Юрий Ленчевский

Артур Артузов — отец советской контрразведки

Начало

Глава 1. Соратник Дзержинского Михаил Кедров

В июле 1918 года СНК РСФСР образовал чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией на Восточном фронте во главе с видным чекистом, участником трех революций М. Лацисом. Позднее фронтовые и армейские чекистские органы были созданы и на других фронтах. Армейские чрезвычайные комиссии выявляли и обезвреживали вражеских лазутчиков, паникеров и провокаторов, очищали тыл от вражеских элементов. Их деятельность положительно сказалась на боеспособности Красной армии.

Накопленный к осени 1918 года опыт контрразведывательной работы в армии показал, что невозможно отделить шпионаж империалистических разведок от подрывной деятельности внутренней контрреволюции, поскольку они явно смыкались между собой. К этому времени стало очевидным, что существование нескольких органов, боровшихся с контрреволюцией и шпионажем в армии и на фронте, вело к распылению сил, порождало ненужные межведомственные трения. Необходимо было сосредоточить эти функции в одном органе, который отвечал бы за состояние контрразведывательной работы в Вооруженных силах республики.

19 декабря 1918 года при участии В. И. Ленина было принято решение о слиянии фронтовых чрезвычайных комиссий и аппаратов Военного контроля Реввоенсовета. Созданный единый орган — Особый отдел Республики — возглавил профессиональный революционер, организатор боевых дружин, соратник Ф. Дзержинского М. Кедров.

Этот день и считается днем рождения органов военной контрразведки[1].

Из протокола заседания бюро ЦК РКП(б) об объединении деятельности ВЧК и военного контроля 19 декабря 1918 года:

«…Заведующим военным контролем назначить тов. Кедрова, если не встретится возражений со стороны Реввоенсовета…».

Развертывание военных действий на фронтах Гражданской войны потребовало создания фронтовых и армейских чрезвычайных комиссий. Для их руководства 29 июля 1918 года при отделе по борьбе с контрреволюцией ВЧК был создан военный отдел. В соответствии с указанием советского правительства 13 декабря 1918 года вместо фронтовых и армейских чрезвычайных комиссий были образованы особые отделы, задача которых состояла в том, чтобы вести борьбу со шпионажем и контрреволюцией в частях и учреждениях Красной армии на территории всей страны.

21 февраля 1919 года ВЦИК утвердил «Положение об особых отделах при ВЧК». Борьба с контрреволюцией и шпионажем в армии возлагалась на Особый отдел Всероссийской чрезвычайной комиссии. Особый отдел вместе с тем непосредственно под контролем Революционного военного совета Республики выполняет его задания. Общее руководство вышеуказанной борьбой возлагается на ВЧК, которая через свой особый отдел руководит работой местных особых отделов, контролирует их деятельность и организует и руководит работой агентуры за границей, и в оккупированных иностранными державами, и занятых белогвардейцами областях. Органами, ведающими активной борьбой с контрреволюцией и шпионажем в армии и в тылу, являются особые отделы при губернских ЧК, фронтовые и армейские, которые непосредственно подчинены Особому отделу при ВЧК. Фронтовые и армейские особые отделы вместе с тем непосредственно выполняют все задания Реввоенсовета Республики, фронтов, армий, а особые отделы губернских ЧК — местных военных комиссариатов. Особым отделам предоставляется право ведения следствия и всех связанных с ним действий, как-то: обысков, выемок и арестов, кои производятся по соответствующим ордерам особого отдела или по ордерам Всероссийской или губернских чрезвычайных комиссий.

Военным отделом ВЧК, а затем ее особым отделом руководил Михаил Сергеевич Кедров. Выходец из богатой семьи видного московского нотариуса, потомственного дворянина, Михаил Кедров с юношеских лет встал на путь революционной борьбы.

В 1899 году за участие в студенческих волнениях Кедров был исключен из Московского университета. И дальше его жизнь стала жизнью революционера. Он неоднократно подвергался репрессиям со стороны царского правительства, трижды сидел в тюрьмах, состоял под особым надзором полиции, находился в административной ссылке в Вологодской губернии. Кедров — бакалавр медицинского факультета Лозанского университета, ученик знаменитого европейского кардиолога Кроникера, человек, свободно владеющий несколькими европейскими языками, талантливый музыкант. Он же — профессиональный революционер, организатор боевых дружин, издатель нелегальной литературы. Он стал народным комиссаром, командующим Северным фронтом.

В нашей литературе почти нет экскурса в историю событий тех далеких дней, что происходили на Севере. А ведь тогда весь российский Север стонал под пятой интервентов. К осени 1918 года интервенты довели численность своих войск на Севере до 30 тысяч человек и продолжали расширять зону оккупации. В состав оккупационной армии входили англичане, американцы, французы, итальянцы, канадцы, поляки, австралийцы, сербы, финны, шотландцы, даже отряды добровольцев из нейтральной Дании и Швеции. Эти «освободители от большевизма» занялись циничным грабежом. Во всей оккупированной зоне интервенты установили практически колониальный режим и начали вывозить богатства Севера. Пароходы с награбленными грузами отправлялись не только из Архангельска и Мурманска, но и из Кеми, Сорок, Онеги, Кандалакши и Мезени.

Один из руководителей контрреволюции на Севере России генерал-губернатор Северной области, главнокомандующий войсками Северного правительства генерал-лейтенант Евгений Миллер не ушел от возмездия. В эмиграции он активно боролся против Советской страны. Однако 22 сентября 1937 года в дневное время в Париже Миллер был похищен чекистами. Затем доставлен в Москву и помещен во внутреннюю тюрьму НКВД как заключенный № 110 — Иванов Петр Васильевич. Был приговорен к расстрелу. 11 мая 1939 года в 23 часа 5 минут приговор привели в исполнение.

Осенним днем 1918 года Кедров был принят Дзержинским. Они знали друг друга еще со времен эмиграции. Незадолго до этой встречи они совместно разрабатывали меры борьбы с подрывными действиями контрреволюционного офицерства и другими противниками советской власти на Севере республики во время отражения иностранного вооруженного вторжения. Теперь же в связи с переводом ряда работников военного ведомства на чекистскую работу эта встреча с Дзержинским приобретала иной характер.

— Для нас очень ценен ваш личный опыт в формировании частей Красной армии и укреплении их боеспособности на Северном фронте, — заговорил с Кедровым Дзержинский. — В ВЧК создается новое подразделение — военный отдел, призванный взять на себя руководство деятельностью фронтовых и армейских ЧК, возглавить эту работу в масштабе страны. Есть предложение поручить руководство Военным отделом ВЧК вам.

— Это, честно говоря, для меня неожиданно. Но на раздумье, как я понимаю, времени нет. Я согласен. Буду просить помощи на первое время у коллектива чекистов, — ответил Кедров.

Так началась работа Михаила Сергеевича Кедрова в чекистских органах.

К тому времени борьбой со шпионажем против Красной армии занималось военное ведомство. Военные специалисты из Всеросглавштаба и его регистрационного управления вопросы борьбы с иностранным военным шпионажем пытались решать по устоявшимся схемам контрразведки царской армии. В мае 1918 года в Красной армии была создана специальная служба военного контроля. В ее системе были развернуты довольно многочисленные подразделения как в центральном аппарате военного ведомства, так и во фронтовом и армейском звеньях. Эти подразделения возглавляли, как правило, коммунисты, но привлекались в качестве специалистов и сотрудники старой контрразведки. Органы военконтроля в ряде случаев успешно боролись с военным шпионажем. Вместе с тем проникшие в них под видом специалистов противники советской власти превращали отдельные подразделения военконтроля в очаги контрреволюции. Осенью 1918 года в Вологодском отделе военконтроля была раскрыта тайная белогвардейская организация, которая занималась шпионажем в пользу англичан, вербовкой и переброской в Архангельск бывших офицеров для пополнения белогвардейских отрядов.

Кедрова волновала и такая проблема, как подотчетность подразделений военконтроля. Они существовали при соответствующих штабах и подчинялись командованию и начальнику штаба.

Военный отдел ВЧК, руководство которым было поручено Кедрову, фактически еще не существовал. В условиях обострившейся критики деятельности ВЧК и местных ЧК, развернувшейся в тот период на страницах печати, среди некоторой части партийных и советских работников и командно-политического состава в центральных учреждениях Красной армии, разобраться в чекистской работе по военной линии было непросто.

Кедров понимал, что левацкие заявления некоторых ответственных работников о необходимости упразднения ВЧК не только глубоко ошибочны, но и крайне опасны, так как играют на руку врагам.

Кедров был достаточно информирован о том, что разведки Англии, Франции и США, опираясь на внутреннюю контрреволюцию, развертывали против Советской России интенсивную разведывательно-подрывную работу, одним из главных объектов которой была молодая Красная армия.

Комплектование Военного отдела ВЧК проходило не без трудностей. Сказывалась нехватка надежных и опытных кадров. Получил назначение в этот отдел и А. X. Артузов, инженер-металлург по образованию. Он не без основания считал себя учеником Кедрова. Был знаком с ним с гимназической поры, под его личным влиянием пришел в революцию. Он возглавил особое бюро при Московском окружном военном комиссариате. Это чекистское подразделение участвовало в проверке бывших офицеров до зачисления их на службу в части и учреждения Красной армии. Во второй половине декабря 1918 года в Военном отделе ВЧК было создано военно-регистрационное бюро, которое приступило к регистрации бывших офицеров.

Деятельность ЧК на фронтах и в армиях встречала подчас возражения со стороны комиссаров, создававшихся в тот период армейских политических органов. В таком реагировании сказывались в определенной мере последствия и отзвуки необъективных суждений о чекистской работе в ходе дискуссии о ВЧК. Так, деятельности Кедрова противостояли с одной стороны враги, а с другой — свои.

В первый период своего руководства Особым отделом ВЧК Кедрову пришлось столкнуться с открытым саботажем медицинских работников. В начале 1919 года по всей стране была объявлена мобилизация медицинского персонала для отправки на фронт. Эту мобилизацию некоторые медицинские работники встретили в штыки. Под разными предлогами они не являлись на медкомиссии для освидетельствования или предъявляли «документы», освобождающие от призыва в армию за «непригодностью». Такой «документ» в те времена нетрудно было купить на Сухаревском рынке. В середине мая 1919 года группа работников Особого отдела ВЧК во главе с М. С. Кедровым была направлена в Петроград, с заданием обезвредить силы внутренней контрреволюции, связанной с иностранными миссиями. Незадолго до этого были подавлены восстания на фортах Серая Лошадь и Красная Горка. Для проведения этих операций Кедров имел мандат от Дзержинского, дававший ему широкие полномочия. В состав группы входили работники следственного органа Особого отдела ВЧК Владимир Дмитриевич Фельдман, Иоган Фридрихович (Иван Федорович) Тубала, старший сын Кедрова Игорь Михайлович и несколько латышских стрелков. Позднее в Петроград приехал заместитель Кедрова по особому отделу Иван Павлович Павлуновский. Вся работа группы осуществлялась через Петроградскую ЧК, которую возглавлял тогда Филипп Демьянович Медведь (все вышеуказанные чекисты в конце тридцатых были расстреляны).

М. С. Кедров разработал остроумный и весьма эффективный план вылавливания Петроградских контрреволюционеров. Идея плана основывалась на том, что многие иностранные посольства и миссии в Петрограде превратились в своеобразные центры контрреволюции. Для врагов советской власти они стали местом явок. Здесь они получали оружие и продовольствие, информацию. По всему городу одновременно были произведены массовые обыски в буржуазных кварталах, в пустующих зданиях, подвалах и на чердаках. Операция была неожиданной для контрреволюционных заговорщиков, и это способствовало ее успеху. Иностранные посольства и миссии в обычных условиях пользуются правом экстерриториальности. Но в данном случае иностранные послы и консулы столь грубо попирали все нормы международного права, так нагло и открыто вмешивались во внутренние дела нашей страны, что выход оставался единственный. Решено было одновременно занять все без исключения иностранные миссии и посольства и устроить там засады, задерживая всех приходящих. Расчет оказался правильным. За несколько суток удалось захватить большое количество бывших офицеров, членов знатных фамилий и других лиц, участвовавших в подготовке контрреволюционного выступления в Петрограде.

Кедров сам участвовал в организации засад, а затем и в допросе арестованных. При этом Михаил Сергеевич строго следил за тем, чтобы в отношении кого бы то ни было не допускались грубость и насилие. Сам Кедров по отношению к арестованным держался очень корректно.

— Моя группа стала производить обыск в доме номер четыре по Строгановской улице, в особняке швейцарской миссии, — вспоминал впоследствии Кедров. — В кладовках у «нейтральных» швейцарцев оказалось шестьдесят девять револьверов разных систем, один маузер, четыре охотничьих ружья, много опечатанных в ящиках патронов и снаряженных обойм…

Группа Кедрова уже в другом месте обнаружила замурованные в подвале двести с лишним ящиков и сейфов с серебряными изделиями фирмы Фаберже и несметное количество часов разных марок, сданных на хранение питерскими капиталистами.

— Оружие и боеприпасы пошли на дело обороны. То, что принадлежит местным коммерсантам, передадим Госбанку, а все остальное — на усмотрение Народного комиссариата иностранных дел, — говорил Кедров.

Проверка задержанных во время обысков, расследование дел участников офицерской заговорщической организации в Кронштадте дали массу ценных данных о подрывной работе контрреволюционеров на Петроградском фронте, что способствовало последующему разоблачению Петроградского отделения монархической организации «Национальный центр».

Чекисты ликвидировали ряд вражеских гнезд. Входе обысков было изъято 6625 винтовок, 644 револьвера, станковые пулеметы, более 140 тысяч патронов, ручные гранаты, взрывчатка. Вражеский замысел взорвать Петроградскую оборону изнутри провалился.

Обстановка в те напряженные дни 1919 года и тактика вражеских шпионов требовали усиления контроля за передвижением в прифронтовой зоне. На это М. С. Кедров обращал особое внимание военных чекистов. Проверка подозрительных лиц, а при необходимости и их обыск давали положительные результаты. В середине июня недалеко от Луги близ линии фронта красноармейский наряд попытался задержать неизвестного в военной форме, который пробирался в сторону противника. Тот, отстреливаясь, бросился бежать. Однако был поражен метким выстрелом. У убитого обнаружили документы на имя Александра Никитенко и пачку дорогих папирос. При их тщательном осмотре в одном из мундштуков была найдена записка с зашифрованными шпионскими сведениями, адресованными одному из сподвижников Юденича, белогвардейскому генералу Родзянко. Записка имела подпись «Вик». Через несколько дней близ линии фронта были задержаны двое, пытавшихся нелегально пробраться в Финляндию. У них нашли шпионские донесения с подписью «Вик».

Кедров лично руководил розыском «Вика». И они увенчались успехом. Им оказался крупный деятель кадетской партии, бывший член Городской Думы, глава патентной фирмы «Фосс и Штейнингер» Вильгельм Иванович Штейнингер. Являясь членом руководства Петроградского отделения контрреволюционного «Национального центра», он направлял действия заговорщиков, при этом ловко заметал свои следы. В засаду, оставленную на квартире Штейнингера, вскоре попался бывший генерал Махов. При допросе 30 июля Штейнингер показал: «…генерал Махов Михаил Михайлович — представитель Юденича». Кроме того, Штейнингер выдал и ряд других лиц, что дало возможность и дальше разматывать клубок шпионских организаций.

В шифровальном письме от 14 июля 1919 года Штейнингера имелись указания на существование белогвардейской организации в Москве. Произведенные в Москве обыски и аресты обнаружили существование двух организаций белогвардейцев: политической, возглавлявшейся кадетами, и военно-технической, вербовавшей своих сторонников из старого офицерства. Весомые результаты дал обыск, произведенный у известного московского кадета, бывшего члена Государственной Думы III и IV созывов, крупного домовладельца Н. Н. Шепкина, у которого на дворе в деревянной стене в жестяной коробке были найдены собственноручное донесение Деникину о дислокации наших войск, шифры, различные удостоверения.

Большое внимание Михаил Сергеевич Кедров уделял укреплению кадрового состава особых отделов. Не заслуживающие доверия лица отсеивались.

27 марта 1919 года на заседании СНК М. С. Кедров был утвержден членом комиссии Народного комиссариата внутренних дел. Таким образом, на Кедрова была возложена вся полнота ответственности за положение дел в особых отделах.

Михаил Сергеевич был обаятельным человеком. Простой и скромный, он все время ходил в гимнастерке и сапогах. Никогда не кичился своими заслугами. Так говорили о нем те, кто работал с ним в двадцатые годы. За честность, прямоту и удивительное трудолюбие Кедрова очень уважал и любил Дзержинский. Не имея собственной жилой площади в Москве, Михаил Сергеевич скитался по городским гостиницам. И когда он обратился к Дзержинскому за помощью, Феликс Эдмундович написал записку: «Дать тов. Кедрову квартиру. Она ему нужна не столько для проживания, сколько для работы».

М. С. Кедров с первых шагов деятельности особых отделов отводит подобающее место правовым вопросам. Он стремится к максимально возможному в условиях Гражданской войны использованию права для борьбы с контрреволюционным подпольем и шпионажем. Ему всегда было чуждо сухое, бездушное, формальное отношение к делу, каким бы оно ни являлось. Везде он искал новых путей, новых интересных форм работы, отдавая ей свой блестящий организаторский талант, ум и горение. Работу чекиста, беспощадного к врагам, Михаил Сергеевич удивительно умел сочетать с решением высокогуманных задач борьбы за жизнь и счастье людей, ради чего он не щадил самого себя. За борьбу с контрреволюцией Кедрову было присвоено звание Почетного чекиста и выдан ценный подарок — рояль лучшей марки, на котором он играл многие годы. Деятельность Кедрова за годы Гражданской войны была высоко оценена советской властью. В декабре 1927 года он награжден орденом Красного Знамени.

Кедров сумел, преодолевая противоречивые мнения военных авторитетов, выбрать и предложить Ф. Э. Дзержинскому, коллегии ВЧК единственно правильное решение в организации военной контрразведки Красной армии. Немногим более полугода возглавлял он советскую военную контрразведку, но за это короткое время она превратилась в четко функционирующий боевой орган. В успешном выполнении задач ограждения Красной армии и флота от происков контрреволюции и иностранных шпионов в годы Гражданской войны, которое обеспечивали особые отделы, есть несомненная заслуга их первого руководителя.

В 1921–1922 годах М. С. Кедров выполнял поручения Совета Труда и Обороны, а также ГПУ — ОГПУ на Южном Каспии, в Закавказье и на Нижней Волге. Знакомясь с работой Азербайджанской ЧК, председателем которой был Багиров, а его заместителем — Берия, Кедров обнаружил грубейшие нарушения революционной законности и произвол со стороны Берии. Принципиально оценив конкретные факты, Кедров решил сообщить о них специальным письмом на имя Ф. Э. Дзержинского в Москву. В письме указывалось, что Берия арестовывал и привлекал к уголовной ответственности невиновных людей по явно непроверенным, а иногда и сфальсифицированным материалам и в то же время необоснованно прекращал уголовные дела на лиц, в отношении которых имелись неопровержимые доказательства их враждебной деятельности против советской власти. Михаил Сергеевич просил Ф. Э. Дзержинского рассмотреть вопрос об отстранении Берии от работы в чекистских органах как человека, не заслуживающего, по его мнению, политического доверия. Письмо Кедров вручил сыну и просил передать в Москву Дзержинскому. Тот привез письмо в Москву, отдал в ЧК, но по неизвестным причинам оно не попало к Ф. Э. Дзержинскому, и Берия остался на ответственной работе.

Во время пребывания на Кавказе Кедров активно участвовал в работе местных партийных и советских органов, в укреплении их проверенными кадрами. Он был избран членом Бакинского Совета.

У М. С. Кедрова большой послужной путь. Он работал в ВСНХ и Наркомате здравоохранения, был младшим помощником прокурора Отдельной военной прокуратуры Верховного суда СССР, трудился в Госплане РСФСР. С 1936 года начинает работу в Научно-исследовательском институте нейрохирургии Наркомздрава СССР.

Жизненный путь Кедрова оборвался трагически. В апреле 1939 года он был арестован, содержался во внутренней тюрьме НКВД. На суде 9 июля 1939 года оправдан Верховным судом СССР — редкий случай в то время. Несмотря на это, люди Берии не выполнили указание суда о немедленном освобождении.

В октябре 1941 года Берия отдал письменное распоряжение о расстреле без суда 25 арестованных по списку, составленному Меркуловым и Кобуловым. В этот список был включен и Кедров. В октябре 1941 года был расстрелян. Берия опасался его разоблачений. Он знал об отношении Кедрова к нему. И еще не без оснований боялся того, что Кедрову известно его участие в контрразведке муссаватистского правительства Азербайджана.

На суде по делу Берии в период с 18 по 23 декабря 1953 года объяснение во враждебной деятельности он признал полностью. «Я уже показал суду, в чем я признаю себя виновным. Я долго скрывал свою службу в муссаватистской контрреволюционной разведке. Однако я заявляю, что, даже находясь на службе там, не совершил ничего вредного», — говорил Берия в последнем слове на суде.

Судьба сыновей Михаила Сергеевича сложилась по-разному. Один умер от тифа в первые годы советской власти, второй, Игорь, с 1930 года служил в органах госбезопасности. До 1937 года — оперуполномоченный иностранного отдела Главного управления госбезопасности, затем помощник начальника и начальник отделения ИНО ГУГБ НКВД СССР. Старший лейтенант госбезопасности. В ноябре 1938 года откомандирован на работу в Усольский ИТЛ НКВД. В 1939 году уволен из органов НКВД и расстрелян.

В 1954 году М. С. Кедров и его сын Игорь были реабилитированы. Третий сын, Бонифатий, 1903 года рождения, стал заметным ученым. Академик Бонифатий Михайлович Кедров возглавлял Институт истории естествознания и техники АН СССР. В 1985 году Бонифатий Михайлович скончался. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище[2].

Глава 2. Вехи жизни

Артур Христианович Артузов родился 17 февраля 1892[3] года в селе Устиново, ныне Кашинского района Тверской области. Выходец из семьи швейцарского итальянца, сыродела, переселившегося в Россию. Семья отца Артура Христиановича Фраучи приехала в Россию в 1881 году и поселилась в имении помещика Попова Апашково Тверской губернии, где работал Петр Фраучи, старший брат Христиана, прибывший в эти края двумя годами раньше. Вскоре семья покинула обжитую усадьбу и переехала на новое место.

Христиан Петрович часто перебирался из одной усадьбы в другую — в жизни юного Артура переездов было немало. Эти перемещения семьи зависели от того, в какой степени владелец или управляющий нуждался в услугах лучшего в губернии мастера-сыровара. Живя в имении Николаевка, сыровар Христиан Фраучи женился на Августе Дидрикиль, в жилах которой была кровь латышская и эстонская. Один из ее дедов был шотландцем. Молодая семья поселилась в имении Устиново Кашинского уезда Тверской губернии.

Что можно сказать о Кашине?

Захолустный Кашин в летописи упоминается с 1238 года. В нем в большом количестве производились белила. Кашинские белила продавались по всей Европе. А еще были в нем целебные источники. По легенде, когда Тверской князь Михаил Ярославович пал на чужбине от рук врагов, княгиня Анна, получив печальную весть, стала его горько оплакивать. Там, куда падали ее слезы, земля разверзлась и начали бить целебные ключи, а в 1884 году в Кашине на этих источниках открылась лечебница.

Здесь 17 февраля 1892 года и родился первенец. Его назвали Артуром Евгением Леонардом. Затем родились еще три дочери и два сына. В России вторые и третьи имена не были приняты, поэтому впоследствии они сами собой отпали.

Артур рос хорошим ребенком, прежде всего потому, что первым его воспитателем и наставником стал человек высоких моральных качеств — его мать Августа Августовна фраучи. Именно она сформировала характер мальчика. Жить без фальши… К этому он был приучен. Сестра Артура Вера Христиановна вспоминала:

«Зерно образа человека закладывается еще в детстве. В этом отношении мой брат Артур не исключение.

В нашей семье главным авторитетом была мама. Мы никогда не видели ее усталой, хоть и несла она самую тяжелую ношу. На ее красивом, приветливом лице мы, дети, всегда видели ласковое, любящее выражение.

Если отец, молчаливый и вечно чем-то озабоченный, не часто находил для нас теплое слово, то мать была снисходительна и добра. (…)

Когда Артур сделался постарше, мать руководила его чтением. Тут она предстала перед ним и нами как мечтательница. Она не представляла свою жизнь без книги и называла ее своей второй землей…

Артур окончил новгородскую гимназию с золотой медалью. Мама ликовала. Мы все нашли свое место в жизни. Я стала литературным работником, младший брат Виктор — профессором медицины».

Еще в детстве Артур овладел французским и немецким языками; будучи взрослым, самостоятельно выучил английский. В гимназические годы увлекался поэзией, любил Блока, Брюсова, Ахматову, пробовал сочинять сам.

Артур, по словам сестры, был любимцем мамы: это можно было определить по тому, с какой нежностью она смотрела на него. Безусловно, ее влияние на Артура, как и на других детей, оставило свой след.

У матери Артура было всего четыре класса образования. В свое время она жила в Вологде, где младшие сестры учились в гимназии, а она, как старшая, опекала их. В Вологде жило тогда много ссыльных революционеров. Сестры водили с ними знакомство, приносили от них книги, в том числе по истории России. Эти книги очень увлекли Августу, от природы пытливую и любознательную. К тому же она обладала отличной памятью и живым воображением…

С радостью ожидал Артур и новых встреч с дядей Мишей и дядей Колей. Для него они были необыкновенно интересными, всегда желанными взрослыми друзьями, людьми загадочными и притягательными. Они привозили с собой необычные книги (особенно Артуру запомнилось дарвиновское «Путешествие натуралиста вокруг света на корабле "Бигль"» в чтении дяди Миши), говорили с мальчуганом, как с равным, о серьезных вещах. Позднее Артур понял, что дядя Миша и дядя Коля были профессиональными революционерами — большевиками. Как он позднее узнал, Михаил Сергеевич Кедров и Николай Ильич Подвойский и некоторые их друзья приезжали в усадьбу не только для того, чтобы навестить семью Фраучи, но и для того, чтобы укрыться на время от царской охранки.

Так уж вышло, что далекий от политики Христиан Фраучи и русские революционеры Михаил Кедров и Николай Подвойский стали свояками. Они были женаты на родных сестрах — Августе, Ольге и Нине Дидрикиль.

Ольга и Нина были единомышленницами своих мужей. Занималась активной революционной деятельностью и их сестра Мария: долгое время она работала вместе с известным публицистом, будущим председателем ОГПУ Вячеславом Рудольфовичем Менжинским.

Михаил Сергеевич Кедров сыграл в жизни юного Артура Фраучи роль чрезвычайно большую.

Михаил Сергеевич Кедров после смерти отца, осенью 1906 года, получил большое наследство — несколько домов в Москве по 1-му Зачатьевскому переулку близ Остоженки. Он продал эти дома за 100 тысяч рублей золотом и часть денег передал в фонд большевистской партии. На остальные средства в Петербурге Кедров открыл легальное издательство «Зерно». Поскольку над ним по-прежнему висела угроза ареста, он жил в Питере нелегально, по паспорту рогачевского мещанина Михаила Сергеевича Иванова, учащегося курсов стенографии Сапонько на Невском проспекте. Издательство пришлось зарегистрировать на подставное лицо — литератора Б. Б. Веселовского.

Очередные летние каникулы Артура Фраучи провел в Петербурге. Одетый в отглаженную гимназическую форму, он раскатывал на извозчике по данным ему дядей Мишей адресам и развозил пакеты с литературой, которую получал в издательстве на Невском или в типографии «Русская скоропечатня», размещавшейся в доме номер 94 по Екатериновскому каналу.

Вполне естественно, что Артур не только распространял нелегальную литературу, но и читал ее с жадным интересом. На это подталкивали и частые беседы с Кедровым, который не уставал наставлять своего юного соратника:

— Люди перестанут мыслить, когда перестанут читать…

Специалисты находили, что при желании он вполне мог бы стать профессиональном оперным певцом. А пока что студент-политехник успешно исполнял теноровые партии в одиннадцати спектаклях, поставленных актерами-любителями в Народном доме. Через много лет Артур Христианович, уже будучи и начальником одного из ведущих отделов и членом коллегии, охотно выступал на сцене клуба ОГПУ перед сотрудниками, исполнял чаще всего арии Радамеса из «Аиды», Хозе из «Кармен», романсы, в том числе свой любимый «Я не сержусь» на музыку Шуберта, который пел на немецком языке.

Активное участие в нелегальных кружках, другие увлечения не мешали Артуру серьезно овладевать будущей профессией. Звездой первой величины в Политехническом институте заслуженно считался профессор Владимир Ефимович Грум-Гржимайло, крупнейший инженер-металлург России, видный ученый, создатель первой теории печей. Громоподобный — так не без основания называли за глаза профессора — приметил способного студента Фраучи и, когда тот получил диплом инженера, пригласил его в свое знаменитое Металлургическое бюро, находившееся на Большом Сампсониевском проспекте, близ Литейного моста.

Лучшей школы для молодого инженера Фраучи и придумать было нельзя. Здесь генерировались самые прогрессивные технические идеи. За два с небольшим года бюро разработало свыше ста типов различных печей и иного оборудования.

Сослуживцы и сам Громоподобный прочили Артуру Фраучи блестящую карьеру на инженерном поприще. Но в Петрограде началась Февральская революция, едва ли не сама собой, во всяком случае, никакой заслуги в этом российских социал-демократов не было, свалилась с обветшалого и абсолютно недееспособного дома Романовых царская корона. Из ссылок, тюрем, эмиграции стали возвращаться революционеры. Правда, большевикам после июльских событий вновь пришлось перейти на полулегальное, а кому и вовсе на нелегальное положение.

Артур Христианович отыскал в Питере Николая Подвойского, который возглавлял организацию при Петроградском комитете РСДРП(б), и изъявил желание работать с большевиками, с сожалением оставив свою профессию. Впрочем, тогда он верил, что еще вернется к своей мирной, хотя и «горячей», цвета расплавленного металла работе. Увы…

В декабре 1917 года Артур Фраучи вступил в партию большевиков, но по независящим от него причинам партбилет он получил лишь в середине лета 1918 года.

С весны 1917-го после возвращения из эмиграции Кедрова Артур, ранее поддерживавший группу «Единство» Г. В. Плеханова, постепенно переходит к большевикам. В Октябре он работал в Военной организации Петроградского комитета РСДРП(б), выполняя поручения Подвойского. Там он познакомился с будущими своими начальниками — Вячеславом Рудольфовичем Менжинским и Генрихом Григорьевичем Ягодой.

Следующие полтора года (с декабря 17-го до августа 19-го) Артур работал под непосредственным руководством Кедрова. Сперва в Петрограде — секретарем «Комиссариата по демобилизации армии» — (Демоб), тогда же вступил в партию, затем в Москве занимался организацией органов снабжения создаваемой Красной армии, а весной 18-го «уехал с «Ревизией тов. Кедрова» осуществлять Октябрьскую Революцию на нашем Севере. (Арест «Архангельского правительства Городской Думы», ликвидация волнений в разложенном соглашателями флоте (Целед-флот), перевыборы Арх. Совета (прежний состав еще не играл руководящей роли в политике Севера) и прочее.)

Для обследования положения в Архангельской, Вологодской, Ярославской, Костромской и Иваново-Вознесенских губерниях, относящихся к русскому Северу, принятия надлежащих мер, в первую очередь разгрузки Архангельского порта, Совнарком решил послать в те края специальную Советскую Ревизию народного комиссара М. С. Кедрова с широкими полномочиями. Соответствующий мандат за подписью Ленина был вручен Кедрову 23 мая. В Ревизию входило сорок сотрудников и команда из тридцати трех латышских стрелков для охраны. Артур Фраучи был назначен секретарем Ревизии.

Артузов участвовал в организации первых отрядов, оказавших сопротивление союзным отрядам на Севере (в Мурманске высадился английский десант, затем французы и американцы, и к началу июля здесь уже находилось до 17 тысяч интервентов, которых поддерживали до 5 тысяч белогвардейцев), был Начальником Подрывной Группы, а затем начальником Головного Ремонтного поезда, позже инспектором Снабжения наших отрядов, пока не была организована Армия (впоследствии шестая)…

Был участником ликвидации ряда предательских действий как отдельных командиров наших частей, так и целых отрядов. Участвовал в ликвидации контрреволюционной организации полковника Куроченко, имевшей целью организацию предательства и измены наших частей в пользу союзников.

Это и было началом чекистской деятельности.

Возвратившись в Москву, организовал при Штабе тов. Муралова разведку в Московских резервных полках для выявления измены спецов и нужд красноармейцев.

Там же, на Севере, Артур Фраучи взял себе фамилию Артузов, под которой работал в дальнейшем, и в августе 18-го первый раз женился — на Лидии Слугиной.

Еще не будучи формально сотрудником ВЧК, Артузов на Севере начинает свою службу в создававшейся с большим трудом советской контрразведке.

В Москве, проработав 2 месяца начальником Военно-осведомительного бюро МВО, на такой же срок становится начальником активной части отдела Военного контроля РВСР (под руководством «дяди Миши» Кедрова), а после передачи военной контрразведки в ВЧК — особоуполномоченным Особого отдела (Управления особого отдела) ВЧК под начальством сперва Кедрова, а затем Дзержинского.

В Особом отделе Артузов работал заведующим оперотделением, начальником 12-го спецотделения, в январе 1921 года становится помощником, а в июле того же года — заместителем начальника Особого отдела ВЧК (как уже отмечалось, с июля 1920 года на этом посту Дзержинского сменил Вячеслав Рудольфович Менжинский). Как писал сам Артур Христианович в автобиографии, «с 1920 года на правах члена Коллегии (по внутричекистским вопросам)» он участвовал в ликвидации и следствии по делам известных контрреволюционных организаций «Национальный центр» и «Тактический центр».

Тогда же в ВЧК объявился знакомец Артузова еще по Петрограду семнадцатого года, причем на достаточно ответственной должности — управляющего делами Особого отдела, — Генрих Ягода.

Ягода приходился троюродным братом Якову Свердлову. В свое время Свердлов дал ему рекомендацию, но лишь на «рядовую работу». Однако, используя колоссальный авторитет умершего весной председателя ЦИК Республики, Ягода достаточно быстро продвигался по карьерной лестнице. Менее чем через год Ягода уже член коллегии ВЧК и управляющий делами ВЧК. (Впоследствии Ягода вторично породнился со Свердловым, женившись на его родной племяннице Иде Авербах. Брат Иды — малоизвестный литературный критик Леопольд Авербах — возглавлял пресловутую РАПП — Российскую ассоциацию пролетарских писателей, нанесшую немалый ущерб развитию советской литературы).

Так уж сложилось в жизни Артузова, что ему довелось служить под началом Генриха Ягоды — Еноха Гершоновича.

Глава 3. Менжинский и Артузов

Вячеслав Рудольфович Менжинский родился в Санкт-Петербурге 1 сентября (19 августа) 1874 года.

Мать В. Р. Менжинского Мария Александровна была одной из образованнейших женщин своего времени, все свободное время посвящала кружку, который объединял передовых, демократически настроенных женщин. Но в 90-е годы Мария Александровна тяжело заболела и отошла от общественной деятельности.

Весь быт семьи Менжинских был пронизан интересом к просвещению, культуре, передовым идеям эпохи. Поэтому неудивительно, что огромный интерес у мальчика вызывали Пушкин и Лермонтов, Некрасов и Крылов, о поэзии которых в семье шли непрерывные разговоры. Увлечение мальчика поэзией было настолько сильно, что «с восьми лет, — вспоминала старшая сестра, — он писал стихи, исписывая ими целые тетради. Быть писателем казалось ему тогда высшим призванием человека».

Его отец Рудольф Игнатьевич стремился дать хорошее образование сыну. В первые дни осени 1886 года перед Вячеславом Менжинским открылись двери 6-й гимназии, которая помещалась у Чернышева моста через Фонтанку. Жили в это время Менжинские в небольшой квартире в доме № 9 по Ивановской улице, в Московской части Петербурга.

Первым следствием чтения книг по естественной и гражданской истории, увлечения произведениями революционных демократов было то, что Менжинский в 16 лет перестал верить в Бога, прекратил ходить в церковь.

Весной 1893 года юноша получил аттестат зрелости. В нем утверждалось, что Вячеслав Менжинский за время пребывания в 6-й Санкт-Петербургской гимназии с первого по восьмой класс обнаружил весьма большую прилежность, показал отличные успехи и окончил ее с золотой медалью.

Педагогический совет рекомендовал В. Р. Менжинского, «отличившегося хорошим поведением и успехами в науках», для поступления в Петербургский университет, и в августе 1893 года Вячеслав Менжинский стал студентом юридического факультета Петербургского университета.

По числу обучавшихся в нем студентов юридический был самым многочисленным. На 1 января 1894 года в университете числились 2675 студентов, из них на юридическом факультете половина — 1335 человек. Подавляющее большинство студентов — вчерашние гимназисты.

Студенческие годы Вячеслава Менжинского совпали с периодом острой политической борьбы и дискуссий между либеральными народниками и марксистами.

В 1895 году В. Р. Менжинский становится пропагандистом студенческого марксистского кружка по политической экономии, тогда же он переводит на русский язык отчет об Эрфуртском съезде социал-демократической партии и принятую съездом программу.

Уже в студенческие годы Менжинский был неплохим конспиратором. Несмотря на слежку за студентами, особенно революционно настроенными, он, активный участник студенческих беспорядков, не попадает в поле зрения Охранного отделения.

В 1898 году Менжинский окончил юридический факультет.

После окончания университета Менжинский — младший кандидат на должность по судебному ведомству при Петербургском окружном суде (Кабинетная улица, дом № 14, кв. № 5), а затем помощник присяжного поверенного частной адвокатской конторы, помещавшейся в доме № 11 по Финляндской улице на Выборгской стороне.

Вячеслав Рудольфович принял решение связать свою судьбу с пролетарской партией и стать профессиональным революционером в момент, когда только что устроилась его семейная жизнь. 23 августа 1902 года он вступил в брак с двадцатилетней Юлией Ивановной Бурзи.

Через три недели, 15 сентября того же 1902 года, Петербургский комитет оформил принадлежность Менжинского к РСДРП. А вскоре Петербургский комитет направил его на работу секретарем партийного комитета Невского района, то есть на такую работу, которая поручалась профессиональным революционерам.

Активная революционная деятельность Менжинского долгое время оставалась неизвестной охранке. Он попадает в поле зрения жандармов в начале 1904 года. В жандармском списке служащих управления постройки железнодорожной линии Вологда — Вятка на 27 января 1904 года значилось: «4. Помощник правителя дел Менжинский Вячеслав Рудольфович. Знакомство ведет с лицами неблагонадежными в политическом отношении». Это первое упоминание о «неблагонадежности» Менжинского в полицейских документах.

В начале 1904 года в связи с русско-японской войной в газете «Северный край» открылся военный отдел. Заведовать этим отделом издатели пригласили Менжинского, известного в ярославских кругах широкой образованностью и знанием нескольких иностранных языков. Возможно, это приглашение было организовано большевиками, работавшими в редакции газеты. С приходом Вячеслава Менжинского в редакцию «Северного края» газета стала еще более боевой.

Во время первой парижской встречи Дзержинский и Менжинский говорили об Италии, о Капри, где Дзержинский провел несколько месяцев в 1910 году, о Горьком, с которым Феликс Эдмундович встречался довольно часто.

С целью самообразования, знакомства с английским рабочим движением Менжинский в 1912 году выезжал в Англию, где провел шесть месяцев. Начало Первой мировой войны застало Менжинского в Париже.

В августе — октябре 1917 года В. Р. Менжинский — член редколлегии газеты «Солдат». В то же время он член Всероссийского Бюро военной организации РСДРП(б).

С октября 1917 года В. Р. Менжинский — комиссар Петроградского ВРК при Министерстве финансов. Участник штурма Зимнего дворца.

С ноября 1917 года по январь 1918 года он заместитель Наркомата финансов. В марте 1918 года назначен Наркомом финансов.

В марте — апреле 1918 года — член Президиума Петроградского Совета.

В апреле — ноябре Менжинский — Генеральный консул РСФСР в Берлине.

Деятельность Генерального консула в Берлине была многогранной. Наряду с участием в торговых переговорах Менжинский защищает интересы Советского государства и российских граждан, оказавшихся в Германии. Проводить консульскую работу приходилось в крайне неблагоприятных условиях, в обстановке постоянной враждебности.

В конце октября 1918 года в Берлин проездом из Швейцарии прибыл Дзержинский — бритый, в элегантном европейском платье, совсем не похожий на того «железного Феликса» в длинной солдатской шинели, каким его привыкли видеть с Октябрьских дней в Петрограде. Он инкогнито ездил на свидание с женой, Софьей Сигизмундовной, задержавшейся в эмиграции. В Берлине Дзержинский пробыл несколько дней. В беседах с послом Иоффе и консулом Менжинским знакомился с положением в Германии.

В декабре 1918 года Менжинский — Член Коллегии НКИД.

В январе — августе 1919 года — заместитель Наркома РКИ УССР и член коллегии Всеукраинской ЧК.

С сентября 1919 года — особоуполномоченный Особого отдела ВЧК.

В феврале — июле 1920 года— заместитель начальника, в июле 1920 года — начальник Особого отдела и член коллегии ВЧК.

Под руководством Менжинского были пресечены подрывные действия американской разведки, ликвидировано 89 крупных банд общей численностью 56 тысяч человек[4].

Артуру Христиановичу довелось работать непосредственно с Вячеславом Рудольфовичем Менжинским. Особенно по делу «Национального центра»[5].

Нить к раскрытию шпионской организации дал арест некого С. В. Роменского, занимавшего должность помощника управляющего делами Военно-законодательного совета Всероглавштаба.

Роменский был арестован чекистской засадой на квартире Алферова поздно вечером 9 октября. При обыске на его собственной квартире нашли подготовленные в дорогу чемоданы, планы Москвы и Петрограда с пометками красным и синим карандашами и переписку, из которой следовало, как говорится в протоколе обыска, «что гражданин Роменский не уверен в прочности существования советской власти». Фамилию Роменского называли в предыдущих показаниях и другие арестованные.

…Утром в кабинет Менжинского ввели стройного, подтянутого человека в военной форме. Блондин с зачесанными назад волосами и гладко выбритыми щеками, которому на вид можно было дать лет 28–30, держался спокойно и уверенно, всячески стремился подчеркнуть свою независимость и случайность задержания.

— Причины ареста не знаю, — твердо заявил он.

Из допроса выяснилось, что Роменский — юрист по образованию, до революции служил юрисконсультом Министерства торговли и промышленности в Петрограде, был секретарем Особого совещания по обороне государства, при Керенском был прикомандирован к канцелярии Военного министерства и оставался секретарем Особого совещания. После революции — на советской службе, состоит членом профсоюза музыкантов, играет на скрипке, любит музыку.

Сидевший перед Менжинским человек обладал и завидной выдержкой, и волей: он спокойно и уверенно, не дрогнув ни одним мускулом лица, отвечал на все вопросы.

Однажды Менжинскому доложили, что Роменский написал на волю записку. Ее должен был вынести из тюрьмы арестованный, который за непричастностью к делу освобождался из заключения.

В тот же день записки (их оказалось две, а не одна) были в руках следователя Особого отдела.

В первой записке, предназначенной «Елене Осиповне», Роменский писал:

«Я оторван от внешнего мира и ничего не знаю, что делается. Я никого до сих пор не выдал, несмотря на пять допросов. Упоминают имя шефа, требуют, чтобы я его назвал. Наказание: расстрел или лагерь. Ходатайство необходимо. СР, 27 октября 1919 года».

Содержание второй записки:

«Б. Харитоньевский пер., 14, кв. 2. Госпоже Баранцевой.

…Мои дела скверны, и едва ли мы увидимся. Крестник моего отца — комиссар финансов Крестинский. Может быть, вы сумели бы поговорить с ним о смягчении приговора. Всего хорошего вам, Ив. П. и Наталочке. 27 ок. 1919 г. СР».

Через несколько дней Менжинский и Артузов докладывали Дзержинскому.

— После долгого допроса Роменский наконец согласился давать чистосердечные показания на условиях, что ему будет сохранена жизнь, а его показания не будут публиковаться.

Когда было дано согласие на эти условия, тот показал, что шпионские сведения он, Роменский, получал от члена Военно-законодательного совета, бывшего генерала Маковского, а также некоего Абрамова. Миллер на допросе 12 октября также подтвердил, что Абрамов занимался шпионажем…

— Что нового показал Роменский о переходе фронта?

Артузов и Менжинский видели, что Феликс Эдмундович торопится, и постарались сжато изложить суть показаний Роменского.

— Некая Вера Ивановна Герц познакомила Роменского с мужем, Владимиром Аполлинарьевичем, который командует полком на тульском участке. Когда начался разгром организации, Роменский собрался бежать на фронт, к Деникину. Герц, знавший об организации, должен был дать Роменскому документы красноармейца и помочь перейти линию фронта.

— Пароль к Деникину?

— Наибольшую цену Роменский придает этому своему показанию. Этим, мол, я открываю вам фронт. Пароли для перехода на деникинском фронте «Дон — Кубань», а на Северном фронте — «Северная Двина — Волга…».

— Роменский сказал, конечно, не все. Но нить к этой шпионской организации в наших руках, — сделал вывод из доклада Дзержинский. — Сегодня я выезжаю в Петроград, займусь Петроградским «Тактическим центром» и шпионской сетью Поля Дюкса. Вам, Вячеслав Рудольфович и Артур Христианович, надлежит силами Особотдела выявить шпионскую сеть в Москве, Туле, Серпухове. Будьте очень осторожны, чтобы не спугнуть раньше времени. Роменского изолировать от остальных заключенных. Готовьте план операции, вернусь из Петрограда — посоветуемся. В случае необходимости действуйте самостоятельно. О ходе следствия, Вячеслав Рудольфович, информируйте ЦК.

Поздно вечером в тот же день Дзержинский выехал в Петроград.

В Москве продолжалась борьба с разведкой Деникина. Это была борьба ума и воли. Начатая в кабинетах следователей, она продолжалась в штабах и учреждениях Красной армии, где принимались срочные меры, чтобы предотвратить утечку секретных сведений.

Менжинский, Артузов, следователи проводили допросы арестованных, очные ставки, выявляли участников организации, еще находившихся на свободе после сентябрьских арестов.

Им удалось установить состав шпионской организации, выявить каналы связи и переправки шпионских донесений через фронт, удалось также выявить честных ротозеев из штабов, которые своей беспечной болтовней способствовали утечке секретных сведений.

Особому отделу стали известны общефронтовой пароль, пароль для перехода линии боевых действий на Западном и Северном фронтах, а также пароль к предателю Герцу, который занимался переправкой деникинских агентов через фронт. В отличие от фронтовых, пароль к Герцу был цифровой: «77» — пропуск — и «37» — отзыв.

Менжинскому и Артузову также стало известно, что скрывшийся от ареста член штаба Тихомиров готовит нападение на ВЧК силами роты огнеметчиков и отряда охраны Главсахара, где еще сохранились члены белогвардейской организации.

Удалось установить, что прятавшийся в Сходне генерал Стогов имеет своих людей в Серпухове, что на связи с ними состоит некий Петр Федорович, проживающий по Новинскому бульвару.

Менжинский и Артузов работали дни и ночи. В архивном деле о «Штабе добровольческой армии Московского района» сохранились документы, свидетельствующие, что Вячеслав Рудольфович работал в ВЧК даже в Октябрьские праздники девятнадцатого года. Так, 7 ноября он вновь допрашивал Роменского по поводу фронтового пароля и пароля к Герцу.

Ведя следствие по делу заговорщицкой организации, Менжинский, Артузов, другие следователи стремились доказать не только вину активных участников организации, но и невиновность людей, случайно попавших в засады на квартирах заговорщиков, или людей, оклеветанных врагами. Участники заговора, стоя одной ногой в могиле, стремились оговорить, оклеветать некоторых честных старых военспецов, твердо ставших на сторону народа. Так, они пытались оклеветать ученика и последователя Н. Е. Жуковского, преподавателя высшей математики на стрелковых курсах Соколовского.

Разбив белогвардейцев под Орлом и Воронежем, Красная армия перешла в наступление по всему Южному фронту. Успехи на Южном фронте вдохновили бойцов Красной армии под Петроградом. Войска Юденича были разбиты. Их жалкие остатки бежали в Эстонию. Шпионская сеть Поля Дюкса в Петрограде и штабе 7-й армии была разгромлена, а подпольное кадетско-буржуазное правительство арестовано.

Настала очередь полной ликвидации шпионской сети, созданной в Москве и Подмосковье агентами Деникина и интервентов. Менжинский и Артузов доложили Дзержинскому схему организации и план предстоящей операции.

План был рассмотрен, силы расставлены, и в один из зимних дней шпионы-генералы и рядовые оказались за решеткой.

Разгром «Национального центра», его военно-технической и шпионской организации, был большой заслугой Особого отдела ВЧК. Видную роль в ликвидации заговора, особенно шпионской организации заговорщиков, сыграл В. Р. Менжинский.

А. X. Артузову довелось ряд лет работать под руководством В. Р. Менжинского, деятельность которого были весьма ощутима в ВЧК.

Менжинский и Коллегия ВЧК принимают меры к укреплению транспортных органов ВЧК.

Наступление Красной армии на Украине и в Белоруссии продолжалось. Были освобождены Киев, Минск, Вильно. Победы Красной армии способствовали революционному подъему в Польше. В конце июля в Белостоке, освобожденном Красной армией, был создан Польский революционный комитет во главе с Юлианом Мархлевским. В состав Польского ревкома вошел и Дзержинский.

Дзержинский писал, что президиум ВЧК упраздняется, что ЦК утверждена Коллегия ВЧК в составе 12 человек. В состав вошли Ф. Э. Дзержинский, И. К. Ксенофонтов, Я. X. Петерс, В. А. Аванесов, М. С. Кедров, М. Я. Лацис, В. Р. Менжинский и другие.

30 июля 1926 года Вячеслав Рудольфович Менжинский был назначен Председателем ОГПУ и оставался на этом посту до конца своей жизни.

В. Р. Менжинский оставил след в истории Российского государства и как общественный деятель. Он член ЦК ВКП(б) с 1927 года, член ВЦИК СССР. Деятельность Менжинского была достойно оценена: он был награжден в 1924 году орденом Красного Знамени.

Помимо прочего, Менжинский сыграл активную роль в операциях по поимке Б. В. Савинкова и агента английской разведки С. Рейли, о чем будет рассказано далее.

Глава 4. Беспощадная борьба с контрреволюцией

Весной 1918 года сложная и опасная обстановка стала складываться в Северных районах республики, особенно в Архангельске и Мурманске. Советское правительство четко осознавало, что именно здесь следует в первую очередь ожидать интервенции со стороны бывших союзников России. Антанта рассматривала север как удобный плацдарм для продвижения вглубь страны. К тому же морские коммуникации, связывающие Мурманск и Архангельск с европейскими портами, позволяли интервентам, особенно англичанами с их сильнейшим тогда в мире флотом, легко перебрасывать сюда и войска, и боевую технику.

К началу июля в Мурманске под командованием английского генерал-майора Ф. Пуля находилось уже около 8 тысяч солдат и офицеров. Позднее их количество возросло до 16–17 тысяч, к тому же к интервентам присоединилось до 5 тысяч белогвардейцев.

Перед молодым Советским государством встали новые непростые задачи.

Для обследования положения в Архангельской, Вологодской, Ярославской, Костромской и Иваново-Вознесенской губерниях, относящихся к русскому Северу, принятия надлежащих мер, в первую очередь разгрузки Архангельского порта, Совнарком решил послать в те края специальную Советскую ревизию народного комиссара М. С. Кедрова с широкими полномочиями. Соответствующий мандат за подписью Ленина был вручен Кедрову 23 мая. В Ревизию входили сорок сотрудников и команда из тридцати трех латышских стрелков для охраны. Артур Фраучи был назначен секретарем Ревизии.

Шли боевые действия на Северном фронте. Был образован штаб фронта, в котором Артур Артузов стал начальником инженерного отдела. В обязанности Артузова и его сотрудников входили инженерное обеспечение войск, организация диверсий во вражеском тылу и т. п., быть может, потому Артузову и пришлось заниматься и контрразведывательными делами. Постепенно именно эта работа стала для него самой интересной, а затем и главной.

В 1918 году в жизни Артузова произошло еще одно важное событие. 10 августа он женился. Его избранницей стала подруга сестры Евгении — учительница Лидия Дмитриевна Слугина.

В 1918 году ВЧК разгромила многие контрреволюционные организации, но самая разветвленная и опасная из них — белогвардейско-кадетский «Национальный центр» — уцелела, хотя и понесла серьезные потери.

Операция ВЧК по его ликвидации началась летом 1919 года в районе Петрограда. Она потребовала мобилизации всех сил чекистского аппарата, привлечения воинских подразделений и вооруженных рабочих отрядов. Главным руководителем операции был Феликс Дзержинский. Вместе с другими чекистами принял в ней участие и Артузов.

Артузов обдумывал материалы, полученные от Вячеслава Рудольфовича, в которых речь шла о заговоре.

В начале июля 1919 года на Лужском направлении красноармейский разъезд в перестрелке убил лазутчика, явно пробиравшегося в стан Юденича. При нем нашли документы на имя офицера Александра Никитенко. Раз сопротивлялся, значит, было ради чего. Тщательно обыскали убитого — в мундштуке в папиросе обнаружили крохотный листок. Из текста стало ясно: участники крупной контрреволюционной организации в Петрограде искали связь с белогвардейским командованием. В записке говорилось: «Генералу Родзянко или полковнику С. При вступлении в Петроградскую губернию вверенных вам войск могут выйти ошибки, и тогда пострадают лица, секретно оказывающие нам весьма большую пользу. Во избежание подобных ошибок просим вас, не найдете ли возможным выработать свой пароль. Предлагается следующее: кто в какой-либо форме или фразе скажет слова "во что бы то ни стало" и "Вик" и в то же время дотронется рукой до правого уха, тот будет известен нам…».

Для контрразведчиков этот листочек послужил своего рода ниточкой, ведущей к руководителям заговора. Были раскрыты отдельные его звенья. Но глубоко законспирированное ядро еще предстояло выявить.

Вскоре ВЧК получила новые данные о зреющем заговоре. 14 июля 1919 года в районе Белоострова при попытке уйти на финскую территорию были задержаны некто Самойлов и Боровой-Федотов. У них нашли письмо-донесение о дислокации частей 7-й армии, наличии на складах боеприпасов и действиях в Петрограде трех контрреволюционных организаций. Письмо-донесение подписал таинственный ВИК. Кстати, и на листочке, найденном у Никитенко, стояла эта же подпись. Задержанные также признались, что письмо-донесение им вручил для передачи в штаб Юденича Вильгельм Иванович Штейнингер, владелец известной фирмы «Фосс и Штейнингер». Чекисты арестовали его — он и оказался ВИКом[6]. При обыске у него нашли контрреволюционные воззвания, депеши из штаба Юденича.

В начале августа последовали новые аресты: в руках Петроградских контрразведчиков оказались барон Штромберг, князья Андронников, Оболенский и другие. Все они входили в «Национальный центр» Петрограда. У них был найден отчет московского отделения Центра. Но прямое свидетельство, что в Москве действует такая контрреволюционная организация, было получено чуть позже — в конце июля.

В Вятской губернии милиция задержала подозрительного человека, назвавшегося Николаем Карасенко, в мешке у которого обнаружили… миллион рублей. Задержанный оказался офицером разведывательного отдела штаба Колчака Николаем Крашенинниковым. Деньги он вез для московского отделения «Национального центра». (В общей сложности разными путями и в разное время для нужд «Национального центра» намечалось переправить 25 миллионов рублей.) Арестованный вместе с деньгами был препровожден в Москву. Из тюрьмы Крашенинников пытался передать на волю две записки, которые были перехвачены.

В одной из них он сообщал: «Я спутник Василия Васильевича, арестован и нахожусь здесь…». Во второй — просил заготовить ему документы и сообщить, «не арестован ли ННЩ?»[7].

Естественно, контрразведчики должны были выяснить, кто скрывается за этими инициалами.

Из обширной информации, полученной от Менжинского, Артузов понял, что в Москве действует законспирированная контрреволюционная организация, чрезвычайно опасная. Его осенила догадка: только ли с Юденичем она связана напрямую? Не на связь ли с «Национальным центром» шел захваченный в Вятской губернии колчаковский курьер? У него нашли таинственные листочки, похоже, с шифрованным текстом. Ими уже занимался старый специалист по шифрам, много лет прослуживший в соответствующем отделе старого Генштаба. Удастся ли ему достаточно быстро разгадать шифровку? Шифровку разгадали. Из нее следовало, что Туле угрожает не Колчак, а Деникин. Выходит, заговорщики в Москве по приказу, полученному через колчаковского курьера, должны были оказать своей подрывной деятельностью, вплоть до восстания, содействие Деникину. Но кому адресован этот приказ? Курьер, помнится, на допросе говорил, что зашифрованный листок должен передать Коке. Арест помешал ему доставить приказ адресату, точнее, адресат должен найти его сам в условленном месте. Теперь там — чекистская засада. Но пока от нее не поступало никаких известий. Адресат не объявлялся.

Менжинский сказал Артузову: «Деникин до зимы торопится взять Москву. Уже и "Приказ № 1", и "Воззвание к населению Москвы" подготовил. По данным, которыми я располагаю, мятеж против советской власти может разразиться в ближайшие недели. Мы должны упредить врага».

К Артузову стекались многие данные, относящиеся к «Национальному центру». Хоть они и были весьма разрозненными, но даже по ним можно было представить масштабы и цели заговора, а также тех, кто стоял во главе его. Прежде всего это загадочный ННЩ.

На допросе, проведенном членом коллегии ВЧК Варлаамом Александровичем Аванесовым, Крашенинников показал, что деньги он вез для нужд «Национального центра» и должен был передать неизвестному ему ННЩ и что в ближайшее время этому Центру от Колчака будут переправлены новые миллионы.

Таким образом, в руках ВЧК оказались три нити: расшифрованная инструкция Деникина о приблизительных сроках восстания, подтвержденная Крашенинниковым версия, что в Москве существует разветвленная контрреволюционная организация «Национальный центр», наконец, допущение, что один из ее руководителей — некий ННЩ.

Одна учительница пришла к Дзержинскому и поделилась с ним подозрениями в отношении директора школы номер 76 — некоего Алферова Алексея Даниловича. Дзержинский дал распоряжение понаблюдать за Алферовым. Вскоре поступили сведения, что директор школы ведет странный образ жизни и на его квартире собираются подозрительные люди — и штатские, и военные. Он поддерживает связи с бывшим крупным деятелем партии кадетов и депутатом Государственной Думы Николаем Николаевичем Щепкиным, лояльность которого к советской власти была весьма сомнительна.

Артузову пришла на ум мысль сопоставить псевдоним Кока с именем Николай. А ННЩ? Не начальные ли это буквы имени, отчества и фамилии? Если так, то ННЩ, выходит, Николай Николаевич Щепкин?

Догадка подтвердилась: Крашенинников, после того как его записки, отправленные из тюрьмы через подкупленного караульного, оказались в Особом отделе, признался, что он пытался наладить связь именно с Щепкиным, которому раньше уже был доставлен миллион рублей от Колчака другим курьером.

Следовало немедленно арестовать Щепкина. Руководить арестом Щепкина поручили заместителю начальника Особого отдела Ивану Петровичу Павлуновскому. Тем не менее Дзержинский решил лично участвовать в операции. Ленин, получив накануне доклад Павлуновского по делу «Национального центра», написал Дзержинскому: «…На эту операцию… надо обратить сугубое внимание. Быстро и энергично, и пошире надо захватить»[8].

Арест Щепкина и обыск в его квартире стали кульминацией в разгроме «Национального центра». Кроме «Национального центра» в Москве существовали еще две крупные контрреволюционные организации: Союз возрождения России и Совет общественных деятелей. Они-то и объединились в Тактическом центре. Программа Тактического центра носила компромиссный характер. Но все входящие в него организации стремились к тому, чтобы на данном этапе в России установить единоличную власть военного диктата для наведения в стране «порядка» и разрешения всех экономических и социальных проблем на основе восстановления священного права частной собственности.

В Тактический центр входили: от Союза возрождения России — бывший редактор журнала «Голос минувшего» профессор С. П. Мельгунов, от Союза общественных деятелей — бывшие товарищи (заместители) министра внутренних дел Д. М. Щепкин и С. М. Леонтьев, от «Национального центра»— Н. Н. Щепкин, О. П. Герасимов и князь С. Е. Трубецкой.

При Тактическом центре была образована особая военная комиссия для связи с подпольными военными группами, которые контрразведчикам еще предстояло раскрыть, причем в кратчайшие сроки.

В области внешней политики программа Тактического центра была проста: не допускать никаких соглашений иностранных держав с РСФСР, просить Атланту оказать материальную и вооруженную помощь белым армиям.

Во время обыска у Щепкина чекисты нашли в тайнике обыкновенную консервную банку. Банку вскрыли, внутри — тонко скрученные листочки, плотные картонки. Артузов быстро просмотрел узенькие полоски бумаги, исписанные мелким почерком. Один из листочков Артузов положил перед Дзержинским:

— Прочтите, Феликс Эдмундович.

Дзержинский взял листок, и брови его гневно сдвинулись, обозначив у переносья глубокую, словно шрам, морщину.

— Что ж, товарищ Артузов, все ясно. Оформляйте протокол. Щепкина — арестовать.

Председатель ВЧК рывком запахнул длинную кавалерийскую шинель и, не взглянув на затрясшегося домовладельца, вышел из кабинета.

Дзержинскому было от чего выйти из себя: в его присутствии чекисты перехватили адресованное Деникину, только что принятое постановление Реввоенсовета республики о сосредоточении фронтовых резервов в районе Тулы. Постановление было секретным, напечатано накануне, а уже нынешней ночью оказалось в квартире Щепкина! Через день-два этот документ уже изучали бы деникинские штабисты, а там не заставила бы себя ждать и большая беда. Чего только не было в жестянке: изложение плана действий Красной армии в районе Саратова, список ее номерных дивизий, подробное описание Тульского укрепрайона, сведения об артиллерии одной из армий, о фронтовых базовых складах. И записка с таким текстом:

«Начальнику штаба любого отряда прифронтовой полосы. Прошу в срочном порядке протелеграфировать это донесение в штаб верховного разведывательного отделения… полковнику Хартулари». (Экспертиза впоследствии установила, что депеши были написаны Щепкиным).

У Щепкина была найдена и фотопленка. На ней — переснятые письма Н. И. Астрова, В. С. Степанова, князя П. Д. Долгорукова — деятелей кадетской партии, окопавшихся в штабе Деникина. В одном из писем говорилось: «Пришло длинное письмо дяди Коки, замечательно интересное и с чрезвычайно ценными сведениями, которые уже использованы… Наше командование, ознакомившись с сообщенными вами известиями, оценивает их очень благоприятно, они раньше нас прочитали ваши известия и весьма довольны».

Стало ясно, кто такой Николай Николаевич Щепкин? Он Кока, ННЩ.

А в одном из писем, изъятых у Щепкина, говорилось: «Передайте Колчаку через Стокгольм: Москвин прибыл в Москву с первой партией груза (имеется в виду колчаковский агент, доставивший ННЩ первую денежную посылку. — Т. Г.), остальных нет. Без денег работать трудно. Оружие и патроны дороги. Политические группы, кроме части меньшевиков и почти всех эсеров, работают в полном согласии. Часть эсеров с нами. Живем в страшной тревоге, начались бои у Деникина, опасаемся его слабости и повторения истории с Колчаком… Настроение у населения в Москве вполне благоприятное… Ваши лозунги должны быть: "Долой Гражданскую войну!", "Долой коммунистов!" "Свободная торговля и частная собственность!" О Советах умалчивайте… В Петрограде наши гнезда разорены, связь потеряна»[9].

Во время обычной облавы на Мальцевском рынке в Петрограде милиционеры задержали девочку лет пятнадцати. Она попыталась выбросить револьвер. Естественно, милицию заинтересовало, откуда у нее оружие и для чего? Задержанная оказалась девицей не слишком умной, но весьма экзальтированной. Жоржетта, так ее звали, выложила следователю целый ворох несуразиц. Начала она с того, что револьвер нашла, а закончила тем, что позаимствовала его у папы, чтобы отомстить некоему Полю, или Павлу Ивановичу, за то, что он не отвечает ей взаимностью.

Вся эта чепуха не произвела на чекистов никакого впечатления, кроме… ссылки на папу. Папой Жоржетты оказался бывший французский гражданин, преподаватель французского языка в средней школе, некто Илья Романович Кюрц. Было установлено, что в прошлом Кюрц служил агентом в царской разведке. Однако еще при старом режиме его по весьма основательному подозрению в «двойной игре» от серьезных и секретных дел отстранили. Сомнительные связи Кюрца вынудили чекистов принять решение тщательно осмотреть его квартиру. При обыске в тайнике был обнаружен архив со шпионскими донесениями и адресами явок. На допросе Кюрц сознался, что он принимал активное участие в белогвардейском заговоре, целью которого было поднять мятеж в Петрограде накануне вторжения в город войск генерала Юденича, к тому же Кюрц работал на офицера английской разведки Поля Дюкса, имевшего несколько кличек. Где находился Дюкс в настоящее время, Кюрц не знал, но назвал одну из конспиративных квартир, которой пользовался матерый английский шпион. (Позднее было установлено, что Дюкс уже зимой покинул Петроград: будучи превосходным спортсменом, перешел Финский залив на дырявой лодке.)

В качестве хозяйки квартиры Дюкса Кюрц назвал Надежду Владимировну Петровскую. В июне 1919 года она уже привлекалась чекистами по делу Штенингера. Однако тогда доказать ее активное участие в контрреволюционном заговоре не удалось. К тому же не верилось, чтобы Петровская, в свое время оказывавшая содействие петербургскому Союзу борьбы за освобождение рабочего класса, перешла на сторону контрреволюции.

Артузов допрашивал в Москве Петровскую. В результате Петровская помогла задержать члена коллегии Главтопа, профессора Николая Николаевича Виноградского, опознав его на бульваре Чистые пруды. Виноградский назвал фамилию одного из руководителей Совета общественных деятелей и Тактического центра — Сергея Михайловича Леонтьева. Затем Виноградский сознался, что был связан с резидентом английской разведки Дюксом.

На очередном допросе арестованный рассказал о записке, в которой давалась подробная характеристика различных сторон государственной и общественной жизни Советской республики, составленной Центром для информации стран Антанты, а также о встречах руководителей организации с приезжавшим нелегально в Москву начальником деникинской разведки полковником В. Д. Хартулари и с другими Белогвардейскими эмиссарами.

Сентябрь 1919 года. Щепкин арестован, но Алферов еще оставался на свободе.

Контрразведчики уже знали, что существует штаб Добровольческой армии Московского района. Предстояло выяснить, кто им руководит. Время подгоняло. До назначенного срока вооруженного мятежа оставались, возможно, считаные дни. Тула, правда, не была взята Деникиным, но положение было по-прежнему серьезным.

Лишь самые доверенные лица знали, что именно Ступин вместе с бывшим генерал-лейтенантом Николаем Николаевичем Стоговым стоит во главе штаба Добровольческой армии Московского района. И уж совсем единицам было известно, что бывший начальник Ступина — руководитель оперативного отдела Всеглавштаба, бывший генерал С. А. Кузнецов— и есть тот самый человек, который снабжал Деникина и Колчака особо ценными секретными документами. Однако собравшиеся не знали, что Кузнецов арестован чекистами.

— Прошу прощения господа, опоздал по уважительным причинам, — раздеваясь, произнес Ступин. Пригладив редеющие на макушке волосы, он занял свободное место, хорошо освещенное лампой.

— Господа, если не возражаете, я вкратце обрисую создавшуюся обстановку, — начал Алферов разговор. — Некоторые наши товарищи заметили по косвенным признакам, что за ними ведется слежка. Следовательно…

— Следовательно, — подхватил мысль хозяина квартиры Ступин, — это означает, что ЧК напала на след организации и нам не избежать арестов.

— Каков же выход из положения? — спросил Алферов.

— Выход один — форсировать подготовку восстания. Я кое-чему научился на службе у большевиков.

Слова Ступина были созвучны мыслям каждого, сидевшего за этим столом. И Алферов, и Миллер, и Сучков видели в бывшем подполковнике опору организации, ее надежду. Словно почувствовав это, Ступин с еще большим жаром принялся излагать военный план:

— Обстановка вынуждает нас выступить без промедления. Запомните — срок выступления 21–22 сентября.

Ступин вынул из кармана френча сложенную карту, разложил перед собой:

— Господа мне было поручено разработать план захвата Москвы. Я вам его доложу. Доложу без уточняющих деталей, поверьте на слово: план разработан на основе выношенного опыта, с учетом требований тактики и стратегического замысла генерала Деникина. Реввоенсовет и ЧК, конечно же, будут отвлечены главным — не сдать Москву. Все, кто способен держать оружие, уйдут на фронт. Понятно, что в такой момент легче всего овладеть столицей.

Обведя присутствующих близорукими глазами, Ступин замолчал. Он ждал, что последует вопрос о точном времени мятежа. Но всем было предельно ясно. Офицеры молча одобрили план восстания.

— Начать предлагаю в восемнадцать ноль-ноль, — сказал Ступин.

— Почему в восемнадцать? — засомневался кто-то. — Ведь недаром говорится, что утро вечера мудренее.

— Только в восемнадцать, — настаивал на своем Ступин. — Ночь должна стать нашей союзницей. Выступление планирую начать одновременно в городе и за его пределами. Восстания в Вишняках, Волоколамске и Кунцеве должны сыграть вспомогательную роль, они отвлекут силы красных из столицы. Москву я разделил на два боевых сектора. Сходящимися ударами сил двух секторов мы должны сломить разрозненное сопротивление красных войск, укрепиться на линии Садового кольца и повести оттуда наступление на центр города. Первоочередная цель — захват почты, телеграфа, правительственных зданий. Затем последует штурм Кремля. Конечная цель — арест Ленина и комиссаров.

Центр восточного сектора — Лефортово. Его силами командует Василий Александрович Миллер. Западный сектор — в подчинении полковника Талыпина. Сергей Иванович в первую очередь должен позаботиться о захвате радиостанции на Ходынке, чтобы возвестить всему миру о падении советской власти в Кремле.

Ядро наших сил, господа, — это восемьсот кадровых офицеров. Кроме того, мы можем рассчитывать на некоторые войсковые части и курсантов. Оружия достаточно, оно хранится в трех военных школах, находящихся под нашим контролем, а также в тайниках, разбросанных по всему городу.

— У меня все, господа.

Вопросов больше не последовало. Алферов поднялся со стула и на правах хозяина провозгласил тост:

— За удачу, за полное осуществление этого плана, за доблестного полковника Ступина, его автора!

Гости Алферова по одному покидали квартиру, уверенные в своей удаче. Они не могли знать, что в ЧК в эти часы вырабатывается контрплан, основные идеи которого были предложены Дзержинским.

Ночью супруги Алферовы были арестованы.

25 ноября 1919 г. ВЧК опубликовала сообщение о ликвидации контрреволюционного заговора в Петрограде:

«Усилиями Петроградской Чрезвычайной комиссии, особого отдела ВЧК и особого отдела Н-ской армии в Петрограде раскрыт крупный белогвардейский шпионский заговор, в котором принимали участие крупные сановники царского режима, некоторые генералы, адмиралы, члены партии кадетов, «Национального центра», а также лица, близкие к партии эсеров и меньшевиков.

Вся деятельность заговорщиков протекала под бдительным наблюдением агентов Антанты, главным образом английских и французских, которые руководили всем делом шпионажа, финансировали заговор и держали в своих руках нити его»[10].

Организация имела связь во всех штабах, систематически снабжала Юденича сведениями военно-оперативного характера. С помощью бывшего начальника штаба Н-ской армии, полковника генерального штаба Люндеквиста, разработала и послала Юденичу план общего наступления на Петроград.

При первой неудаче Юденича под Детским Селом начальник оперативной части Балтийского флота, бывший начальник оперативного отдела Н-ской армии и генерального штаба полковник Медиокрицкий разработал и послал Юденичу план повторного наступления Юденича, которым должно было поправить положение. В то же время под руководством Люндеквиста и бывшего адмирала Бахирева организацией был разработан план восстания в Петрограде, которое должно было начаться в момент подхода войск Юденича к окраинам города.

Политической частью организации было сформировано новое правительство, которое должно было в момент занятия северо-западное правительство. В состав нового правительства должны были войти: председатель — профессор Быков, министр финансов — бывший товарищ министра при Николае II сенатор Вебер, министр путей сообщения — инженер Альбрехт, по вероисповедным делам — бывший товарищ министра при Керенском Карташов, министр народного просвещения — бывший попечитель Петроградского округа Воронов, морской министр — адмирал Развозов и его заместитель — адмирал Бахирев.

В сообщении также указывалось, что все главари шпионской белогвардейской организации, а также все поименованные «министры», за исключением находящегося за границей Карташова, арестованы.

В опубликованных материалах[11] о раскрытом в Петрограде заговоре упоминается английский агент Поль Дюкс, связанный с влиятельными эмигрантами и с руководителями «Национального центра», финансировавший заговор и участвовавший в подборе членов белогвардейского правительства. Это именно Поль Дюкс выступил в «Таймс» с целой серией больших статей о Советской России. «Как раз в тот момент, когда Антанта направляла Юденича на Петроград, в «Таймс» и других английских газетах того же направления началась новая бешеная кампания против Советской России и поднялась новая волна лжи и клеветы. Главное место в этой кампании занял Поль Дюкс. Его, как якобы действительного знатока России, «Тайме» противопоставила профессору Гуду и депутату Малону. Характерно для Поля Дюкса то, что он разыграл из себя якобы рабочего, тредюниониста, сочувствующего идеалу Ленина, любящего русские трудящиеся массы, долго среди них вращавшегося и знавшего их насквозь. Эта лживая маска способствовала влиянию его статей на наивных читателей. Поль Дюкс якобы все время жил как рабочий среди рабочих, поступил в Красную армию, находился в ней как рядовой красноармеец среди других красноармейцев и якобы знает насквозь все, что думает русский рабочий класс. Он якобы отправился в Советскую Россию, для того чтобы изучить на месте новый строй в самой гуще народной жизни. Он рассказывает подробно, как он, человек, долго живший в России и отлично владеющий русским языком, переодетый русским крестьянином, перебрался ночью через реку, составляющую границу между Россией и Финляндией, и под видом крестьянина беспрепятственно дошел до Петрограда, где легко устроился на работу.

Крайне коварно составленные, его статьи тем более могут действовать на легковерного читателя, что Поль Дюкс избегает в них тех крайностей чудовищной лжи, которой западный читатель перестал верить. Он не говорит ни о национализации женщин, ни о горах трупов на улицах городов, он не рисует ужасающих картин фантастических пыток в подвалах чрезвычаек — он старается ближе держаться к обыденной жизни, причем вся серия его статей имеет целью доказать, что коммунизм пользуется всеобщей ненавистью, что в Петрограде жаждут прихода Юденича, что вся Москва жаждет прихода Деникина, что белогвардейские лидеры являются народными героями и что весь русский народ жаждет, чтобы его покорила Англия. Все это он иллюстрирует якобы слышанными им разговорами с отлично подделанными народными прибаутками. Именно тем он содействует впечатлению от своих статей, что сам прикидывается объективным наблюдателем, безобидным человеком без задних мыслей.

Из опубликованных материалов мы теперь знаем, кто такой на самом деле Поль Дюкс. Агент английского правительства, способствовавший назначениям членов контрреволюционного правительства, вращавшийся в самой аристократической среде контрреволюции и сыпавший громадными суммами»[12].

«Ловкий антантовский агент сумел на страницах, "Таймс" прикинуться простачком, между тем как имеющиеся в наших руках материалы сорвали с него маску, — говорилось в этом документе. — Перед нами один из самых активных и злостных руководителей подпольных заговоров и контрреволюционных наступлений на Советскую Россию. Надо надеяться, что этот поучительный случай поможет западному читателю меньше верить тем якобы рабочим и якобы тред-юнионистам, которых мировая реакция выдвигает вперед в своей кампании лжи и клеветы», — говорилось в сообщении отдела печати Народного комиссариата иностранных дел.

В борьбе с врагами молодого государства

Глава 5. Документы ВЧК

История все полнее раскрывает коварную роль российской и иностранной буржуазии, не гнушавшейся никакими средствами, для того чтобы задушить советскую власть и вернуть себе господствующее положение.

Сразу же после победы Октябрьского вооруженного восстания русская буржуазия встала на путь развертывания кровопролитной борьбы, на путь террора и заговоров. Уже 27 октября, т. е. на третий день после победы вооруженного восстания в Петрограде, бывший глава Временного правительства Керенский собрал в районе Северного флота казачьи части под командованием генерала Краснова и двинул их на столицу. При активном содействии английских и немецких империалистов генерал Каледин поднял антисоветский мятеж и создал на Дону контрреволюционное областное «правительство». На Украине центром контрреволюционного восстания против советской власти являлась буржуазно-националистическая Центральная Рада. В Белоруссии контрреволюционеры организовали антисоветское выступление польского корпуса под командованием монархиста генерала Довбур-Мусницкого. По указанию военных миссий США Англии и Франции Белорусская рада формировала полки для борьбы против Советской России.

На востоке, в оренбургских степях, против советской власти поднял мятеж ставленник английского империализма атаман Дутов. В Средней Азии агенты американского и английского империализма разжигали гражданскую войну. В центре страны свергнутые эксплуататорские классы, реакционная часть офицерства и чиновников царского государственного аппарата, кулачество, разного рода буржуазные националисты и иные враги социалистического строя предпринимали все возможное для свержения советской власти. Они организовывали и осуществляли заговоры, саботаж, террористические акты, диверсии и т. п.

Создавалась исключительно сложная и тяжелая обстановка. В этих условиях молодая Советская республика должна была организовать ответные меры борьбы с контрреволюцией. Необходимо было создать вооруженные силы, а также специальные органы, способные твердо и решительно поддерживать революционный порядок, своевременно обнаруживать и пресекать вражеские вылазки.

Чрезвычайные комиссии в первоначальный период своей деятельности, не имевшие опыта разведывательной и контрразведывательной работы, успешно справлялись с серьезными и ответственными задачами по борьбе с контрреволюцией. Эти успехи в значительной степени явились результатом неразрывной связи чекистов с широкими массами трудящихся. В борьбе с контрреволюцией ВЧК постоянно опиралась на самодеятельность и активность революционных рабочих, указывающих на след контрреволюционеров.

Органы чрезвычайных комиссий вели борьбу с контрреволюцией на основе строго соблюдения революционной законности. Основным правовым документом, определявшим деятельность всех органов чрезвычайных комиссий, явилось постановление СНК от 20 декабря 1917 года, на основе которого было выработано «Положение о Всероссийской и местных чрезвычайных комиссиях», утвержденное ВЦИК 28 октября 1918 года.

Важное значение имела написанная Ф. Э. Дзержинским в апреле 1918 года инструкция о производстве обысков и арестов, в которой говорилось о необходимости чуткого отношения к людям, даже если они подозреваются в преступлениях.

В записке И. С. Уншлихту Ф. Э. Дзержинский подчеркивал, что «лучше в 1000 раз ошибиться в сторону либеральную, чем послать неактивного в ссылку, откуда он сам вернется, наверное, активным, а его осуждение сразу будет мобилизовано против нас»[13].

Документы показывают, как осторожно органы ВЧК подходили к привлечению граждан к уголовной ответственности, с какой тщательностью проверяли каждый факт. Так, например, в приказе о карательной политике органов ЧК подчеркивалось, что нельзя производить аресты по подозрению или по социальному положению людей.

Инструкция для производящих обыск и записка о вторжении в частные квартиры и содержание под стражей[14].

(Не ранее марта 1918 г.)

Вторжение вооруженных людей на частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовало добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, что наша задача, пользуясь этим злом, искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем. А потому пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать его в тюрьме, относятся бережно к людям, арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он представитель советской власти рабочих и крестьян и что всякий его окрик, грубость, нескромность, невежливость — пятно, которое ложится на эту власть.

Инструкция для производящих обыск и дознание

1. Оружие вынимается только в случае, если угрожает опасность.

2. Обращение с арестованными и семьями их должно быть самое вежливое, никакие нравоучения и окрики недопустимы.

3. Ответственность за обыск и поведение падает на всех из наряда.

4. Угрозы револьвером и вообще каким бы то ни было оружием недопустимо.

Виновные в нарушении данной инструкции подвергаются аресту до 3 месяцев, удалению из Комиссии и высылке из Москвы.

Из памятки сотрудникам ЧК[15]

Июль 1918 г.

Что должен помнить каждый комиссар, следователь, разведчик, работая по розыску

Быть всегда корректным, вежливым, скромным, находчивым.

Не кричать, быть мягким, но, однако, нужно знать, где проявлять твердость.

Прежде чем говорить, нужно подумать.

На обысках быть предусмотрительным, умело предостерегать несчастья, быть вежливым, точным до пунктуальности.

Быть всегда в обращении с публикой вежливым, а при случае уметь проявлять твердость…

Каждый сотрудник должен помнить, что он призван охранять советский революционный порядок и не допускать нарушения его, если он сам это делает, то он никуда не годный человек и должен быть исторгнут из рядов Комиссии.

Быть чистым и неподкупным, потому что корыстные влечения есть измена Рабоче-Крестьянскому государству и вообще народу.

Быть выдержанным, стойким, уметь быстро ориентироваться, принять мудрые меры.

Если ты узнаешь где о небрежности и злоупотреблении, не бей во все колокола, так как этим испортишь дело, а похвально будет, если ты их тихо накроешь с поличным, а затем к позорному столбу перед всеми.

Храни как зеницу ока данные тебе поручения.

ПРИКАЗ № 94

Президиума ВЧК Губернским Чрезвычайным комиссиям об улучшении разъяснительной работы среди деревенской бедноты и усилении борьбы с контрреволюцией

4 декабря 1918 г.

В связи с военным налогом, мобилизацией лошадей и людей в деревнях, в глухих ее углах, кулаки и разбежавшиеся от преследования чрезвычайных комиссий белогвардейцы организуют вооруженные выступления и восстанавливают темную массу крестьянства против советской власти.

Предлагаем немедленно установить негласный надзор за всеми крупными селами и волостями, агитирующих арестовывать, выяснять личности и препровождать в уездные и губернские чрезвычайные комиссии.

При этом Президиум ВЧК обращает внимание губернских и уездных ЧК, чтобы при этом не страдала и не озлоблялась деревенская беднота, которую арестовывать не надо, а необходимо разъяснять, что эти махинации кулаков и пришедших белогвардейцев направлены к тому, чтобы свалить власть рабочих и крестьян и восстановить власть помещиков и капиталистов.

Предписывается связаться со всеми партийными ячейками коммунистов, комитетами деревенской бедноты.

Этот циркуляр отдать по уездным чрезвычайным комиссиям.

О результатах наблюдений доносить по инстанции.

Постановление

Совета рабочей и крестьянской обороны О порядке ареста ответственных служащих и специалистов

14 декабря 1918 г.

Ввиду того что аресты сотрудников советских учреждений и предприятий, производимые по постановлениям Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности, нередко отзываются крайне болезненно на ходе работы этих учреждений и замена одних работников другими не всегда может быть произведена быстро и без ущерба для дела, между тем как обстоятельства настоящего момента требуют напряжения всех сил и использования всей энергии в борьбе с ополчившимся на Советскую Россию империализмом, Совет Рабочей и Крестьянской Обороны постановляет:

1. Предписать Всероссийской Чрезвычайной комиссии и ее местным органам во всех тех случаях, когда это представится возможным, предварительно извещать соответствующее ведомство относительно своих постановлений об арестах ответственных работников советских учреждений, а также всех специалистов, инженеров, техников, занятых в промышленных предприятиях и на железных дорогах, и обязательно в тех случаях, когда предварительное оповещение невозможно, не позднее 48 часов после ареста, извещать о нем соответствующее советское учреждение, сообщая также о существе предъявленного арестованному обвинения.

2. Предоставить народным комиссариатам и губернским и городским комитетам Российской коммунистической партии через своих делегатов участвовать в следствии об арестованных чрезвычайными комиссиями гражданах, причем чрезвычайные комиссии имеют право отвода делегированных представителей, внося в каждом таком случае мотивированные постановления об отводе на учреждение соответствующей высшей инстанции.

3. Предоставить народным комиссариатам, городским и губернским комитетам Российской коммунистической партии право освобождать из-под ареста всех тех из арестованных по постановлениям чрезвычайной комиссии, за кого представят письменное поручительство два члена коллегии комиссариата или два члена городского или губернского комитета Российской коммунистической партии.

4. Предоставить такое же право губернским и городским Советам депутатов под письменное поручительство всех членов Президиума, а равно и местным или центральным профессиональным союзам под письменное поручительство всех членов правления союза, причем Всероссийской Чрезвычайной комиссии предоставляется право отвода таких поручительств с перенесением в этих случаях дела в высшую инстанцию.

Председатель Совета Обороны В. Ульянов (Ленин)

Члены Совета: Сталин, Брюханов.

Распубликовано в № 274 «Известий Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов» от 14 декабря 1918 года.

Приказ № 113

ВЧК местным чрезвычайным комиссиям об изменении и улучшении методов их работы

19 декабря 1918 г.

В целом ряде губернских и уездных городов, местечек Российской Социалистической республики, чрезвычайные комиссии не совсем верно усваивают и понимают политическую линию Советской власти, очень часто ЧК на местах усваивают такие методы и приемы борьбы, которые идут вразрез всей политике, которую Советская власть и наша партия намечают на ближайшее будущее, например:

1) в то время как Советская власть, сделавшись сильной и приступив к сознательной работе по налаживанию хозяйственного, военного механизма страны, для чего решено было использовать все колеблющиеся мелкобуржуазные, обывательские и буржуазные технические силы, ЧК на местах не дают возможности этого выполнить, арестовывая их на каждом шагу, чем идут вразрез с постановлением центра и дискредитируют ЧК как орган государственной власти;

2) в то время, когда нужно в высшей степени осторожно подходить к создавшемуся экономическому, военному и железнодорожному аппарату страны, относительно которых к деятельности ЧК было сделано особое постановление Высшего Совета Обороны 3 декабря 1918 года, целый ряд комиссий и местных властей его совершенно неправильно поняли и истолковали.

Основываясь на двух вышеприведенных примерах Президиума, ВЧК еще раз всем ответственным руководителям губернских чрезвычайных комиссий разъясняет, чтобы они на местах проводили общую политику Советской власти и не вели таковую вразрез политике центральной Советской власти и нашей партии.

Для этого необходимо методы работы ВЧК на местах несколько изменить, а именно:

1. Не терроризировать мирную обывательскую среду, а дать ей возможность окончательно убедиться в прочности и необходимости существования Советской власти. То же самое относительно рабочих и беднейших крестьян: надо быть сугубо осторожным и не терроризировать их в процессе борьбы с буржуем, кулаком.

2. Мелкобуржуазным элементам и всем социалистам необходимо дать полную возможность работать, однако, чтобы не имели возможности надуть Советскую власть, ЧК необходимо установить строжайшее негласное наблюдение и производить аресты у них только тогда, когда можно быть уверенным, что там имеются материалы, уличающие то или иное лицо, пробравшееся на советскую службу.

3. В занимаемых нами вновь областях прекратить террор мирного населения и прочистить советские ряды от примазавшихся элементов, которые спешат занять советские места, будучи явными врагами Советский власти.

4. Относиться в высшей степени осторожно к железнодорожному аппарату, давая возможность налаживать таковой.

5. Не толковать протокол Совета Обороны от 3 декабря с. г. как ограничение ЧК, а рассматривать его как переход ЧК к более сложным и осмотрительным, но не менее решительным приемам борьбы с настоящими врагами.

6. Необходимо помнить и иметь в виду, что центральная власть стоит на точке зрения беспощадной борьбы с действительными врагами и давая послабление и льготу от террора группам, пассивным к политической борьбе.

7. Центральная Советская власть совершенно не разделяет точки зрения мелкобуржуазных элементов, некоторых советских и даже наших партийных товарищей, не ослабляя режима против всех и вся, как это пытаются доказать многие, исходя из постановления Совета Обороны от 3 декабря с. г., а понимая это «ослабление», как сказано выше.

8. Обратить внимание местного комитета партии и исполкома, чтобы немедленно при ЧК была создана Контрольная коллегия, как это указано в инструкции, и чтобы эта Контрольная коллегия действовала как постоянный аппарат, не так, чтобы сегодня один, завтра другой вмешивались в деятельность ЧК.

9. С партийным комитетом в целом надо всегда вести самую тесную работу.

Это разъяснение отдать по уездным ЧК.

Зам. председателя Петерс

Зав. иногородним отделом В. Фомин

ЦГАОР Коллекция документов по истории ВЧК, т. 1, копия.

Приказ ВЧК № 174

Губернским чрезвычайным комиссиям с разъяснением постановления ВЦИК 23 июня 1919 г.

Всем Губчека

Прилагая при сем постановление ВЦИК от 22 июня 1919 года, ВЧК считает нужным указать вам, что с изданием настоящего декрета на ЧК возложены более чем когда-либо тяжелые задачи — очистка Советской республики от всех врагов рабоче-крестьянской России. В то время как Красная армия защищает наш внешний фронт, внутри страны белогвардейцы, пользуясь частичными нашими неудачами, подымают головы и стараются связаться с заклятыми врагами пролетариата — Колчаками, Деникиными, финскими, польскими и иными белогвардейцами. В самом тылу нашей армии происходят взрывы мостов, складов, кража и сокрытие столь необходимого армии оружия и пр., и пр. Уголовные элементы также используются нашими белогвардейцами в своих целях. Во многих местах замечается усиление бандитизма, ограблений, хищения грузов и пр., и пр.

Чрезвычайные комиссии в настоящее тяжелое время должны проявить максимум энергии, максимум усилий к тому, чтобы обеспечить тыл нашей армии. Все чрезвычайные комиссии должны превратиться в боевые лагеря, готовые в любое время разрушить планы белогвардейских заговорщиков. Все явные и скрытые враги Советской России должны быть на учете ЧК и при малейшей попытке повредить революции должны быть наказаны суровой рукой. Чрезвычайным комиссиям с изданием сего декрета предоставлены широкие полномочия, с них и много потребуют. Ответственность за спокойствие и революционный порядок тыла возложена на ЧК. Все на боевые посты по охране революции — вот лозунг сегодняшнего дня ЧК. Вместе с этим ВЧК считает нужным указать, что суровое наказание ждет всех тех, кто вздумает злоупотреблять предоставленными ЧК правами. За применение прилагаемого декрета к каким-либо лицам в корыстных целях виновные будут расстреливаться. Ответственность за правильность проведения прилагаемого декрета возлагается на местные коллегии ЧК в целом и на председателей в частности.

Председатель ВЧК Ф. Дзержинский

Глава 6. Без передышки

Чекисты громили контрреволюционные организации, но сопротивление врагов молодого государства было сильным.

18 сентября 1919 года Дзержинский доложил на объединенном заседании Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б) о мероприятиях ВЧК по разгрому заговорщицких организаций! 9-20 сентября ВЧК арестовала всех основных руководителей заговора. 21 сентября Дзержинский доложил ЦК партии о ликвидации готовившегося в Москве восстания белогвардейцев.

23 сентября 1919 года в «Известиях ВЦИК» появилось обращение ВЧК ко всем гражданам страны по поводу разгрома «Национального центра» и опубликован список 67 главных заговорщиков, приговоренных военным трибуналом за измену и шпионаж к расстрелу. В общей сложности чекисты при поддержке красноармейцев и рабочих московских заводов арестовали около 700 участников контрреволюционных организаций, главным образом бывших кадровых офицеров[16].

Три дня. Да, столько длилась завершающая часть операции по ликвидации «Национального центра» и штаба Добровольческой армии Московского района. Чем эта операция была для Артузова и его товарищей? Скорее всего, суровой школой профессионального мастерства контрразведчика.

И еще одним запомнятся Артуру Христиановичу эти напряженные дни и недели осени 1919 года: 13 сентября у него и Лидии Дмитриевны родился их первый ребенок — девочка, названная в честь матери Лидой. В их семье будут еще дети: 19 декабря 1920 года на свет появится вторая дочь Нора, а 18 декабря 1923 года — сын Камилл.

Новый 1920 год Артур Христианович Артузов встретил в своем кабинете на пятом этаже дома номер 2 на Лубянской площади уже ветераном Особого отдела ВЧК. Да-да, именно ветераном, потому как служил в отделе почти со дня его основания, хотя и прошел с той поры всего-навсего год с небольшим, да и ему самому не исполнилось еще и тридцати. Но каким был и для него, и для ВЧК, и для всей страны минувший год!

За восемьдесят с лишним лет своего существования органы государственной безопасности России меняли свое название — от романтического ЧК до нынешней аббревиатуры ФСБ — раз пятнадцать. Но в народе, да и в самом ведомстве их до сих пор называют одним словом — «Лубянка». Точно так же по сей день их кадровых сотрудников по-старинному именуют «чекистами».

Названия, производные от слова «Лубянка», в Москве носили площадь, две улицы и проезд в самом центре столицы, в полуверсте от Кремля. Однако с марта 1918 года это слово рождает — и тут уж ничего не поделаешь — ассоциации, ничего общего с топонимикой не имеющие…

Но почему все-таки «Лубянка»?

По одной версии, этот район Москвы получил такое название от слова «лубок»: именно здесь изготавливали и продавали по копеечной цене чрезвычайно популярные в простом народе картинки с нравоучительными подписями — «лубочные». По другой, прямо противоположной версии, сами картинки получили название от Лубянской площади, улиц Большая и Малая Лубянка, а также Лубянского проезда, где зародилось кустарное производство.

Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем была образована постановлением Совета Народных Комиссаров 7 (20) декабря 1917 года. Примечательно, что первоначально в ней не имелось каких-либо служб по выявлению и пресечению иностранного шпионажа. Действовала ВЧК только в Петрограде и губернии. Из-за начавшейся Гражданской войны и интервенции примерно с марта 1918 года чрезвычайные комиссии стали создаваться в других губерниях и уездах.

Вначале ВЧК размещалась в знаменитом с царских времен доме номер 2 по Гороховой улице. После переезда правительства в Москву в этом здании осталась ПетроЧК.

В Первопрестольной ВЧК обрела свой главный адрес не сразу. Страховое общество «Россия» было в империи одним из наиболее крупных и надежных. Центральное его правление находилось в Петербурге, но своими делами оно активно занималось в Первопрестольной. В 1894 году общество приобрело в Москве участок площадью 1110 квадратных саженей со всеми постройками. Числился оный участок сразу под тремя адресами: номер 3 по Большой Лубянке, номер 1 по Малой Лубянке и номер 2 по Лубянской площади. Все постройки за ненадобностью были снесены, а на образовавшемся месте и прикупленном по случаю еще одном участке по другую сторону Малой Лубянки, выходящей к Лубянскому проезду, в 1897–1902 годах были возведены два доходных здания: одно громадное, пятиэтажное, едва ли не самое большое в тогдашней Москве, в редком стиле североевропейского Возрождения, и второе — гораздо меньше, в четыре и частично в пять этажей.

В большом доме — за ним и сохранился номер 2 по Лубянской площади — расположилось (за немалую арендную плату) множество торговых заведений: книжный магазин Наумова, магазины швейных машин Попова и готового платья Хауштингенца «Универсальный базар», гнутой мебели Лютера, Британского библейского общества, хрусталя и стекла знаменитых Мальцевских заводов и даже пивная лавка Васильевой и Воронина. На втором этаже помещения арендовали конторы пароходства «Самолет», Восточного общества торговых складов и прочие. Здесь же было и московское представительство самого страхового общества «Россия». Третий, четвертый и пятый этажи занимали роскошные квартиры. Их насчитывалось всего два десятка. В каждой было от четырех до девяти комнат. Снимать такие апартаменты, разумеется, было по карману лишь очень состоятельным людям. В меньшем доме также располагались конторы, в том числе знаменитого пароходства «Кавказ и Меркурий», и несколько квартир.

Первоначально по переезде вместе с правительством в Москву ВЧК заняла довольно скромное здание на Большой Лубянке (угол с Варсонофьевским переулком) в три этажа, в котором ранее размещались страховая компания «Якорь» и известная лондонская фирма «Ллойд». В соседнем доме устроили клуб ВЧК, позднее здесь же часть помещений заняло правление первого в нашей стране добровольного спортивного общества «Динамо».

Однако Особый отдел с самого начала поселился в доме номер 2 по Лубянской площади. Остальные отделы и службы перебирались сюда постепенно, по мере освобождения здания от контор и переселения старых жильцов.

В конце 20-х — начале 30-х годов здание дома номер два было расширено и реконструировано. К его северной части пристроили новое здание.

Знаменитую Внутреннюю тюрьму в доме номер два устроили в 1920 году. Разместилась она на двух этажах внутренней части здания. При реконструкции тюрьму надстроили еще на четыре этажа. Размеры камер Внутренней тюрьмы составляли в основном семь шагов в длину и три в ширину. В них стояли четыре железные кровати. Устроить прогулочные дворики во дворе-колодце как старой, так и новой тюрьмы было невозможно: для них не было места. Потому шесть прогулочных двориков с высокими стенами располагались на крыше нового здания.

Публицист, депутат Государственной Думы России Александр Хинштейн, назвал свою книгу «Подземелья Лубянки»[17].

В воображении читателя сразу возникают мрачные подвалы под землей, зданием Лубянки. Автор говорит: «Лубянка давно уже стала именем нарицательным. Чего там греха таить — многие продолжают с опаской коситься на желтое здание в самом центре Москвы». Чего тут больше? Очернение отечественной спецслужбы как дань моде сегодняшнего дня или же хлесткое название книги — привлечение читателей?

Что касается здания в центре Москвы, то оно одно из красивейших зданий столицы!

Никаких «расстрельных» подвалов и собственного крематория (как настаивает многолетняя легенда) во Внутренней тюрьме не имелось. Строго говоря, Внутренняя тюрьма была не тюрьмой, а следственным изолятором. Арестованных содержали здесь недолго, лишь для допросов во время следствия и только по серьезным делам[18]. Затем их переправляли в другие тюрьмы, главным образом в Лефортовскую и Бутырскую, много позднее — в секретную Сухановскую.

1920 год… Советско-польская война. На польский фронт потянулись эшелоны с живой силой, артиллерией, боеприпасами. В политорганы обоих фронтов было направлено около десяти тысяч партийцев, в том числе и занимавших крупные посты. Так, членом Реввоенсовета Юго-Западного фронта был назначен Сталин, начальником тыла того же фронта — Дзержинский (с сохранением за ним должности председателя ВЧК).

С нашей стороны военные действия шли успешно. Полки Красной армии не только освободили захваченную поляками территорию Украины и Белоруссии, но едва не взяли Варшаву. А потом произошло то, чему польские историки дали громкое название «Чудо на Висле», и по-своему они были правы.

Для борьбы со шпионами и диверсантами в действующей армии в помощь армейским чекистам были направлены практически все руководящие работники ВЧК, в первую очередь Особого отдела. Судя по сохранившимся в архивах ФСБ документам, Артур Артузов выезжал на польский фронт по меньшей мере трижды.

Мандат

Предъявитель сего, особоуполномоченный Особого отдела ВЧК тов. Артузов Артур Христианович, командирован на Западный фронт для производства следствия по дела польского шпионажа.

Тов. Артузов имеет право сношения по прямому проводу шифром и право пользования всеми средствами передвижения, не исключая и воинских поездов, экстренных и резервных паровозов.

Все советские учреждения, особые отделы и ЧК обязаны оказывать тов. Артузову самое широкое содействие при исполнении возложенных на него служебных обязанностей.

Победоносно начавшаяся война обернулась тяжелым поражением. Вернуть утраченные территории Западной Украины и Западной Белоруссии Советскому Союзу удалось лишь через девятнадцать лет.

Сегодня некоторые авторы и «пропагандисты», зациклившись на событиях в Катыни под Смоленском, где были расстреляны 5500 поляков (с испугу, что ли, признали 10 000), стыдливо умалчивают о том, что поляки загубили жизни 95 000 наших красноармейцев. По польским данным 60 000 человек. Вот о чем надо не говорить, а кричать!

История повторяется. В наших средствах массовой информации, в книгах, на телеэкранах рассказывается о трагедии белорусской деревни Хатынь. Там немцы расстреляли, сожгли мирных жителей, стариков, детей. Это делали каратели — украинцы.

Чтобы не наводить тень на плетень, кто был палачами, замалчивалась правда. Не выходцы из братской Украины — палачи, а немцы… Однако рано и поздно истина восторжествует.

18 июля 1921 года за успешную ликвидацию ряда контрреволюционных организаций, а также сети польского шпионажа в период Советско-польской войны президиум ВЦИК наградил Артура Христиановича Артузова (Фраучи) орденом Красного Знамени.

Еще в начале 1920 года в поле зрения чекистов попал некий Игнатий то ли Добужский, то ли Добружский, как позже выяснилось — Добржинский. Стало известно, что в Москве действует польский резидент, скрывающийся под псевдонимом Сверщ (Сверчок). Предполагалось, что неведомый Добржинский и есть Сверщ, однако пока это оставалось лишь версией.

Добржинский был арестован. На первых допросах Добржинский молчал. Ничего не отрицал, не пытался выкрутиться, не лгал, ни о чем не просил. Просто молчал, словно воды в рот набрал.

Артузов был почти в отчаянии, но вовремя взял себя в руки. Постарался по другим каналам узнать что-либо о задержанном. Выяснилось, что Добржинский, поляк по национальности, последние несколько лет до революции жил в Москве. Успел закончить три курса историко-философского факультета Московского университета.

И вот однажды, далеко не в первый день их «знакомства», Добржинский сознался, что ему многое и давно в политике Пилсудского не нравится, по его мнению, диктатор Польши отказался от своего социалистического прошлого и в возглавляемом им ППС ничего социалистического не осталось. В последнее время ему, Добржинскому, все больше импонирует политика советского правительства, и только долг заставляет его продолжать борьбу. Вернее, заставлял… Артузову даже показалось, что Добржинский в глубине души рад, что арест снял с него это тяжкое бремя. Хотя, разумеется, как умный человек, понимал, какое наказание может ему вынести трибунал за шпионаж в военное время. Высказал все это Добржинский горячо и, безусловно, искренне. Он официально подтвердил, что является главным резидентом польской разведки в России, но наотрез отказался назвать находящихся на свободе своих разведчиков.

И вот Артузову пришла в голову невероятная, почти сумасшедшая идея: не только убедить Добржинского в бессмысленности его деятельности как польского разведчика, но и привлечь на свою сторону.

Артузову удалось это сделать, но впоследствии это вышло ему боком.

Добржинский дал согласие, высказанное вполне официально, сотрудничать с ВЧК, но по-прежнему не желал назвать своих сообщников. Тогда Артузов, предварительно согласовав вопрос с Дзержинским, пошел на неслыханный шаг: он пообещал Добржинскому, что все названные им разведчики — как уже находящиеся под арестом, так и пока не выявленные — не будут привлекаться к ответственности, более того — будут возвращены на Родину еще до прекращения военных действий. Но только те, кто, как сам главный резидент, работал из идейных побуждений.

Согласие было получено. Добржинский после некоторого колебания сообщил, что, по его предположениям, подчиненный ему Петроградский резидент Виктор Стацкевич (именно он поддерживал связь с польским генштабом через местную радиостанцию) тоже был бы рад по идейным соображениям прекратить свою деятельность против советской власти.

Артузов и Добржинский выехали в Петроград и встретились со Стацкевичем. Добржинский оказался прав: Стацкевич согласился сотрудничать с ВЧК на тех же условиях своеобразной амнистии его людям.

Кияковский (Стацкевич) Виктор Станиславович (1889–1932). Сотрудник органов госбезопасности. До 1920 года участник «ПОВ», сотрудник 2-го отдела польского Главного штаба, затем перешел на сторону советской власти. В 1922–1930 годах — начальник отделения КРО ГПУ-ОГПУ СССР, затем начальник СОУ ПП ОГПУ по Нижневолжскому краю. С 1932 года на работе в ИНО ОГПУ: главный инструктор ОГПУ в ГВО Монголии. Погиб в бою с вооруженными повстанцами.

Выехав на Западный фронт с секретным мандатом, Артузов включил в свою оперативную группу и Добржинского (под фамилией Сосновский), и Стацкевича (под фамилией Кияковский).

За период месячной командировки Артузова на Западный фронт, под его руководством и при активном участии Сосновского и Кияковского, армейские особисты ликвидировали основные ячейки ПОВ, работавшие на польскую разведку, практически свели на нет диверсии и теракты в тылу Красной армии.

После успешной ликвидации опасных террористов Артузов окончательно убедился в надежности Сосновского и даже ходатайствовал перед Дзержинским о награждении его орденом Красного Знамени. Троцкий издал соответствующий приказ Реввоенсовета.

Однако решение Артузова привлечь Сосновского к выполнению важной и секретной работы было принято далеко не всеми его коллегами. Резко протестовал, например, начальник Особого отдела Западного фронта, известный чекист Филипп Медведь. Такую же позицию занял близкий друг Артузова, впоследствии его многолетний помощник Роман Пилляр (иногда его фамилию пишут с одной «л»). Роман Александрович был человеком во многих отношениях необычным, он принадлежал к известному прибалтийскому роду баронов Пиллар фон Пильхау и приходился двоюродным племянником… Дзержинскому.

Что же касается Сосновского и Кияковского, то оба они были официально зачислены в штат ВЧК.

В мае 1922 года из Особого отдела был выделен новый отдел — контрразведывательный (КРО ВЧК). Из Особого и некоторых других отделов и служб в него направили самых опытных, квалифицированных и образованных (по меркам того времени) чекистов. Начальником КРО был назначен человек, по праву считавшийся «звездой» ВЧК, — Артур Христианович Артузов, к тому времени уже не особоуполномоченный, а начальник оперативного отдела Управления особого отдела ВЧК. Крокистами (как называли сотрудников КРО чекисты из других служб) стали и Сосновский, и Кияковский…

Забегая вперед, скажем, что Артузов на 7–8 лет полностью блокировал всю работу весьма тогда деятельной и опасной польской разведки.

По предложению Артузова и после многих совещаний и прикидок с 1 апреля 1933 года был утвержден новый штат центрального аппарата Иностранного отдела ОГПУ. Начальником ИНО остался Артур Христианович Артузов, его заместителем — Абрам Аронович Слуцкий, помощником — Сергей Васильевич Пузицкий. (Напомним, что в те времена помощник какого-либо начальника был не техническим работником, но фактически также заместителем, только без права официального замещения руководителя в случае его отсутствия.)

Вместо ранее имевшихся шести секторов было образовано восемь отделений.

1-е отделение занималось нелегалами, то есть кадровыми разведчиками, действующими за рубежом в подполье, под чужими фамилиями, с паспортами различных государств. Начальником был утвержден опытнейший разведчик, работавший в подобных условиях во многих странах, Леонид Александрович Наумов (он же Наум Исаакович Эйтингон).

2-е отделение ведало въездом и выездом физических лиц в СССР и за границу, учетом иностранцев, находившихся на советской территории, работой с консульствами. Начальником отделения был Яков Михайлович Бодеско.

3-е отделение занималось политической разведкой в капиталистических странах. Начальником стал Отто Оттович Штейнбрюк, человек необычный даже для тех романтических времен, бурной биографии. Уроженец Австро-Венгрии, он в чине капитана попал в русский плен. В 1918 году вступил в РКП(б). Был одним из организаторов армии Венгерской Советской Республики. После ее падения два года отсидел в венгерской тюрьме, потом еще два года вел подпольную работу в Германии. Был вновь арестован и выслан в РСФСР. С 1921 года Штейнбрюк работает в Особом, а затем Иностранном отделе ВЧК. В последующие годы — советник военного аппарата Компартии Германии и резидент ИНО в Швеции. Почти пять лет Штейнбрюк возглавлял германское отделение КРО, затем работал начальником КРО ПП ОГПУ по приграничной Западной области в Смоленске. Лучшего знатока Западной Европы, в частности Германии, найти было трудно.

В 20-х — начале 30-х годов в нашу разведку, и политическую, и военную, пришло много иностранцев — или из числа бывших военнопленных, как Отто Штейнбрюк, или переданных Исполкомом Коминтерна (ИККИ). В Коминтерне этим занимался Отдел международных связей (ОМС), которым руководил Осип Пятницкий и Александр Абрамов-Миров. Особенно много коминтерновцев получил Разведупр РККА. В их числе можно назвать таких знаменитых разведчиков, как Рихард Зорге (Рамзай), Леопольд Треппер (Отто, Большой Шеф), Шандор Радо (Дора), Урсула Кучински (Соня, Рут Вернер).

И Дзержинский, и Менжинский, и Ягода, и тогдашние руководители Разведупра РККА не боялись бывших иностранцев зачислять в штат, назначать на ответственные и руководящие должности, присваивать высокие звания вплоть до генерала.

В начале 1933 года Артузов командировал Дейча в Париж в качестве помощника, а затем и заместителя резидента. За год Дейч (оперативные псевдонимы — Стефан и Отто) выполнил несколько заданий в Бельгии, Голландии и Германии. В Германии Дейч не по своей вине попал под «колпак» гестапо, но сумел покинуть страну благодаря вовремя полученному предупреждению Брайтенбаха.

Оставаться в континентальной Европе Дейчу было опасно, и Артузов принял решение перевести его в Лондон. Для прикрытия Стефан поступил в Лондонский университет. Здесь в июне 1934 года он вместе с исполняющим обязанности резидента Игнатием Рейфом завершил вербовку выпускника Кембриджа Гордона Кима Филби (оперативный псевдоним Зенхен — по-немецки Сынок), начатую еще в Вене Теодором Малли. Так было положено начало самой знаменитой советской агентурной группы, известной под названием «Кембриджская пятерка», в которую, кроме Филби, входили Дональд Маклин, Гай Берджес, Джордж Кернкросс и Энтони Блант. Все они впоследствии занимали высокие посты в правительственных учреждениях Великобритании.

Ким Филби даже входил в руководящее ядро британской разведки.

Еще один «великий нелегал» ИНО — уже упомянутый венгр Теодор Малли (оперативный псевдоним Манн). Он родился в семье чиновника министерства финансов в 1894 году. Окончил гимназию, вступил в один из католических монарших орденов, прошел обучение на философском и богословском факультетах духовного учебного заведения и был посвящен в сан диакона. И почти сразу неожиданно для всех, возможно и для себя самого, расстригся и поступил в армию Австро-Венгрии в качестве вольноопределяющегося. В 1915 году Малли окончил военное училище, воевал в чине лейтенанта на русском фронте и в июле 1916 года в Карпатах попал в плен. Скитаясь по лагерям военнопленных, он окончательно утратил веру в бога, проникся идеологией русских большевиков. В 1918 году Малли вступил в Красную армию, воевал против белочехов, колчаковцев, врангелевцев и, наконец, махновцев. В 1921 году Малли был зачислен на службу в Крымскую ЧК и работал там пять лет. В 1926 году он был вызван в Москву и стал работать в КРО вначале оперуполномоченным, затем помощником начальника, позднее оперуполномоченным в Особом отделе, так что Артузов имел возможность хорошо узнать этого почти двухметрового мадьяра. Когда Артузов принял его в ИНО на должность помощника начальника 3-го отделения, Малли имел уже несколько наград, в том числе знак Почетного чекиста.

В июне 1934 года Артузов командирует Манна за границу в качестве нелегального резидента. Малли действует во Франции и Германии. В Вене он знакомится с молодым англичанином по имени Гарольд (Ким) Филби, радикально настроенным, искренне симпатизирующим венским революционно настроенным рабочим, социалистическим идеям и Советскому Союзу. Малли сообщает своим коллегам в Англию, что с Филби есть смысл поработать на предмет склонения его к сотрудничеству.

Когда Филби вернулся в Лондон, на него и вышли упомянутые Рейф и Дейч. Несколько позже по поддельным австрийским паспортам Малли с женой перебираются на Британские острова. Здесь они становятся Полом и Лидией Харт. В Англии Малли довершает формирование «Кембриджской пятерки», руководит ее деятельностью и успешно вербует еще несколько ценных агентов. На него же, как на резидента-нелегала, возложено кураторство над работой Дмитрия Быстролетова (Андрей), о котором речь пойдет далее. Позднее, когда Малли уже не будет в живых, именно от английских агентов в Москву поступит первая информация о работах в области ядерных технологий по созданию атомной бомбы. В июле 1937 года Малли был отозван в Москву и через два месяца расстрелян.

Одним из самых ярких нелегалов той поры был Дмитрий Александрович Быстролетов, незаконнорожденный отпрыск одной из ветвей графского дома, давшего миру писателей Льва Николаевича Толстого, Алексея Константиновича Толстого и Алексея Николаевича Толстого.

В 1938 году Быстролетов был отозван на родину и арестован. Его подвергли чудовищным пыткам, три года продержали в секретной тюрьме НКВД в Суханове в одиночной камере. Всего он провел в тюрьмах и лагерях восемнадцать лет. После освобождения работал в медицинском реферативном журнале (помогло незаконченное медицинское образование), он один заменял двадцать переводчиков. Вступил в Союз художников СССР. Скончался в марте 1975 года.

Начальниками отделений у Артузова и в КРО, и в ИНО были профессионалы высокого класса. К примеру, отделение разведки в среде белой эмиграции возглавлял Андрей Павлович Федоров. Можно смело утверждать, что никто в разведке лучше его не знал эту «паству». К тому же он сам долгое время вращался в этой среде в ходе операции «Синдикат-2» и некоторых других.

То же можно сказать и о начальнике отделения нелегалов. В истории советской разведки не было человека столь опытного, как Исаак Наумович Эйтингон (он же Наумов Леонид Александрович, генерал Котов). Родился он в Могилеве, детство провел в крохотном городке Шклове. Отец конторщик бумагоделательной фабрики умер, когда мальчику было тринадцать лет.

Эйтингон работал во многих странах. Он отличился в Гражданской войне в Испании (генерал Котов), был главным организатором ликвидации Троцкого в Мексике в августе 1940 года. Во время войны был заместителем начальника 4-го управления (разведка и диверсии в тылу врага) генерал-лейтенанта П. А. Судоплатова. Только два разведчика были тогда награждены полководческим орденом Суворова: Судоплатов и генерал-майор Эйтингон. В 1951 году в ходе расследования «еврейского заговора в МГБ» Наум Исаакович был арестован, подвергся пыткам, но виновным себя не признал. Освобожден после смерти Сталина, возвращен на службу, но через полгода вновь арестован, осужден и приговорен к двенадцати годам как «пособник» Берии. После освобождения работал переводчиком в одном из московских издательств. Умер в 1981 году. Посмертно реабилитирован.

Работая начальником ИНО ОГПУ— НКВД, Артузов руководил блистательной плеядой разведчиков, россиян по происхождению, зачастую участвовавших в Гражданской войне на стороне красных изначально, но были и молодые, пришедшие в ОГПУ в конце 20-х — начале 30-х годов, например, Александр Коротков и Гайк Овакимян.

Из ветеранов службы в первую очередь следует назвать имена Василия Михайловича и Елизаветы Юльевна Зарубиных, возможно, самой заслуженной супружеской пары в истории советской разведки как по продолжительности работы за рубежом, так и по ее эффективности.

Много знаменитых имен можно привести из тех, кто работал с Артузовым. Был у него помощник — Валерий Горожанин (Кудельский). Экстерном он сдал все положенные экзамены за полный гимназический курс, получил аттестат зрелости и едва не окончил в Одессе юридический факультет университета: его отчислили с четвертого курса за активную революционную деятельность. Тогда Горожанин был эсером. Далее последовали тюрьма, ссылка и призыв в армию. В 1919 году Горожанин вступил в компартию, а годом раньше начал работать в ЧК — вначале в Одессе, затем в других городах Украины. Горожанин был прекрасным журналистом и публицистом, потому дружил со многими профессиональными литераторами. С Владимиром Маяковским он однажды отдыхал в Крыму — известна редкая фотография, запечатлевшая их в Ялте.

К девятилетнему юбилею ВЧК — ОГПУ Маяковский написал стихотворение «Солдаты Дзержинского» и посвятил его Валерию Михайловичу Горожанину. В свою очередь, на торжественном заседании в клубе ГПУ в Харькове — тогдашней столице Украины — Горожанин от имени собравшихся в зале чекистов вручил поэту именной пистолет. Тот самый, из которого и был произведен роковой выстрел…

Старший майор госбезопасности, кавалер ордена Красного Знамени и двух знаков «Почетный работник ВЧК — ГПУ», В. М. Горожанин был расстрелян 29 августа 1938 года. К моменту ареста он занимал должность заместителя начальника Особого бюро НКВД СССР, которое занималось обобщением опыта разведывательной и контрразведывательной работы. Посмертно реабилитирован.

Знаменит был и Яков Исаакович Серебрянский (Бергман). Он возглавляет особую группу, своего рода разведку в разведке, подчинявшуюся непосредственно руководство ОГПУ — НКВД и выполнявшую совершенно секретные «штучные» задания за рубежом. Группа немногочисленна, ее постоянные сотрудники глубоко законспирированы. В узких кругах ответственных работников Центра это подразделение называли «группой Яши».

Артузову, естественно, приходилось поддерживать служебные отношения с Серебрянским, время от времени по указанию руководства содействовать ему, в частности предоставлять информацию.

В 1938 году старший майор госбезопасности Серебрянский был арестован и в июле 1941 года приговорен к расстрелу как шпион. Жена еще раньше была приговорена к десяти годам лишения свободы за недоносительство. В 1941 году по ходатайству начальника диверсионно-разведывательного отдела НКВД Павла Судоплатова он был амнистирован и назначен для продолжения службы в этот отдел, реорганизованный в знаменитое 4-е управление. Серебрянский занимался подготовкой и заброской агентуры на оккупированную немцами территорию и организацией там диверсионной работы. Его наградили вторым орденом Красного Знамени и вторым орденом Ленина, присвоили звание полковника, хотя обычно старшие майоры госбезопасности становились после переаттестации 1943 года генерал-майорами.

В 1946 году Серебрянский вынужденно ушел в отставку, однако после смерти Сталина его вернули в НКВД на весьма серьезную должность, но в октябре того же 1953 года вновь арестовали как… пособника Берии! В 1956 году Серебрянский скончался в тюрьме во время допроса, проводимого работником прокуратуры генерал-майором Царегородским.

Положение Артузова в системе спецслужб казалось прочным, как никогда. Тому было и некое косвенное подтверждение: учрежденный в канун пятнадцатилетия органов ВЧК — ОГПУ новый знак «Почетный чекист» с накладной цифрой «XV» ему был вручен под номером 6.

Официально эта ведомственная высокая награда всегда носила название знак «Почетного сотрудника», однако разведчики и контрразведчики и по сей день называют ее знаком «Почетного чекиста».

Глава 7. Дело поэта Николая Гумилева

Дело по обвинению Николая Степановича Гумилева в участии в контрреволюционном заговоре под предводительством профессора В. Таганцева изложено на 107 листах. В наши дни многие не знают, кто такой Гумилев. Это был талантливый поэт, муж не менее талантливой поэтессы Анны Ахматовой. Итак, дело:

ВЧК дело № 214224 «ПБО» (Петроградская боевая организация), том № 177 (Гумилев Н. С.)

Лист № 1 отсутствует.

Лист № 2

Справка

В этом томе первый лист — фотокарточка, которая из дела изъята и находится в альбоме. 25.11. 1935 г.

Лист № 3 — анкета, заполненная рукой Гумилева.

Лист № 4 — засада (рукой, чернилами) Произвести обыск и арест

Гумилев Николай Степанович, проживающ. по Преображенской ул., д. 5/7, кв. 2, по ДЕЛУ № 2534 3 авг. 1921

Лист № 5 — Петроградская Чрезвычайная комиссия, секретно-оперативный отдел — талон ордера 1071 (незаполненный бланк с подписью и печатью!)

Лист № 6 — Протокол обыска и ареста Гумилева за подписью сотрудника для поручений Мотовилова и председателя домового комитета И. Гусева. Другие необходимые подписи отсутствуют. Протокол удостоверяет задержание «Гражданина Гумилева Николая Степановича», изъятие переписки — «другого ничего не обнаружено» и «оставление засады до выяснения».

Лист № 7

Петроградская Чрезвычайная комиссия Секретно Оперативный отдел Талон ордера 1096 (незаполненный бланк с подписью и печатью)

Лист № 8 Ордер на обыск от 5.8.21 (чистый бланк)

Листы № 9,10 — справки из адресного стола

Листы № 11,12 — ордера на обыск «у гр. Гумилева Н. С.»

Лист № 13

6413 Талон квитанции к делу

Денег советских 16 000 р., старинных монет, гривенник (одно слово прошито; неразборчиво). 1 золо. 48у. (или д.)

Далее следуют квитанции, записки управдомов или подобные «доклады»:

Лист № 20

Доклад[19]

В Петроградскую Губернскую ЧК

Ввиду того что д. № 11 по Пантелеймоновской ул. содержит 142 квартиры, из коих несколько не занятых и домовые книги ведутся крайне беспорядочно, точно установки в такой краткий срок, сделать нет никакой физической возможности, тем более, что заведывающий дом. и домовой книгой за свое кратко-временное пребывание в этой должности еще не успел ориентироваться.

2.8.21.

Коркий (или Корский — неразборчиво)

Лист № 31 и др. — множество записок разных литераторов, которые извещают поэта о встрече, какие-то клочки бумаги с пометками Гумилева.

Записка жены Анны Ахматовой на смятой папиросной бумаге:

Лист № 48

Дорогой Котик, конфет, ветчины не купила, ешь колбасу, не сердись. Кушай больше, в кухне хлеб, каша, пей все молоко, ешь булки. Ты не ешь, и все приходится бросать, это ужасно. Целую. Твоя Аня.

На следующих страницах дела приведен список названий стихотворений из вышедшего сборника стихов Н. Гумилева.

Лист № 61

Расписка.

Мною взято у Н. С. Гумилева пятьдесят тысяч рублей.

Мариэтта Шагинян. 23.VI 1.21.

Чего только нет в «деле» Гумилева! И приглашение участвовать в поэтическом вечере к нему подшито, и членский билет Дома искусства на 1920 год, и интимные записки со стершимся карандашным текстом…

Только на 68–69 листах дела по существу обосновывается виновность Н. Гумилева. Это протокол показания профессора В. Таганцева, возглавлявшего «заговор» против советской власти.

Протокол показания гр. Таганцева

Поэт Гумилев после рассказа Германа обращался к нему в конце ноября 1920 года. Гумилев утверждает, что с ним связана группа интеллигентов, которой он сможет распоряжаться, и в случае выступления согласна выйти на улицу, но желал бы иметь в распоряжении для технических надобностей некоторую свободную наличность. Таковой у нас тогда не было. Мы решили тогда предварительно проверить надежность Гумилева, командировав к нему Шведова для установления связей.

В течение трех месяцев, однако, это не было сделано. Только во время Кронштадта Шведов выполнил поручение: разыскал на Преображенской ул. поэта Гумилева, адрес я узнал для него во "Всемирной литературе", где служит Гумилев. Шведов предложил ему помочь нам, если представится надобность в составлении прокламаций. Гумилев согласился, сказав, что оставляет за собой право отказываться от тем, не отвечающих его далеко не правым взглядам. Гумилев был близок к Совет, ориентации. Шведов мог успокоить, что мы не монархисты, а держимся за власть Сов. Не знаю, насколько мог поверить этому утверждению. На расходы Гумилеву было выделено 200 000 советских рублей и лента для пишущей машинки. Про группу свою Гумилев дал уклончивый ответ, сказав, что для организации ему потребно время. Через несколько дней пал Кронштадт. Стороной я услыхал, что Гумилев весьма отходит далеко от контрреволюционных взглядов. Я к нему больше не обращался, как и Шведов и Герман, и поэтических прокламаций нам не пришлось ожидать.

Курьер финской контрразведки Ю. П. Герман, морской офицер, убит пограничниками 30 мая 1921 года при попытке перехода советско-финской границы. В. Г. Шведов-Вячеславский, подполковник, агент иностранной разведки, 3 августа 1921 года во время ареста убил чекиста, но сам был ранен. По постановлению ВЧК 29 августа 1921 года расстрелян.

С этими лицами встречался Н. Гумилев. Согласился помочь заговорщикам в составлении прокламаций, получил на расходы 200 000 советских рублей и ленту для пишущей машинки.

Если верить Таганцеву (а почему бы и нет?), то Гумилев утверждает, что с ним связана группа интеллигентов, которой в случае необходимости «он сможет распоряжаться». Что ж, это действительно так. Гумилев был признанным вождем акмеизма, возглавлял знаменитый «Цех поэтов» и имел огромное влияние на его участников. Пожалуй, ни у одного русского поэта в то время не было столько учеников и подражателей. Наверно, Гумилеву (кстати, по нашим меркам «молодому поэту»— тридцатипятилетнему) было приятно ощущать себя властителем дум Петроградской литературной молодежи. Но вот заявление, если оно имело место, что эта «группа интеллигентов» «в случае выступления согласно выйти на улицу», выглядит несколько самонадеянным. Этой самонадеянности, зная Гумилева по стихам и по воспоминаниям его современников, удивляться не приходится: некоторая юношеская бравада, очевидно, была присуща ему и как нельзя более соответствовала образу лирического героя гумилевских стихов.

Николай Гумилев ни одной прокламации не составил, а о «своей» группе говорил уклончиво. Какую группу, «готовую выйти на улицу», имел в виду Гумилев (и, вполне возможно, подозревали чекисты!), когда составлял для себя какой-то список, ставший впоследствии листом № 73.

Лист № 73 (рука Гумилева)

Городецкий, Потемкин, Пяст, Аненский, Сологуб, Сергей Соловьев, Бруни, Верховский, Блок, Клюев, Бальмонт, Вячеслав Иванов, Северянин, Хлебников, Лифшиц, Цветаева, Нарбут, Балтрушайтис, Адамович.

Что касается показаний Таганцева, то главной «уликой» против Гумилева, содержащейся в них, оказываются 200 000 рублей и лента пишущей машинки, переданные Шведовым.

Известны свидетельства одного из последних оставшихся в живых участников тех давних событий — поэтессы и мемуаристки Ирины Одоевцевой, покинувшей Родину именно тогда, в двадцать первом году, а затем вернувшейся. В ее воспоминаниях о Гумилеве есть противоречия. Но ведь это литературные произведения, а не свидетельские показания. Между тем в одном из своих интервью она утверждает следующее:

«Когда говорят, что он (Гумилев) отказался от участия в заговоре, никаких денег не брал, я ничего не могу возразить. Но и сейчас повторяю… деньги у него были, лежали в шкафу… Вот никакого револьвера я не видела, это точно, а деньги… тогда они были обесценены, и это было много пачек — видела у Гумилева своими глазами».

Подобные высказывания Одоевцевой служили в глазах многих косвенным доказательством виновности поэта, за что она не раз подвергалась нападкам со стороны горячих поклонников Гумилева, желавших его безоговорочной реабилитации. Но, как мы видим сейчас, нападки эти вряд ли были заслуженными. Для того чтобы истина в конце концов восторжествовала, ей не надо никаких подачек в виде пресловутой лжи во спасение, следует только неукоснительно этой истины держаться, какой бы ни была политическая ситуация, что бы ни казалось на чей-то взгляд сиюминутно выгодным.

Кстати, преувеличивая контрреволюционные «заслуги» Гумилева в своих книжках, издававшихся на западе, Одоевцева, возможно, преследовала вполне благородную цель: привлечь к его имени интерес западной публики и издателей. Не такая, какой от нее ждали любители литературы в СССР, но тоже «ложь во спасение»!

Ну а по сути правда и то, что свидетельствует Одоевцева, и то, что утверждают почитатели Гумилева: да, деньги — много ничего не стоивших пачек — у него были.

Ознакомимся с показаниями самого поэта.

Листы № 83, 84

Протокол допроса, произведенного в Петроградской Губернской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией по делу за № 2534 от 9.08.1921.

Я, нижеподписавшийся, допрошенный в качестве обвиняемого, показываю:

1. фамилия — Гумилев

2. имя отчество — Николай Степанович

3. возраст — 35

4. происхождение из дворян

5. место жительства: Петроград, угол Невского и Мойки, в Доме искусств.

6. род занятий — писатель

7. семейное положение — женат

8. имущественное положение — никакого

9. партийность — беспартийный

10. политические убеждения — аполитичен

11. образование общее специальное, высшее — профессор, филолог

12. чем занимался, где служил

а) до Войны 1914 года литературой, здесь и за границей

б) до Февральской революции 1917 года тоже

в) до Октябрьской революции 1917 года на военной службе в качестве вольноопределяющегося, а потом — прапорщик

г) С Октябрьской революции до ареста в 1918 году приехал из Лондона в Петроград и до ареста находился членом коллегии экспертов издательства «Всемирная литература»

13. Сведения о прежней судимости — никаких

Лист № 85

Показания по существу дела:

Месяца три тому назад ко мне утром пришел молодой человек высокого роста и бритый, сообщавший, что привез мне поклон из Москвы. Я пригласил его войти, и мы беседовали минут двадцать на городские темы. В конце беседы он обещал мне показать имеющиеся в распоряжении русские заграничные издания. Через несколько дней он действительно принес мне несколько номеров каких-то газет. И оставил у меня, несмотря на заявление, что я в них не нуждаюсь. Прочтя эти номера и не найдя в них ничего для меня интересного, я их сжег. Приблизительно через неделю он пришел опять и стал спрашивать меня, не знаю ли я кого-нибудь, желающего работать для контрреволюции. Я объяснил, что никого такого не знаю, тогда он указал на незначительность работы: добывание разных сведений и настроений, раздачу листовок — и сообщал, что эта работа может оплачиваться. Тогда я отказался продолжать разговор с ним на эту тему, и он ушел. Фамилию свою он назвал мне, представляясь. Я ее забыл, но она была не Герман, и не Шведов.

Н. Гумилев

Лист № 86

Протокол допроса

Гр. Гумилева Николая Степановича

Допрошенный следователем Якобсоном, я показываю следующее: летом прошлого года я был знаком с поэтом Борисом Вериным и беседовал с ним на политические темы, горько сетуя на подавление частной инициативы в Советской России. Осенью он уехал в Финляндию, через месяц я получил в мое отсутствие от него записку, сообщавшую, что он доехал благополучно и хорошо устроился. Затем зимой, перед Рождеством, ко мне пришла немолодая дама, которая мне передала неподписанную записку, содержавшую ряд вопросов, связанных, очевидно, с заграничным шпионажем, например сведения о готовящемся походе на Индию. Я ответил ей, что никаких таких сведений я давать не хочу, и она ушла.

Затем в начале Кронштадтского восстания ко мне пришел Вячеславский с предложением доставлять для него сведения и принять участие в восстании, оно переносится в Петроград. От дачи сведений я отказался, а на выступление согласился, причем указал, что мне, по всей вероятности, удастся в момент выступления собрать и повести за собой кучку прохожих, пользуясь общим оппозиционным настроением. Я выразил также согласие на попытку написания контрреволюционных стихов. Дней через пять он пришел ко мне опять, вел те же разговоры и предложил гектографировальную ленту и деньги на расходы, связанные с выступлением. Я не взял ни того, ни другого, указав, что не знаю, удастся ли мне использовать ленту. Через несколько дней он зашел опять, и я определенно ответил, что ленту я не беру, не будучи в состоянии использовать, а деньги 200 000 взял на всякий случай и держал их в столе, ожидая или событий, то есть восстания в городе, или прихода Вячеславского, чтобы вернуть их, потому что после падения Кронштадта я резко изменил мое отношение к Советской власти. С тех пор ни Вячеславский, никто другой с подобными разговорами ко мне не приходили, и я предал все дело забвению.

В добавление сообщаю, что я действительно сказал Вячеславскому, что могу собрать активную группу из моих товарищей, бывших офицеров, что являлось легкомыслием с моей стороны, потому что я с ними встречался лишь случайно и исполнить мое обещание мне было бы крайне затруднительно.

Гумилев

Допросил Якобсон 18.8.1921.

Лист № 87 (машинопись)

Продолжительное показание гр. Гумилева Николая Степановича 20.08.1921.

Допрошенный следователем Якобсоном, я показываю: сим подтверждаю, что Вячеславский был у меня один, и я, говоря с ним о группе лиц, могущих принять участие в восстании, имел в виду не кого-нибудь определенного, а просто человек десять встречных знакомых из числа бывших офицеров, способных, в свою очередь, сорганизовать и повести за собой добровольцев, которые, по моему мнению, не замедлили бы примкнуть к уже составившейся кучке. Я, может быть, не вполне ясно выразился относительно такового характера этой группы, но сделал это сознательно, не желая быть простым исполнителем директив неизвестных мне людей и сохранить мою независимость. Однако я указывал Вячеславскому, что, по моему мнению, это единственный путь, по какому действительно совершается переворот, и что я против подготовительной работы, считая ее бесполезной и опасной. Фамилии лиц я назвать не могу, потому что не имел в виду никого в отдельности, я просто думал встретить в нужный момент подходящих по убеждению мужественных и решительных людей. Относительно предложения Вячеславского я ни с кем не советовался, но возможно, что говорил о нем в туманной форме.

Н. Гумилев

Выделим несколько моментов из этого документа. Начнем с последнего: «возможно, что говорил» о предложении участвовать в контрреволюционной организации «в туманной форме». Вот это неполная правда! Какое уж тут «возможно», если и той же И. Одоевцевой, одной из многочисленных своих учениц, и поэтам М. Кузьмину, Г. Иванову, и многим другим знакомым литераторам Гумилев «таинственно» намекал на свою причастность к «организации». Вот что вспоминает Одоевцева: «Гумилев был страшно легкомысленным… Как-то мы возвращались с поэтического вечера, Гумилев сказал, что достал револьвер — "пять дней охотился". Об этом я рассказывала, но то, что "Гумилев всем показывал револьвер", не говорила и не писала никогда — мне напрасно приписывают эти слова. Я думала, что с револьвером — это игра Гумилева в солдатики. Может быть, все было игрой… Кузьмин однажды сказал: "Доиграетесь, Коленька, до беды!" Гумилев уверял: "Это совсем неопасно — они не посмеют меня тронуть"…». Отметим это ощущение от поведения Гумилева — как от игры, а также его олимпийскую уверенность в своей неприкосновенности.

Что касается денег, то для чего их взял Гумилев? Для печатания прокламаций, которых не печатал, или же для покрытия личной финансовой бреши? Однако взял. У ярых врагов советской власти. Как это могли оценивать чекисты? На дворе было время беспощадной борьбы с контрреволюцией, множеством врагов советской власти. В деле Гумилева это явилось отягчающимся обстоятельством.

Теперь о тех, кого Гумилев собирался «привлечь к контрреволюции»: сначала это «кучка прохожих», которая «при общем оппозиционном настроении» пошла бы за ним, известным поэтом, затем — группа из «товарищей, бывших офицеров, что являлось легкомыслием» и, наконец, «не имел в виду никого в отдельности». Не следует пренебрегать той фантастической и романтической картиной, которая возникла в воображении поэта, когда он представил себя чуть ли не одним из вождей восстания («сохранить мою независимость»?), свергающего жестокую власть — власть, подавляющую «частную инициативу в Советской России», попирающую представления поэта о свободе и демократии.

Впрочем, поэт всегда в оппозиции… Таких во все времена всегда хватало. Они и сегодня шагают в рядах пятой колонны. Не будем называть их гнусные имена…

Лист № 88 (машинопись) 23.8.1921.

Допрошенный следователем Якобсоном, я показываю следующее: никаких фамилий, могущих принести какую-нибудь пользу организации Таганцева путем установления между ними связей, я не знаю и потому назвать не могу. Чувствую себя виновным по отношению к существующей в России власти в том, что в дни Кронштадтского восстания был готов принять участие в восстании, если бы оно перекинулось в Петроград, и вел по этому поводу разговоры с Вячеславским.

Лист № 102

Заключение по делу № 2534 Гумилева Николая Станиславовича [зачеркнуто, написано сверху чернилами «Степановича»], обвиняемого в причастности к контрреволюционной организации Таганцева (Петроградской боевой организации) и связанных с ней организаций и групп.

Следствием установлено, что дело гр. Гумилева Николая Станиславовича [зачеркнуто, написано сверху чернилами «Степановича»], 35 лет, происходит из дворян, проживает в г. Петрограде, угол Невского и Мойки, в Доме искусств, поэт, женат, беспартийный, окончил высшее учебное заведение, филолог, член коллегии издательства Всемирной литературы, возникло на основании показаний Таганцева от 6.8.1921, в котором[-ых] он показывает следующее: «Гражданин Гумилев утверждал курьеру финской контрразведки Герману, что он, Гумилев, связан с группой интеллигентов, которой последний может распоряжаться и которая в случае выступления готова выйти на улицу для активной борьбы с большевиками, но желал бы иметь в распоряжении некоторую сумму для технических надобностей. Чтоб проверить надежность Гумилева, организация Таганцева командировала члена организации гр. Шведова для ведения окончательных переговоров с гр. Гумилевым. Последний взял на себя оказать активное содействие в борьбе с большевиками и составлении прокламаций контрреволюционного характера. На расходы Гумилеву было выдано 200 000 рублей советскими деньгами и лента для пишущей машины.

В заключении Якобсона явная натяжка. Гумилев ленту для пишущей машинки не взял и прокламаций контрреволюционного характера не сочинял.

В своих показаниях гр. Гумилев подтверждает вышеуказанные против него обвинения и виновность в желании оказать содействие контрреволюционной организации Таганцева, выразив[-шееся] в подготовке кадра [?] интеллигентов для борьбы с большевиками и в сочинении прокламаций контрреволюционного характера.

Признает своим показанием: гр. Гумилев подтверждает получку денег от организации в сумме 200 000 рублей для технических надобностей.

В своем первом показании гр. Гумилев совершенно отрицал его причастность к контрреволюционной организации и на все заданные вопросы отвечал отрицательно.

Виновность в контрреволюционной организации гр. Гумилева Н. Ст. на основании протокола Таганцева и его подтверждения вполне доказана.

На основании вышеизложенного считаю необходимым применить по отношению к гр. Гумилеву Николаю Станиславовичу, как явному врагу народа и рабоче-крестьянской революции, высшую меру наказания — расстрел.

Следователь: Якобсон

Оперуполномоченный ВЧК: [подпись отсутствует]

В наше время защитники Гумилева возмущены тем, что один человек, следователь Якобсон, одним росчерком пера погубил знаменитого поэта и что чекисты не имели права по принятому в январе 1920 года постановлению брать на себя функции суда! И все же взяли. И никто им не помешал. Так вот, тогда ЧЕКИСТЫ ИМЕЛИ ТАКОЕ ПРАВО.

Что касается одного росчерка пера Якобсона, читаем лист дела № 104:

Выписка из протокола заседания Президиума Петрогуб. Ч. К. от 24.8.21:

«Гумилев Николай Степанович, 35 лет, дворянин, филолог, член коллегии издательства "Всемирная литература", женат, беспартийный, б. офицер, участник Петроградской боевой контрреволюционной организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров, которые активно примут участие в восстании, получил от организации деньги на технические надобности».

Приписка:

«Приговорить к высшей мере наказания — расстрелу».

Приговор был приведен в исполнение.

Гибель поэта не оставила равнодушными многих. Об этом — в предыдущем листе дела № 103:

В Президиум Петроградской губернской Чрезвычайной комиссии.

Председатель Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов, член редакционной коллегии государственного издательства «Всемирная литература», член Высшего совета Дома искусств, член Комитета Дома литераторов, преподаватель пролеткульта, профессор Российского института истории искусств, Николай Степанович Гумилев арестован по ордеру Губ. Ч. К. в начале текущего месяца.

Ввиду деятельного участия Н. С. Гумилева во всех указанных учреждениях и высокого его значения для русской литературы, нижепоименованные учреждения ходатайствуют об освобождении Н. С. Гумилева под их поручительство (чернила).

Председатель Петроградского отдела Всероссийского Союза писателей А. Л. Волынский.

Товарищ председателя Петроградского отделения Всероссийского Союза поэтов

М. Лозинский

Председатель коллегии по управлению Домом литераторов

Б. Харитон

Председатель ПРОЛЕТКУЛЬТ

А. Маширов

Председатель Высшего совета Дома искусств [машинопись]

М. Горький

Член издательской коллегии «Всемирной литературы»

[машинопись] Ив. М. [неразборчиво].

Смотрим последний лист дела.

Лист № 107

Удостоверяю, что квартира № 2 по Преображенской улице, 5–7 в марте 19 года взята во временное пользование со всей обстановкой с инвентарем моим покойным мужем Н. С. Гумилевым у С. В. Штюрмера, а поэтому вся в ней обстановка принадлежит Штюрмеру, кроме 1303 экз. книг, [которые] принадлежат моему мужу Н. С. Гумилеву.

Анна Гумилева.

22 сентября 1921 г.

ДКТ заверяет правильность подписи.

Председатель ДКТ Прокофьев.

[две печати и штамп домоуправления].

Как-то прозаично и буднично заканчиваются дела поэта Н. Гумилева.

Гибель любого человека — трагедия. В лице же Николая Гумилева Россия потеряла великого поэта.

Следует заметить, что на любое событие, эпизод жизни всегда следует смотреть глазами того времени. В далеком 21 году прошлого столетия Николай Гумилев виделся врагом советской власти, да еще чуждым по классу, и судьба его сложилась по законам того времени. Доживи он до 37 года, судьба его была бы такой же. Тогда в годы большого террора погибли тысячи, тысячи… Многие гибли за пустячные обвинения, а случалось, под каток репрессий попадали невиновные.

Конечно, жаль, что ушел из жизни такой поэт, как Николай Гумилев. Но колесо истории обратно никому не повернуть.

Глава 8. Эмиграция была разной

Тысячи и тысячи русских, бежавших из России, оказались на Западе. Накануне Второй мировой войны во Франции было 400 тысяч белоэмигрантов, в Германии — 150 тысяч, в Польше — 100 тысяч. Далее шли Китай (главным образом Маньчжурия и Шанхай) — 70 тысяч человек, Югославия — 40 тысяч человек, в Чехословакии, Болгарии и Литве — в каждой по 30 тысяч человек, в Румынии — 10 тысяч человек.

Особой страницей истории был исход русских людей из Крыма.

17 ноября 1920 года на 126 судах страну покинули 145 693 человека, не считая судовых команд. В том числе около 50 тысяч чинов армии, свыше 6 тысяч раненых, остальные — служащие различных учреждений и гражданские лица и среди них около 7 тысяч женщин и детей. Путь на чужбину для них был трудным. Перегруженные людьми и ценным имуществом корабли добирались до берегов Турции в течение нескольких дней. Скученность, теснота, отсутствие бытовых удобств не были единственными проблемами, которые военным и беженцам пришлось испытать на себе. Так начинался «белый крестный путь» армии в изгнание. На седьмой день этого пути армада из старых, проржавевших и донельзя перегруженных судов бросила якорь на рейде Константинополя, занятого союзниками России по Антанте. Из сырых тесных трюмов на палубу вылезли зачумленные, измученные морской болезнью и голодом донские и кубанские казаки, терцы и астраханцы, калмыки и лезгины «дикой дивизии» — возбужденная, нервная, плохо управляемая толпа. Сто пятьдесят тысяч незваных гостей сошли на турецкий берег. Сто пятьдесят тысяч штыков и сабель. Сто пятьдесят тысяч ртов. И все хотели есть. Жить и есть.

Никогда еще современная Европа не знала столь массовой эмиграции, названной «великим русским исходом». И Франция уже жалела, что взяла ее под свое покровительство. Не безвозмездно, конечно, ведь Черноморская эскадра, пригнанная в Константинополь, отходила ей. Люди столкнулись с небывалыми для них трудностями. Им довелось испытать то, что и в страшном сне не приснится.

Больных и раненых русских сразу же определили в полевые госпитали, лазареты и инвалидные дома. Мертвых снесли на Скутарийское кладбище. Гражданских загнали в лагеря для беженцев в Катарро и на прибрежные острова. А разоруженных теперь солдат и казаков распихали по баржам и поспешно сплавили с глаз долой: кого — на мрачный остров Лемнос, «водяную тюрьму» Эгейского моря, кого в Галлиполи на пустынном берегу Дарданелл, кого — в «проклятую пыльную дыру» Чаталджи у Босфора. Здесь, под открытым небом и неусыпном оком французских патрулей, «великая и немая армия», терпя лишения, голод, гонения и бесправие, зарывалась от зимней стужи в землю и скальный грунт и забивалась в полотняную тесноту походных палаток. Чужой город стал для русских пристанищем.

Сам Константинополь превратился в огромный бивуак русских изгнанников, где многие жили, «сидя на чемоданах», в ожидании какого-то чуда. Толпы одичавших солдат в дырявых прострелянных шинелях, с женщинами и детьми осаждали дворец Российского посольства на Пере, толкались в приемных иностранных консульств и у ворот международного бюро Красного Креста. Бездомные скитальцы, они днем мотались по городу, клянча даровую пищу и грошовый заработок, а по ночам ютились в богадельнях и во вшивых ночлежках, спали под худыми лодками на морском берегу или в пустых дворах.

Буря, которая выбросила русских из Крыма, обрушилась на них девятым валом на берегах Золотого Рога.

— Мы испили чашу человеческого унижения до самого дна. Мы узнали, что значит жить на французском пайке, который ежедневно урезался, и на месячное пособие в одну лиру. Местные вышибалы спускали нас с лестниц казенных палат, а чернокожие сенегальские стрелки во французских мундирах разгоняли нас палками. Мы стали отребьем, людьми без Отечества, полынью в чужом краю.

А пока барон Врангель и генерал Кутепов увлеченно «играли в солдатиков» на борту роскошной яхты «Лукулл», солдаты и офицеры русского воинства уже нанимались на службу в местную полицию, вербовались в Иностранный легион и французские колониальные войска, шли в отряды мятежного Кемаль-паши или медленно, но безнадежно опускались на дно, теряя человеческое обличье. Некоторых из них ретивые интенданты тайно продавали в рабство на плантации Бразилии или же нефтяные промыслы в Баку и Батуми.

На бедах людей старались нажиться разные деляги и проходимцы, обманщики. Обманом отправили транспорт с двумя тысячами казаков — не в обещанный им болгарский Бургас, а в… красную Одессу. Там их уже ждали.

С начала 1921 года французы все настойчивее стали требовать расселения крымских беженцев по странам Европы, но там никто и слышать об этом не желал. И только одна Югославия после долгих раздумий согласилась принять Белую гвардию, и то преимущественно ее рядовой состав и казачество. Югославия сама не знала аристократии и не хотела у себя русских аристократов или генералов-белоручек. Так и сложилось: Париж и Прага приняли нашу интеллигенцию, Америка дала приют инженерам и дельцам, Берлин всосал в свои трущобы наших уголовников, а Югославия пригрела военщину. Заканчивалось ее «константинопольское сидение». Постепенно поток эмигрантов, осевших в Константинополе, начал уменьшаться.

В течение августа первые транспорты с низшими чинами, палатками, походными кухнями и полевыми госпиталями отбыли морем в Салоники, а оттуда по железной дороге — в Сербию. И вскоре русские изгнанники, оставленные всем миром, истощенные и нищие, появились во всех захолустьях Королевства. К этому времени Югославия уже была наводнена русскими беженцами, и не было такого местечка или селения, где бы не существовала русская колония. Поэтому белые встретили радушный прием, и им жилось несколько лучше, чем где бы то ни было: русский солдат был не чужеземцем для сербского крестьянина-хлебопашца, а своим братом-славянином. Работа, хотя и черная, и непривычная, находилась каждому изгнаннику — и трудовому, и хорунжему. И не все сменили винтовку на лопату и кирку, а шашку — на топор и кайло. Все кавалеристы, например, поступили на пограничную службу и в сербскую жандармерию, авиаторы и артиллеристы — в армию. Те, кто знал иностранные языки, получили место в банках, конторах и фирмах. Художники-любители малевали вывески лавок и театральные декорации. Затертые в толпе боевые офицеры брались за сапожное, слесарное и столярное дело, копали канавы, мостили дороги, валили лес, шоферили, служили мелкими чиновниками; солдаты и казаки добывали в рудниках уголь, работали поденщиками на виноградниках, служили конюхами в богатых домах, собирали жатву, били камень в карьерах и батрачили. Бывший камер-юнкер пас коров, кавалергард стоял за прилавком. Жены офицеров становились прачками, кухарками, нанимались прислугой, торговали на базаре и в мелочных лавках, нередко и собой.

Русские, рискуя жизнью, очищали Югославию от неразорвавшихся снарядов, мин и фугасов, оставшихся от Первой мировой войны. Именно русские пробили в горах Македонии первоклассную по тем временам шоссейную дорогу, названную впоследствии «Русский путь». И именно они проложили в крайне тяжелых условиях железнодорожную магистраль к болгарской границе. И именно русские казаки на державной таможенной службе Сербии, стали грозой албанских и итальянских контрабандистов, одновременно пополняя казну Королевства. Именно русские архитекторы и строители возвели в Белграде десятую часть всех его домов, построенных между двумя войнами.

Все жили крайне скудно, большинство — в подвалах домов, в лачугах на окраине города, в сторожевой будке на железнодорожном переезде, в сараях, в бараках, казармах и ангарах вблизи Маркарницы, построенных властями специально для русских. Семья в три-четыре человека ютилась в одной комнате. Их многочасовой труд оценивался нищенской зарплатой в 20–30 динар (40–60 копеек) в день. Жены, вдовы и дети стояли в очередях за пособием в 200–300 динар, а семьи, имеющие 1000 динар в месяц, считали себя счастливыми. Все обходились без прислуги, обедать в ресторане считалось предосудительным: это могли себе позволить только спекулянты, лавочники, владельцы казино и игорных домов, были среди них и такие. Появляться в хорошем костюме стало признаком дурного тона, признаком порядочности были рваные сапоги и потертые локти.

Для многих из них жизнь вдали от Отечества стала настоящей пыткой. Кто не знал изгнания, тот не поймет, что такое любовь к Родине со всеми ее страхами и горестями. К несчастью, Югославия ничем не напоминала родные места — ни климатом, ни растительностью, ни бытом, ни национальным характером народа. Ведь у них даже дворовые собаки другие!

Но тяжелее бедности и бытовых неурядиц была неуверенность в завтрашнем дне, вечное ожидание надвигающейся беды, ведь даже исполнение изгнанниками русского гимна расценивалось властями как политическая демонстрация, о чем немедленно летел донос в полицию.

— Изгнание и жизнь на чужбине — страшные вещи, — вспоминал один боевой офицер, полковник. — Первым делом с нас сняли форму, ордена и регалии, спороли погоны и знаки отличия и лишили даже именного оружия. «Вы должны забыть, что вы полковник Русской армии», — поучал чиновник державной службы заслуженного офицера, ветерана Порт-Артура и героя Брусиловского прорыва. И отправлял его на работу писарем в казенное учреждение или на службу к полуграмотному селянину.

Очень много эмигрантов осело в Париже. Устраивались, как кому повезло: и таксистами, и швейцарами…

— Всех одолевала тоска по России, — говорил эмигрант пятидесятилетнего возраста. — Я ведь родился там… Там у меня все: гимназия, университет, студенческие балы, первая любовь… могилы… И ничего. Ни-че-го. Жидкий кофе с круассаном, дыра на пятом этаже, постель с клопами… Я ведь математик… Наверно, им нужны математики? И что мне до белого коня, на котором въедет или, наверное, никогда не въедет какой-то генерал? Я этих генералов не знал и знать не хотел.

Как правило, эмигранты не имели гражданства СССР, но и не принимали гражданства других стран. Жили они, имея на руках так называемый «нансеновский» паспорт. «Нансеновские» паспорта — временные удостоверения личности, введенные для апатридов и беженцев Лигой Наций по инициативе Ф. Нансена, выдавались в 20-х годах на основании специальных Женевских соглашений 1922 года.

Легендированная контрразведывательная операция «Трест»

Глава 9. Замысел «Треста»

Октябрьская революция расколола Россию, а затем и весь мир на два непримиримых лагеря. Захватив власть в стране вооруженным путем и не чувствуя под собой твердой почвы, большевики были вынуждены вести борьбу с многочисленными врагами, прибегая при этом к методам массового террора. Победа в Гражданской войне не успокоила советских вождей, так как противники новой власти в результате эмиграции оказались за рубежом, вне досягаемости ВЧК. Что же касается лидеров проигравших политических партий и белого движения, то они не желали мириться с поражением и всеми доступными средствами пытались продолжить борьбу.

В. И. Ленин и его соратники, сами пришедшие к власти из эмиграции, хорошо понимали непрочность своего положения и опасались политических эмигрантов, которые начали организовываться в союзы с целью борьбы с большевиками. К тому же лидеры белой эмиграции опирались в этой борьбе на поддержку буржуазных правительств иностранных государств. Поэтому работа против белой эмиграции стала первоочередной задачей ВЧК — ОГПУ за границей. Особую тревогу у советского руководства вызывали ушедшие за границу подразделения белой армии, сохранившие свою организацию и руководство. И именно против них были направлены основные усилия зарубежной агентуры советских спецслужб.

Белая эмиграция не была однородной. Часть наших соотечественников оказалась за границей из-за страха перед ужасами Гражданской войны или неприятия советской власти. Но при этом они не собирались с этой властью бороться. Другие эмигранты, большинство которых составляли те, кто с оружием в руках сражался против большевиков, не собирались сидеть сложа руки. Они создавали организации, главной целью которых было свержение советской власти в России.

Таких было много. Да, много было активных врагов, для которых борьба с советской властью стала смыслом жизни.

Практически сразу после окончания Гражданской войны на территории сопредельных с Советской Россией государств возникли многочисленные белоэмигрантские организации, такие как савинковский «Народный союз защиты родины и свободы» (Польша), «Объединенная русская армия» (Сербия), «Высший монархический совет» (Германия), «Русский общевоинский союз» (Западная Европа), «Союз русских эмигрантов» (Манчжурия) и другие. Кроме того, продолжали вооруженную борьбу отдельные отряды белогвардейцев под командованием атаманов Анненкова, Дутова, Семенова, барона Унгерна и др. При этом никто из них не отказывался от актов террора. Они готовились к нему основательно. Строили различные планы борьбы. Проведем выдержку из боевой диспозиции «Союза национальных террористов» (создан в мае 1927 года членами РОВС Георгием Радковичем и Марией Захарченко-Шульц), которую направил главе боевой организации РОВС генералу Кутепову бежавший на Запад в апреле 1927 года агент КРО ОГПУ Опперпут-Стауниц:

«После первых ударов по живым целям центр тяжести должен быть перенесен на промышленность, транспорт, склады, порты и элеваторы, чтобы сорвать экспорт хлеба и тем подорвать базу советской валюты. Я полагаю, что для уничтожения южных портов на каждый из них нужно не более 5-10 человек, причем это необходимо сделать одновременно, ибо после первых же выступлений в этом направлении охрана их будет значительно усилена. Сейчас же вообще никакой вооруженной охраны их нет. После первых же выступлений необходимо широко опубликовать и разослать всем хлебным биржам и крупным хлебно-фуражным фирмам сообщение Союза национальных террористов, в котором они извещают, что все члены СНТ, находящиеся в России, не только будут сдавать советским ссыпным пунктам и элеваторам свой хлеб отравленным, но будут отравлять и хлеб, сдаваемый другими. Я не сомневаюсь, что даже частичное отравление 3–4 пароходов, груженных советским хлебом, независимо от того, где это будет сделано, удержит все солидные фирмы от покупки советского хлеба. Конечно, о каждом случае отравления немедленно весьма широко должна быть извещена пресса, чтобы не имели места случаи действительного отравления иностранцев. То же самое можно будет сделать с другими советскими экспортными съестными продуктами, например с сибирским маслом. При введении своих людей в грузчики, портовые и таможенные служащие это будет сделать нетрудно. Этим был бы нанесен советам удар, почти равносильный блокаде… Помимо этого, уничтожение элеваторов не только сильно удорожит хлеб, но и ухудшит его качество. Я совершенно не сомневаюсь, что на это нетрудно будет получить в достаточном количестве технические средства, вплоть до хорошо вооруженных моторных лодок. Если бы таковые были получены, то можно было бы развить и некоторое пиратство для потопления советских пароходов… Ведь сейчас имеются моторные лодки более быстроходные, чем миноносцы. При наличии моторного судна можно было бы устроить потопление долженствующего скоро возвращаться из Америки советского учебного парусника "Товарищ". При медленном его ходе настигнуть его в открытом океане и потопить так, чтобы и следов не осталось, не так уже было бы трудно. А на нем ведь исключительно комсомольцы и коммунисты. Эффект получился бы потрясающий. Потопление советских нефтеналивных судов могло бы повлечь нарушение контрактов на поставку нефтепродуктов и колоссальные неустойки. Здесь мы найдем широкую поддержку от нефтяных компаний. Когда американские контрабандисты имеют свои подводные лодки и аэропланы, разве нам откажут в получении хороших моторных лодок, если мы докажем свое?

Надо немедленно начать отправку в Россию различными способами агитационной литературы с призывами к террору и к самоорганизации террористических ячеек, выступающих от имени СНТ Я думаю, что применительно к советским сокращениям организация могла бы сокращенно именоваться "Сент" или "Сенто", а члены —"Сентоки" или" Сентисты".

Необходимо, чтобы отправляемые террористы при выступлениях всегда бросали записки, что покушение или акт сделан такой-то группой СНТ, постоянно меняя нумерацию, чтобы создать иллюзию мощи СНТ и сбить с толку ГПУ…

Для уничтожения личного состава компартии придется главным образом применить культуру микробов эпидемических болезней (холера, оспа, тиф, чума, сибирская язва, сап и т. д.). Этот способ, правда, наиболее безопасен для террориста, и если удастся наладить отправку в Россию культур болезней, то один террорист сумеет вывести в расход сотни коммунистов… Организовать отправку культур микробов очень легко через дипломатов-контрабандистов. Очень многие дипломаты лимитрофных государств (так в 20-е годы называли западных соседей СССР: Финляндию, Прибалтику, Польшу и Румынию) занимаются провозом в Москву контрабанды и возят ее сразу до 10 пудов (3–4 чемодана). За провоз берут от 150 до 300 долларов за чемодан…

При некоторой осторожности через них можно будет отправлять и газы, и взрывчатые вещества. Только всем этим предметам нужно придавать товарный вид, то есть чтобы дипломаты и посредники не знали, что они в действительности везут. Помимо того, чемоданы должны быть с особо хорошими замками, чтобы дипломат из-за любопытства не полез бы туда…

Культуры бацилл отправлять лучше всего в упаковке от духов, одеколона, эссенции, ликеров и т. д. Газы под видом каких-либо лаков в жестяной или стальной упаковке. Взрывчатые вещества под видом красок, ванили, которая пересылается в жестяных коробках…

При выборе целей для таких терр. актов надо иметь в виду только те учреждения, где все без исключения служащие, а также посетители являются коммунистами.

Таковы: 1. Все областные комитеты ВКП(б), все губернские комитеты ВКП(б), все партийные школы, войска ГПУ и органы ГПУ…» (далее следует список из 75 учреждений в Петрограде и Москве с их адресами).

Такого рода диспозиции и планы имели практически все белоэмигрантские организации. И говорить о том, что эти планы остались только на бумаге, — грубая ошибка.

В сентябре 1924 года генерал-лейтенант Врангель распустил «Объединение Русской армии» и создал «Русский Общевойсковой Союз» — РОВС. Структура РОВС была продуманной, многоступенчатой и охватывала своей сетью едва ли не весь мир. Ее программой было: «Нельзя ждать смерти большевизма — его надо уничтожить».

Обстановка в мире была непростой. Об этом говорил Ф. Э. Дзержинский:

«Обстановка требует сосредоточения нашего внимания на задачах чисто политических. Мы и называемся теперь Государственным политическим управлением. Надо, чтобы это название — ГПУ— внушало врагам еще больший страх, чем ВЧК. Теперь условия работы осложнились. И в особенности это относится к борьбе с контрреволюцией. Товарищ Ленин говорил, что от нас требуется больше умения и знания тактики врагов. Сфера наших действий становится более узкой, но ответные удары ГПУ по врагам Советской власти должны быть более точными и сокрушительными. Мы победили в гражданской войне, мы выбросили за границу не одну тысячу наших заклятых врагов. Они рассеяны по всему миру, они нашли себе приют во всех европейских столицах. Там они вынашивают планы террористических актов, диверсий, проникновения в Советскую страну. Им помогают разведки капиталистических стран. Вооруженные силы белых, сосредоточенные главным образом в Сербии, представляют несомненную опасность. И Врангель всячески старается сохранить боеспособность своего так называемого ОРА — Объединения русской армии…

По сведениям из-за границы и данным, полученным внутри страны, мы убедились, что на советской территории действует довольно многочисленная и глубоко законспирированная контрреволюционная организация. Она называется Монархическая организация центральной России — МОЦР. Центр ее находится в Москве, а разветвления — в Петрограде, Нижнем Новгороде, Киеве, Ростове-на-Дону и на Северном Кавказе. Несомненно, что существуют еще организации и группы, пока неизвестные нам. МОЦР установила прямой контакт с центрами белой эмиграции за границей и, опираясь на их помощь, готовит восстания против Советской власти. ГПУ обязано проникнуть в замыслы и планы врага и в нужный момент нанести ему сокрушительный удар».

Для борьбы с противниками Советского государства — а многие из них были лютыми врагами, были организованны, действовали нагло — нужно было предпринять серьезные, эффективные меры. И тогда чекисты придумали «Трест».

Нужна была легендированная крупномасштабная организация против той части монархической белой эмиграции, которая из-за границы продолжала вести борьбу против Советской России. Для нее Владимир Андреевич Стырне придумал криптоним «Трест».

Параллельно с «Трестом» проводилась операция «Синдикат-2» против Савинкова.

Идея создания такой организации, как «Трест», приписывают Ф. Э. Дзержинскому и Кияковскому (Стацкевичу). На самом деле она принадлежала Владимиру Федоровичу Джунковскому.

«Белое движение можно разложить, лишь внедрив в него людей, близких его деятелям по происхождению и биографии. Причем эти люди должны быть проверяемы.

До революции в военных, чиновничьих, думских, промышленных кругах все знали друг друга если не лично, то понаслышке. Чужого здесь изобличат, вопрос лишь во времени… И в его судьбе», — говорил профессионал Джунковский. Он в дальнейшем принимал участие, как консультант, в разработке и проведении операций «Трест» и «Синдикат-2»[20].

Именно Джунковский и предложил «смелый план организации крупной легенды, которая, подкупив штабы лимитрофных государств качеством сведений о Красной армии, в последующем своем развитии при помощи штабов должна подмять под себя все зарубежные монархические центры и навязать им тактику, разработанную ГПУ, которая гарантирует им разложение от бездействия на корню». Уже позже эта разработка приобретет свое наименование — «Трест» (автором этого имени, как уже говорилось, считается известный чекист, помощник начальника КРО ГПУ В. А. Стырне).

Первым этапом операции «Трест» стало создание легенды о существовании на территории Советской России некой «Монархической организации Центральной России» — сокращенно МОЦР. У чекистов было стремление представить МОЦР как мощную заговорщическую шпионскую организацию, охватившую значительную часть командного состава РККА и способную возглавить контрреволюционные силы свергнуть советскую власть.

А кто такой Кияковский?

Виктор Станиславович Кияковский (настоящая фамилия Стацкевич) родился в 1889 году в городе Вильно. До 1920 года активно сотрудничал со 2-м отделом («двуйка») Польского Главного штаба, был негласным резидентом польской военной разведки и структур «Польской Военной Организации» (ПОВ) в Петрограде. Среди работников «двуйки» и ПОВ Стацкевич проходил под псевдонимом «Вик». В 1920 году И. И. Сосновский и польский коммунист Э. В. Рожен-Маковский уговорили Стацкевича перейти на сторону Особого отдела ВЧК. Брат «Вика», коммунист, недавно погиб на фронте, и «Вик» согласился прекратить ведение разведывательной деятельности в пользу Польши и сдать всех работников, сотрудничавших с ним. После перехода на сторону Советов Кияковский стал работать в органах ВЧК — ГПУ. В 1922 году он возглавил отделение по борьбе со шпионажем со стороны стран Центральной и Западной Европы КРО ГПУ.

Для борьбы с умными, энергичными врагами требовались решительные меры, изобретательность.

По легенде МОЦР ставила особые задачи и в военной сфере. Организация должна была заняться «…упрочнением монархических и националистических идей в Красной армии, завоеванием кадровым офицерством командных постов, борьбой с единоначалием в Красной армии… упразднением комиссарского состава… созданием организационных ячеек в частях, насаждением… людей [в оригинале: «наших людей»] во все арсеналы и склады боевых припасов и снаряжения».

Уже в феврале 1922 года за рубеж была передана первоначальная информация «о существовании на территории РСФСР контрреволюционной монархической организации». Получателем первоначальной информации стал сотрудник эстонской миссии в Москве Роман Бирк. Чекисты обоснованно посчитали, что Бирк мог сообщить о контрреволюционной организации в России представителям эстонской военной разведки. Передачу материалов о МОЦР провел сам Кияковский, позднее (18 апреля 1922 года) он завербовал и самого Бирка в агенты ГПУ (последнему был присвоен оперативный псевдоним «Груша»). Новый агент в дальнейшем принял активнейшее участие в развитии легенды о существовании МОЦР.

Конечной целью чекистов в операции «Трест» являлось обеспечение агентурного проникновения в монархические эмигрантские круги и в разведки буржуазных государств. Агентура КРО ГПУ — ОГПУ стремилась получить данные обо всех белоэмигрантских воинских формированиях, об их планах, а также пыталась дезинформировать иностранные разведки и информировать органы госбезопасности о деятельности их агентуры на территории Советского Союза.

Успех дела могла обеспечить агентура. Одним из агентов стал Бирк «Груша».

Кроме участия в операции «Трест», агент «Груша» активно работал и по линии сбора агентурных материалов на ряд бывших царских офицеров. Сам выходец из этой среды, Бирк хорошо знал многих латышей и эстонцев, ранее служивших в царской армии и занявших теперь видные посты в РККА. Так, его хорошим приятелем был И. Е. Вацетис. Тот нередко бывал в гостях у эстонского дипломата, передавал Бирку советские военные журналы и различную литературу по военной тематике. В знакомых Бирка ходили и бывшие царские генералы Свечин, Незнамов, Лебедев. Из разговора с последними Бирк «…узнавал весьма ценные для эстонского штаба сведения». Завербованный чекистами, Бирк также осуществлял и агентурное наблюдение за Вацетисом.

Агентурную сеть нужно было расширять. Сотрудники КРО ГПУ постепенно стали вовлекать в агентурную разработку по линии МОЦР новых секретных работников.

В последнее десятилетие на многочисленных печатных страницах, на телеэкранах, в кино обстоятельно рассказывалось и об операции «Трест». Ранее об этом было лишь на страницах специальных закрытых учебников. Изложение событий тех далеких лет впервые было озвучено в книге Льва Никулина «Мертвая зыбь». Затем одним из первых отечественных сериалов советского времени стал многосерийный фильм Сергея Колосова «Операция "Трест"», в котором на экране были воплощены герои и антигерои легендарной чекистской операции 20-х годов XX века, длившейся около пяти лет и практически парализовавшей деятельность белоэмигрантских организаций и иностранных разведок против СССР. В этом сериале был собран «звездный ансамбль» — Людмила Касаткина, Игорь Горбачев, Армен Джигарханян, Донатас Банионис. Центральными персонажами фильма, несомненно, стали чекист, начальник Контрразведывательного отдела ОГПУ Артур Христианович Артузов (эту роль играл актер А. Джигарханян) и его секретный агент, возглавивший фиктивную контрреволюционную организацию, Александр Александрович Якушев (актер И. Горбачев).

Так легендированная контрразведывательная операция «Трест» из закрытых источников шагнула в окружающий мир. Стала достоянием широких масс читателей и зрителей.

Глава 10. Александр Якушев

Он считается как бы одной из главных фигур в операции «Трест». С него якобы все начиналось… Однако это было не совсем так. Первоначально к работе в «Тресте» был привлечен один из давнишних агентов ВЧК — ГПУ — бывший царский полковник артиллерии Александр Евгеньевич Флейшер. До 1919 года он служил в Организационном управлении Всероссийского Главного штаба, одновременно состоял в контрреволюционной организации «Национальный центр», где заведовал артиллерией. Арестованный в 1919 году Флейшер дал наиболее полные показания о заговорщиках. Имеются сведения, что столь подробные показания он сообщил после пребывания в камере смертников. Когда следствие было окончено (а нужно отметить, что по делу «Национального центра» было расстреляно несколько десятков человек), Флейшера освободили из тюрьмы и включили в секретную сеть агентов ВЧК.

В мае 1922 года от имени МОЦР Флейшера направили в Эстонию. Цель этой поездки — «…установка шпионской связи с белогвардейскими организациями и военной разведкой Эстонии». Агенту ГПУ было вручено несколько документов, в том числе и «наказ», в котором говорилось, что «…МОЦР может взять на себя обязательство информировать эти государства о положении в России и предоставить в их распоряжение разведывательные материалы своего Военного штаба в пределах потребности именно тех государств, с которыми настоящие условия будут заключены».

11 мая 1922 года Флейшер прибыл в Ревель и почти сразу же оказался на приеме у начальника военной контрразведки Эстонии Лауринца. Уже позднее, прибыв в Советскую Россию, Флейшер сообщил в отчете, что он обещал Лауринцу «сведения о русской Красной армии». Эти сведения должны были «…состоять из схем организации Штаба РККА, штабов округов, формы одежды, а также характеристик на некоторых военачальников — Л. Д. Троцкого, С. С. Каменева, Э. М. Склянского». Одновременно эстонских военных интересовали полные установочные данные на ряд крупных советских военных— Я. Слащева, П. Лебедева, М. Ткачева.

Чекистам нужно было, чтобы легендированную организацию возглавил их человек.

Руководство КРО ГПУ хотело, чтобы Флейшер встал во главе легендированной организации МОЦР. В ряде документов (например, в записке Опперпута) сообщалось, что пребывание Флейшера в камере смертников не прошло для него бесследно. На момент их совместной работы с Опперпутом в 1922 году Флейшер «…не был совершенно вменяем… в его мозгу время от времени всплывали картины расстрелов… и для руководства "легендой" (т. е. организацией МОЦР) он не годился».

Дальнейшая судьба Флейшера: до 1925 года он продолжал служить в военных учреждениях РККА, далее перешел на работу в государственное акционерное общество «Мельстрой». Вторично его арестовали в 1935 году, когда после непродолжительного следствия бывшего агента КРО ГПУ — ОГПУ приговорили к трем годам ссылки. Далее следы Флейшнера теряются на «островах» архипелага ГУЛАГ.

Теперь чекистам спешно требовался агент, который был бы хорошо знаком «с основными положениями монархической среды и хорошо бы представлял ту среду, которая возглавила это движение за рубежом». Чтобы такой агент был видной фигурой, незаурядным человеком. Так на горизонте возник Александр Якушев[21].

А. А. Якушев родился 7 августа 1876 года в старинном русском городе Тверь. Происходил он из семьи потомственного дворянина, преподавателя Тверского кавалерийского юнкерского училища. Семейство Якушева-старшего жило трудом рук своих. В одном из послужных списков Якушева-младшего записано: «…у родителей имения родового либо благоприобретенного… не имеется».

Проявив недюжинные способности, Саша Якушев окончил гимназию и поступил в 1894 году на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. В 1899 году Якушев окончил полный курс наук в университете с дипломом 2-й степени. В августе того же года он поступил в «кузницу кадров» российского чиновничества — Министерство внутренних дел, где был причислен к земскому отделу и получил свой первый классный чин — губернский секретарь. В МВД Якушев долго не засиделся, уже в июне 1900 года его фамилия появилась в штатном расписании Министерства путей сообщения (МПС).

На новом месте службы он стал младшим помощником делопроизводителя юридической части Управления водных и шоссейных сообщений и торговых портов. В этом Управлении (МПС), расположившемся в Санкт-Петербурге на улице Итальянской, Якушев и начал свое восхождение по карьерной лестнице.

Через год он написал заявление на имя министра путей сообщения с просьбой разрешить ему «в свободное от служебных занятий время слушать курс в Санкт-Петербургском археологическом институте». Высшее начальство разрешило продолжить обучение. Якушев никогда не скрывал свое увлечение историей, живописью, ваянием. Вероятно, именно эти увлечения и привели его в стены Археологического института. Здесь готовили специалистов по различным отраслям археологии и архивоведения. Главным условием поступления в данное учебное заведение было то, что будущий студент обязан был иметь диплом о высшем образовании. В 1902 году Якушев успешно закончил обучение в Археологическом институте.

Начиная свою карьеру со скромного поста младшего помощника делопроизводителя, Якушев спустя короткое время стал уже делопроизводителем, затем старшим делопроизводителем и помощником начальника эксплуатационного отдела Управления водных и шоссейных сообщений МПС. Все эти кажущиеся скромными должности тем не менее двигали его по служебной лестнице Табели о рангах. В 1900 году Якушев — губернский секретарь (что соответствовало воинскому званию подпоручик), в 1905 году — титулярный советник (воинское звание — штабс-капитан), в 1907 году — коллежский асессор (воинское звание — капитан).

С 1911 по 1912 год Якушев одновременно со службой в Министерстве путей сообщения трудился и в Императорском Александровском лицее[22]. Первоначально он служил воспитателем, затем дежурным курса. Императорский Александровский лицей был высшим мужским дворянским учебным заведением закрытого типа. Успешное завершение учебы в лицее давало право на автоматическое получение 11 — го класса по Табели о рангах (вместо максимального 12-го после окончания университета). В лицее учились дети практически всех знатных аристократических фамилий царской России. Якушев, будучи воспитателем, а затем дежурным курса, сумел установить прекрасные личные отношения со многими представителями знатнейших родов. Связи, наработанные в Александровском лицее, были успешно использованы Якушевым при продвижении по службе в Министерстве путей сообщения.

Оставив службу в лицее, 15 марта 1913 года Александр Александрович был назначен на пост управляющего эксплуатационным отделом Управления водных и шоссейных сообщений МПС. Новая должность позволила получить ему чин статского советника. К тому времени за успехи по службе Якушев был награжден орденом Святого Станислава 2-й и 3-й степени, орденом Святой Анны 3-й степени, медалью в память 300-летия царствования дома Романовых. Спустя еще два года Якушева «…за успешные труды по проведению мобилизации 1914 года» наградят медалью ордена Белого Орла.

К началу Первой мировой войны, кроме службы в МПС, Якушев одновременно являлся членом Императорского общества судоходства. Почетным председателем этого общества был великий князь Александр Михайлович. Общество ставило своей целью «…содействовать развитию торгового пароходства, внутреннего судоходства, судостроения и водных промыслов». Статский советник А. А. Якушев входил также в Совет Российской экспортной палаты (представлял там интересы МПС) и в Комиссию о новых железных дорогах.

Годовое содержание Якушева составляло восемь тысяч рублей в год (из них 3200 рублей — жалование, 3200 рублей — столовые и 1600 рублей выделялось на наем квартиры). Такие доходы позволили Якушеву переехать в один из доходных домов, расположенных на главной деловой улице российской столицы — на Большом проспекте (дом № 51). Это здание имело строгий и стройный вид и отвечало всем требованиям новой деловой российской элиты и высшего петербургского чиновничества: в доме были центральное отопление, лифт, ванные комнаты и даже своя телефонная станция.

Семейная жизнь Якушева шла зигзагообразно. Не была простой. Александр Александрович к тому времени уже был женат, имел троих детей — сына Александра и дочерей Ольгу и Наталью. Его жена Феодосия Александровна Якушева (в дальнейшем она будет именовать себя Фаиной), в девичестве Бесперечь, происходила из семьи действительного статского советника. Это был не первый брак Якушева: в 1905 году он расторг брачные отношения с Лидией Фоминичной Андреевой. От этого брака у Якушева остался сын Николай.

Нужно сказать, что развод слишком тяжело дался Якушеву. Было серьезно подорвано здоровье: неврастения, головные боли, головокружение, бессонница, припадки и сердцебиение. Пришлось восстанавливать силы на Кавказских Минеральных Водах. Причину столь тяжелого бракоразводного процесса Якушева можно узнать лишь из церковных документов. В материалах Санкт-Петербургского епархиального начальства значится, что «брак Якушева с Лидией Фоминичной по его Якушеву прелюбодеянию расторгнут… с дозволением Якушевой вступить в новое супружество, разрешить таковое и Якушеву».

В годы Первой мировой Якушев продолжал занимать пост управляющего эксплуатационным отделом в Министерстве путей сообщения. Тогда же Якушева назначили и председателем Особого распорядительного комитета по перевозкам при МПС. В этой должности Якушев ведал «…упорядочением перевозок и принятием мер по улучшению внутренних путей». В ноябре 1916 года Александру Александровичу «за всемерное содействие и участие в осуществлении сложной и ответственной задачи следования грузов чрезвычайной важности по водным путям и железной дороге» была выражена личная искренняя благодарность от морского министра генерал-адъютанта Григоровича.

К сорока годам Якушев стал «особой четвертого ранга», то есть действительным статским советником. В Табели о рангах чин действительного статского советника соответствовал чину генерал-майора в армии или контр-адмирала на флоте. Якушев имел право на обращение «Ваше высокопревосходительство», а потомки его — на дворянский титул. В кругах высшего столичного чиновничества поговаривали, что протекцию Якушеву устроил отец одного из бывших воспитанников Александровского лицея. У этих слухов были веские причины: для получения чина действительного статского советника требовалось выслужиться в предыдущем классе (статский советник) пять лет либо прослужить в классных чинах не менее двадцати лет. Якушев прослужил всего семнадцать лет, да и статским советником он пробыл менее пяти лет. Все это давало почву для разнообразных слухов вокруг фигуры Якушева.

Наступил февраль 1917 года. В более ранних публикациях о нашем герое утверждалось, что он с неприятием встретил Февральскую революцию. Когда глава Временного правительства князь Львов предложил Якушеву пост товарища (то есть заместителя) министра путей сообщения, тот якобы отказался и заявил, что «…он верноподданный его величества и Временного правительства не признает». Архивные документы же говорят о другом. Александр Александрович остался служить в Министерстве путей сообщения, где сохранил за собой пост заведующего отделом перевозок по водным путям.

Одновременно его фамилия, как представителя министерства, фигурирует в списках Комиссии особоуполномоченного по объединенному и высшему руководству по разгрузке Петрограда. Эта комиссия действовала с августа 1917 года и ведала вопросам организации и осуществления вывоза из российской столицы людей и грузов.

Нежданно-негаданно для Якушева пришел 17-й год — Октябрьская революция, которую он встретил с полным неприятием. Все высшие чиновники Министерства путей сообщения, в том числе и Якушев, активно участвовали в саботаже новой власти. В начале декабря 1917 года здание на Фонтанке, где располагалось МПС, занял отряд революционных солдат и матросов во главе с комиссарами из «путейской комиссии» М. Т. Елизаровым и В. И. Невским. Всем служащим было объявлено, что с 8 декабря 1917 года «в помещение будут допускаться только давшие подписку о подчинении распоряжениям народного комиссара».

Якушев такой подписки не дал и был изгнан из министерства. Имея на руках большую семью, он, что называется, остался без средств к существованию. Положение становилось критическим, ведь старшему ребенку Якушева — сыну Александру — было всего шесть лет, а младшему — дочери Наталье — лишь два года. Жили Якушевы в то трудное время в основном на деньги, вырученные от продажи фамильного серебра и фарфора.

Якушев был «буржуй» и чувствовал себя неуютно. Вспомним слова Владимира Маяковского:

Ешь ананасы, рябчиков жуй,

День твой последний приходит, буржуй…

В 1918 году Якушев вступил в одну из контрреволюционных организаций в бывшей российской столице, правда, скорее всего, это была не преступная организация, а обычный салон, где любили встречаться своим кругом бывшие сослуживцы и знакомые из высшего Петербургского общества. Здесь они могли повздыхать о прошлых ушедших годах, позлословить о большевиках и обменяться слухами об их скором крахе. Один из таких «салонов», посещаемых Якушевым, оказался якобы связан с контрреволюционными заговорщиками из «Национального центра». Вскоре начались аресты, и Якушев спешно покинул Петроград и перебрался в новую столицу, в Москву. Здесь наш герой поступил на службу к большевикам. Этот поступок объясним и понятен: оставшись без денег, имущества, в чужом городе, Якушев ради спасения себя и своей семьи был готов поступить на любую, даже самую тяжелую и грязную работу.

Все же судьба оказалась благосклонной к Якушеву. Он стал трудиться в Высшем совете народного хозяйства (ВСНХ) РСФСР. Служить он там начал в конце 1918 года в должности старшего инспектора Главного управления водного транспорта (Главвода). Новая служба дала возможность получить приличное жалование и неплохой продуктовый паек. Считалось, что Якушеву очень повезло. Многие из тех, с кем он в прошлом трудился в Министерстве путей сообщения, просто бедствовали.

Якушев не бедствовал. Его карьерному росту можно было позавидовать. В начале 1920 года он был назначен начальником Главного управления водного транспорта НКПС РСФСР. Вступив в должность, Александр Александрович развил активнейшую деятельность. Под его подписью как из рога изобилия сыпались приказы, директивы и распоряжения. Бывший действительный статский советник Якушев вписывался в советское чиновничество.

18 августа 1920 года Якушева назначили по совместительству и помощником начальника Главного управления путей сообщения (ГУПС) НКПС РСФСР. На него было возложено «ближайшее руководство управлением в вопросах, не касающихся основных распоряжений и сношений». В иерархии наркомата Якушев фактически входил в десятку наиболее влиятельнейших работников. Его кабинет располагался в так называемом «Запасном дворце» на Ново-Басманной улице. Александр Александрович постоянно вращался в кругу видных руководителей советского правительства и ЦК партии — Л. Д. Троцкого, Л. Б. Красина, А. П. Розенгольца и многих других. Да его уже знали некоторые руководители Советского государства, такие как Л. Б. Красин.

27 декабря 1920 года Якушева откомандировали на работу в Наркомат внешней торговли РСФСР. На этом переводе настоял бывший нарком путей сообщения Л. Б. Красин, с марта 1920 года ставший во главе всей внешней торговли Страны Советов. Ему срочно требовались специалисты в вопросах экспорта и импорта, а Якушев до 1917 года все-таки входил (по совместительству) в состав Российской экспортной комиссии. Там он представлял интересы Министерства путей сообщения.

Чекисты обнаружили малочисленную монархическую организацию, не представлявшую особой опасности. Образовали ее несколько престарелых бывших аристократов и царских сановников, ни на что, кроме злобной болтовни, в сущности, не способные. По-настоящему серьезных людей в ней почти не было. Косвенное отношение через знакомых к ней имел крупный специалист по водному транспорту, ответственный работник Наркомата путей сообщения, а в прошлом действительный статский советник, воспитанник, а затем и преподаватель Александровского (бывшего Царскосельского) лицея Александр Александрович Якушев.

Находясь на службе у советской власти, Александр Александрович не оставил своих прежних взглядов на политическую систему, необходимую России. Он продолжал встречаться со многими бывшими царскими сановниками, не терявшими надежд на восстановление монархии в стране. Считается, что Якушев в 1920 году входил в какую-то контрреволюционную монархическую организацию. Однако архивные документы, подтверждающие или отвергающие эту версию, пока не обнаружены. Вероятнее всего, Якушев посещал какой-либо нелегальный кружок, состоящий из людей, неравнодушных к происходящему в стране. Так считает Михаил Тумшис, автор вышеназванной книги «ВЧК: война кланов».

О Якушеве в наши дни достаточно известно. Уже упоминался фильм «Операция "Трест"». Автору о Якушеве рассказывали Теодор Гладков, крупный специалист по истории спецслужб, полковник Николай Зайцев, который тридцать лет тому назад помогал Гладкову в издании книги «И я ему не могу не верить…»[23].

До издания книги была публикация в «Неделе»— «Конец агента ST-1». В ней были допущены неточности, которые автор подсказал полковнику Зайцеву убрать. Полковник Николай Зайцев согласился с замечаниями автора.

Обстоятельно о личности и делах Якушева повествуется в книге Льва Никулина «Мертвая зыбь»[24].

Некоторые фрагменты из нее автор приводит в предлагаемой читателю книге.

В ноябре 1921 года Якушева как ведущего специалиста Наркомвнешторга и члена Технического совета НКПС направили в командировку в Швецию и Норвегию. В Таллине (на тот период Ревеле), где Якушев был проездом, он выполнил просьбу старой приятельницы Варвары Николаевны Страшкевич. Та просила передать письмо своему племяннику Юрию Артамонову. Якушев не знал, что Артамонов с 1921 года работал в английском паспортном бюро и поддерживал контакты с рядом руководителей белой эмиграции в Париже и Берлине.

Якушев передал Артамонову письмо. Но лишь этим дело не ограничилось. Такой человек, как Якушев, не мог не быть расспрошен эмигрантами, желающими знать о положении дел в России. Александр Александрович крайне охотно рассказал о ситуации в РСФСР, не удержался он и от изложения собственных политических взглядов о предполагаемых изменениях в политической системе Советской России.

Артамонов заинтересовался Якушевым. Человек, близкий ему по духу, к тому же высокопоставленный советский чиновник.

«Большой спец, умен. Знает всех и вся. Наш единомышленник, он то, что нам нужно. Человек с мировым кругозором… В Якушева можно лезть, как в словарь. На все дает точные ответы». Артамонов одновременно сообщил, что в Москве существует монархическая организация и Якушев якобы представляет ее интересы за границей и предлагает «…реальное установление связей».

Через две недели после возвращения в столицу Якушев был арестован чекистами. Одновременно арестовали и всех тех, кто якобы «работал» в контрреволюционной организации вместе с Якушевым. Всем арестованным было предъявлено обвинение «В участии в контрреволюционном заговоре», а Александру Александровичу еще дополнительно и обвинения в шпионаже (он ведь сообщил эмигрантам сведения конфиденциального характера, известные ему по службе в НКПС и НКВТ).

Артузов подошел к несгораемому шкафу, шкаф открылся со звоном. Он достал папку. На ее переплете было написано: «Дело А. А. Якушева».

Артузов выдвинул ящик стола и достал две фотографии. Одна побольше — групповой снимок. В центре — белое здание, вокруг на обвивающей нарисованной ленте надпись: «Императорский Александровский лицей. Выпуск 1907 года». Вокруг ленты — фотографии молодых людей в мундирах лицея, и над ними какие-то господа тоже в мундирах и при орденах.

Внимательно рассматривал лица на фотографии, взял другую фотографию: господин в пенсне, с завитыми усами, с большим лбом, который несколько увеличивала лысина. Выразительный, чуть насмешливый взгляд.

— Это и есть Александр Александрович Якушев. Видно, что человек с характером. Представительная внешность, знает себе цену. Он же изображен на снимке среди воспитателей. А среди лицеистов — другое действующее лицо — Юрий Александрович Артамонов. Окончил лицей в 1907 году. Его нам указала Варвара Николаевна Страшкевич, он ей приходился племянником.

Артузов задумчиво перелистывал дело Якушева. Тот написал:

«Я, Александр Александрович Якушев, потомственный дворянин, сын преподавателя кадетского корпуса, родился 7 августа 1876 года в городе Твери, окончил Императорский Александровский лицей, последняя моя должность — управляющий эксплуатационным департаментом управления водных путей министерства путей сообщения в чине действительного статского советника. После революции с 1921 года работал в качестве консультанта по водному хозяйству. В старой армии не служил, в белой тоже. Женат, имею троих детей. Хотя я ни в какую партию не входил, но по убеждению — русский националист…».

Артузов задумался, затем продолжил читать, что пишет этот генерал (по «Табели о рангах» чин действительного статского советника, который имел Якушев, соответствовал военному званию «генерал-майор»):

«…Я считаю монархию единственным строем, который может обеспечить могущество и величие России. Тем самым я являюсь противником Советской власти, контрреволюционером. Однако я хотел бы знать, в чем меня обвиняют? Все, что можно мне поставить в вину, относится к прошлому, и об этом прошлом я постараюсь рассказать подробно и вполне откровенно.

В 1919 году, когда северо-западная армия генерала Юденича наступала на Петроград, мы были уверены, что Советская власть доживает последние дни. Юденич занял окрестности Петрограда, генерал Миллер наступал на Вологду, поляки занимали Минск, корпус Кутепова занял Курск и Орел. Мы — я говорю о подпольных организациях в Петрограде — имели связь с «Национальным центром» в Москве и готовили мятеж в Петрограде, так же как наши единомышленники в Москве. Все это теперь имеет историческое значение, поскольку ВЧК удалось ликвидировать и нашу, московскую, организацию. Мы были уверены в успехе, готовили вооруженное выступление и выработали строгие меры, чтобы обеспечить порядок в столице. Что это значит, надеюсь, понятно.

Мы надеялись справиться с рабочими, не дать им возможности лишить город воды и света, пытались связаться с теми офицерами, которые были мобилизованы в Красную армию. Чем это кончилось — известно.

Некоторое время я оставался в Петрограде. Когда начались аресты, я переехал в Москву, где меня меньше знали. (…)

На этом, собственно, и кончилась моя активная деятельность. Из Москвы я предполагал пробраться на юг. Это мне не удалось. Мятеж Кронштадтской вольницы меня обнадежил, но ненадолго. Наступило время нэпа, которое я воспринял как крушение принципов большевизма. Я жил, ничего не делая, продавая фарфор и столовое серебро, которое вывез из Петрограда. Именно в это время произошла встреча с одним знакомым генералом, которого я хорошо знал по Петрограду. Он поинтересовался, что я делаю и как существую. Я объяснил ему свое положение.

— А вы, ваше превосходительство?

Он с удивлением посмотрел на меня:

— Я с ноября с семнадцатого года работаю. Теперь в штабе Красной армии. Я думал, вам это известно. Мне кажется странным, что вы с вашими знаниями сидите без дела. На что вы надеетесь?

Все устроилось неожиданно для меня. Рано утром ко мне явился некто в кожаной куртке и передал мне приглашение явиться к одному высокопоставленному лицу. Это приглашение имело характер приказа, и я уклонился от него. Тогда спустя неделю за мной пришли уже двое в кожаных куртках, посадили в автомобиль и доставили к этому лицу. Я был встречен милостиво, мне сказали, что известны мои заслуги, знания и организаторские способности, которые не могли получить должное развитие при царе.

Я сказал:

— Не знаю, откуда вам это известно?

— От многих видных специалистов, которые работают у нас.

Затем мне было сказано, что мои убеждения «русского националиста» тоже хорошо известны и потому для меня не должны быть безразличны судьбы русской промышленности и хозяйства. Кончился этот разговор тем, что я согласился работать с большевиками. Я занял хорошее положение, как известно, был вхож в кабинеты видных деятелей ВСНХ, меня знали и знают Красин, Кеженцев. Внешне все обстояло у меня благополучно, я составлял докладные записки и планы по водному хозяйству, в осуществление которых не верил.

Я был командирован в Швецию в начале ноября, а 22 ноября по возвращении в Москву был арестован. Убеждений моих я не менял и являюсь по-прежнему русским националистом и монархистом. Был им и после Февральской революции, когда на предложение князя Львова занять пост товарища министра путей сообщения ответил, что, как верноподданный его величества, Временного правительства не признаю.

Вы спрашивали меня о моем отношении к Советской власти сегодня. Я не закрываю глаза на усилия большевиков восстановить то, что разрушено, но настоящей порядок наведет державный хозяин земли русской. На этом я кончаю мои показания. Никаких имен я не называл и не назову, о своей контрреволюционной деятельности я рассказал все, ничего не утаив.

А. Якушев».

Артузов вспомнил слова Дзержинского:

— Нам нужен человек, который поможет чекистам проникнуть в ядро монархической организации. Человек, которому эти господа верят, которого знают как убежденного монархиста и который мог бы стать одним из руководителей МОЦР, действуя в интересах Советской власти. Недавно мы арестовали некоего Александра Александровича Якушева. Это видный специалист по водному хозяйству, занимавший в дореволюционное время солидное положение. Мы убедились, что сейчас он не только стоит на позициях, враждебных по отношению к Советской власти, но и является одним из руководителей МОЦР. Следствие по этому делу ведет товарищ Артузов и его отдел…

Якушев перешел на советскую службу после длительного саботажа, но, видимо, он начал работать лишь с целью маскировки своей контрреволюционной деятельности. Это ему не удалось. Он арестован. И однако, мы убедились в том, что, несмотря на свои монархические взгляды, он отвергает бесчеловечные методы борьбы, которые предлагают его единомышленники. Он отвергает интервенцию. И для него, как он заявил, «превыше всего интересы России». Поэтому он осуждает терроризм и шпионаж в пользу Антанты. В то же время он категорически отказывается дать нам откровенные признания относительно МОЦР и назвать хотя бы одно имя. Так, товарищ Артузов?

— Да. Именно так.

— Но мы не должны терять надежды переубедить его, склонить на сторону Советской власти. Попытаемся это сделать. Поэтому будем держать его арест в тайне.

Якушев арестован тотчас по его возвращении из заграничной командировки, в момент, когда он отправлялся в другую командировку, в Иркутск. Ни в Москве, ни за границей об аресте его не знают. По нашему мнению, моего и товарища Артузова, Якушев может быть, говоря иносказательно, тем ключом, который откроет нам, чекистам, доступ в МОЦР. Разумеется, это зависит и от самого Якушева. Он должен объявить тайную войну своим единомышленникам, войну смертельную. Вместе с тем он должен помочь нам освободить от влияния врагов и людей колеблющихся, случайно попавших в МОЦР. Ни Якушев, ни сами чекисты, которым удастся проникнуть в МОЦР, ни в коем случае не должны принимать участие в контрреволюционных действиях этой организации, но в то же время они должны создавать впечатление, будто являются убежденными монархистами. Такая работа требует ума, выдержки, смелости и находчивости. Умело маскируясь, надо глубоко проникать в лагерь врагов, подогревать их недоверие друг к другу, возбуждать взаимные подозрения, вызывать споры. Мы знаем о том, что происходит за границей: постоянные склоки, грызня между белыми эмигрантами. Надо им умело подбрасывать горючий материал, сеять между ними вражду…

«Что же, нужно попытаться склонить Якушева к сотрудничеству, включить в игру. Фигура он крупная», — решил Артузов.

Якушев ждал вызова к следователю.

«Надо бороться за жизнь», — говорил он себе и в своих показаниях писал только о прошлом, о том, что было известно. Временами он убеждал себя в том, что его настоящее, то есть то, что он один из руководителей контрреволюционной организации, член ее Политического совета, неизвестно ЧК. Но внезапно ночью в полусне ему чудилось, что все открыто, и он покрывался холодным потом. От допроса к допросу он все больше терял уверенность в себе. Якушев боялся предстоящего вызова к следователю, хотя этот человек — смуглый, с бархатными бровями, темно-синими глазами, похожий на итальянца — чем-то нравился. Если бы он был в смокинге, а не в гимнастерке с расстегнутым воротом, возможно, выглядел элегантно.

Раньше, когда Якушев думал, что может быть арестован ЧК, ему представлялся матрос с маузером, мат и угрозы. Потому его и удивил этот молодой человек. Допрос он вел как бы небрежно, будто бы думая о другом, но это был опасный противник. И когда следователь поймал Якушева на явной издевке, с которой была написана одна докладная записка, тот с удивлением спросил:

— Вы инженер?

Оказалось, что следователь окончил Петроградский политехнический институт.

— Как же вы оказались, на таком месте?

— А мы, большевики, идем туда, куда нас пошлет партия. Так вернемся к тому, как вы работали при царе и как работали при Советской власти. Есть разница: при царе вы сами признали, что вам резали сметы, вы даже ругаете министерство финансов; при Советской власти вам шли навстречу по мере сил. Так или не так?

Якушев вынужден был согласиться.

Читая показания Якушева, следователь вдруг спросил:

— Вы семейный человек, у вас дети… Но вы не отказывали себе в некоторых развлечениях?

— С вашей точки зрения, это преступление? Я старый балетоман.

— Да… Но Мила Юрьева… Вы посещали ее как любитель балета?

— Я был у нее один раз.

— В Петрограде, в ее квартире, в доме Толстого, на Фонтанке.

— Да… То есть я был в театре на ее бенефисе и потом поехал к ней…

— Вы были ее гостем. Но кроме вас кто-нибудь был у нее в тот вечер?

— Право не помню. Это ведь было давно.

— Осенью 1917 года. Потом гости разошлись, а вы остались. Вы и еще один гость.

— Да… Какой-то негоциант, восточный человек.

— Месье Массино.

— Да… Кажется, его так звали.

Больше следователь не возвращался к этому вопросу. Но Якушев долго размышлял, откуда взялась эта Юрьева. Пустая девчонка… И вдруг вспомнил: кто-то говорил ему, что Милу Юрьеву арестовала ЧК b 1918 году. А этот Массино был ее покровителем. О встрече с Массино не хотелось вспоминать. В следующий раз следователь как будто не интересовался ни танцовщицей, ни господином Массино. Он не спрашивал о том, что делал Якушев за границей, и это одновременно успокаивало и тревожило.

Дни шли. Вызова к следователю не было.

Якушев размышлял о прожитой жизни, хлебал из жестяной мисочки суп, то есть вычерпывал пшено и какие-то кусочки, плавающие в водице, или крошил в эту водицу черствый хлеб. Впрочем, он знал, что голодала вся страна. И тут ему вспомнились обеды у Донона и домашний повар. Но Якушев все-таки предпочитал в это время хорошие рестораны и приятную компанию равных ему по положению людей. Он был интересный собеседник, любил грубоватые, «с перцем» анекдоты, умел рассказывать пикантные истории — словом, был, что называется, светский человек, директор департамента, штатский генерал, которого принимали в некоторых домах петербургской знати. Его мечтой было побывать на костюмированном балу у графини Клейнмихель, но туда так и не позвали.

Вспоминал, вспоминал… 17-й год.

Все тревожило, огорчало, раздражало. Александр Александрович искал утешения… Осенью семнадцатого года он решил развлечься и, получив приглашение на бенефис Милочки Юрьевой, отправился в театр миниатюр на Троицкой. Якушев ценил не столько талант Милочки, сколько ее миловидность и пухленькие плечики, когда он пришел за кулисы поблагодарить танцовщицу «за доставленное удовольствие», то встретился с ее покровителем Массино, о котором слышал как о загадочном субъекте. Господин Массино, видимо, был предупрежден об этой встрече и тут же пригласил его к Милочке Юрьевой на квартиру.

У Якушева осталось воспоминание о квартире Юрьевой, обставленной в восточном вкусе, об уютной гостиной с расписным фонарем в потолке, коврах, тахте и восьмигранном столике перед ней, о розовом, редком в то время, шампанском. Но более всего он запомнил беседу с «турецким и восточных стран негоциантом» месье Массино, как значилось на визитной карточке.

Когда после Октябрьской революции до Якушева дошел слух об аресте Милочки, он отнесся к этому равнодушно. И вот следователь напомнил Якушеву о ней и ее покровителе.

Все-таки как получилось, что он, Якушев, здесь, в четырех стенах, арестант? Ничто не предвещало беды, подполье хорошо законспирировано, иначе бы его не послали в командировку за границу. Удивила тотчас, вслед за возвращением, командировка в Сибирь, в Иркутск. Он не терпел проводов, уехал на вокзал один. На вокзале вышло какое-то недоразумение с билетом. Потом он оказался в автомобиле — и здесь, в камере. Конечно, его арестовали за старое, за то, что было в Петрограде, если за другое, тогда — конец.

Обо всем этом думал Якушев, зажмурив глаза, чтобы не видеть решетки в окне.

Раздумья прервал надзиратель. Якушева повели на допрос. Они шли по коридорам бывшего жилого дома. Проходы из квартиры в квартиру были пробиты зигзагами, так чтобы квартиры сообщались между собой. Здесь разместились следователи и другие сотрудники ЧК. Якушева привели в просторную комнату, не в ту, где происходили первые допросы. Видимо, эта большая комната была когда-то гостиной, от прежнего убранства сохранилась только люстра с хрустальными подвесками.

Кроме следователя-инженера (это был Артузов) в стороне сидел незнакомый Якушеву человек. Лицо его разглядеть трудно, он что-то читал, перебирая исписанные листки. Это был Пилляр.

Вернемся к осени 1917 года, к вашей встрече с Массино, — сказал Артузов.

— Пожалуйста.

— Вы твердо убеждены в том, что он занимался только коммерческой деятельностью? Политикой он, по-вашему, не интересовался?

— Речь шла о железных дорогах, шахтах, водных путях…

— А это не политика? Речь шла и о другом, насколько мы знаем.

— Да, ведь Юрьева была арестована.

— Вы это знаете?

— Мало ли за что могли арестовать эту дамочку, за спекуляцию например.

— И вы больше ничего не слышали о Массино?

— Нет.

— Как же вы, патриот, могли равнодушно отнестись к планам ограбления вашей Родины?

— Мне было неприятно это слышать.

— Какая деликатность… Так вот, Массино, конечно, был и коммерсантом, но у него есть и другая профессия, и другое имя. Его настоящее имя Сидней Джорж Рейли. Он английский шпион и организатор террористических актов против Советской власти. Он приговорен к расстрелу по делу Локкарта и Гренара. Об этом процессе вы, вероятно, слышали?

Якушев молчал. Он подозревал, что Массино и Рейли — одно лицо…

— Ну, оставим этот эпизод вашей жизни, хотя он все-таки пятно на ваших белоснежных ризах патриота. Кто такая Варвара Николаевна Страшкевич?

Холодная дрожь прошла по телу Якушева.

— Варвара Николаевна… Моя соседка. Мы живем в одном доме… Она бывает у нас, мы немного музицируем… У нее приятное сопрано, у меня баритон…

— Вы больше ничего не можете добавить к тому, что написали? — спросил Артузов.

— Ничего. Могу добавить: она мне когда-то нравилась.

— Да. Вы светский человек, Якушев… Но здесь не салонная беседа, мы не будем терять времени. Вы обещали сказать всю правду, а написали только то, что нам известно о вашей контрреволюционной деятельности.

Якушев сидел спиной к дверям. Артузов молча смотрел на него, а человек, перебиравший листки, не обращал внимания на арестованного, увлеченный чтением.

Дверь за спиной Якушева открылась и снова закрылась. Он повернул голову и мучительным усилием заставил себя отвернуться. Прямо к столу шла высокая пожилая женщина, бесшумно шурша валенками. Она села на стул против Якушева. Обращаясь к женщине, Артузов сказал:

— Гражданка Страшкевич, вы знаете этого гражданина?

Женщина ответила тихо:

— Знаю. Это Александр Александрович Якушев.

— Гражданин Якушев, вы знаете эту гражданку?

— Знаю. Это Варвара Николаевна Страшкевич.

Человек, до сих пор что-то читавший, поднял голову. Его взгляд и взгляд Артузова скрестились на Якушеве, и тот подумал: «Нет, надо бороться. Иначе…».

— При каких обстоятельствах вы встречались с гражданкой Страшкевич?

— Мы были знакомы еще в Петербурге.

— При каких обстоятельствах вы встретились с гражданкой Страшкевич в последний раз в Москве?

Якушев подумал и ответил:

— Не помню, — потом добавил: — Предпочитаю не отвечать, я бы не хотел, чтобы мой ответ повредил Варваре Николаевне.

Артузов записывал ответы Якушева и Страшкевич. Другой, сидевший рядом с ним, спросил:

— Гражданка Страшкевич, при каких обстоятельствах вы встретились в последний раз с Якушевым?

— В начале ноября… числа не помню… Александр Александрович пришел ко мне и сказал: «Я еду в служебную командировку в Швецию и Норвегию. На обратном пути остановлюсь в Ревеле, хотел бы повидать Юрия», то есть моего племянника Юрия Артамонова… Ну вот Александр Александрович мне говорит: «Напишите Юрию пару слов, вы его обрадуете, я ему передам». Я написала буквально пару слов: «Жива, здорова». Александр Александрович взял у меня письмо, побыл недолго, вспомнил прошлое и ушел. После этого я его не видела.

— Якушев, вы подтверждаете то, что говорила гражданка Страшкевич?

— Подтверждаю. Так все и было. Мне хотелось сделать приятное Варваре Николаевне. Почта работает неважно. А тут есть возможность передать непосредственно привет родственнику.

— Гражданка Страшкевич, у вас есть вопросы к Якушеву?

— Нет.

— У вас, Якушев, есть вопросы к Страшкевич?

— Нет.

— Уведите.

Страшкевич встала, пугливо озираясь на Якушева, пошла к дверям. Там ее ожидал надзиратель.

Если в первые минуты Якушев был ошеломлен появлением Страшкевич, то теперь он взял себя в руки. Да, он отвозил письмо. Он мог даже не передать его адресату, забыть, а потом оно затерялось. Надо сказать: «Напрасно я его взял. Человек, как говорится, задним умом крепок».

— Вы встречались с Артамоновым до встречи в Ревеле?

— Я ни разу не встречал его после того, как он окончил лицей.

— Это правда?

— Повторяю, я с ним не встречался после 1907 года.

Наступило молчание. Тот, другой, нарушил молчание, сказав:

— Не будем терять времени даром. Слушайте, Якушев. Вы встречались с Артамоновым не раз в Петербурге. Вы отлично знали, что Артамонов бывший офицер, в восемнадцатом году в Киеве состоял в свите гетмана Скоропадского. Потом в Ревеле работал в английском паспортном бюро как переводчик. Вы все это знали и потому взяли письмо у Страшкевич. Вы были у Артамонова в Ревеле, в его квартире на улице Пиру.

Якушев чувствовал, как бледнеет, кровь отливает от лица, мысль работала лихорадочно, он старался овладеть собой и придумать ответ.

— Да, я был у Артамонова.

— Почему же вы это скрыли?

— Я не хотел причинить вред Варваре Николаевне Страшкевич…

«Не то, не то я говорю», — подумал он.

— Слушайте, Якушев, — резко начал Артузов. — Вы обманули доверие Советской власти, вас посылали за границу с важными поручениями. А что вы сделали? Вы связались с врагами Советской власти. Артамонов белогвардеец, враг. Разве вы этого не знали?

— Разговор у нас был самый невинный. Он спрашивал меня о жизни в Москве.

— И что вы ответили?

— Ответил, что живется трудно, что Советская власть пытается восстанавливать промышленность… что нэп пока мало себя оправдывает.

— И это все? Об этом вы говорили шесть часов?

«Даже время известно», — подумал Якушев и сказал:

— Вспоминали старину, то есть прошлое.

— И только? Больше ничего вы не хотите добавить к вашим показаниям о встрече с Артамоновым в Ревеле?

— Я все сказал.

И тогда заговорил тот, другой (это был Пилляр). Он взял один из листков, которые просматривал раньше:

— Слушайте внимательно, Якушев. Это касается вас, я читаю: «Якушев крупный спец. Умен. Знает всех и вся. Наш единомышленник. Он то, что нам нужно. Он утверждает, что его мнение — мнение лучших людей России. Режим большевиков приведет к анархии, дальше без промежуточных инстанций к царю. Толчка можно ждать через три-четыре месяца. После падения большевиков спецы станут у власти. Правительство будет создано не из эмигрантов, а из тех, кто в России».

— Вы в самом деле в этом уверены, Якушев?

Якушев молчал, он глядел на листки в руках Пилляра так, как если бы ему читали смертный приговор.

«В сущности, так оно и есть», — думал он.

— Читаю дальше: «Якушев говорил, что "лучшие люди России не только видятся между собой, в стране существует, действует контрреволюционная организация". В то же время впечатление об эмигрантах у него ужасное. "В будущем милости просим в Россию, но импортировать из-за границы правительство невозможно. Эмигранты не знают России. Им надо пожить, приспособиться к новым условиям". Якушев далее сказал: "Монархическая организация из Москвы будет давать директивы организациям на Западе, а не наоборот". Зашел разговор о террористических актах. Якушев сказал: "Они не нужны. Нужно легальное возвращение эмигрантов в Россию, как можно больше. Офицерам и замешанным в политике обождать. Интервенция иностранная и добровольческая нежелательна. Интервенция не встретит сочувствия". Якушев, безусловно, с нами. Умница. Человек с мировым кругозором. Мимоходом бросил мысль о "советской" монархии. По его мнению, большевизм выветривается. В Якушева можно лезть, как в словарь. На все дает точные ответы. Предлагает реальное установление связи между нами и москвичами. Имен не называл, но, видимо, это люди с авторитетом и там, и за границей…».

— Вот о чем вы говорили с Артамоновым, Якушев. Вам известна фамилия Щелгачев? Всеволод Иванович Щелгачев?

— Известна, — едва шевеля губами, ответил Якушев. — Служил в разведке у Врангеля.

— Он присутствовал при вашем разговоре с Артамоновым? Якушев только кивнул. Он был потрясен. Он думал о том, как точно сказано в этих листках все, о чем он говорил Артамонову и Щелгачеву. Отрицать? Но у него не было сил.

— Подведем итог. Таким образом, вы, действуя от имени контрреволюционной организации в Москве, предлагали свои услуги по установлению связи этой организации с белоэмигрантами за границей? Подтверждаете?

— Подтверждаю.

Пока Артузов писал, Якушев думал: кто мог его выдать? Неужели Артамонов? Он отгонял эту мысль, он видел перед собой холеное лицо Юрия, его красивые глаза, брови сдвигались, и глаза загорались злобой, когда он говорил о большевиках. Смешно даже подумать, что он выдал Якушева. Щелгачев? Офицер лейб-гвардии Преображенского полка, капитан из контрразведки Врангеля… Но все-таки каким образом в ЧК все узнали?

И он вдруг заговорил, задыхаясь, путаясь в словах:

— Да, все было… Было, но откуда, как вы узнали?

Теперь все равно, я сознался… Но откуда, как вы узнали? Не Артамонов же, не Щелгачев… Не такие это люди. Они полны ненависти к вам.

— Это правда.

— Тогда кто же? Впрочем, вы мне, конечно, не скажете, — Якушев понемногу приходил в себя. — Кто? Эта мысль меня будет мучить, когда буду умирать…

— И все-таки это Артамонов, ваш воспитанник, — сказал Артузов.

— Неправда! — сорвалось у Якушева.

Тогда Пилляр, держа в руках листки, показал ему начало письма:

«Милый Кирилл…»— и в конце письма подпись: «Твой Юрий». Затем показал конверт с адресом: «Князю К. Ширинскому-Шихматову, Курфюрстендам, 16, Берлин. От Ю. А. Артамонова, Эстония, Ревель».

Якушев помертвел. На мгновение все подернулось как бы туманом, больно кольнуло в сердце, голова упала на стол, все исчезло. Это продолжалось несколько секунд, он почувствовал, что по подбородку льется вода. Перед ним стоял Артузов со стаканом в руке.

— Вот как на вас подействовало, — услышал Якушев. Но это не был голос Артузова. Он медленно поднял голову и увидел человека в шинели, накинутой на плечи. Лицо разглядел позже, лицо очень усталого пожилого человека, с небольшой бородкой и тенями под глазами. Якушев узнал Дзержинского, хотя видел его лишь однажды в ВСНХ.

— Вы потрясены, Якушев? Вы верили в то, что имеете дело с серьезными людьми, «белыми витязями», как они себя называют… Хороши «витязи»! Сами сидят за границей и играют чужими головами, подставляя под удар таких, как вы. Кому вы доверились? Эти господа играют в конспирацию по-мальчишески. И вот видите: письмо Артамонова очутились у нас. Его прислали нам наши товарищи из Берлина. Разве мы не знали вашего прошлого и того, чем вы занимались в 1919 году? Знали, зачеркнули, поверили и дали вам работу! Вы могли хорошо, честно трудиться по своей специальности. К нам пришли и с нами работают люди, которые вначале скептически, даже враждебно относились к Советской власти. Но постепенно они убеждались в том, что у нас одна цель: восстановить народное хозяйство; из отсталой темной России создать первое на земле социалистическое государство. А такие, как вы, Якушев, шли на советскую работу с расчетом, чтобы под маской честного специалиста устраивать контрреволюционные заговоры. Так?

— Да. Так. Я виноват в том, что, находясь на советской службе, связался с эмигрантами… Но, по правде говоря, это ведь были одни разговоры. Мне хотелось произвести впечатление, я говорил о том, чего нет в действительности… Одни разговоры.

— Нет, Якушев. Это были не просто разговоры, не контрреволюционная болтовня. Есть конкретные, уличающие вас факты, вы и ваши единомышленники в Москве и Петрограде готовили выступления против Советской власти, вы были одним из руководителей подпольной монархической организации.

Дзержинский смотрел прямо в глаза Якушеву. Тому было трудно выдержать прямой пронизывающий взгляд, он опустил голову.

— Мы поставили вас перед фактом, уличили в том, чем вы занимались в Ревеле. Мы знаем, что вы делали в Москве до и после поездки в заграничную командировку, вернее, что собирались делать, но вам помешали. Вы хотите, чтобы мы вас изобличили снова и поставили перед фактами вашей контрреволюционной деятельности в Москве? Подумайте, в ваших ли интересах об этом молчать? Подумайте об участи, которая ожидает вас, если по-прежнему будете лгать и изворачиваться! Только полная искренность, полное признание своей вины, своих преступлений может облегчить вашу участь.

Дзержинский шагнул к двери.

— Я… подумаю, — с трудом выговорил Якушев.

— Мы вам дадим время подумать.

«Значит, все известно. Все…» — теперь у Якушева в этом не было сомнений. Когда он поднял голову, Дзержинского уже не было в комнате.

Все обвинения арестованные отрицали, стоял на своем и Якушев. И тогда ему представили фотокопию письма, которое Артамонов направил одному из руководителей Высшего монархического совета в Париж. В письме автор сообщил о посещении его неким лицом, занимающим ответственный пост в Наркомате внешней торговли РСФСР, посланным за границу по такому-то делу и служившим до революции там-то и тем-то. Фамилия приезжавшего была зашифрована, но по изложенной в письме информации расшифровать ее не составляло большого труда.

Как правило, арестованные сначала ни в чем не признаются. Однако при умелом ведении допроса, «припертые фактами», допрашиваемые «плывут». Письмо Артамонова сыграло решающую роль.

После предъявления такого убийственного факта Якушев во всем признался. Ему грозила высшая мера наказания — расстрел. Он не надеялся на защиту со стороны видных советских чиновников — Красина, Розенгольца и других. В камере смертников Якушев пробыл несколько месяцев. Сохранилось воспоминание одного из якушевских сокамерников (Опперпута-Стауница).

«Якушев мне понравился. Уживчивый, спокойный, каким в обстановке внутренней тюрьмы бывают только фаталисты, беззаботный и живущий только интересами текущего дня, он редко впадал в апатию и почти всегда находил работу, которой занимал и меня. То плетет из спичечных коробок, разрезанных на мелкие палочки, плетенки для соли, то рисует на папиросных коробках игральные карты, то лепит из хлебного мякиша шахматные фигуры, то сооружает баррикады против одолевших нас мышей и крыс».

Опперпут-Стауниц сумел увидеть в своем сокамернике лишь внешнюю линию поведения и не смог разглядеть того, что творилось у Якушева в душе.

Якушев был в отчаянии. Сидение в камере смертников, трагическая судьба его единомышленников, тревожные мысли о настоящем и будущем своей семьи, о детях и жене, нежелание бросать их на произвол судьбы и приносить себя в жертву политическому молоху — все это естественным образом повлияло на дальнейшее поведение Якушева.

В КРО ГПУ с Якушевым «разбирались» А. X. Артузов, Р. А. Пилляр, И. И. Сосновский, В. С. Кияковский. Общее курирование следствия вел начальник СОУ ГПУ В. Р. Менжинский.

Кияковский через некоторое время отошел от участия в операции «Трест». Причиной этого стали неурядицы в семье Кияковского: от него ушла жена, к которой он был очень привязан. Виктор Станиславович совершил попытку самоубийства (стрелялся), врачи сумели спасти его. После этого он долго лечился и потому фактически был не у дел. Все дела по операции «Трест» после Кияковского легли на плечи помощника начальника КРО ОГПУ СССР Владимира Андреевича Стырне.

В голове Якушева, как в калейдоскопе, промелькнули события последних дней, признание, разговор с Артузовым…

«Признаю себя виновным в том, что я являюсь одним из руководителей МОЦР — Монархической организации центральной России, поставившей своей целью свержение Советской власти и установление монархии. Я признаю, что задачей моей встречи в Ревеле являлось установление связи МОЦР с Высшим монархическим советом за границей, что при возвращении в Москву я получил письмо от Артамонова к членам Политического совета…».

Якушев писал откровенно обо всем, что знал, замирая от ужаса и отчаяния.

«Подписываю себе смертный приговор, — думал он. — Но все равно пусть будет то, что будет… Если бы можно было зачеркнуть прошлое, жить для семьи, музицировать, любоваться картинами в музеях или просто работать на скромной должности, приносить пользу… Нет, все кончено».

И он написал:

«Я рассказал всю правду о моей контрреволюционной деятельности и к этому могу добавить: если мне даруют жизнь, то я откажусь навсегда от всякой политической деятельности.

А. Якушев».

Слова Артузова впечатывались в память крепко. Якушев сказал ему:

— Я о многом думал. Перед смертью не лгут… Победы Красной армии, как это ни прискорбно для нас, победы народа.

— А если это так, то зачем народу деятельность МОЦР? Вы подумали об этом?

— Мало ли о чем я думал в эти дни и… ночи. В общем, я написал последние показания. Мне абсолютно ясна бессмысленность наших действий.

— Бессмысленность? Преступность.

— Да. Преступность. Я видел, что мы идем против народа, и все-таки упорно гнул свою линию, искал единомышленников, людей, способных на диверсии, убийства. Теперь я вижу, как это было мерзко и глупо. Впрочем, зачем я вам это говорю? Все равно вы мне не поверите, хотя я писал вполне откровенно.

— Почему не поверим? Мы считаем вас принципиальным человеком, даже патриотом. Иначе этого разговора не было бы. У нас с вами идейный поединок. Ваши монархические чувства — это классовая ограниченность. Нельзя же быть слепым! Чтобы служить Родине, надо быть не просто лояльным, а подлинным ее гражданином, работать для нее не за страх, а за совесть. Вы подписали отказ от политической деятельности. Что ж, поверим…

Он обошел вокруг стола и открыл ящик.

— Вы свободны, Александр Александрович. Вот ваши документы. Можете продолжать работать. С нашей стороны нет никаких препятствий. Предупреждаю вас только об одном: ваш арест и все, что связано с ним, необходимо держать от всех в абсолютной тайне. Об этом также предупреждена и гражданка Страшкевич. Для всех, в том числе и для семьи, вы были в командировке в Сибири и там болели тифом. Мы позаботились в том, чтобы эта версия была вполне правдоподобна.

Якушев не верил тому, что услышал. Но Артузов положил перед ним его служебное удостоверение и другие документы, отобранные при аресте, пропуск на выход.

— Я вас провожу.

Они шли рядом по лестнице. С каждой ступенькой Якушев чувствовал, как он возвращается к жизни… Часовой взял пропуск и удостоверение, сверил их. Пропуск оставил у себя, удостоверение возвратил.

— До свидания, — сказал Артузов.

После освобождения в начале 1922 года Якушев стал активно сотрудничать с контрразведкой ГПУ — ОГПУ. Как в дальнейшем показали события, делал он это талантливо. Способности Якушева, его природный дипломатический талант, внешность и манеры маститого царского сановника приносили успех чекисткой затее.

Свою роль в вербовке Якушева могло сыграть и его возможное знакомство с начальником СОУ ГПУ — ОГПУ В. Р. Менжинским, основным куратором операции «Трест». Менжинский ведь учился на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета в 1893–1898 годах, как и Якушев (последний, правда, был на курс младше Вячеслава Рудольфовича). Их встреча в стенах университета была вполне возможна и реальна.

Сыграла свою роль и растущая у Якушева ненависть к некоторым «политиканам» из числа эмигрантов. Ведь именно они (например, Артамонов) стали главными виновниками всех злоключений Александра Александровича.

К осени 1922 года КРО ГПУ уже был оформлен так называемый Политический совет МОЦР, состоящий фактически из одних секретных агентов госбезопасности.

Главой МОЦР и лидером Политического совета стал бывший царский генерал от инфантерии Андрей Медардович Зайончковский. Выходец из дворян Смоленской губернии, Зайончковский сделал классическую военную карьеру. Окончил Николаевское военное училище и Академию Генерального штаба. В период Русско-японской войны командовал 85-м Выборгским пехотным полком. За отличия в боях был произведен в генерал-майоры, награжден орденами и золотым оружием. Поучаствовал Зайончковский и в Первой мировой войне: командир 30-го, 47-го и 18-го армейских корпусов, командующий Добруджанской армией.

С 1918 года Зайончковский уже на службе в Красной армии: начальник штаба 13-й армии, затем состоял для особых поручений при начальнике полевого штаба РВС республики. В конце 1918 года он был арестован органами ВЧК. Арестованные офицеры (а всего их было восемь человек, в том числе и Зайончковский) обвинялись в шпионаже и контрреволюционной деятельности. В отношении двух офицеров— Л. В. Квитницкого и К. И. Жихора — вина была доказана: первого ждал расстрел, второго концлагерь. Остальных, в том числе и Зайончковского, освободили за недоказанностью.

Зайончковский был заметной фигурой в «Тресте». С 1920 года Зайончковский — член Особого совещания при главнокомандующем РККА, в том же 1920-м его вновь арестовывают, уже как польского пособника. Андрею Медардовичу чудом удалось избежать расстрела. Спасла ему жизнь подписка о сотрудничестве с органами ВЧК. Произошло это в 1921 году. Теперь бывший генерал от инфантерии был вынужден информировать ВЧК — ГПУ «о настроениях в среде бывшего царского офицерства».

К этому он привлек и свою 30-летнюю дочь Ольгу Андреевну Зайончковскую (по мужу Попову). О ней, кстати, так и не получившей никакой профессии (в одном из документов было указано: «…общественно полезным трудом не занимается»), шла слава распространительницы разного рода слухов. Агентом органов государственной безопасности Зайончковская-Попова стала с 1922 года. Ольга Андреевна так же, как и ее отец, принимала активное участие в операции «Трест». Кроме этого, она участвовала в сборе агентурных материалов в отношении М. Н. Тухачевского, А. Е. Какурина, С. С. Каменева, Б. М. Шапошникова и других. Весной 1928 года Зайончковская-Попова по заданию ОГПУ установила связь с немецким журналистом Гербингом, проживающим в Москве. Гербинг подозревался в связях с германской разведкой. Зайончковская-Попова же, ссылаясь якобы на сообщения Гербинга, направляла своему руководству «…разнообразный компромат на ряд видных военачальников РККА».

В 1937 году Зайончковская-Попова была арестована и до 1939 года находилась под следствием по подозрению в шпионской деятельности. В тюрьме ее активно использовали как внутрикамерного агента. В 1939 году Зайончковская-Попова была освобождена и до 1954 года продолжала негласно сотрудничать с органами госбезопасности. Скончалась она в Москве в 70-х годах.

Военное направление в МОЦР возглавил бывший царский генерал-лейтенант Николай Михайлович Потапов. Выходец из семьи гражданского чиновника, в 1881 году, десяти лет от роду, Потапов начал военную карьеру: кадетский корпус, офицерское училище, Академия генерального штаба. После окончания учебы Потапов дослужился до должности помощника военного атташе в Австро-Венгрии, затем стал военным атташе в Черногории. На этом посту он пробыл целых двенадцать лет.

С ноября 1917 года Н. М. Потапов уже на службе в Наркомате военных дел РСФСР. Здесь бывший царский генерал познакомился с М. С. Кедровым (будущим начальником Особого отдела ВЧК) и Г. Г. Ягодой (будущим шефом ОГПУ— НКВД). Эти знакомства, несомненно, поспособствовали столь близкими связями Потапова с органами государственной безопасности. В 1921–1924 годах Потапов служил помощником начальника Всеобуча, затем помощником начальника военного отдела Высшего военного редакционного совета. Он в дальнейшем неоднократно вместе с Якушевым будет выезжать в Варшаву, Берлин и Париж, представляя там интересы МОЦР.

На Э. О. Опперпута-Стауница в МОЦР были возложены финансовые вопросы, а также ведение канцелярии и шифровальные работы. Из его скудной биографии известно, что на самом деле Опперпута звали Упельниц Александр Эдуардович.

К 1920 году А. Э. Упельниц, к тому времени ставший Опперпутом, служил помощником командующего войсками внутренней охраны Западного фронта. Был завербован в Западный областной комитет «Народного Союза защиты Родины и свободы». В дальнейшем ему удалось втянуть в эту организацию начальника снабжения Гомельского губернского военкомата Масонина, начальника местных курсов РККА Щербу, командира 145-го батальона ВНУС Харькова и других командиров. В декабре 1920 года он передал Борису Савинкову в Варшаве документы о положении в Советской России. В мае 1921 года Опперпут был арестован ВЧК и этапирован в Москву. Здесь, в столице, он «… своими показаниями дал ключ к раскрытию и ликвидации всех савинковских организаций в пределах Западного фронта».

Первый визит Якушева за кордон как секретного агента органов госбезопасности и одновременно представителя МОЦР состоялся в ноябре 1922 года. Посетив вначале Берлин, а затем и «Мекку русской эмиграции» — Париж, Якушев везде имел встречи с руководителями белоэмигрантского движения: с представителями «Высшего Монархического Совета» (ВМС) Марковым, представителем барона Врангеля в Германии генерал-майором фон Лампе и многими другими. В воспоминаниях одного из участников этих встреч, бывшего сенатора, выполняющего в то время обязанности консультанта по политическим вопросам в представительстве барона Врангеля, Н. Н. Чебышева, сохранилось описание первого визита Якушева: «На диване сидел приличный господин лет так под пятьдесят, держался спокойно, говорил без всяких жестикуляций, скорее равнодушно. Лицо было обрамлено небольшой, темной, аккуратно подстриженной бородкой. Говорил ни тихо, ни громко, гладко, самоуверенно, немного свысока…».

К слову сказать, именно Чебышев оказался единственным из представителей белой эмиграции, кто сильно сомневался в существовании МОЦР. Его активная позиция в самом начале проведения операции «Трест» могла свести на нет все планы советской контрразведки. Ведь всего несколько писем в ведущие эмигрантские газеты, написанных таким влиятельным человеком, как Чебышев, и операция была бы на грани провала. Но Чебышев не стал поднимать шумихи в эмигрантской прессе. Этот бывший прокурорский работник был по характеру очень ленивым человеком и редко доводил свои планы и идеи до конца. Тогда он тоже поленился поднимать шум вокруг подозрительной для него организации МОЦР.

Да, близок был к истине этот Чебышев. Конечно, в душе сомневались эмигранты и кроме Чебышева. Но уж очень хотелось им верить, что в Советской России существует организация, такая как «Трест». Вера во что-то всегда утешает людей.

Якушев представил вождям Белого движения меморандум, где кратко излагалась история образования МОЦР: «Организация существует уже три года, причем в стройной форме преобладает свыше полутора лет и имеет распространение по всей России. Характер организации преимущественно военный, и членами ее состоят в большинстве военные. Кроме того, организация имеет своих людей почти во всех центральных правительственных учреждениях и в большинстве местных, чем объясняется ее большая осведомленность». Белоэмигрантов убеждали на этих берлинских и парижских «раутах», что ближайшей целью МОЦР «является ниспровержение правительства коммунистической партии и захват от нее власти организованной силой, способной сразу же установить порядок и приступить к государственному строительству…». После ознакомления с программными документами МОЦР Якушев и представители ряда белоэмигрантских кругов приступили к выработке «программы и тактики борьбы с Советской властью».

Не минуло года и в июле 1923 года Якушев в очередной раз выезжает в командировку в Париж и Берлин. Здесь он вновь встречается с рядом руководителей белоэмигрантских организаций. В этой поездке Якушева уже сопровождал военный министр МОЦР Н. М. Потапов. По легальной версии Потапов отправлялся якобы в Черногорию «для ликвидации личного имущества, оставленного им еще в годы Первой мировой войны». На встречах с эмигрантами вновь обсуждались вопросы подготовки вооруженного восстания в Советском Союзе и положение дел в Красной армии и в МОЦР.

Перед самой поездкой для Якушева и Потапова подготовили специальный вопросник, в котором были перечислены все возможные моменты предстоящих переговоров и бесед, требующих более детального освещения. Так, агентам КРО ОГПУ, выезжая за границу, было необходимо знать и иметь в виду:

«1. Список генералов, находящихся в контакте с МОЦР и готовых выступить.

2. Список прежних крупных чиновников, примкнувших к МОЦР.

3. Список воинских частей, в которых имеется организация, с указанием местонахождения части, и по возможности разделение частей по степени готовности на несколько разрядов (указывать процентное отношение)…

4. Не следует требовать скорейшего выступления.

5. Разрешить проводить мысль, что активная молодежь, томясь бездействием, все более начинает увлекаться фашизмом, почему, если пройдет еще некоторое время до решительных действий, все движение может принять иную форму и вылиться в фашизм…».

Эти данные важны были для чекистов. МОЦР развернула свою деятельность, была готова и полная программа МОЦР. В частности, в ней было записано: «Будущий государственный строй России, основываясь на коренных русских началах — православии, народности и самодержавии, — должен иметь соответствующие самобытные формы». Были определены и тактические действия «в борьбе с Советами». В последний документ включены для советских контрразведчиков положения:

— отношение к террору: «следует признать террор не достигающим своей цели, а поэтому недопустимым»,

— отношение к интервенции: «допустимо только при наличии… полной согласованности действий внутри страны и извне»,

— отношение к повстанческому движению: «повстанческое движение и местные восстания способствуют распылению сил… следует отказаться от их применения и беречь силы для более серьезных организованных действий».

— вопрос о средствах: «в отношении путей и способов добывания средств следует признать совершенно недопустимым экспроприации и грабежи».

Вожди белоэмигрантов не были лопухами, простаками. У них был богатый жизненный опыт недоверчивость. Руководители белоэмигрантских организаций для установления истинного положения МОЦР в СССР практически сразу же направили в Советский Союз своих эмиссаров. Так, руководство «Объединения русской армии» (предшественника РОВСа) отправило в Петроград своего человека — бывшего царского полковника Жуковского. Последний, прибыв на место, установил связь с одним из старейших приятелей и попытался через него получить информацию о деятельности МОЦР. По «странному» стечению обстоятельств приятель Жуковского оказался секретным сотрудником ОГПУ и, естественно, представил необходимые эмиграции сведения «… о полной дееспособности МОЦР и широких возможностях создания контрреволюционных ячеек в воинских частях».

Чуть позже в Москву прибыли визитеры от Российского общевойскового союза (РОВС) — Мария Захарченко-Шульц и ее муж Георгий Радкевич. Эмиссары РОВСа также стремились решить несколько задач: опять-таки прояснить истинное лицо МОЦР, выявить его настоящие возможности, попытаться взять под контроль деятельность большинства ячеек этой контрреволюционной организации. «Племянники» (так шифровали себя в переписке Захарченко-Шульц и Радкевич) уже на месте были включены в конспиративную деятельность МОЦР.

Принять супругов Шульц было необходимо: через этих посланцев Кутепова появлялась возможность установить связь с ним самим и проникнуть в РОВС. Однако шли дни, а супруги Шульц не появлялись.

Любые контролеры не радовали «Трест», но коль они должны были прибыть, следовало знать: кто такие? Что собой представляют? Насколько опасны?

Стауниц проявлял нетерпение. Стауниц действительно призадумался. В конце сентября на границе был задержан крестьянами гардемарин Бурхановский, посланный Врангелем и застрявший в болоте. А о супругах Шульц ни слуху ни духу.

И вдруг поздно вечером «племянники», как окрестили чету Шульц, явились на квартиру Стауница:

— Мы пришли от Всеволода и имеем дело к Эдуарду по поводу продажи картины.

На это Стауниц ответил, как было условлено:

— Картина уже продана, но я вам могу предложить другое дело.

Женщина была очень взволнована, мужчина тревожно озирался, оба едва стояли на ногах.

Стауниц проводил их в приготовленную комнату.

— Мы ждем вас давно и, признаться, беспокоились. Где вы задержались?

— Шли через Псков. Заблудились. Решили, что пропали. Собирались подороже продать жизнь.

Из-под платка на Стауница испытующе смотрели наглые молодые глаза немолодой женщины.

Она размотала платок, скинула резиновый плащ. Стауниц разглядел ее лицо и подумал: «Вероятно, хороша была в молодости».

Мужчина, расстегнув шинель, упал диван.

— Гога… — укоризненно сказала женщина.

— Как вас прикажете называть?

— Я думаю, что вам можно назвать наши настоящие имена. У нас немецкие паспорта на имя Шульц, но зовут меня Мария, Мария Владиславовна Захарченко, а его Радкевич Георгий Николаевич.

— Хорошо. Здесь вы в безопасности. Располагайтесь. Вы, вероятно, очень устали?

— Дело не в физической усталости. Откровенно говоря, мы решили, что погибли. Но мы знали, на что шли.

— Повторяю, вы в полной безопасности. Ваши паспорта не годятся. Придется не выходить до тех пор, пока мы не приготовим вам документы. Потом ваша одежда: резиновый плащ, брезентовый балахон… Все это тоже не годится. Времена военного коммунизма прошли. Этим я займусь. Мы, Мария Владиславовна, подберем вам туалет к лицу…

— Эдуард Оттович, я не искательница приключений. Я и Георгий прошли через две войны: мировую и гражданскую. То, что мы живы, это почти чудо. Ваша организация может нами располагать, как она найдет нужным. Я уполномочена генералом Кутеповым установить связь с «Трестом».

Она смотрела в упор на Стауница — бледное лицо, судорожно сжатые губы и широко открытые горящие глаза.

«Психопатка», — подумал Стауниц и вынудил себя улыбнуться. Дама известна в петербургских военных кругах. В германскую войну пошла добровольцем на фронт, заслужила Георгиевский крест и офицерский чин. Первый муж убит в гражданскую войну. Сама участвовала в этой войне, была в корпусе Кутепова. Сошлась с Георгием Радкевичем — штабс-капитаном. У Врангеля, в Крыму, он считался смелым разведчиком. После эвакуации Крыма были в Галлиполийском лагере. О Кутепове говорит восторженно. Она с ним в родстве — действительно племянница. О себе сказала, что отлично стреляет и ездит верхом, брала даже призы на состязаниях. Знал Кутепов, кого послать к нам ревизорами…

Якушев, как высокий руководитель «Треста», по возвращении должен был изредка снисходить к гостям, давать им инструкции, знакомить с программой и тактикой подпольной организации. Четыре дня «племянники» не выходили из квартиры Стауница, им объяснили, что для них изготовляются верные документы. Нужно было придумать занятие, которое целиком бы их захватило.

Якушев и Опперпут-Стауниц возложили на представителей генерала Кутепова работу по установлению и ведению линий связи МОЦР с некоторыми сотрудниками эстонской и польской разведок в Москве. Вскоре «племянники» направили в Париж свой благожелательный отчет. В нем писалось: «Впечатление… самое благоприятное; чувствуется большая спайка, сила и уверенность в себе. Несомненно… имеются большие возможности, прочная связь с иностранцами, смелость в работе и умение держаться…».

Для руководителей ОГПУ этот документ был маленькой победой. Ведь в глазах советских органов госбезопасности РОВС был одной из самых сплоченных и дисциплинированных организаций белой эмиграции.

Якушев и Потапов на встречах в Париже и Берлине убеждали руководителей белоэмигрантских организаций (в первую очередь РОВСа) в том, что террор против Советов в настоящее время «…себя не оправдывает, необходимо сконцентрировать все внимание на пропаганде и вербовочной работе, нужно планомерно накапливать силы для решительных действий в будущем». Агентам ОГПУ удалось добиться некоторой консервации активных действий белоэмигрантов в Советском Союзе. Планомерная агентурная работа сексотов ОГПУ позволяла советской контрразведке получать и информацию о возможностях белоэмигрантских организаций в СССР, давала возможность предотвратить активные террористические и диверсионные действия внутри страны.

В 1923 году Якушев в свой очередной закордонный визит представил польской военной разведке для фотографирования «доклад с подробными цифрами обеспечения техническим снабжением Красной армии военного времени от 15.Х.1923 года за № 2143/СС за подлинными подписями С. С. Каменева, И. С. Уншлихта и Б. М. Шапошникова». В январе 1925 года руководители МОЦР организовали передачу в эстонскую и польскую военные разведки материалов на командиров и начальников штабов и корпусов РККА, а также ряд других сведений о Красной армии. В переданных списках фигурировали такие военачальники, как П. Е. Дыбенко, И. Ф. Федько, Б. М. Фельдман, Н. Д. Каширин, И. С. Кутяков.

Все эти документы как нельзя лучше убеждали и белоэмигрантов, и иностранных разведчиков в том, что в лице МОЦР они имеют дело с подлинной антисоветской организацией, во главе которой стоят видные руководители военного ведомства Советского Союза.

Наступил момент, когда благодаря «Тресту» чекисты были полностью в курсе всех основных контрреволюционных замыслов белогвардейско-монархической, а также кадетско-эсеровской заграничной и внутренней контрреволюции. «Трест» был также достаточно хорошо информирован и о том, куда и по каким каналам шли деньги «Российского торгово-промышленного и финансового союза» (Торгпром), который был создан в эмиграции крупнейшими денежными тузами старой России: Денисовым, Гукасовым, Лионозовым, Манташевым, Рябушинским, Нобелем и другими. Ради возвращения своей собственности в бывшей Российской империи господа из Торгпрома, имевшие немалые средства в европейских и американских банках, поддерживали деньгами и РОВС, и Савинкова.

Конечно, не только «Трест» — весь центральный и местный аппарат ОГПУ вели напряженную борьбу с вражескими лазутчиками. И все-таки благодаря значительной помощи «Треста» в 1924 году только на территории одного Западного военного округа было задержано несколько десятков весьма крупных агентов империалистических разведок.

К 1924–1925 годам МОЦР уже плотно сотрудничала с польской, финской, эстонской, латышской разведками. Были установлены контакты с представителями английской разведки в Прибалтике и в Финляндии. По этим каналам контрразведка ОГПУ получала сведения о возможных действиях иностранных спецслужб против Советского государства. Одновременно по линии МОЦР сотрудниками иностранных разведок передавались различные документы о боевой мобилизационной готовности Красной армии, дислокации, численности, штатах и боевой оснащенности воинских частей и соединений, фамилии и характеристики командиров и начальников штабов, корпусов и дивизии РККА, пропускной способности железных дорог, мощности военной промышленности (в большинстве своем этим материалы носили дезинформационный характер). Из опасения перекормить «дезой» зарубежные разведки и тем самым демаскировать МОЦР агентами ОГПУ передавались и действительные сведения о Красной армии. Так, лично Якушевым и Потаповым было передано несколько документов с подлинными подписями руководства РККА. Агентура ОГПУ убеждала антисоветские круги за границей, что в МОЦР «…официально не входят, но безусловно наши…» М. Н. Тухачевский, С. С. Каменев и П. П. Лебедев. Легендированная привязка Тухачевского к «Тресту» вышла ему боком.

Польская военная разведка, поверив во влиятельность и серьезнейшие связи МОЦР, решила поставить перед ней уже более конкретные задачи: выявить «…сведения Высшей аттестационной комиссии… круг знакомых Троцкого, Склянского, Каменева, Лебедева, Шапошникова… штаты Разведупра… сведения по Западному военному округу…». Разведка эстонского Генерального штаба требовала от МОЦР сообщить:

«…1. Верно ли, что Лебедев получил или получает новое назначение куда-то на Восток?

2. Верно ли, что уходит со своего поста Якир?

3. Какую должность сейчас занимает Левичев?»

И все эти запросы и пожелания поляков и эстонцев МОЦР были выполнены.

Один из кураторов операции «Трест», помощник начальника КРО ОГПУ СССР В. А. Стырне, позднее отмечал в своей докладной записке, что «…по директиве военного ведомства мы снабдили все штабы государств в Центральной Европе (ибо, хотя материалы фактически передавались полякам, эстонцам, финнам и англичанам на основе взаимного обмена военными сведениями, было документально установлено, что наши материалы имеются в латышском, французском, японском, немецких штабах); при этом мощь Красной армии была показана значительно сильней фактической».

За столь «активную шпионскую деятельность» МОЦР получала от иностранных разведок приличные денежные премии. Эти деньги не только давали возможность КРО ОГПУ существовать практически на хозяйственных началах, но и выделять средства и дезинформационному бюро при 4-м Управлении (военная разведка) Штаба РККА. Последнее в основном и фабриковало «…военные, политические и экономические материалы осведомительного характера», в дальнейшем передаваемые Якушевым, Потаповым и другими агентами ОГПУ иностранным военным штабам.

Деятельность Якушева была сложнейшей по своей сути. Он не только блестяще справлялся с задачами, поставленными перед ним КРО ОГПУ, но и умело рассеивал зарождавшиеся у противников МОЦР сомнения и подозрения в провокационности этой организации. Наиболее устойчивые подозрения в реальности существования МОЦР появились лишь после того, как в Советском Союзе в августе 1925 года исчез Сидней Рейли. Исчезновение Рейли вызвало у английской и польской разведок серьезные подозрения в отношении МОЦР.

Иностранные разведчики решили внимательнейшим образом присмотреться к этой организации. Так, поляки, сличая информацию, полученную от Якушева и Полякова, с данными других агентурных источников, сочли многое из представленного МОЦР крайне сомнительным. К примеру, данные о мобилизационных возможностях советских войск и пропускной способности железных дорог на западе Советского Союза аналитики польской военной разведки просто посчитали надуманными и ложными.

Сотрудников иностранных спецслужб настораживала растущая из года в год смелость некоторых представителей «Треста». Последние якобы под предлогом служебных командировок в дальние районы страны легко и спокойно нелегальным путем пересекали хорошо охраняемую советско-польскую и советско-финскую границы. Подозрительной казалась и та легкость, с которой «трестовцы» получали (для легальных поездок) выездные документы из Советского Союза, что по тем временам являлось делом крайне затруднительным. Об излишней беспечности «заговорщиков» из МОЦР сообщал своему руководству и военный атташе Польши в Эстонии В. Т. Дриммер[25].

Удивительно, что спецслужбы Запада не копнули далеко и глубоко. В какой-то мере проявили недальновидность и беспечность.

Стоило агентам иностранных спецслужб внимательнее присмотреться и к фигуре самого Якушева. В 1923 году он покинул руководящий пост в Наркомате внешней торговли СССР и перебрался на неприметное место экономиста в Московском отделении Общества взаимного кредита. Эта «контора» вела учет векселей, выдавала срочные ссуды, обеспеченные товаром либо ценными бумагами. Утратив влиятельнейший пост в Наркомвнешторге и став клерком потребительского кооператива, Якушев тем не менее преспокойно получал разрешения на длительные вояжи за рубеж.

Не был большим секретом для западных разведок (как в будущем и для боевиков РОВСа) домашний адрес Якушева, где он проживал со всем своим семейством: г. Москва, Плотников переулок, дом 12, квартира 1. Этот адрес указан в адресно-справочных книгах «Вся Москва» за 1926, 1927, 1928, 1929 годы, кстати, как и адреса ряда видных сотрудников советской контрразведки, активно участвовавших в операции «Трест» — А. X. Артузова, И. И. Сосновского, К. Ф. Роллера и других.

Но все эти факты — как отмеченные польскими и английскими разведчиками, так и не отмеченные, остались лишь подозрениями. С МОЦР продолжал сотрудничать ряд спецслужб Запада.

Операция «Трест» была «массовой». В операции «Трест», кроме Якушева, Потапова, Опперпута-Стауница, отца и дочери Зайончковских, было задействовано порядка 50 секретных сотрудников КРО ОГПУ. Основное их предназначение состояло в том, что они были обязаны «ввести в заблуждение иностранные штабы, вести борьбу с иностранным шпионажем и направлять деятельность антисоветских организаций в желательное для ОГПУ русло». По линии МОЦР за рубеж, кроме Якушева и Потапова, неоднократно выезжали агенты КРО ОГПУ Власов, Зуев и другие. «Трест» в полной мере отвечала тем представлениям, которые были описаны в учебнике КРО ОГПУ «Азбука контрразведки». Там было сказано: «Агент должен быть артистом — он должен всегда хорошо и ясно учитывать свои силы и силы противника, не лезть напролом, не взвесив всех своих шансов на успех. Правильная оценка положения, вдумчивость, решительность, хладнокровие, умение дать ответ и отпор, при всяком положении не показав своего замешательства, необходимы агенту. Чем яснее агент представит себе психологию того лица, за которого он себя выдает, чем лучше поймет и уловит, как бы это лицо поступило и говорило в данном случае, тем естественнее он будет выглядеть и тем труднее будет отличить вымысел от действительности».

К началу 1927 года в руководстве ОГПУ уже зрело понимание того, что разработка «Трест» должна выйти на заключительную стадию. И тут жизнь сыграла с «отцами-основателями» этой легенды злую шутку. В ночь с 12 на 13 апреля 1927 года один из ведущих, активных и наиболее информированных сотрудников КРО ОГПУ бежит за кордон с двумя представителями РОВСа (Захарченко-Шульц и Радкевичем). Этим секретным сотрудником оказался Опперпут-Стауниц. Так внезапно чекистская операция «Трест» перестала быть секретом для зарубежных партнеров Якушева «по священной борьбе с большевизмом».

Громкий скандал, которым закончилась операция «Трест», указывал на ряд просчетов в действиях советских контрразведчиков. И в первую очередь бросается в глаза излишняя самоуверенность в работе с секретной агентурой, отсутствие серьезнейшего контроля за действиями головных агентов в операции «Трест».

В результате измены Опперпута-Стауница под угрозой провала оказалось свыше сорока агентурных линий КРО ОГПУ. В числе проваленных агентов оказался и сотрудник эстонского посольства в Москве Роман Бирк. Последний был незамедлительно взят под стражу. В ноябре 1927 года Ревельско-Гапсальский съезд мировых судей вынес свой вердикт. По статьям, обвиняющим Бирка в государственной измене и разглашении государственной тайны, он был оправдан. А вот за преступления по должности его приговорили «к отстранению с занимаемого поста». После оглашения приговора Бирк спешно покидает Эстонию. Так советская контрразведка на время потеряла секретного сотрудника.

Провал «Треста» был серьезной неудачей Артузова. Следует заметить, что польская разведка была одной из сильных. Ее сеть опутала чуть ли не весь мир. Изречения: «Жечь Посполита от можа до можа», «Польша от моря до моря» — были не только лозунгом.

Разбор сведений, поступивших от Опперпута-Стауница, привел ряд западных спецслужб к признанию того, что МОЦР не что иное, как мифическая организация, созданная в интересах советских органов государственной безопасности. Поляки, проведя детальный анализ всей информации, полученной от МОЦР, пришли к следующему заключению: «Имели дело с типичным фактом инспирирования… монархическая организация в Москве, имеющая представителей в Варшаве и других заграничных центрах, является просто организацией советского шпионажа как по отношению к нам, так и по отношению ко всей русской эмиграции».

Хотя операция «Трест» в своей заключительной стадии закончилась громким скандалом, советские контрразведчики, несомненно, достигли намеченных целей. КРО ОГПУ СССР успешно провел широкую дезинформационную работу против большинства военных штабов западных государств. В течение продолжительного времени чекисты сдерживали активность (в первую очередь в проведении террористических, диверсионных и вредительских актов) одного из серьезнейших противников большевистского строя — Российского общевойскового союза.

О завершении операции «Трест» в апреле 1927 года сообщили все центральные газеты Советского Союза. Произошло это, правда, в крайне завуалированной форме. Вот что напечатали «Известия» под заголовком «Ликвидация контрреволюционной шпионской организации» 21 апреля 1927 года. В публикации сообщалось: «ОГПУ в Москве раскрыта и ликвидирована монархическая группа, называющая себя приверженцами бывшего великого князя Николая Николаевича. Группа, как видно из захваченных материалов, не имела связи ни с какими слоями населения и занималась главным образом военным шпионажем в пользу некоторых наиболее активных иностранных разведок.

Следствием установлено, что эта контрреволюционная группа получала денежные средства из иностранных источников.

Документы, попавшие в руки следствия, и показания арестованных указывают на большую заинтересованность иностранных разведок не только в отношении получения источников ведения военного шпионажа, но и в отношении поддержки попыток создания антисоветской организации внутри СССР.

Однако из материалов следствия видно, что эти попытки никакого успеха не принесли.

Следствие обещает дать новый материал в смысле разоблачения финансовых махинаций и заграничных связей провалившейся монархической группки бывшего генерала Кутепова». Больше никаких сообщений в печати не было.

Ну а что же Якушев? Какой была его судьба? Якушева вывели из сети секретных сотрудников КРО ОГПУ. Его вместе с семьей на короткое время укрыли, опасаясь мести со стороны боевиков РОВСа. Александр Александрович спустя некоторое время вновь вернулся в столицу. До 1929 года он продолжал трудиться на прежнем месте за пределами Москвы — в Обществе взаимного кредита.

В 1929 году Якушева переводят на новое место службы — в «Волгокаспийлес» — простым экономистом. Спустя некоторое время его фамилия замелькала в штатном расписании другой лесозаготовительной организации — «Верхневолголес». Здесь он служил уже специалистом по сплаву леса. Якушев остался жить в столице, на Арбате, по своему старому адресу: Плотников переулок, дом 12, квартира 1. Правда, теперь работа требовала от него частых отъездов в служебные командировки.

Сын Якушева, тоже Александр Александрович, рассказал писателю Льву Никулину, автору романа-хроники «Мертвая зыбь»:

— В то время мать, мои сестры и я не знали его второй жизни. Он уезжал, иногда надолго, возвращался и всегда был внимательным и заботливым к нам, детям, умел занять нас. У отца были способности к рисованию. Он любил музыку, старался развить в нас любовь к искусству. Однажды мы были с ним в Третьяковской галерее: остановились у одной картины, не помню точно какой, она изображала сражение. Отец сказал: «Помни, Родину надо защищать, не жалея жизни». Что представлял собой «Трест» и какова была в нем роль отца, я в то время не понимал: мне было четырнадцать лет. После конца «Треста» жизнь отца по-прежнему была в опасности. Пожалуй, даже больше, чем раньше. Позднее я понял, что отец стал ненавистной фигурой для белых, особенно после того, как появились за границей статьи Стауница-Опперпута. Некоторое время отец не ночевал дома. Опасность погибнуть от рук кутеповских террористов была так велика, что отцу пришлось покинуть Москву…

14 декабря 1929 года Якушев был арестован сотрудниками ОГПУ. Арест, вероятно, был произведен во время его очередной командировки. При аресте у Якушева были изъяты золотые часы, чемоданчик, портсигар белого цвета, карандаш белого металла, безопасная бритва в футляре, механическая ручка, перочинный нож, ножницы, прибор для маникюра, запонки, булавки, щетка, подтяжки, шарф, гетры, два галстука и кошелек. Все вышеперечисленное мало похоже на тот «тревожный» чемоданчик на случай ареста, который держали многоопытные люди у порога своей квартиры.

Содержался он во внутренней тюрьме ОГПУ. Началось следствие. Случившее ошеломило его. Чего-чего, а такое ему в кошмарном сне не приснилось.

Все обвинения в свой адрес Александр Александрович категорически отвергал и требовал вызвать к следователю ряд ответственных сотрудников КРО ОГПУ (в первую очередь Артузова, Пузицкого, Стырне и других), могущих подтвердить, что все его отношения с лидерами белой эмиграции были связаны с секретной работой на органы государственной безопасности. Генеральная прокуратура СССР, подававшая в октябре 1957 года протест по поводу незаконного ареста и осуждения Якушева, отмечала: «В деле нет никаких доказательств, подтверждающих совершение Якушевым какого-либо уголовно-наказуемого деяния, никто из свидетелей по делу не допрошен, документов, свидетельствующих о преступной связи осужденного с какими-либо деятелями белой эмиграции, в деле нет».

Трудно объяснить происходящее. Человек, который внес вклад в знаменитую чекистскую операцию, выполнял свою роль талантливо, рисковал жизнью, оказался никому не нужен. Забыт.

Никто из бывших руководителей Якушева не вступился за жизнь своего секретного сотрудника, хотя и Артузов, и Стырне, и Пузицкий работали в это время в центральном аппарате ОГПУ. Вдалеке находился лишь Кияковский, в данный период он занимал пост начальника СОУ ПП ОГПУ по Нижневолжскому краю. В 1932 году Кияковского направили на работу в Монголию, где он погиб в стычке с повстанцами.

Следствию ОГПУ так и не удалось получить каких-либо веских доказательств вины Якушева. Но даже липовые обвинения, выдвинутые в его адрес (статья 58-4 УК РСФСР), грозили последнему лишением свободы на срок не ниже трех лет, а при особо отягчающих обстоятельств и высшей мерой — расстрелом.

В конце марта 1934 года нашему герою было предъявлено обвинительное заключение, а 5 апреля 1934 года коллегия ОГПУ СССР осудила «Якушева Александра Александровича на срок десять лет лишения свободы». Нужно отметить, что еще во внутренней тюрьме ОГПУ Якушев чуть не погиб. В тюрьме он сильно заболел, у него «случился склероз сердца, на почве которого отнялась почти вся правая часть тела» и был поврежден мозг. Случилось это в начале 1933 года. Один год и два месяца Якушев пролежал в лазарете Бутырского изолятора ОГПУ. Почти сразу же после выздоровления его, 58-летнего старика, направили в Соловецкий лагерь.

Михаил Тумшис в своей книге «ВЧК: война кланов» выдвинул версию, что арест и долгое сидение Якушева в тюремных застенках было связано с попыткой компрометации председателя ОГПУ СССР В. Р. Менжинского. Якушев, как активнейший участник контрразведывательной операции «Трест», прямым куратором который был сам Менжинский, мог при желании дать массу разнообразнейших подробностей о «вредительской» линии поведения самого председателя ОГПУ. Интересно то, что в тюрьме Якушев просидел четыре года — с 1929 по 1934 год. Это время было для советских органов государственной безопасности периодом жесточайшей междоусобной войны нескольких чекистских «кланов».

И если инициатором ареста Якушева выступил лишь «плохой» Ягода (как это подается сейчас рядом исследователей), то с 1931 по 1933 год, когда влияние Ягоды было ослаблено, ничто не мешало противникам последнего освободить Якушева. А в дальнейшем даже выставить этого бывшего секретного сотрудника ОГПУ жертвой интриг Генриха Григорьевича. Но Якушев так и не был освобожден. Не вышел он на свободу, вероятно, потому, что представители каждого чекистского клана желали держать в своих руках источник информации о секретных операциях ОГПУ 20-х годов, когда Менжинский еще руководил секретно-оперативным управлением и выступал куратором всех наиболее серьезных и успешных операций советских органов госбезопасности.

Однако это только предположение М. Тумшиса.

Лишь приближение смерти Менжинского позволило следователям ОГПУ начать оформление документов (ордера и т. д.) на Якушева. Осудили Александра Александровича 5 апреля 1934 года, а через месяц скончался и его бывший шеф В. Р. Менжинский.

Пока Якушев пребывал в тюремной камере, сотрудники иностранного отдела ОГПУ (под руководством А. X. Артузова) попытались повторить нечто подобное операции «Трест». На роль нового «Якушева» ими был выбран секретный агент ОГПУ «Гутман», он же Александр Михайлович Добров.

Руководством ИНО ОГПУ в начале 30-х годов была разработана легенда, подобная «трестовской». Добров был обязан выдавать себя за представителя некой контрреволюционной организации, связанной тесными контактами с «Промпартией». Чекисты обозначили «Гутмана» и одного из руководителей этой организации. Им якобы был некий генерал Тургаев (под таким псевдонимом в кругах белой эмиграции знали крупного советского военачальника Михаила Тухачевского). В самом начале операции перед Добровым было поставлено несколько задач:

а) выйти на контакт с руководством нацистской партии в Германии и установить постоянную связь с ее представителями;

б) завязать отношения с сотрудниками английской разведки и «подставить» себя для вероятной вербовки;

в) активно включиться в работу антисоветских кругов белой эмиграции в Берлине и по возможности выявить их связи в Советском Союзе.

В июне 1931 года Доброву был организован выезд на лечение в Карловы Вары. Здесь, на курорте, он встретился со своим старым приятелем еще с дореволюционных времен Гаральдом Зивертом. Последний офицер немецкой военной разведки, по информации ИНО ОГПУ, был хорошо знаком с рядом руководителей нацистской партии (в частности, с А. Розенбергом). Он и поспособствовал личной встрече агента ОГПУ с Розенбергом. Встреча прошла успешно, Розенберг очень высоко оценил ее результаты. В дальнейшем контакты с представителями нацистской партии стали более регулярными, немцы даже для удобства Доброва перенесли место встреч в Рим.

При встречах Добров передавал немцам специально подготовленную дезинформацию о политическом и экономическом положении в СССР.

Однако из этой затеи ничего серьезного не получилось. Агентурная операция с участием «Гутмана» была законсервирована, а сам Добров в 1939 году был арестован, ему предъявили обвинение в шпионаже в пользу германской и английской разведок. 19 июня 1940 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР Добров был расстрелян.

Жизненный путь Александра Александровича Якушева закончился значительно раньше, чем у агента «Гутмана». На Соловки Якушев прибыл в конце мая 1934 года. Отбывать срок его определили в 8-е отделение лагеря, больше известное среди местных зэков как «Кремль». Проработав вначале сторожем, вскоре Якушев устроился почти по специальности — счетоводом хозяйственного бюро. Как и ранее на службе царской и на службе советской, отзывы о его работе были сплошь положительные: «Аккуратный и исполнительный работник, ненормированное отношение к труду, дисциплинирован, в обращении вежлив, взысканиям не подвергался». В свободное время он, как «вставший на путь исправления», дежурил в красном уголке, участвовал в шахматном кружке, был корреспондентом лагерной стенной газеты. Однако какая жизнь за колючей проволокой…

Но жизнь в застенках не могла не отразиться на состоянии здоровья. Якушев жаловался лагерным эскулапам на частое удушье, постоянное сердцебиение, затрудненность речи и потерю памяти. В декабре 1935 года он был помещен в лагерный лазарет, причина — кровоизлияние в мозг. Лечение продолжалось более трех месяцев, и Александр Александрович был поставлен на ноги. Но в августе 1936 года происходит повторное, третье по счету, кровоизлияние в мозг. На этот раз лагерные врачи вновь положили Якушева в лазарет, причислив его уже к категории инвалидов.

Жена Якушева билась как рыба об лед. Пыталась помочь мужу, отцу детей. Фанни Александровна, получив известие о третьем инсульте мужа, решилась писать письмо заместителю наркома внутренних дел СССР М. Д. Берману. В своем заявлении она писала, что ее муж «…в лагере считался ударником, получал ударные зачеты, и даже в виде премии за ударную работу ему был снят за квартал (срока наказания) один месяц заключения». Но произошедший в августе 1936 года инсульт «…окончательно разбил мужа, превратив его в беспомощного старика… болезнь сердца стала прогрессировать, у него снова отнялась правая рука и нога, он считается инвалидом, не могущим обходиться без посторонней помощи, и нуждается в санаторном лечении и усиленном питании…».

Ф. А. Якушева просила Бермана ходатайствовать перед наркомом внутренних дел СССР Н. И. Ежовым о досрочном освобождении ее мужа и разрешении возвратить его «в Москву к семье для лечения». Просительница отмечала в своем письме от 2 октября 1936 года, что с декабря по май связь Соловецких островов с материком прерывается, и потому просила «ускорить рассмотрение… ходатайства».

Просьбу жены Якушева действительно рассмотрели в ускоренном порядке. Уже 5 января 1937 года начальник учетно-распределительного отдела ГУЛАГа НКВД СССР старший лейтенант госбезопасности А. П. Ермаков сообщил в Соловецкий лагерь следующее: «Поставьте в известность Якушева, что ходатайство его жены, гр. Якушевой, о досрочном его освобождении отклонено».

12 февраля 1937 года лагерный врач составил акт о смерти: «12 февраля 1937 года в 19 часов 10 минут умер находящийся на излечении в лазарете з.к. (заключенный) Якушев Александр Александрович… смерть последовала от декомпрессионного миокарда…». Личное дело зэка Якушева заканчивалось актом, гласящим, что «тело умершего заключенного Якушева… захоронено на Кремлевском кладбище, на тело одета рубаха и кальсоны, и на груди положена фамильная доска». Печальная судьба… Еще печальнее она была и у Артузова. Он будет расстрелян 21 августа 1937 года как «изменник и агент четырех империалистических разведок».

4 октября 1957 года судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР рассмотрела протест заместителя Генерального прокурора СССР на Постановление Коллегии ОГПУ от 5 апреля 1934 года. Итог решения судебной инстанции был краток: «Постановление Коллегии ОГПУ в отношении Якушева отменить… прекратить». Можно сказать, что справедливость восторжествовала. Но когда? Человека давно нет.

Глава 11. Борис Савинков — опасный враг

Савинков Борис Викторович (1879–1925). Член партии эсеров с 1903 года. В 1903–1909 годах — заместитель руководителя и руководитель боевой организации эсеров. С 1911 года в эмиграции. В 1917 году на службе в военном министерстве Временного правительства. В 1918 году организатор и руководитель «Союза защиты Родины и свободы», один из организаторов вооруженного восстания в Ярославле. С 1919 года в эмиграции, с 1920 года председатель Русского политического комитета. Участвовал в организации антисоветских военных отрядов, совершавших рейды в Советскую Россию. В августе 1924 года нелегально приехал в СССР, был арестован и осужден. Покончил жизнь самоубийством.

А еще Борис Савинков — писатель. Его перу принадлежит ряд книг. Более подробно читатель узнает о Б. Савинкове в процессе ознакомления с контрразведывательной легендированной операцией «Синдикат-2».

Параллельно с «Трестом» чекистами проводилась масштабная и продолжительная операция «Синдикат-2». Профессионалы, те, кто противостоял чекистам на Западе, с должным уважением относились и относятся к таким операциям, как «Трест» и «Синдикат-2».

В годы Великой Отечественной войны была проведена блистательная контрразведывательная операция советской разведки и контрразведки «Монастырь». О ней автор много раз рассказывал в публикациях периодической печати и в своих книгах. Теперь же узнаем еще об одной чекистской операции.

Операция «Синдикат-2», вошедшая в историю ВЧК — ОГПУ, была направлена на ликвидацию савинковщины.

В информации из Парижа сообщалось, что даже после ликвидации в 1922 году почти всех ячеек НСЗРС на советской территории Савинков не отказался от намерения создать под своим командованием единый центр антибольшевистской борьбы.

В ГПУ возникла идея «помочь» Савинкову, чтобы вывести его самого в Россию или Белоруссию и здесь окончательно обезвредить.

Идеи, замыслы контрразведчиков обрели форму четкого приказа после очередного приглашения Менжинского и Артузова к Дзержинскому.

Председатель ГПУ поставил задачу: Савинкова необходимо арестовать на советской земле и передать открытому суду.

— Суду? — переспросил Артузов.

— Именно. Савинков — персонифицированное воплощение всей обозленности, ненависти, преступлений нынешней контрреволюции. В лице Савинкова мы и будем ее судить. Пролетарское правосудие не руководствуется чувством мести, но кровавый облик савинковщины обязательно должен быть обнажен перед рабочими и крестьянами, да и перед общественным мнением на Западе, убедительно и абсолютно. Я уже не говорю о политическом эффекте, о реакции, которая последует в эмигрантских кругах в результате такого процесса[26].

Артур Христианович изучил десятки савинковских агентов — либо задержанных в последнее время, либо находящихся под наблюдением контрразведчиков. Помогла информация, полученная при допросах Опперпута. Наконец у него появились основания прийти к Менжинскому с предварительным докладом.

— Кажется, нам удалось тут подобрать ключик, который, по моим предположениям, может открыть савинковские двери.

— Шешеня…

Об аресте этого человека Менжинский, конечно, уже знал.

Бывший адъютант Савинкова — казачий сотник Леонид Шешеня — был послан на связь с ранее заброшенным на советскую территорию агентами. Он был родственником, а точнее, свояком Ивана Фомичева — влиятельного представителя Савинкова в Вильно и частично в Варшаве. Арестовали Шешеню при попытке перейти границу. Савинков о его задержании еще ничего не знал. Менжинский сразу задал главный вопрос:

— Показания этот Шешеня дает?

— Дает. Назвал вех агентов, к кому шел. Мы их изъяли. Один представляет интерес.

— Чем?

— Он поселился в Москве около года назад, устроился охранником на железной дороге. Не исключено, конечно, что законсервирован, но, по-моему, просто ничего не хочет делать. Живет тихонько, и все. Семейный.

— Фамилия?

— Зекунов Михаил Дмитриевич.

— С Шешеней знаком?

— Нет. Они вообще люди разные. Шешеня просто солдат, служака. Савинкову такой нужен только как преданный исполнитель несложных заданий. Привезти, отвезти, проверить. Ну и стрелять, естественно, умеет. Зекунов интеллигентнее, похоже, и совестливее[27].

Менжинский слушал внимательно. Его всегда глубоко интересовали не только поступки, но и мотивы, их вызвавшие, характеры людей, оказавшихся в поле зрения ВЧК — ГПУ.

— Что ж, — сказал он после некоторого размышления. — Арест обоих зашифруйте, обеспечьте секретность содержания и приступайте к разработке.

— Хорошо.

— Кого из сотрудников назначаете на главную роль?

— Андрея Павловича Федорова.

— Чем обосновываете?

— Деловыми качествами. Прекрасное образование — Мариупольская гимназия. По образованию — юрист, знает языки. До революции боевой офицер. С начала Гражданской — в Красной армии. Забрасывался в тыл к белым в качестве военного разведчика, действовал под видом белогвардейского офицера. Тверд, решителен, находчив, умеет отстаивать собственное мнение. Это очень важно, если придется столкнуться лично с Савинковым, вы же знаете, как он умеет подавлять людей. Еще одно соображение. Савинков писал как-то военному министру Франции, что Советская власть в России может быть свергнута только русскими крестьянами. А Федоров внешне типичный крепкий и сметливый русский крестьянин. Он уже внешне будет импонировать Савинкову, как человек из гущи народа, а не говорун из интеллигенции, каких при нем и своих достаточно.

— Что ж, выбор, похоже, удачен. Я знаю Федорова, правда, не так много о его достоинствах. Кстати, когда начнете составлять для него легенду, держитесь как можно ближе к подлинной биографии, поскольку у Федорова она при некоторой «отделке» очень выигрышна.

— Значит, начинаю работать.

— Работайте. Через несколько дней будьте готовы доложить обо всем председателю. Помните, его интересует все, что относится к «Синдикату».

Председатель ГПУ, ознакомившись с планом «Синдикат-2», операцию утвердил. Еще раз попросил Менжинского и Артузова непрерывно держать его в курсе всех дел, связанных с Савинковым. Утвердил он и кандидатуру Федорова на роль полномочного представителя и одного из руководителей ЛД. Псевдоним Федорову был выбран Мухин, имя и отчество оставили настоящие — Андрей Павлович.

Для Зекунова Артузов придумал роль серьезную и интересную. Надо сказать, что этого савинковского эмиссара Артузов вычислил безошибочно. Зекунов в душе давно отошел от антисоветской деятельности, он и в самом деле ничего не делал в качестве резидента НСЗРС в Москве, очень тяготился своим прошлым и, в сущности, занял вполне лояльную позицию по отношению к советской власти. Зекунов согласился помогать ГПУ, и, забегая вперед, скажем, что с порученным ему делом он справился успешно[28].

С Шешеней пришлось повозиться. Он был старателен, но, как говорится, «чело его не омрачала печать мудрости». Шешеня был изрядно туповат, каждую комбинацию с ним приходилось отрабатывать до мелочей, поскольку самостоятельно действовать он просто не был способен.

В условленный срок Шешеня послал Савинкову первое донесение, в котором информировал своего бывшего хозяина о политическом положении в Советской России, сообщал, что появились новые силы, способные выступить против большевиков.

Новое письмо — Шешеня докладывает Савинкову о плодотворной работе в Москве эмиссара НСЗРС Зекунова. Следует перечень диверсий, актов террора и саботажа, якобы предпринятых в последнее время Зекуновым и завербованными им людьми.

Наконец настала пора для реализации замысла. Савинкову сообщают, что в Москве Зекунов встретил надежного человека, сослуживца по белой армии, бывшего офицера Андрея Павловича Мухина. После осторожных взаимных прощупываний Мухин сознался Зекунову, что является одним из руководителей подпольной организации «Либеральные демократы». Более того, Мухин даже предложил Зекунову вступить в эту организацию.

Шешеня сообщал Савинкову, что в организации «Либеральные демократы» конфликт между членами. Нет единства.

В душе Савинкова возникла мысль: в России нужен вождь. А этим вождем быть только ему — Борису Савинкову.

Артузов начал постепенно внушать Савинкову мысль о необходимости его приезда в Россию для консолидации антисоветских сил и руководства ими в решающий момент.

Интерес Савинкова к ЛД день ото дня возрастал, но он не слишком полагался на своего бывшего адъютанта и хотел узнать о положении в ЛД от более авторитетного сведущего человека — самого Зекунова. Артузов решил рискнуть и послал на границу Зекунова.

В Вильно его встретил полномочный представитель Савинкова Иван Фомичев, затем уже вдвоем они выехали в Варшаву, где Зекунову пришлось сделать настоящий доклад и ответить на тысячу вопросов о деятельности «Либеральных демократов».

Все прошло благополучно. Зекунову, конечно, расставили немало ловушек, но он их миновал, сделав вид, что ничего даже не заметил. Более того, ему удалось установить имена и фамилии нескольких савинковских агентов, направленных в Россию. Все они были обезврежены ОГПУ, разумеется, так, чтобы ни в коей мере не бросить и тень подозрения на Зекунова. Он также узнал, что весной на советскую территорию будет заброшено несколько вооруженных банд.

Зекунов получил от своего савинковского руководства указание поддерживать тесные контакты с ЛД и пригласить их руководителя Мухина на переговоры о совместных действиях в Варшаву и Париж, где теперь постоянно обитал Савинков, а также супруги Деренталь.

Приглашение было принято.

Федоров был опытный чекист и смелый человек. Его профессия требовала риска. В жизни Федорова наступила нелегкая пора. Савинков мог проверить его не только через Зекунова. В любой момент в столице мог появиться еще один эмиссар НСЗРС, о котором Шешеня ничего бы не знал, с одним-единственным заданием: выяснить, кто такой господин Мухин и существует такой на свете вообще. После чего вернуться обратно, опять же не поставив в известность ни Шешеню, ни Зекунова не только о результатах своей проверки, но и о визите вообще.

Поэтому Артузов принял решение перевести Андрея Павловича на… нелегальное положение. Отныне Федоров в родной Москве жил с документами на фамилию Мухина. К ОГПУ он и на версту не подходил. Артузов, Пузицкий, Пилляр, Демиденко, Сыроежкин, другие товарищи встречались теперь с ним только на конспиративной квартире. Артузов снова послал Федорова за границу.

Поездка должна была осуществляться «нелегально» — на западной границе большими трудами чекистов (для этого требовалось создать самостоятельную и убедительную легенду) «оборудовали окно». Ведал им командир-пограничник Ян Карлович Крикман, старый латышский революционер, когда-то бежавший с царской каторги через Сибирь в Америку, по легенде — один из активнейших военных работников ЛД.

На польской стороне безопасность «гостей» с востока в помощь Савинкову (и собственному начальству, разумеется) обеспечивал капитан Секунда, возглавлявший на этом участке пограничную экспозитуру.

В Польше Зекунова и Мухина встретили на высшем уровне. Было созвано специальное заседание Варшавского комитета НСЗРС (после вынужденного отъезда в Париж Савинкова, в Польше формально осталось не руководство Союза, а лишь его территориальный комитет). Мухин сделал подробный доклад о деятельности ЛД, особенно подчеркнул ее возможности. Сообщил, что в организации нет единого мнения о необходимости слияния с Союзом.

Связалась с Мухиным и польская разведка. В итоге она получила кое-какую изготовленную в ОГПУ информацию, а Мухин — возможность свободного передвижения по Польше в любое время.

Теперь уже наступал черед чекистов проявить «гостеприимство». Сотрудники ОГПУ в Минске, Москве и других городах, в частности Ян Крикман, сделали все, чтобы у Фомичева сложилось представление о ЛД как мощной, хорошо законспирированной контрреволюционной организации. Устроили ему и встречу с руководителями ЛД. На ней присутствовал и сам Артузов, конечно, под псевдонимом — Никита Никитович. На оробевшего Фомичева он произвел сильное впечатление своей твердостью и масштабностью личности.

На этой встрече, чрезвычайно важной для дальнейшего развития операции и достижения конечной цели — вывода Савинкова, Фомичев из кожи лез, убеждая руководство ЛД в нежелательности объединения. Фомичев увидел, что «организация» идет на контакт неохотно. Представитель «организации» (Артузов) откровенно заявил Фомичеву, что он не видит в савинковской организации реальной силы, слияние двух неравных сил едва ли целесообразно. Тогда Фомичев логическим ходом событий вынужден был заявить: «Давайте встретимся с Борисом Викторовичем Савинковым, а там видно будет. Эта установка создала для нас чрезвычайно выгодное положение, ибо приглашение о поездке в Париж выдвигали не мы, а противная сторона».

Фомичев вернулся в Варшаву, затем выехал в Париж и обстоятельно доложил о результатах поездки самому Савинкову. В итоге ЛД получила почти официальное приглашение, подтвержденное самим Борисом Викторовичем, выслать своего полномочного представителя в столицу Франции.

Теперь уже не только Менжинский и Артузов, но и лично председатель ОГПУ инструктировали Федорова. Такую встречу — с одним из руководителей всей контрреволюции в его собственном логове — чекисты готовили впервые. Удержаться от волнения было трудно даже Железному Феликсу. Оперативная идея оставалась прежней, поправки вносились с учетом лишь одного чрезвычайно важного обстоятельства: Федорову предстоял разговор с исключительно умным, обладающим волчьей интуицией, беспощадным врагом.

Дождливой июньской ночью Мухин перешел границу. Немного отдохнув на вильненской квартире Фомичева, он сразу же выехал вместе с ним в Варшаву, к тамошнему представителю Савинкова, идеологу движения, профессору Дмитрию Владимировичу Философову.

Еще после майской поездки в Варшаву вместе с тем же Фомичевым Зекунов информировал Артузова: «Философовым получено от Бориса Савинкова письмо, в котором тот писал, что в ближайшее время в связи с обострением международного положения можно надеяться на улучшение материального и финансового положения савинковской группы. На заседании областного комитета в Варшаве было признано необходимым командировать Фомичева и представителя московской организации в Париж для доклада и дальнейших переговоров с самим Савинковым о продолжении работы, для чего представитель организации ожидается в Вильно 3–5 июня 1923 года. С технической стороны поездка в Париж препятствий не встретит, так как шеф (Савинков) обещал устроить заграничные паспорта, а Философов немедленно получит визы, так что свидание с Савинковым может состояться числа 12 июня, о чем он будет предупрежден Философовым заранее».

Таким образом, обстановка была просчитана Артузовым абсолютно точно. Встреча Мухина с Савинковым в Париже состоялась.

Как-то на очередную встречу заявился молодой, лет тридцати пяти, блондин мощного телосложения с красивым, но чрезвычайно жестоким лицом. Немалых усилий стоило Андрею Павловичу выдержать его немигающий взгляд. Это был полковник Сергей Эдуардович Павловский, в прошлом офицер 2-го лейбгусарского Павлоградского полка. Банды Павловского в 1921–1922 годах терроризировали приграничные районы Белоруссии. Павловский отличался безудержной храбростью, собачьей преданностью Савинкову и чудовищной жестокостью. Если и можно было о ком сказать, что у него руки по локоть в крови безвинных людей, так это о Серже Павловском.

Савинков подверг Федорова мягкому, вежливому, можно сказать великосветскому, но тем не менее самому настоящему допросу с множеством «сюрпризов» — хорошо замаскированных ловушек, которые чередовались с последними французскими анекдотами и ядовитыми характеристиками деятелей белоэмигрантских кругов.

Федоров не попался ни на одну из уловок Савинкова, не дал ему повода в чем-то усомниться.

А вот отзыв о Федорове самого Савинкова: «Я, старая революционная крыса, прощупал Андрея Павловича со всех сторон. Это просто новый тип, народившийся при большевиках и нам еще неизвестный».

Там в Париже Федоров встретил в ресторане Сиднея Джорджа Рейли-Розенблюма, злейшего врага советского государства. О нем в нашей книге рассказано более чем достаточно. С Рейли была его жена (говорили, четвертая по чету) Пепита Бобадилья.

На заключительной встрече Федоров официально по поручению своей организации предложил Савинкову возглавить объединенный центр Народного союза защиты родины и свободы и «Либеральных демократов», подразумевая при этом, что руководство будет не дистанционным — из Парижа, а непосредственным — из Москвы.

Савинков предложение принял, но принципиальный вопрос о приезде в СССР оставил пока открытым.

Савинков, никого не предупредив, послал в СССР своего эмиссара. И не кого-нибудь из гражданских сотрудников своего штаба, а полковника Павловского. О прибытии Павловского Шешеня сообщил помощнику начальника КРО ОГПУ Сергею Васильевичу Пузицкому, игравшему роль второго лидера ЛД и руководителя военного отдела, профессора артиллерийской академии комбрига Новицкого. Кроме проверки Павловский должен был от имени Савинкова устранить разногласия в ЛД.

Прежде чем явиться в Москву, Павловский устроил бандитский налет на советскую территорию, с боем прорвался через границу, вошел в Демьянск, ограбил почту, остановил поезд и обобрал пассажиров. Как всегда, грабежи сопровождались зверскими убийствами коммунистов, советских работников, просто мирных жителей — для устрашения.

Павловский не Фомичев, действия которого можно было контролировать, а им самим незаметно, но твердо управлять. Павловский был опасный бешеный зверь, способный натворить много бед. В разговорах с Шешеней (а затем и с сотрудниками Артузова) он не скрывал, что подозревает ЛД в контактах с ОГПУ.

Телохранителя Павловского, выполнявшего в банде и функции палача, Аркадия Иванова, на улице взял любимец КРО, добродушный богатырь Гриша Сыроежкин. В молодости Григорий серьезно занимался самым популярным в России до революции видом спорта — французской борьбой. Он наверняка достиг бы чемпионских высот, если бы в одной из схваток не сломал руку, кость срослась неправильно, и с карьерой профессионального борца пришлось расстаться. Но ни один «нормальный» мужчина сладить с Гришей не мог.

Аркадию не повезло: когда его в пролетке везли на Лубянку, он попытался бежать, ударил Сыроежкина, тот стукнул бандита по голове рукояткой нагана. Иванов скончался на месте.

Первые дни Павловский молчал. Тогда ему предъявили длинный список совершенных им на советской земле кровавых преступлений. Даже малой части их было бы достаточно, чтобы трибунал без малейших сомнений вынес ему смертный приговор. А Павловский при всей его несомненной храбрости, оказывается, хотел жить. Потому и заговорил. Более того, он согласился оказать содействие контрразведчикам, хотя Дзержинский лично предупредил его, что ОГПУ никаких гарантий на жизнь дать ему не может. Судить его все равно будут. Видно, очень уж не хотелось Павловскому расставаться с жизнью, а каждый день в тюрьме был ее продлением. Как позднее выяснилось, полковник не исключал и возможность побега.

Федоров вновь приехал в Париж во второй половине апреля 1924 года, но Савинкова не застал: тот был в Лондоне, где пытался добиться денежной помощи от английской разведки. В отсутствие Савинкова Андрей Павлович коротал время в компании… Сиднея Рейли, который весьма интересовался деятельностью ЛД и намеком дал понять, что и сам не прочь поехать в Россию. Федоров обещал сообщить об этом руководству Центра, что, разумеется, и сделал.

В те же дни в роли курьера ЛД в Вильно был направлен Григорий Сыроежкин с письмом Павловского, в котором тот просил Савинкова приехать в Москву для устранения разногласий и укрепления организации.

Савинков все более укреплялся во мнении: надо ехать в Россию. Он даже стал настаивать на этой поездке, но при одном условии — за ним должен приехать Павловский.

Весь план оказался под угрозой срыва, поскольку о поездке Павловского в Париж не могло быть и речи.

Оставался только один способ успокоить Савинкова: устроить встречу Фомичева с Павловским в Москве. По приглашению ЛД Фомичев охотно приехал и принял участие в двух инсценированных Артузовым совещаниях руководства организации, на которых присутствовал и Павловский. Готовя полковника к встрече с гостем, Артузов и не пытался пробудить в душе собеседника какие-либо человеческие чувства. Артур Христианович просто предупреждал Павловского, что квартира надежно охраняется и что малейшая попытка при встрече с Фомичевым нарушить установленные для полковника правила игры, кончится для него плохо. Этот язык Павловский понимал прекрасно…

Полковник успешно сыграл отведенную ему роль. Он нахваливал Фомичеву «Либеральных демократов» за то, что они наконец переходят к энергичным действиям, просил Ивана Терентьевича передать Савинкову его просьбу — разрешить остаться в России, чтобы помочь своим опытом и личным участием в намеченных серьезных диверсиях и террористических актах.

Однако Артузов понимал, что все по-прежнему висит на волоске. В конце концов, Савинков может заупрямиться всерьез и категорически приказать Павловскому вернуться в Париж. Это надо было предупредить. И Артузов придумал новую комбинацию, одобренную руководством. Фомичеву 10 июня показали тревожную телеграмму: ранен Павловский при попытке ограбить почтовый вагон, в котором — они точно знали — находились и мешки с деньгами, нарвались на неожиданно яростное вооруженное сопротивление поездной бригады и охраны почты.

В Москве на конспиративной квартире Фомичева ожидал «раненый и прикованный к постели» Павловский. О случившимся Павловский написал собственноручно письмо и отправил его с Фомичевым в Париж.

Прочитав письмо Павловского, Савинков задал лишь один вопрос, коим поразил Федорова:

— Сергей Эдуардович писал его сидя или лежа?

— Лежа, разумеется, — ответил Федоров, мгновенно вычислив ловушку и оценив исключительную проницательность Савинкова.

Конечно же, когда человек пишет лежа, у него несколько изменяется почерк. Наблюдательный человек непременно заметит. В душе Федоров вознес хвалу Артузову, предусмотревшему и эту «мелочь».

Сообщает Федорову, что отправляется в Москву не один — его добровольно будут сопровождать Александр Аркадьевич и Любовь Ефимовна Дикгоф-Деренталь. Странная супружеская чета никогда Лубянку особенно не интересовала, но Федоров возражать не стал. Коли Савинков принял такое решение, перечить ему не стоит. Главное — он едет.

12 августа вся группа (к ним присоединился и Фомичев) прибыла в Варшаву. Остановились, как всегда, в отеле «Брюль». Сюда Савинков пригласил своих сотрудников, постоянно находившихся в польской столице, поставил их в известность о принятом решении.

15 августа, несколько изменив свою внешность, с паспортом на имя Виктора Ивановича Степанова Савинков вместе с четой Деренталь и Фомичевым через Вильно выехал к границе. Федоров отправился днем раньше, чтобы обеспечить «окно». На границе Савинкова встретили Федоров, Пузицкий и Крикман, которого Фомичев знал как Ивана Петровича Батова — «своего» человека в советских погранвойсках.

Было около семи часов утра 16 августа 1924 года, когда они вошли в предместье Минска. Здесь из осторожности разделились на три группы: Савинков, Любовь Деренталь и Пузицкий и отдельно от них Александр Деренталь должны были разными маршрутами проследовать в квартиру на Захарьевской улице, 33, Фомичев и Крикман — в гостиницу.

В гостинице Фомичева немедленно арестовали и отправили на вокзал — там уже был приготовлен для приема «гостей» специальный вагон.

Савинкова и супругов Деренталь встретили более приветливо. Дверь им отворил хозяин квартиры — огромного роста богатырь лет тридцати пяти, с добрым округлым лицом — и пригласил в гостиную. Рядом с ним стоял худощавый, примерно такого же возраста мужчина, уже обычного роста и сложения. Это были хозяин квартиры — полномочный представитель ОГПУ по Западному краю Филипп Демьянович Медведь — и заместитель начальника КРО ОГПУ Роман Александрович Пилляр.

В гостиной уже был накрыт стол. Савинкову дали возможность поделиться своими впечатлениями о переходе границы, ближайшими планами.

Обыграть такого незаурядного человека, как Савинков, было непросто. Смелый человек, опытнейший враг. И так «лопухнулся». Чекистам было чем гордиться, выиграв поединок с такой личностью. Оценка Савинковым действий чекистов была справедливой.

Позволив Савинкову выговориться, Пилляр поднялся, словно желая произнести очередной тост, но вместо этого сказал как-то очень обыденно:

— Вы арестованы, Савинков! Вы в руках ОГПУ!

Ни один мускул не дрогнул на лице Савинкова. Помедлив не более двух-трех секунд, спокойно, глуховатым голосом произнес:

— Позвольте закончить завтрак, господа.

Позволили…

В тот же день Савинков, Деренталь и Фомичев были доставлены в Москву. Всю дорогу Савинков молчал, только во внутреннем дворе здания на Лубянке, выйдя из автомобиля и оглядевшись по сторонам, сказал:

— Уважаю ум и силу ГПУ!

Арестованных разместили в одиночных камерах. Следствие по делу Савинкова было проведено в кратчайший срок — всего за десять дней, поскольку Артузов и его сотрудники уже давно располагали всеми необходимыми материалами о его контрреволюционной деятельности начиная с 1917 года и до самого ареста. Принципиально важные допросы Савинкова проводил сам Артузов, остальные — его заместитель Пилляр. На одном из первых допросов Артур Христианович спросил Савинкова об условиях содержания под стражей. У арестованного никаких претензий не было. Ему доставляли газеты, а позднее, после завершения суда, разрешили и переписку с родными. Попросил только вернуть фотографию младшего сына — маленького Левы. Вернули…

27-29 августа 1924 года в Военной коллегии Верховного суда СССР началось слушание по делу Бориса Викторовича Савинкова. Процесс был открытый.

По всем пунктам предъявленных ему обвинений Савинков свою вину признал.

В заключительном слове на вечернем заседании 28 августа Савинков сказал:

— Граждане судьи! Я знаю ваш приговор заранее. Я жизнью не дорожу и смерти не боюсь. Вы видели, что на следствии я не старался ни в коей степени уменьшить свою ответственность или возложить ее на кого бы то ни было другого. Нет. Я глубоко сознавал и глубоко сознаю огромную меру моей невольной вины перед русским народом, перед крестьянами и рабочими. Я сказал «невольной вины», потому что вольной вины за мной нет. Не было дня, не было часа, не было минуты, не было таких обстоятельств, при которых я искал бы личной выгоды, добился личных целей, защищал бы интересы имущих классов… Всегда и при всех обстоятельствах руководствовался я одним, пусть заблуждался, но руководствовался одним — моей огромной любовью к родному народу.

…Как произошло, что я, Борис Савинков, друг и товарищ Ивана Каляева и Егора Сазонова, сподвижник их, человек, который участвовал во множестве покушений при царе, в убийстве великого князя Сергея и убийстве Плеве, как случилось так, что я сижу здесь на скамье подсудимых и вы, представители русского народа, именем его, именем рабочих и крестьян судите меня? За что? За мою вину перед крестьянами и рабочими.

…После тяжкой и долгой кровавой борьбы с вами, борьбы, в которой я сделал, может быть, больше, чем многие и многие другие, я вам говорю: я прихожу сюда и заявляю без принуждения, свободно, не потому, что стоят с винтовками за спиной: я признаю безоговорочно Советскую власть и никакой другой. И каждому русскому, каждому человеку, который любит родину свою, я, прошедший всю эту кровавую и тяжкую борьбу с вами, я, отрицавший вас, как никто, — я говорю ему: если ты русский, если ты любишь родину, если ты любишь свой народ, то преклонись перед рабочей и крестьянской властью и признай ее без оговорок…

Суд приговорил Савинкова к расстрелу. Однако по представлению самого суда в тот же день, 29 августа, Президиум ЦИК СССР, «признавая, что после полного отказа Савинкова, констатированного судом, от какой бы то ни было борьбы с Советской властью и после его заявления о готовности честно служить трудовому народу под руководством установленной Октябрьской революцией власти применение высшей меры наказания не вызывается интересами охранения революционного правопорядка, и полагая, что мотивы мести не могут руководить правосознанием пролетарских масс, постановляет: удовлетворить ходатайство Военной коллегии Верховного суда Союза ССР и заменить осужденному В. В. Савинкову высшую меру наказания лишением свободы сроком на десять (10) лет».

После вынесения приговора Савинкова продолжали содержать во Внутренней тюрьме ОГПУ. Здесь ему обставили неказенной мебелью большую камеру, в которой он жил вместе с Любовью Ефимовной. Ему разрешили заниматься литературным трудом. Ежедневные прогулки он совершал не в тюремном дворе, а в парке Сокольники, тогда малолюдном, куда его возили на автомобиле. В сопровождении Гриши Сыроежкина Савинков несколько раз ужинал в уютном нэпмановском полуподвальчике на углу Рождественки и Пушечной улицы, напротив входа в роскошный ресторан при гостинице «Савой». Один раз они настолько засиделись, что Сыроежкин получил от Артузова выговор, правда в устной форме и без последствий.

Пузицкий дважды вывозил Савинкова даже в театры, однажды в Большой на «Кармен», другой раз в незакрытую еще «Летучую мышь» в Большом Гнездиковском переулке. Оркестром там дирижировал двадцатипятилетний Исаак Дунаевский.

Артузов и Пилляр должны были показать Савинкову, что преступления, им совершенные, были преступлениями не только против государственного и политического строя СССР — это Савинков понимал и на это шел, — но и тягчайшими преступлениями против того самого народа, борцом за свободу и счастье которого Савинков себя выдавал. Нужно было добиться публичного раскаяниями Савинкова, матерого и упорного врага, имеющего тесные связи с правящей верхушкой империалистического мира, нужно было, чтобы сам Савинков выступил с разоблачениями происков международного империализма и белой эмиграции против СССР.

В этом и состояла политическая задача всей операции «Синдикат-2», в этом заключался ее политический итог, подвести который должно было уже не ОГПУ, а советский суд. Только как можно было сорвать с Савинкова маску идейного борца и обличить савинковщину как контрреволюционное политическое течение, подписать ему смертный приговор, что, кстати, вовсе не обязательно было связано с вынесением, а тем более приведением в исполнение смертного приговора самому Савинкову.

Свое полное идейное и политическое разоружение, признание советской власти он подтвердил, причем неоднократно, и в частных письмах, адресованных самому близкому ему человеку — сестре Вере, и бывшим соратникам, и в дневнике, который вел в заключении.

В них Савинков написал, что признал советскую власть прежде всего потому, что окончательно убедился: русский народ поддерживает ее. Во всех письмах повторяется мысль: «Русский народ не с нами, а с Советской властью». «Выбирая между всеми разновидностями бело-зеленого движения с одной стороны и Советской властью — с другой, русский народ выбирает Советскую власть… Всякая борьба против Советской власти не только бесплодна, но и вредна. (…) Правда в том, что не большевики, а русский народ выбросил нас за границу, что мы боролись не против большевиков, а против народа…». Савинков был уверен, что когда-нибудь это осознают даже эмигрантские «вожди».

Захватив руководителя одной из самых опасных контрреволюционных, антисоветских, антинародных организаций — Савинкова, Артузов и его сотрудники одержали блестящую победу как чекисты. Вынудив Савинкова признать свое полное политическое банкротство, цену этой победы удвоили.

Признание Савинковым советской власти для многих казалось невероятным, невозможным, немыслимым. Но такое произошло! Чекисты создали Савинкову комфортные условия. Он находился в тюрьме. Но кто может радоваться тюрьме? Угнетало это и Савинкова.

Между тем Савинков, пребывая в тюрьме, все более впадал в настоящую, усугубляющуюся день от дня депрессию. Тюрьма как форма наказания за содеянное была не для него. К смертной казни он был готов издавна, еще со времен покушений на царских министров и великих князей. Но не к тюремной камере, даже застланной по его просьбе ковром, даже с выездами в Сокольники и походами в театры и рестораны…

Он был человеком дела. Савинков в камере Внутренней тюрьмы чувствовал себя запечатанным в кувшине джинном из арабских сказок.

Настроение резко ухудшилось, после того как 9 апреля 1925 года была освобождена из-под стражи Любовь Ефимовна, делившая с ним камеру.

В отчаянии Савинков обращается к Ф. Э. Дзержинскому.

Он пишет 5 мая отчаянное письмо председателю ОГПУ. Вот его текст с сохранением авторской орфографии и пунктуации:

«v:

Внутренняя тюрьма.

Гражданин Дзержинский.

Я знаю, что Вы очень занятой человек. Но я все-таки Вас прошу уделить мне несколько минут внимания. Когда меня арестовали, я был уверен, что может быть только два исхода. Первый, почти несомненный, — меня поставят к стенке, — второй, — мне поверят, и, поверив, дадут работу. Третий исход, т. е. тюремное заключение, казалось мне исключенным: преступления, которые я совершил, не могут караться тюрьмой, "исправлять" же меня не нужно, — меня исправила жизнь. Так и был поставлен вопрос в беседах с гр. Менжинским, Артузовым и Пилляром: либо расстреливайте, либо дайте возможность работать. Я был против вас, теперь я с вами; быть серединка — на — половинку, ни "за", ни "против", т. е. сидеть в тюрьме или сделаться обывателем, я не могу.

Мне сказали, что мне верят, что я вскоре буду помилован, что мне дадут возможность работать. Я ждал помилование в ноябре, потом в январе, потом в феврале, потом в апреле. Теперь я узнал, что надо ждать до Партийного Съезда, т. е. до декабря-января… Позвольте быть совершенно откровенным. Я мало верю в эти слова.

Разве, например, Съезд Советов не достаточно авторитетен, чтобы решить мою участь. Зачем же отсрочка до Партийного Съезда? Вероятно, отсрочка эта — только предлог…

Итак, вопреки всем беседам и всякому вероятию, третий исход оказался возможным. Я сижу и буду сидеть в тюрьме — когда в искренности мой едва ли остается сомнение и когда я хочу одного: эту искренность доказать на деле.

Я не знаю, какой в этом смысл. Я не знаю, кому от этого может быть польза.

Я помню наш разговор в августе месяце, Вы были правы: недостаточно разочароваться в белых или зеленых, надо еще понять и оценить красных. С тех пор прошло немало времени. Я многое передумал в тюрьме и — мне не стыдно сказать — многому научился. Я обращаюсь к Вам, гражданин Дзержинский. Если Вы верите мне, освободите меня и дайте работу, все равно какую, пусть самую подчиненную. Может быть, и я пригожусь: ведь когда-то и я был подпольщиком и боролся за революцию… Если же Вы мне не верите, то скажите мне это, прошу Вас, ясно и прямо, чтобы я в точности знал свое положение.

С искренним приветом

Б. Савинков».

На что надеялся Савинков? Конечно, надежда умирает последней.

Ответить на письменное обращение Дзержинский не успел. К тому же освобождение Савинкова было вне его компетенции. Помиловать Савинкова вторично мог лишь ВЦИК СССР. Дзержинский имел возможность только ходатайствовать перед высшим органом советской власти об этом. То, что от него зависело, он сделал: создал для осужденного Савинкова, мягко говоря, совершенно необычный режим содержания под стражей. И только. Председатель ОГПУ был вовсе не столь всевластен, как полагают многие историки.

События развивались неожиданно для чекистов, и здесь, возможно, были их просчеты. Разве все можно предвидеть? Конечно, нужно было просчитывать все нюансы поведения Савинкова. От него ведь можно было ожидать самого неожиданного…

Утром рокового дня 7 мая 1925 года Савинкова навестила в тюрьме Любовь Ефимовна. После ее ухода Пузицкий, Сыроежкин и работавший под «крышей» Наркомата иностранных дел сотрудник негласного штата ОГПУ Валентин Сперанский повезли Савинкова на очередную прогулку. Но не на ближнюю, в Сокольники, а в Царицыно, где ОГПУ располагало дачей (на ней, между прочим, происходило одно из «подпольных» совещаний руководства ЛД в присутствии Фомичева).

За обедом, да и после Савинков несколько раз хорошо приложился к бутылке с коньяком и почему-то пришел в крайне возбужденное состояние. Именно «почему-то», поскольку обычно переносил алкоголь легко, мог выпить много, почти не пьянея.

Вернувшись в здание ОГПУ, все четверо зашли в кабинет отсутствующего на месте Пилляра. Кабинет располагался на пятом этаже, в крыле на Большой Лубянке, по той стороне коридора, где окна комнат выходили во внутренний двор. У кабинета заместителя начальника КРО была одна особенность: когда-то в нем был балкон. При реконструкции здания его убрали, вместо двери сделали окно с очень невысоким — на уровне колена — подоконником. Так как день был не по-майски теплый, даже жаркий, окно было распахнуто настежь.

Пузицкий вышел зачем-то в смежную комнату. Сыроежкин сидел возле окна, откинувшись в глубоком кресле, Сперанский — на стуле возле двери. Савинков расхаживал по комнате, жалуясь, что не получил ответа от председателя ОГПУ, что не может больше пребывать в неведении, что ему нужна работа…

Остальное произошло в какие-то доли секунды. В очередной раз приблизившись к окну, Савинков как-то странно переломился в пояснице, вскрикнул и выпал наружу… Сидевший почти рядом Сыроежкин успел было поймать его за щиколотку, но, по несчастью, поврежденной, а потому слабой рукой… Удержать Савинкова оказалось невозможно.

Разумеется, чекисты тщательно изучили обстоятельства гибели Савинкова. Григорий Сыроежкин по этому поводу написал докладную записку.

«ПОКАЗАНИЯ ПО ПОВОДУ САМОУБИЙСТВА АРЕСТОВ. Б. В. САВИНКОВА

7 мая вечером по предложению тов. Пузицкого я прибыл в ГПУ для сопровождения за город арестов. Савинкова совместно с т. Пузицким и Сперанским. На автомобиле мы выехали в Царицыно, где пробыли 1 1/2 часа и затем вернулись обратно в Москву. Зашли в комнату № 192, откуда должен был быть направлен во Внутреннюю тюрьму Б. С. Мне показалось, что настроение у него было обыкновенное.

В тот момент, когда тов. Пузицкий вышел в соседнюю комнату, кажется за водой, Б. Савинков ходил по комнате, что-то рассказывал и вдруг совершенно неожиданно выбросился в окно. Я тут же вскочил, сделал прыжок к окну, но было уже поздно. Я увидел у двери (соседняя с окном, куда выбросился С.) тов. Пузицкого. В продолжение нескольких секунд мы все оставались в недоумении. Затем т. Пузицкий выбежал из комнаты, для того чтобы сделать тревогу. Я тут же выбежал во двор, где увидел Б. С, который был уже мертв.

Гр. Сыроежкин

9 мая 1925».

В заключение рассказа об этой операции против Бориса Савинкова расскажем о Григории Сыроежкине.

Чекист Григорий Сыроежкин оставил заметный след в истории советской разведки. Судьба его оказалась трагической, он был репрессирован в мрачные тридцатые годы…

Последние два года его жизни прошли в Испании. Там Сыроежкин был старшим советником 14-го партизанского корпуса испанской республиканской армии. Григорий Сыроежкин обладал замечательным даром располагать к себе людей, с которыми работал. Иностранцы и испанцы, бойцы отрядов партизанского корпуса, находившиеся на всех фронтах, очень любили его, и имя Гриша Грандэ, или Григорио Грандэ, являлось для них воплощением бойца-коммуниста, безупречного, справедливого и храброго человека.

Сыроежкин не засиживался в тылу (хотя понятие тыла в то время в Испании было весьма относительным). Под властью республиканского правительства находилась меньшая часть Испании, целиком доступная вражеской авиации. В городах при каждом удобном случае проявляли себя в диверсиях и вредительстве подпольные вражеские группы, так называемая «пятая колонна».

Сыроежкин был смелым, храбрым человеком. Ничего не боялся? Как сказать… Он говорил: «Людей, которые не чувствовали бы страха, не существует. По-моему, все дело в том, что некоторые люди, а их немало, умеют преодолеть его то ли из сильно развитого чувства долга, то ли из нежелания показать другим свой страх…».

В Испании с Сыроежкиным был Лев Василевский, который впоследствии рассказывал о нем. Кто такой Василевский?

Василевский Лев Петрович (1904–1979). Полковник. Член партии. Родился в г. Курске. С 14 лет трудился слесарем, электромонтером. С 1927 года работал в полномочном представительстве ОГПУ в ЗСФСР, служил в погранвойсках, окончил авиашколу, курсы усовершенствования комсостава при Военно-воздушной академии им. Н. Е. Жуковского. В 1936 году — командир-комиссар отдельной авиачасти Управления пограничной и внутренней охраны УНКВД Казахской АССР (на границе с Китаем, район Синцзян).

В 1937–1938 годах — руководитель линии «Д» (разведывательно-диверсионные операции) резидентуры НКВД СССР в Испании, старший советник Особого отдела Мадридского фронта, начальник оперативной группы НКВД. Владел французским и испанскими языками. В 1939–1941 годах — резидент внешней разведки в Париже (под прикрытием должности генерального консула «Тарасова»). Участвовал в операции по ликвидации Л. Д. Троцкого в Мексике. В 1941–1942 годах — зам. резидента в Анкаре (Турция). С 1942 года — зам. начальника 4-го управления НКВД СССР. В 1943–1945 годах — резидент НКВД-НКГБ в Мексике, действовал под именем Л. А. Тарасова и прикрытием должности советника посольства СССР в этой стране. Ему удалось восстановить связи с агентурой в США и Мексике, привлеченной советскими разведчиками Эйтингоном и И. Р. Григулевичем для проведения операции по ликвидации Троцкого.

С декабря 1945 года Василевский — зам. начальника отдела «С» НКГБ-МГБСССР.С 1945 года — зам. начальника, 1946 год — начальник 11-го отдела (научно-техническая разведка) 1-го управления НКГБ — ПГУ МГБ СССР — Отдела НТР КИ при СМ СССР.

В 1948–1951 годах — пенсионер МГБ, зам. директора Главного управления кинопроката Министерства кинематографии СССР.

В апреле 1953 года был назначен помощником начальника 9-го отдела МВД СССР (Служба диверсий за границей). В июле 1953 года уволен из МВД СССР и в 1954 году исключен из КПСС за «связи с Берией» и «политические ошибки», допущенные в заграничной работе. Лишен воинского звания. В 1959 году восстановлен в КПСС в воинском звании.

Автор более 50 книг и статей по истории гражданской войны в Испании. Вместе с А. В. Горским (в годы войны резидентом в Англии) перевел знаменитую книгу Рафаэля Саббатини «Одиссея капитана Блада». Автор книги о чекисте Г. С. Сыроежкине «Испанская хроника Григория Гранде» (М.,1974).

Награжден орденом Красного Знамени, медалями.

Автору довелось встречаться с Василевским в семидесятые годы прошлого столетия. Лев Петрович немало интересного поведал из своей боевой жизни. О Сыроежкине Василевский рассказывал и в своих воспоминаниях[29].

Григорий Сыроежкин, вспоминая прошлое, отдаленное от той ночи на тринадцать лет, рассказал мне о своем участии в знаменитом деле Бориса Савинкова, известном теперь под названием «Синдикат» из книг писателей В. Ардаматского «Возмездие» и Т. Гладкова и М. Смирнова «Менжинский». «Об этом деле я упоминаю по той причине, что в нашем мадридском разведывательно-диверсионном отряде в качестве офицера находился единственный сын Бориса Савинкова — Лев Савинков, который с небольшой группой русских, проживавших во Франции, приехал добровольцем сражаться в рядах республиканской армии против мятежников», — вспоминал Василевский. Что только в жизни не случается!.. Знакомства, встречи, порой совершенно неожиданные, необъяснимые.

Произошло так, что в Испании встретились Григорий Сыроежкин и Лев Савинков, сын Бориса Савинкова, борьба с которым составила одну из самых ярких и блистательных страниц биографии тогда еще совсем молодого Григория Сыроежкина.

Лев Савинков, капитан испанской республиканской армии, некоторое время сражался в отряде, где служил Василевский, встречался с Сыроежкиным в периоды его приезда в Мадрид. Василевский был единственным человеком, знавшим, что связывает этих двух людей. «И сознание этого, — вспоминал Василевский, — заставляло меня находиться в состоянии постоянного душевного напряжения. Мы не имели права раскрывать служебные тайны. Да и кто знает, как в то время воспринял бы эту ошеломляющую для него новость Лев Савинков?»

Как уже говорилось, Сыроежкин ценил в людях отвагу и ум. Эти качества в полной мере проявлял в боевой работе Лев Савинков. «Не без участия Григория он получил офицерский чин и с достоинством носил офицерскую форму капитана испанской республиканской армии». Надетая набекрень фуражка придавала ему несколько залихватский вид. «Среднего роста, аккуратно скроенный, стройный, со строгим лицом, украшенным выразительными, немного грустными глазами, с тонко подстриженными на испанский манер усиками», он производил приятное впечатление.

Василевский стал свидетелем такого разговора:

«Иногда втроем мы засиживались за вечерней трапезой. Я был единственным человеком, знавшим, что связывает этих двух людей.

Однажды молодой Савинков задумчиво сказал:

— О моем отце говорят разное. Но он был не из трусливого десятка…

— Да, храбрости ему было не занимать, — заметил Григорий, думая о чем-то своем. Наверное, о тех далеких и тяжелых двадцатых годах, когда они, молодые еще тогда чекисты, вели смертный бой с савинковщиной.

Вероятно, что-то промелькнуло тогда в глазах Сыроежкина, потому что Лев спросил:

— Вам случайно не довелось встречаться с ним?

— Нет, не приходилось, — ответил Сыроежкин. — Но слышал о нем очень многое.

Он хотел перевести разговор на другую тему:

— Какое это имеет значение!.. Зачем ворошить прошлое? Мы в Испании. И мы знаем, почему мы здесь… Это главное…».

Вот такая была встреча в Испании. Само собой разумеется, что, разговаривая с Гришей Грандэ, Лев Савинков понятия не имел, какую роль тот сыграл в судьбе его отца. И конечно, сын Бориса Савинкова об отце имел свое мнение.

Детям всегда свойственно преувеличенно восторженное представление о родителях. И это прекрасно. Хотя, прямо скажем, это представление сына об отце, которого он почти не знал, сложилось под влиянием совсем необъективных данных и фактов. Эклектическая мешанина из сведений, сообщенных «друзьями» Савинкова и антисоветской белоэмигрантской прессой, весьма туманные детские воспоминания и просто сыновняя любовь окружили отца таинственным ореолом борца и революционера. Сын не знал, что перед последним нелегальным переходом в Советский Союз его отец, Борис Викторович Савинков, писал известному в то время русскому писателю-белоэмигранту М. П. Арцыбашеву: «Не знаю, как вам, фашизм мне близок и психологически, и идейно…».

Трудно было придумать более жестокий парадокс: сын сражался в Испании за дело, борьбе с которым отец посвятил свою жизнь. Уж кто-кто, а Сыроежкин-то знал, каким противником был для молодого Советского государства Борис Савинков.

В 1937 году Льву Савинкову было немногим более двадцати лет. Способный молодой человек многого достиг самообразованием, был начитан и довольно широко развит. К тому же, несмотря на свою молодость, имел достаточно горький жизненный опыт и испытал на себе гнет безжалостной эксплуатации. Это и привело молодого Савинкова в ряды добровольцев интербригад в Испании, чем он, несомненно, будет гордиться до конца своих дней.

Лев Савинков воспитывался в эмигрантской среде. Ему многого не хватало для правильного понимания роли его отца в революции, что-то мешало ему до конца избавиться и от некоторого предубеждения к советской власти. «Он не обвинял нас, понимая, что, поскольку отец был задержан на территории нашей страны с далеко не добрыми намерениями, к тому же много лет неистово боролся с оружием в руках против советской власти, сразу поверить ему мы не могли, — вспоминал Василевский. — Нет, он не обвинял нас, но высказывал естественное сожаление. Что ж, его сыновние чувства мы могли понять».

Григорий был непримирим к врагам: перед его глазами и при его непосредственном участии прошла гражданская война, принесшая много трудностей, лишений, боли и крови. Он знал настоящую цену контрреволюции, белогвардейщине, и ничто не могло примирить его с ними. Разве он мог забыть зверства контрреволюционного подполья савинковщины, да и самого Савинкова, своих друзей, потерянных в схватках с ним?!

Но в Испании к белоэмигрантам, сражавшимся на стороне республики в интербригадах и отрядах 14-го партизанского корпуса, Сыроежкин относился терпимо. Да, терпимо. Не более.

Испания была последним звеном в славной жизни Григория Сыроежкина. А потом, как сказал народный поэт Испании Рафаэль Альберти, над ним сомкнула свои воды «великая гавань тьмы»…

Глава 12. Рейли-Розенблюм

Сидней Рейли, он же Зигмунд Маркович Розенблюм, в возрасте шестнадцати лет объявился в Англии, где и женился на молодой состоятельной вдове. Его завербовала английская секретная служба. Зигмунд сменил имя и по легенде стал выходцем из Индии. С этой «биографией» секретная служба отправила Рейли в Кембриджский университет, где он окончил курс инженеров гражданского строительства, что стало еще одним его прикрытием. Молодой английский разведчик был весьма удачлив. Ему удалось пробраться под фамилией Рейлинского в Ленинградский уголовный розыск сотрудником.

Рейли обладал большими личными и финансовыми связями в Англии и Америке. Ему покровительствовал Т. Хозьер — отец будущей жены Уинстона Черчилля, чем и объяснялись его тесные связи с британским премьер-министром. Он был доверенным лицом Уинстона Черчилля и знал многие тайны спецслужб Западной Европы[30].

По сведениям, которые Рейли сам сообщил о себе, он родился в Клонмал, в Ирландии, в 1874 году. По другим данным, он родился в Одессе от брака ирландца с одесситкой и настоящее его имя — Шлема (Соломон). Его отцом был Марк Розенблюм, доктор, работавший брокером и при случае корабельным агентом.

Его мать — урожденная Массино, обедневшего дворянского рода. Семья Розенблюмов проживала в доме № 13 по Александровскому проспекту[31].

После некоторого времени пребывания в Германии Рейли сменил свое имя Соломон на Зигмунд. Рейли, покинув свою семью, не испытывал ни малейшего интереса к ее судьбе и тревожился в основном о том, чтобы скрыть свои еврейские корни. Согласно «Объяснительной записке» к делу Рейли в ОГПУ за № 249856, написанной В. А. Стырне, «он чрезвычайно тяготился, будучи евреем, и прилагал все усилия, чтобы сменить национальность»

У нашего знаменитого разведчика Рихарда Зорге было много женщин. На их недостаток не мог пожаловаться и Рейли. Одной из любовниц была Этель Войнич (урожденная Буль). По данным Робина Брюса Локкарта, Этель повстречала Зигмунда Розенблюма в Лондоне в 1895 году и стала его любовницей. Далее он утверждал, что они ездили вместе в Италию на последние оставшиеся у него 300 фунтов. Тогда-то Розенблюм, по-видимому, «обнажил душу перед своей возлюбленной» и поведал ей историю своего таинственного прошлого. После окончания их непродолжительной связи она издала в 1897 году заслуживший шумное одобрение критики роман «Овод», главный герой которого, Артур Бертон, согласно Розенблюму, во многом напоминает его собственный ранний период жизни.

Начальник британской миссии в России, небезызвестный Локкарт, организатор контрреволюционного заговора в Москве в 1918 году, пишет об «артистическом темпераменте и дьявольской ирландской смелости Сиднея Рейли». Рейли сделан из той муки, которую мололи «мельницы времен Наполеона», то есть был авантюристом. Но, кроме способностей политического авантюриста, Рейли обладал и данными азартного дельца-коммерсанта.

Он начал свою деятельность на дальнем Востоке, в Порт-Артуре, в качестве сотрудника фирмы «Строевой лес. Грюнберг и Рейли». Там же, в Порт-Артуре, он был директором Датской западно-азиатской компании. После русско-японской войны принимал участие в предприятии, поставлявшем вооружение русской армии, под фирмой «Мандрокович и Шуберский». Рейли нажил приличное состояние в качестве комиссионера германских судостроительных фирм «Блом и Фосс», занимавшихся восстановлением императорского русского флота.

Началась Первая мировая война. Сидней Рейли проникает в Японию. Туда его направляет Русско-азиатский банк. Позднее его видят в Соединенных Штатах, там он содействует заключению договора царского правительства с американскими промышленниками на поставку России оружия и амуниции.

В 1916 году Рейли на время оставляет коммерческую деятельность и служит в военно-воздушном флоте Канады в качестве летчика-наблюдателя. Потом отправляется в Лондон. Здесь знание языков и осведомленность Рейли о состоянии германского флота заинтересовали британскую разведку. Впрочем, космополитическая коммерческая деятельность Рейли в области вооружений и раньше интересовала Интеллидженс Сервис. В последние годы Первой мировой войны Рейли необыкновенно ловко лавировал между воюющими сторонами, временами преображаясь в офицера германского флота. В начале 1918 года Интеллидженс Сервис направляет его в Мурманск с миссией, которую Рейли считал главной в своей жизни.

Здесь скрещиваются пути Рейли и Бориса Савинкова. Зимой 1917 года в Петрограде и Москве в кругах бывшей аристократии появляется месье Массино, на визитной карточке которого значилось: «Турецких и восточных стран негоциант». Весной того же года его видели в еще не закрытых кафе и в тайных игорных клубах, где можно было получить вино «поставщиков двора Его Величества». Вот как описывали его внешность: «У месье Массино лицо сильно пожившего человека, глаза, загорающиеся злым огоньком, чувственные губы. Он очень подвижен, несмотря на пожилой возраст, и элегантно одет».

Лишь немногие знали, что под фамилией Массино скрывался Сидней Джорж Рейли — видный агент Интеллидженс Сервис.

Рейли удается раздобыть фальшивые документы, которые давали ему доступ в важные советские учреждения. У Рейли несколько квартир, он создает свою агентуру в разных кругах общества, в том числе и в артистических, в особенности среди женщин. Они — его давняя слабость. Многим он обещает жениться.

Позже, после разоблачения его деятельности, в тюрьме оказывается целый выводок невест и жен Рейли. Но самая прочная связь Рейли была с оказавшейся в России испанкой Пепитой Бобадилья, которая потом стала его женой.

Рейли как организатора заговора против Советской республики достаточно полно характеризует одна фраза, высказанная им в кругу близких людей:

— Если лейтенант артиллерии мог растоптать догорающий костер французской революции, почему бы агенту Интеллидженс Сервис не стать повелителем в Москве?

Об этом писал в своей книге Роберт Локкарт.

Когда в России совершилась революция, английская разведка сразу же переориентировала его — он должен работать в стране большевиков. На борту крейсера «Королева Мария» прибывает в Архангельск. Отсюда, воспользовавшись неопытностью и доверчивостью местных советских работников, пробирается в Петроград и сразу оказывается в центре очередного заговора контрреволюции. Видное участие в нем приняли и дипломатические представители некоторых западных стран…

Петроград, весна 1918 года. Рейли снова в городе «светлых грез». Так он любил называть Петроград. Ищет безопасное убежище. Артузов раскрывает конверт с фотографиями. Находит портрет красивой женщины: Елена Михайловна Боюжовская, кокотка. У нее и остановился Рейли. Счастливая звезда, как ему кажется, движется к зениту на политическом небосводе. Рейли не собирается долго оставаться в Петрограде. Его цель — Москва, где активно действует против советской власти глава английской миссии Локкарт.

В военное время в Москву нелегко попасть. Нужен пропуск. Где добыть? Рейли перебирает в памяти всех бывших петербургских друзей. Останавливается на своем давнем агенте Грамматикове.

Грамматиков сумел достать пропуск и сам привез Рейли в Москву.

Теперь надо осесть, осесть тайно. Рейли не был бы разведчиком, если бы не умел отличить организационную слежку от случайного наблюдения. Он быстро установил, что к нему и Грамматикову «присматриваются». Нужен был трюк, который отвел бы внимание от него. В дождливый день на перрон Николаевского вокзала к поезду Москва — Петроград подошли двое. Один — Грамматиков, второй — человек, похожий на Рейли. Сам Рейли из-за укрытия следил за посадкой своих друзей. И был удовлетворен, когда поезд ушел, увез «Рейли» и привязавшего к нему наблюдателя. Пусть Рейли ищут в Петрограде, а он здесь, в Москве, и уже не Сидней, а Константин.

За убежищем дело не стало: в его кармане лежало письмо Грамматикова своей племяннице — актрисе Художественного театре Елизавете Оттен.

Рейли считал крупной удачей иметь в своем активе командира дивизиона латышских стрелков кремлевского гарнизона Эдварда Берзина, «завербованного» Локкартом с ведома ВЧК. 29 августа 1918 года на квартире Боюжовской в Питере Берзин получил от Рейли очередные 200 тысяч рублей для «подкупа» латышских стрелков с целью ареста советского правительства (всего Берзин выудил у щедрого на такое заманчивое дело Рейли 1 миллион 200 тысяч рублей, которые сдал в кассу ВЧК). Тогда же Берзин приметил на письменном столе Елены Михайловны письмо с обратным адресом: Москва, Шереметьевский переулок, 3. Это адрес квартиры Оттен.

Поселившись у артистки, Рейли не теряет времени даром. Ищет объект вербовки. Английское правительство должно знать военные планы большевиков. Через Елизавету, даже и не подозревающую, кто у нее остановился по дядюшкиной рекомендации, он знакомится с ее окружением, в том числе с подругой, некой Марией Фриде. Брат подруги — бывший подполковник старой армии Александр Фриде работает в Главном штабе, следовательно, в курсе многих военных вопросов, в частности перевозок. Лучшего агента трудно сыскать.

Путь Рейли к подполковнику оказался весьма простым. Он очаровывает Марию, дарит ей умело подобранные подарки. Через сестру Рейли знакомится и с братом, быстро находит с ним — тайным контрреволюционером — общий язык. К слову сказать, и Мария, и Александр уже были связаны с резидентом американской разведки Ксенофонтом Каламатиано. Мария, кстати, официально работала медсестрой в отряде Красного Креста при американской миссии. Александр Фриде стал аккуратно доставлять Рейли копии военных сводок с фронтов, другие материалы. Рейли работает в Москве и Петрограде в тесном взаимодействии с двумя другими иностранными резидентами: французом Анри Вертимоном и американцем Ксенофонтом Каламатиано. В этой тройке он за «коренника».

Елизавета Оттен была на редкость общительной женщиной. Она не могла жить в одиночестве, ее постоянно окружали друзья и поклонники. В квартире было шумно и весело.

Для ничего не подозревающей публики, которая собиралась у нее, Рейли был… сотрудником Чека Релинским! Таким документом сумел снабдить его Фриде. Теперь Рейли мог без помех передвигаться по городу. Удостоверение предоставляло ему надежное прикрытие, позволяло свободно выезжать в Петроград, а там передавать добытые шпионские сведения сотруднику британского посольства капитану Кроми, который их, в свою очередь, переправлял в Англию.

Рейли радовался: все шло удачно. Его грандиозные планы должны осуществиться. Однако Рейли был не простым шпионом. Всякий раз, отправляя документы своему шефу в Лондон, он прилагал к ним собственные комментарии, рекомендации, исходящие из оценки политического положения в Советской России. Они били в одну цель: быстрее свергнуть большевиков, внушая адресату мысль, что «русские беспомощны, если у них нет вождя. Если России дать популярное правительство, то она снова повернет оружие против Германии».

Была у Рейли и своя корыстная цель. Если корсиканский лейтенант артиллерии сумел овладеть Францией, то почему бы ему, лейтенанту от британской разведки, не овладеть Москвой? В этой мысли он укрепил себя после того, как ознакомился с охраной Кремля. Главная опора ее — латышские стрелки. В их безусловную преданность советской власти Рейли не верил. Он оказался целиком во власти навязчивой идеи: кто имеет власть над латышами, тот имеет власть над Москвой. Так в голове Рейли родился поддержанный Локкартом план подкупа латышских стрелков. В орбиту внимания Рейли попал Берзин, которого, в свою очередь, представил английским разведчикам как своего человека Шмидхен — агент Локкарта, а на самом деле Ян Буйкис, выполнявший особое задание ВЧК.

Планы Рейли были обширными. Он принимал участие в левоэсеровском мятеже в Москве в июле 1918 года. Локкарт видел его в ложе Большого театра во время заседания Пятого Всероссийского съезда Советов, когда пришла весть об убийстве левым эсером Блюмкиным германского посла графа Мирбаха. Но до прихода в Большой театр, именно в этот день, Рейли особенно старался обеспечить успех мятежа эсеров.

Мятеж был подавлен, а немного спустя Рейли оказался во главе нового заговора против советской власти, заговора на жизнь Ленина и членов советского правительства.

План, предложенный Рейли Берзиным, казался простым и легко осуществимым. В Большом театре должно было состояться правительственное заседание под охраной латышских стрелков. По приказу Берзина они должны были арестовать советское правительство и в первую очередь Владимира Ильича Ленина. Рейли сделал только одно, но весьма существенное добавление к этому плану: иметь при себе гранаты на случай, если произойдет какая-нибудь непредусмотренная заминка. Иначе говоря, Берзин должен пустить их в ход, чтобы уничтожить Ленина.

До правительственного заседания оставалось некоторое время. Рейли пригласил Берзина прокатиться в Петроград. При этом преследовал две цели: обеспечить себе безопасный проезд и отправить донесение через английского дипломатического представителя о задуманном плане, а с помощью Берзина уговорить жителей латышского квартала выступить в Петрограде одновременно с «заварухой» в Москве.

Для Петроградских знакомых Рейли был «господин Массино», ливорнский купец. Остановились у Елены Михайловны. Выявив связи Рейли, Берзин, сославшись, что он выполнил все поручения, уехал в столицу. Рейли остался в Петрограде. Ему надо было встретиться с капитаном Френсисом Кроми, постоянным английским резидентом. Рано утром позвонил Грамматикову, с тем чтобы узнать обстановку.

Услышал дрожащий, напуганный голос:

— Преждевременно произведена операция. Положение больного в высшей степени серьезно.

Рейли охватил страх. Но он не был бы разведчиком, если бы поддался панике. Быстрый ум сразу же оценил: надо немедленно ехать к Грамматикову и узнать все подробности, чтобы не действовать вслепую.

Рейли благополучно добрался до квартиры Грамматикова, которого застал в страшном возбуждении. Он изрыгал ругательства по чьему-то адресу:

— Глупцы, выступили слишком рано, ни с кем не согласовали. Убит председатель Петрочека Урицкий. Надо бежать…

Рассказывая Рейли об обстановке в Петрограде, Грамматиков рвал какие-то бумаги, рвал и тут же сжигал клочки.

— Вам не следует возвращаться к Елене Михайловне, — предупредил Грамматиков.

— Я осведомлю кое-кого о случившемся и немедленно отправлюсь в Москву. Главные события развернутся там…

Рейли назначил военно-морскому атташе Кроми встречу в ресторане Палкина. В условленное время капитан не пришел. В задней комнате ресторана Рейли подождал еще полчаса. Кроми не появился. Тогда Рейли решил покинуть ресторан и пройти мимо английской миссии, убедиться, все ли там в порядке.

Подойдя к знакомому зданию, Рейли увидел толпу людей и отряд красноармейцев. Стоял грузовик. Рядом на тротуаре лежали тела двух убитых чекистов: Шейнкмана и Янсона.

Кто-то тронул Рейли за рукав. Оглянувшись, узнал случайно знакомого красноармейца.

— Здравствуйте, товарищ Релинский. Вот как неудачно получилось… Отстреливался гад. Вот он лежит…

На лестнице, у двери, лежал Кроми… В такой обстановке нечего было и помышлять об установлении связи. Надо быстрее убираться из Петрограда. Здесь его знают слишком многие. Он направился на вокзал. Путь ему преградила красноармейская цепь. Отступать было поздно. С независимым видом он подошел к проверяющему документы и показал свой пропуск. На удивление, его тут же пропустили.

Рейли купил свежую газету. Развернул, пробежал глазами по заголовкам, и ему стало не по себе. Арестован Локкарт. Арестованы Александр Фриде и его сестра. В газетном сообщении мелькали фамилии и других людей, с которыми Рейли не встречался, но о которых слышал.

Сообщение потрясло, словно взрыв. Значит, заговор провалился. Наверняка Чека уже знает о нем и о его документах, приметах, связях. Хорошо еще, что уехал из Петрограда. Там наверняка бы поймали.

Резкая команда вывела Рейли из оцепенения. На перроне показались красноармейцы. Рейли юркнул обратно в вагон. «Проверка документов. Что делать?». Оставаться в вагоне опасно. Неужели конец? Поднялась злоба на самого себя. Так глупо попасться…

Как хорошо быть понимающим и спокойным. Понимание, что надо бежать, было, а спокойствия — нет. Лихорадочно работал ум, выискивая решение. Проверка шла и с «головы», и с «хвоста». Есть еще время подумать, пока комиссары дойдут до его вагона.

Рейли вышел в тамбур, открыл наружную дверь, оглянулся по сторонам. У переднего и заднего вагонов часовых не было, они уже подошли ближе. Вот тут и мелькнула мысль. А если под вагон? Рейли скользнул под подножку и метнулся под вагон. Незамеченным прополз до «хвоста» поезда. Оттуда рывком — к пакгаузу. И вот он уже укрыт кирпичной стеной от красноармейских взоров. Выйдя из расположения станции, почувствовал себя на свободе. Надо пробираться в Москву. Там он найдет убежище, верные люди еще остались. Не все попали в тот газетный список арестованных. Какое-то время он переждет, а потом снова примется за свое.

На ближайшей улице Рейли вышел на московский тракт. Вскоре его нагнала подвода. Возница не отказал, за горстку махорки провез несколько верст. Так на случайных подводах Рейли добрался до самой Москвы. Где остановиться? Вспомнил одного офицера, к нему и направился. Офицер, на счастье, оказался дома и с душевной готовностью принял гостя.

Под ногами у Рейли земля уже горела. После злодейского покушения эсерки Фанни Каплан на Ленина в Москве и убийства Урицкого в Петрограде ВЧК предприняла энергичные меры против заговорщиков, в том числе иностранных шпионов. Был задержан Брюс Локкарт, поймали Каламатиано, арестованы десятки контрреволюционеров. Враги молодой республики сами вынудили советскую власть объявить красный террор убийцам и шпионам.

Рейли узнал, что в квартире офицера недавно был обыск, оставаться долго в ней нельзя. Утром он ушел.

Какое-то время Рейли слонялся по городу. Остановился у витрины, потом у газетной тумбы, чтобы перевести дух. У него больше не было в запасе конспиративных квартир. Самая надежная — в Шереметьевском переулке — провалена. Почему? Размышляя об этом, Рейли пришел к выводу, что, очевидно, потерял осторожность Фриде. Но он не знал, какую роль в раскрытии заговора играл Берзин. Это благодаря ему была взята под наблюдение квартира Оттен, отсюда уже потянулась ниточка к Марии Фриде, ее брату и дальше к помощнику американского атташе Каламатиано, резиденту французской разведки Вертимону. В общей сложности в руки ВЧК попало, как сообщили «Известия» 17 октября 1918 года, свыше 60 агентов.

11 сентября Рейли удалось пробраться в Петроград. Здесь в германском консульстве он получил охранное свидетельство на имя антиквара Георгия Бергмана. С этим документом он прибыл в Кронштадт, а оттуда катером отправился в Ревель. Впоследствии в своем дневнике Рейли записал: «Целью моей теперь было выбраться из России как можно скорее, возложенная на меня миссия закончилась неудачей».

8 ноября Рейли уже был в Лондоне. Здесь его застало известие: Верховный революционный трибунал РСФСР, рассматривая дело Локкарта (которому, как дипломату, советское правительство разрешило покинуть Россию), объявил Сиднея Джоржа Рейли вне закона как врага трудящихся и приговорил его к расстрелу при обнаружении в пределах республики.

Почему Берзин не арестовал Рейли? Он мог сделать это в любой момент, но по замыслу операции надо было выявить все связи Рейли, он еще не «раскрылся» до конца. Бала уверенность, что Рейли — в наших руках и деваться ему некуда. Рано или поздно он придет к Берзину. Но тут интуиция не подвела английского агента.

Встает вопрос: почему Рейли удалось ускользнуть из рук правосудия? На этот вопрос ответил впоследствии сам Рейли, когда оказался в тюрьме. В письме к заместителю Артузова Владимиру Андреевичу Стырне есть такие строки: «По моему глубокому убеждению, я приписываю мою удачу в подпольной жизни, а также в моем бегстве не каким-нибудь особенным личным качествам, а поразительно счастливому и часто повторяющемуся стечению обстоятельств с одной стороны и еще несовершенной в то время организации советского контрразведывательного аппарата с другой стороны»[32].

С 28 ноября по 3 декабря 1918 года происходили заседания Революционного трибунала при ВЦИК Советов. В числе подсудимых по этому делу были: начальник английской миссии в Москве Роберт Брюс Локкарт, бывший французский консул Гренар и лейтенант английской службы Сидней Джорж Рейли. В приговоре трибунала говорилось:

«…Попытка контрреволюционного переворота, будучи сопряженной с циничным нарушением элементарных требований международного права и использования в преступных целях права экстерриториальности, возлагает всю тяжесть уголовной ответственности прежде всего на те капиталистические правительства, техническими исполнителями злой воли которых являются вышеуказанные лица…».

Революционный трибунал постановил: «Р. Локкарта, Гренара, С. Г. Рейли объявить врагами трудящихся, стоящими вне закона РСФСР, и при первом обнаружении в пределах территории России — расстрелять». (Рейли до начала суда удалось скрыться, а Локкарт и Гренар были высланы из России).

Рейли нашел общий язык с Борисом Савинковым, который был равным ему по страсти к провокациям и близким по убеждениям. При последнем их свидании в Париже Рейли одобрил конспиративную поездку Савинкова в Россию. 10 августа 1924 года тот выехал через Берлин в Варшаву с фальшивым паспортом на имя Степанова. Рейли субсидировал его поездку.

29 августа 1924 года последовало официальное сообщение об аресте Савинкова на советской территории.

Савинков был арестован Пилляром в Минске и доставлен в Москву.

Исполнились слова Зинаиды Гиппиус. Однажды в 1920 году Савинков писал ей из окрестностей Минска: «Я уверен, что мы дойдем до Москвы». Гиппиус отозвалась на это с удивительным предвидением:

«Это Савинков с разбойником Балаховичем дойдут до Москвы?! Может, и дойдут… Или доведут их».

Арест Савинкова и суд над ним, заключительное слово подсудимого разочаровали его покровителей за границей, и особенно Рейли. В последнем слове Савинков разоружился и признал преступной свою деятельность против советской власти.

Для Рейли это заявление на суде было поражением. Его ставленник и сподвижник не оправдал возлагавшихся на него надежд.

Рейли оставалось только снова самому попытать счастья в русских делах, чтобы восстановить свою репутацию в Интеллидженс Сервис.

Работа Артузова, требовавшая неустанного проявления политической гибкости и дальновидности, умственного напряжения, бешеных усилий воли, изобретательности, была постоянно в фокусе внимания Дзержинского. Естественно, у председателя ОГПУ всегда находились вопросы к начальнику КРО, вопросы острые, злободневные, отвечать на которые необходимо было быстро и только делом. Феликс Эдмундович был крайне огорчен тем, что Рейли, английскому разведчику, предпринимавшему отчаянные попытки свергнуть советскую власть, в свое время удалось избежать кары, определенной советским судом.

При очередном докладе Артузова Феликс Эдмундович справился у него:

— Как с Рейли? Пока не ответите на этот вопрос — покоя вам не будет. Буду спрашивать назойливо и требовательно. Беспокойно вам будет, ибо он нам покоя не даст.

Разумеется, Артузов попытался успокоить Дзержинского, дескать, после захвата Савинкова Рейли с европейского горизонта исчез, по агентурным данным, на пароходе «Новый Амстердам» отплыл в Нью-Йорк и сейчас в Америке устраивает свои финансовые делишки.

Дзержинский с сомнением покачал головой.

— Прошу вас, не проявляйте благодушия. Эта фигура рано или поздно будет вновь вытащена на свет международной реакцией. В любой момент он предложит свои услуги любой капиталистической разведке. С Рейли борьба еще впереди.

Многое предвидел Феликс Эдмундович. Артузов, конечно, понимал: дело вовсе не в личности Рейли, а в тенденциях определенных кругов Запада. Рейли нужен был и белогвардейской монархической эмиграции, погрязшей в раздорах и склоках, однако еще упорной в общей цели — снова сесть на шею народа. Она нуждалась в таком изворотливом помощнике, каким был Рейли, реально опирающийся на такую разведку, протянувшую свои щупальца по всему миру, как британская Интеллидженс Сервис. При поддержке русских белогвардейцев Рейли сколачивает на американской почве филиал «Международной антибольшевистской лиги», уже функционирующей в Берлине, Лондоне, Париже, в прибалтийских и балканских странах. Филиал лиги был даже в Харбине, где его возглавлял известный бандит атаман Семенов. Фашиствующие белогвардейцы, чьим лидером с США был старый агент царской охранки Борис Бразуль, наводили мосты между Рейли и самыми реакционными финансистами и предпринимателями Америки, в первую очередь Генри Фордом. Они же по поручению Рейли поставляли для него списки видных американцев, благожелательно относящихся к Советской России. Списки эти не раз доставят много бед включенным в них порядочным людям — вплоть до «эпохи» сенатора Маккарти!

Эту опасную для советских интересов деятельность Рейли нужно было пресечь, для чего требовалось выманить его обратно в Европу. Использовать можно было единственное средство — «Трест», хоть и утративший несколько свой блеск после «провала» Савинкова в некоторых эмигрантских кругах, но все еще пользующийся доверием Кутепова. И Артузов разрабатывает сложный, но безошибочно сработавший план, основанный на глубоком проникновении в психологию врага, тонком учете политической обстановки и событий.

В 1924 году Рейли организовал в США фирму «Сидней Беренс — индийский хлопок» и занялся коммерческими комбинациями.

Однажды он получил кодированное письмо от своего коллеги по Интеллидженс Сервис, резидента в одной из прибалтийских стран. Коллега сообщал о предстоящем приезде в Париж супружеской пары под явно вымышленной фамилией Красноштановы. Эта пара имела задание вступить в контакт с Рейли, направив ему письмо, состоящее из одной стихотворной строки иранского поэта Омара Хайама. Если предполагаемое супругами Красноштановыми дело не представит интереса для Рейли, он может кратко ответить: «Мерси. Бонжур».

Эти господа, как писал Рейли его коллега, представители предприятия, которое будет иметь огромное значение в будущем для европейских и американских рынков. Супруги полагают, что дело даст результаты в два года, но некоторые обстоятельства заставляют предполагать, что это может быть достигнуто и несколько раньше. Дело огромное, и разумно о нем помалкивать… Супружеская пара в данный момент отказывается назвать тех лиц, которые заинтересованы и скрываются за данным предприятием. Видимо, это весьма значительные лица. Корреспондент Рейли добавил, что «делом» заинтересовались англичане и французы.

Под фамилией Красноштановы скрывались Мария Владиславовна Захарченко-Шульц и ее муж Георгий Радкевич.

Никому из главарей эмигрантских организаций не могла прийти в голову мысль о том, что эмиссары Кутепова в России, убежденные контрреволюционеры монархисты Мария Захарченко и ее муж, посланные в Москву как ревизоры и контролеры «Треста», по существу, выполняли поручение руководства ОГПУ. И эта супружеская пара, и другие посланные эмигрантскими организациями эмиссары твердо верили в то, что они готовят контрреволюционный переворот.

Поверил в «Трест» и столь опытный разведчик, как Сидней Рейли.

Это была одна из звеньев операции «Трест», которой умело дирижировал Артузов.

По поручению «Треста» Захарченко и Радкевич связались с финской разведкой, с начальником 2-го отдела финского штаба Мальмбергом и начальником погранохраны Выборгского района капитаном Рузенштремом. С ними велись переговоры об организации на финско-советской границе тайного пропускного пункта — «окна».

Во главе финской армии стоял барон Маннергейм. Вместе с правительством Свинхувуда он приветствовал в апреле 1918 года высадку в Финляндии дивизии германского генерала фон дер Гольца. Маннергейм просил немцев о вооруженной помощи финской белой гвардии, «шюцкору», против финских красногвардейцев. Барон стоял во главе так называемых «лахтарей», финских белогвардейцев, проявлявших особую жестокость в отношении пленных. Казни красногвардейцев Маннергейм оправдывал в таких выражениях: «Это будет гуманно по отношению к пленным, которые все равно тысячами гибли в лагерях от голода».

«В 20-х годах вся финско-советская граница на Карельском перешейке буквально кишела агентами контрразведок: французской, американской, английской… Часто это были офицеры бывшей царской армии, и многие из них искренне думали, что этим они выполняют долг перед Родиной. Ведь они сознательно рисковали жизнью (иные и погибли при переходе границы). А шли они на это, потому что слепо повиновались своим "белым вождям", от которых ожидали "спасения" России. Были среди них и очумелые… которые видели "спасение" России в "развешивании по столбам" русских людей. Такая изуверская форма "патриотизма" путем истребления ее народа слишком бессмысленна и чудовищна, чтобы ее могли признать многие…».

Иностранные разведки легко находили себе агентов среди тех, кто предпочел бежать за границу, чтобы оттуда «спасать Россию».

Понятно, что при таком правителе, как Маннергейм, русские белые эмиссары Кутепова пользовались особыми симпатиями 2-го отдела финского штаба.

Еще в январе 1925 года «министр иностранных дел» «Треста» Якушев получил задание ОГПУ — выяснить возможность приезда в Хельсинки, а затем в Москву Сиднея Джоржа Рейли.

«Окно» на финской границе было организовано несколько позже в районе Сестрорецка. Роль сочувствующего «Тресту» исполнял сотрудник советской погранохраны Тойво Вяхи.

Из письма Сиднея Джоржа Рейли о положении в России:

«…Власть медленно, но неминуемо отмирает. Героический период закончен весной 1921 года, наступивший затем период консолидации власти и стремление к строительству (нэп) не могли дать желательных результатов ввиду страшного напора голода и экономического развала.

Красная армия для меня до сих пор неразрешимая загадка. Существенный вопрос: что идет скорее — инфильтрация в армию здорового крестьянского элемента или коммунизация рекрутов? Вероятно, в первых стадиях переворота больше всего надо считаться со специальными частями ГПУ и ЧОН. О них я мало знаю достоверного, но допускаю, что и они, хотя бы ввиду своей численности, не могут в удачный момент избегнуть действия общего закона солдатского бунта, т. е. должны поддаться массовому настроению окружающей среды».

Рейли предлагал такие способы действий: пропаганду, террор, диверсии. Оставался неразрешенным вопрос: какой ценой может быть приобретена моральная и материальная помощь Европы и Америки?

«За себя скажу следующее, — писал Рейли, — это дело для меня есть самое важное дело в жизни: я готов служить ему всем, чем только могу».

С письмом Рейли ознакомились Дзержинский и Менжинский.

— Этот злодей, пока жив, не оставит в покое советский народ.

И тогда было решено поймать Рейли.

Рейли хотел встретиться с представителями «Треста» еще в мае 1925 года, но задержался из-за каких-то дел. В середине августа 1925 года в Хельсинки прибыл Кутепов, чтобы «освежить» свои отношения с «Трестом» и узнать, как себя держать с Сиднеем Рейли, которого ожидали в Париже. Кутепов жаловался на интриги Врангеля при дворе Николая Николаевича, говорил, что армия отходит от Врангеля. Узнав о том, что специально для свидания с Якушевым приезжал в Хельсинки начальник 2-го отдела польского генерального штаба Таликовский, Кутепов еще раз убедился в том, что «Трест» — дело серьезное.

Но самым важным для Якушева была телеграмма Сиднея Рейли: «Сожалею задержке. Задержан окончательным завершением моих дел. Важно иметь в своем распоряжении свободу передвижения. Уверенно считаю, что буду готов отъезду 15 августа. Выехать ли мне непосредственно в Париж или Гельсигфорс? Можете ли вы устроить общее собрание конце месяца?»

На совещании с Кутеповым решили, что он примет Рейли в Париже, оттуда направит его в Финляндию, а затем Якушев пригласит гостя в Москву.

Рейли действительно приехал в Париж, виделся с Кутеповым и не понравился ему. Они не понравились друг другу. Рейли, разочаровавшись в белой эмиграции, пренебрежительно относился к ее деятелям. Теперь он надеялся на «внутренние силы». Этим и объясняется его повышенный интерес к «Тресту». Кутепов же решил, что Рейли не хочет или не может достать деньги для «Треста». О деньгах Якушев часто ставил вопрос. Это свидетельствовало об активности «Треста», и Рейли знал, что русские контрреволюционные организации всегда выпрашивают деньги у иностранцев, у русских промышленников, у Торгпрома.

Рейли ожидался в Хельсинки в конце сентября. Об этом Мария Захарченко сообщила Якушеву в Москву. Она все еще находилась в Финляндии.

Для руководства ОГПУ не было никакого сомнения в том, что Рейли задумал новую «экспедицию» в Россию, но конкретные планы его не были известны. Пилляр и Стырне следили за ходом операции и консультировали Якушева в процессе исполнения плана поимки Рейли.

План, конечно, заманчивый, а как получится, удастся ли…

24 сентября 1925 года Якушев был на Финской границе.

25 сентября произошла первая встреча Якушева с Сиднеем Рейли в Хельсинки, на квартире Бунакова.

Рейли, видимо, не помнил встречу с Якушевым осенью 1917 года в квартире Юрьевой или сделал вид, что забыл об этом. Однако он был уверен, что Якушев из тех, на кого он опирался, когда организовал заговоры после Октябрьской революции. Во всяком случае, он отнесся к Якушеву с доверием, а когда тот напомнил ему о Милочке Юрьевой, Рейли немного расчувствовался и пустился в интимные воспоминания, конечно, он не сказал, как эта красотка дважды пострадала из-за своего обожателя. Словом, встреча Якушева и Рейли получилась вполне дружелюбной. И это было важно. Казалось, первый шаг в этой операции был успешным.

Якушев так описал эту встречу:

«Рейли одет в серое пальто, безукоризненный серый в клеточку костюм. Впечатление неприятное. Что-то жестокое, колючее во взгляде выпуклых черных глаз, резко выпяченная нижняя губа. Очень элегантен. В тоне разговора — высокомерие, надменность. Сел в кресло, поправил складку брюк, выставил носки и желтые новенькие туфли. Начал с того, что не может сейчас ехать в Россию. Поедет через 2–3 месяца, чтобы познакомится с «Трестом».

Я сказал:

— Обидно, проделав путь из Америки почти до Выборга, остановиться у порога…

Рейли сообщил, что собирается уехать в субботу на пароходе в Штеттин и дальше. До 30 сентября в Москве ничего не успеешь сделать, а задержаться он не может.

Якушев умел разбираться в людях и уже приобрел некоторый опыт в конспиративной работе. Он видел в Рейли хитрого и бесчеловечного врага, противника опасного и вместе с тем честолюбивого, надменного, ставившего порой невысоко тех, с кем ему приходится скрестить оружие. Трудно сказать, почему Рейли, действительно доехав почти до Выборга, вдруг решил отложить поездку в Россию? Якушеву и другим деятелям «Треста» случалось видеть не раз, как эмиссары Врангеля и Кутепова внезапно обнаруживали страх на границе и отказывались в последнюю минуту от путешествия в Советскую страну. Колебания Рейли теперь были не удивительны.

Далее Якушев писал в своей докладной записке:

«Когда Рейли заявил, что он в данное время не может ехать, я как можно спокойнее сказал, что если встает вопрос о сроке, то берусь организовать поездку в Москву таким образом, чтобы в субботу утром быть в Ленинграде, вечером оттуда выехать поездом в Москву, проведя день в Ленинграде до вечернего поезда, а в воскресенье утром быть в Москве. Целого дня вполне достаточно для знакомства с Политическим советом "Треста". Затем вечером выехать в Ленинград, понедельник провести в Ленинграде, а ночью через "окно" направиться в Хельсинки. Это будет вторник, в среду есть пароход, направляющийся в Штеттин».

Рейли, выслушав Якушева, задумался. Вероятно, ему очень хотелось поразить своих коллег из Интеллидженс Сервис: только он способен появиться в Москве, хотя над ним висит смертный приговор с 1918 года.

В «Трест» он верил, особенно после встречи с Кутеповым, Марией Захарченко, наконец, ему известны связи этой организации с финской, эстонской, польской разведками. Но главное, что его притягивало, — это желание нанести удар ненавистной ему советской власти, превратив «Трест» в свое оружие.

«Подумав немного, Рейли сказал: "Вы меня убедили. Хорошо. Я еду с вами". Я предложил поговорить о деталях поездки и сказал Рейли: "Ваше пальто и костюм обратят на себя внимание в России. Возьмите пальто у Радкевича. Надо купить кепку и высокие сапоги. Вещи оставите у Бунакова. Нужен маленький чемодан, я могу обещать вам не вполне комфортабельное, но вполне безопасное путешествие"».

Когда дело было решено, Рейли разговорился. Он расспрашивал о «Тресте», о жизни в России, об отношении к религии, давал советы. Доказывал неизбежность еврейских погромов после переворота, однако предупреждал, что новая власть не должна быть связана с этими действиями. Будущая форма правления — монархия, диктатура — восстановит порядок; великий князь Николай Николаевич должен стать символом власти.

Рейли видел в Советском Союзе четыре категории населения: крестьян, городских обывателей, рабочих, Красную армию. Крестьяне, по его мнению, недовольны большевиками, но инертны, рабочие разочаровались. Обыватели не в счет, Красная армия при территориальной системе имеет связь с деревней и не может пропитаться коммунистическими идеями. Для новой монархической власти важно овладеть симпатиями рабочих и Красной армии. Он, Рейли, убежден, что единственным сильным человеком в белой эмиграции является генерал Кутепов. Не умен, но тверд и решителен. Во внешней политике не следует увлекаться поляками. Польша будет отдана на расправу Германии. Германия — вот кто мог бы покончить с большевизмом, но она еще слаба.

Якушев был патриотом своего Отечества и не за страх, а за совесть боролся с происками эмигрантов. Более всего его возмущала их готовность отдать интервентам целые области русской земли, чтобы вернуть себе имения, фабрики, заводы, шахты. Слушая рецепты, которые предлагал Рейли, он внутренне приходил в ярость: как нагло этот британский шпион распоряжался судьбами России!

В то время когда Рейли распространялся о будущем пакте Англии, Франции и Германии против большевистской России (он мечтал о таком союзе), Якушев разыгрывал роль одного из наиболее солидных руководителей контрреволюционной организации. Он заявил, что «Трест» рассчитывает с помощью Рейли получить деньги, так как без денег организовать переворот, вести агитации и подкупать нужных людей невозможно.

Рейли ответил, что у него есть план, который он доложит Политическому совету в Москве.

Якушев послал условленную телеграмму о приезде в штаб «Треста». Эта телеграмма тотчас стала известна руководству ОГПУ. Между тем Рейли готовился к отъезду. Перед тем как переодеться в более скромную одежду, он позировал перед зеркалом: Каков костюмчик? А?

Через Бунакова отправил письмо жене Пепите: «Я уезжаю сегодня вечером и возвращусь во вторник утром. Никакого риска… Если случайно буду арестован в России — это будет не более как по незначительному обвинению. Мои новые друзья настолько могущественны, что добьются моего освобождения».

Рейли простился с Бунаковым, Марией Захарченко и Радкевичем. Они оставались в Финляндии, ожидая возвращения Рейли.

До границы Сиднея Рейли провожали капитан Рузенштрем и Радкевич. 25 сентября в 10 часов вечера они были на станции Куоккала.

В начале двенадцатого отправились к границе. У Рейли скрипели сапоги. Чтобы избавиться от этого, он намочил подошвы сапог в луже. Добрались до Сестры-реки.

На другом берегу появилась тень. Это был Тойво Вяхи — один из опытнейших сотрудников советской пограничной охраны, игравший роль «подкупленного» стража границы. Он имел точные инструкции, как принять Рейли: от границы доставить на телеге на станцию Парголово в семнадцати километрах от заставы, а там посадить на поезд. Если бы Рейли изменил решение, стал бы сопротивляться, Тойво Вяхи предстояло применить оружие. Когда Рейли переправился через реку, он остановился и заговорил по-английски с сопровождавшими его людьми на финской стороне. Рейли прекратил разговор, когда Вяхи сказал ему, что сейчас не время и не место для подобных бесед.

Начался утомительный переход по грязи до телеги, которая ожидала в лесу. Дорога была ужасающая. В телеге мучительно трясло. Рейли не выдержал, спрыгнул, пошел пешком, меся жидкую грязь. Так все семнадцать километров. На станции Парголово Вяхи посадил в поезд, направляющийся в Ленинград. Там его приняли Щукин (сотрудник ОГПУ) и Якушев. Щукин вручил Рейли паспорт на имя гражданина Штейнберга.

По дороге в Ленинград Рейли рассказывал Якушеву о Савинкове. Говорил, что болтовня эмигрантов, будто Савинкова убили, нелогична. Такой человек, как Савинков, не мог жить без «дела». Рейли считал его превосходным конспиратором, но он не умел разбираться в людях. У Савинкова, по мнению Рейли, не было способности быстро схватывать обстановку, он любил комфорт, женщин, был азартным игроком и неразборчив в добывании средств для «красивой» жизни. В последнее время Савинков оказался в одиночестве, у него не было верных и умных помощников, не было штаба — и это главное, что сгубило его.

— Вот, — говорил Рейли, — если бы он имел в своем распоряжении такую организацию, как «Трест», он был бы непобедим… Этот человек умел очаровывать… Он покорил даже Черчилля, Пилсудского, французов…

Утром 26 сентября Сидней Рейли был в Ленинграде и провел день в квартире Щукина. Там его ожидал Стырне. Он был представлен как рабочий с производства, депутат Московского Совета. Стырне давал разъяснения по «рабочему вопросу». Присутствовал и Мукалов — настоящий монархист, эмиссар Врангеля.

Вечером в международном вагоне Рейли, Якушев, Мукалов выехали в Москву. Стырне выехал раньше, чтобы встретить их там. На вокзале в Москве гостя ожидали Дорожинский, Шатковский, Стырне — «деятели» монархической организации, то есть «Треста», все сотрудники ОГПУ.

27 сентября. Воскресенье. На даче в Малаховке инсценировано заседание Политического совета «Треста». Потревожили даже Николая Михайловича Потапова — «начальника штаба» «Треста».

Бывший генерал-лейтенант генерального штаба Потапов производит впечатление на Рейли. Тут же находится Александр Ланговой — командир Красной армии. Оба они состоят в кадрах. Это известно Рейли, но ему неизвестно, что они временно прикомандированы к ОГПУ для участия в операции «Трест». Все нормально. Все идет по плану Артузова. На даче сервирован обед. После обеда все отправляются на прогулку, в лес. Уселись в тени, под деревьями, на траве.

Обстановка для важного конспиративного совещания подходящая.

Говорят о том, что могут дать «Тресту» англичане и что им даст «Трест». Якушев поднимает вопрос о финансовой помощи. Какая подпольная организация не нуждается в деньгах? Просьба финансов логична и убедительна. Заодно важно узнать, что им скажет Рейли.

Рейли говорит:

— Деньги от какого-либо правительства вы не получите. У каждого теперь горит свой дом. Черчилль так же, как и я, верит в скорое свержение Советской власти, но он дать средств не может. Его тяжко разочаровали несколько раз. Главное для нас теперь — тушить пожар в собственном доме. В колониях брожение. Рабочие левеют, это влияние Москвы. Деньги надо искать внутри. Есть план добыть деньги, грубый, и, вероятно, этот план внушит вам отрицательное отношение.

И Сидней Рейли посвящает собеседников в свой план:

— В России есть громадные художественные ценности. Я имею в виду картины знаменитых мастеров, офорты, гравюры, камеи, геммы. Изъять их из музеев не представит больших трудностей. Но это — сумма в несколько сот тысяч фунтов. За границей такие ценности имеют неограниченный сбыт. Правда, то, что выставлено в залах музеев, трудно выкрасть. Но ведь и в кладовых в упакованном виде сохраняются величайшие шедевры. Надо организовать их отправку за границу. Я сам без перекупщиков могу организовать сбыт. Таким образом можно получить очень крупные суммы.

Потапов возражает:

— Но это скомпрометирует нашу организацию. Мы не музейные воры.

На Рейли такой довод не действует.

— Для денег можно пожертвовать репутацией. Наконец, надо посвятить в «дело» только узкий круг лиц. Он набросал записку, что именно следует воровать:

«1. Офорты знаменитых голландских и французских мастеров, прежде всего Рембранта.

2. Гравюры французских и английских мастеров XVIII века с необрезанными краями. Миниатюры XVIII и начала XIX века.

3. Монеты античные, золотые, четкой чеканки.

4. Итальянские и фламандские примитивы.

5. Шедевры великих мастеров голландской, испанской, итальянской школ».

Вот каков Рейли! Он не только лютый враг Советского государства, но и музейный вор. Хищник.

Потапов и Якушев, стараясь сохранять спокойствие, знакомятся с этой инструкцией… Неужели этот человек, у которого за душой нет ничего святого, будет отпущен, для того чтобы сохранить репутацию «Треста» как «контрреволюционной» организации?

Теплый осенний день близится к вечеру, погода располагает к откровенной беседе. Рейли продолжает:

— Другой способ добыть деньги — сотрудничество с английской разведкой. Необходимо показать этим господам из Интеллидженс Сервис, чего вы стоите. Их интересуют прежде всего сведения о Коминтерне. «Трест» должен проникнуть в Коминтерн. Это трудно? При желании все возможно. Если нельзя добыть настоящие материалы Коминтерна, надо их создать. Письмо председателя Коминтерна помогло консерваторам одержать победу на выборах в британский парламент. Утверждают, что это фальшивка, но важен результат.

Рейли в приподнятом настроении. Он — в Москве. Его слушают, как оракула, как приезжую знаменитость, слушают руководители «Треста», солидной подпольной монархической организации. Ему надо восстановить свою репутацию в Интеллидженс Сервис. Но это не все: мог же сделать карьеру Муссолини? Чем он лучше Сиднея Джоржа Рейли?

Время идет быстро. В лесу становится сыро. Солнце идет к закату. Возвращаются на дачу. По дороге Рейли отводит в сторону Якушева: этот представительный, с хорошими манерами господин более реально смотрит на вещи, чем остальные «деятели».

Под строгим секретом Рейли сообщает Якушеву, что имеется источник, откуда можно получить 50 тысяч долларов. Рейли даст эти деньги с условием, чтобы они были употреблены на организацию хищения картин и других музейных ценностей, а также для проникновения в Коминтерн.

— Генерал Потапов, видимо, чересчур щепетилен… Должен вам казать, что такое дело — я говорю о перевороте — не сделаешь, если будешь соблюдать правила морали. Возьмем, например, террор. Савинков как-то говорил мне, что один его террорист не решился бросить бомбу в коляску сановника, потому что в ней были дети. Если вы будете руководствоваться такими принципами в борьбе с Советами, вы ничего не достигнете. А здесь речь идет не просто о терроре. Я рассматриваю свою деятельность шире: не только с точки зрения политической, но и как коммерсант и хочу вас заинтересовать в этой сделке. В три месяца переворот не сделаешь. Надо вести солидную подготовительную работу по «экспорту» художественных ценностей. Я лично имею влияние на печать: вернувшись из Москвы, предложу «Таймс» несколько статей под названием «Великий блеф». Конечно, для этого понадобится еще поездка в Россию, и не одна: надо подобрать документы, факты, цифры — иначе не поверят.

Рейли доволен. Все идет удачно.

Он смотрит на часы. С вечерним поездом необходимо выехать в Ленинград. Ночью — переход через границу, затем Хельсинки, в среду пароход на Штеттин. Рейли прощается с Якушевым, Потаповым и другими. Их ожидают два автомобиля. Рейли садится в первую машину, в ней — Пузицкий (один из испытанных чекистов, участвовавший в аресте Савинкова) и Стырне.

Во второй машине Потапов, Якушев. Теперь они дают волю своим чувствам. «Какой страшный человек», — говорит Потапов. Якушев рассказывает ему о разговоре с Рейли наедине. Они потрясены. Впрочем, им больше никогда не придется увидеть Сиднея Джоржа Рейли.

Его предполагалось арестовать по дороге в Москву, в автомобиле, но он пожелал написать открытку друзьям за границу и собственноручно опустить ее в почтовый ящик. Открытка — доказательство, что он, Рейли, побывал в Москве. Чтобы знать, кому адресуется открытка, Рейли привозят на квартиру одного из чекистов — участников операции.

Пока Рейли пишет открытку, Стырне по телефону докладывает об обстановке в ОГПУ и получает приказ: арестовать Рейли, после того как будет опущена открытка.

Сколько веревочке ни виться, конец будет.

Рейли арестован и доставлен в ОГПУ. Первый допрос. Допрашивает Пилляр. Рейли называет себя, признает факт пребывания на советской территории, связь с организацией «Трест», которую считал контрреволюционной монархической организацией.

Во время допроса Рейли проявляет выдержку, не показывает своего смятения, хотя ясно теперь, что «Трест» оказался орудием советской разведки.

Рейли заключен в одиночную камеру внутренней тюрьмы. Там он остается немногим больше месяца. Там же свершится возмездие.

* * *

На Маросейке, в квартире Стауница, Якушев узнает об аресте Рейли.

Первая мысль: что будет с «Трестом»? Несомненно, арест Рейли подорвет доверие к «Тресту» и к Якушеву. Это тревожит руководство ОГПУ: надо сохранить «Трест». Он еще нужен, пока в него верит Кутепов и даже Врангель. И в эти тревожные часы принимается новое решение: Пузицкий с сотрудниками выезжают в ночь на 29 сентября в Ленинград; на границе, близ деревни Ала-Кюль, инсценирована перестрелка, шум; разыграна сцена, будто бы Рейли и его сопровождающие подошли к границе, случайно наткнулись на заставу и в завязавшейся перестрелке были убиты.

По намеченному плану «Трест», не зная об инциденте на границе, должен был получить первую весть об этой катастрофе из Финляндии и только тогда забить тревогу.

29 сентября пришла из Хельсинки телеграмма от Марии Захарченко: «Посылка пропала. Ждем разъяснения».

Рейли находился в одиночной камере. Он надеялся, что Интеллидженс Сервис и британское правительство будут настаивать на его освобождении и высылке из Советского Союза. Вместе с тем его тревожила мысль: после неудач в 1918 году, после покаяния Савинкова удастся ли ему выбраться из этого провала?

Хотелось верить, что будут приняты во внимание его заслуги в Первой мировой войне, когда он проникал в Германию под видом офицера германского флота и добывал ценные сведения для английской разведки.

Он еще и еще размышлял о своем положении. «Трест» оказался поразительно ловкой мистификацией, если в него поверили великий князь Николай Николаевич, Кутепов, отчасти Врангель, главное, поверили разведки прибалтийских стран, Франции и даже Англии. Британскую разведку Рейли считал первой в мире, никто не оспаривал ее многолетней славы. И вдруг Чека! Это учреждение, насчитывавшее всего семь лет существования, проводит такую сложную хитроумную операцию. Савинков? Савинков не умел разбираться в обстановке, не понимал людей, был слишком самоуверен. Но как попал в руки ГПУ он, Рейли? Не утешала мысль, что арест и потом освобождение (он в него верил) будут означать провал «Треста». В конце концов, когда-нибудь эта игра должна была кончиться. Как специалист высокой марки, он не мог не признать артистических способностей Якушева, Стырне. Если он их не разгадал, то как могли их разгадать Мария Захарченко и ее муж? В том, что они участвовали в этой операции «втемную», не понимая целей «Треста», теперь ему было ясно. Захарченко он не мог не верить. Ее отношения с Кутеповым он знал хорошо.

Слава Рейли как разведчика перешагнула границы Британской империи. Хитрый, умный, изворотливый. Кажется, нет ему равных… И вдруг такой удар со стороны совсем молодого учреждения, каким в то время было ВЧК — ОГПУ. Рейли никак не хочет оценить реальность происшедшего с ним. В течение целого месяца Рейли отказывается давать конкретные показания о своей враждебной деятельности, соглашаясь беседовать лишь на темы, касающиеся общеизвестных политических событий и лиц. О планах английской разведки, ее агентуры в Советском Союзе он упорно молчит.

На одном из допросов Рейли показали газету, где сообщалось о том, что при попытке перейти границу СССР в Финляндию, убит Сидней Джордж Рейли.

С тем чтобы заставить Рейли дать развернутые показания по всем интересовавшим ОГПУ вопросам, было принято решение объявить ему о приведении в исполнение вынесенному ему в 1918 году смертного приговора.

Матерый разведчик сдался. Цепляясь за жизнь, Рейли пошел на все. Он рассказал чекистам обо всем, что знал.

Первые дни Рейли держался твердо, хотя сразу понял, что «Трест» — мистификация ОГПУ. Он, однако, надеялся, что в его судьбу вмешаются Сикрет Интеллидженс Сервис, британское правительство. И тогда ему показали газеты, не только советские, но и лондонские, подлинность которых для Рейли установить не составляло никакого труда. Он прочитал сообщение о собственной гибели. Следовательно, никто не будет заниматься его спасением. Ему оставалось только одно — давать показания. И он их давал…

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА С Г. РЕЙЛИ

(7 октября 1925 года)

1925 года, октября 7-го дня я допрашивал обвиняемого гр-на Рейли Сиднея Георгиевича, 1874 года рождения, британского подданного. Рейли показал: родился в Клонмал (Ирландия), отец — капитан морской службы, постоянное местожительство — Лондон, в последнее время — Нью-Йорк, капитан британской армии, жена за границей, образование — университетское. Университет окончил в Гейдельберге (философский факультет) и королевский горный институт — в Лондоне; по специальности химик. Партийность — активный консерватор. Судился в 1918 году, в ноябре… по делу Локкарта (заочно)…

Далее в протоколе изложен рассказ Рейли о его деятельности, после того как ему удалось скрыться в 1918 году:

«…С этого момента я назначаюсь политическим офицером на юг России и выезжаю в ставку Деникина, был в Крыму, на юго-востоке и в Одессе. В Одессе оставался до конца марта 1919 года и по приказанию верховного комиссара Британии в Константинополе был командирован в Лондон — сделать доклад о положении деникинского фронта и политического положения на юге, руководящим сферам, а также представителям Англии на мирной конференции в Париже.

В 1919 и 1920 годах у меня были тесные отношения с представителями русской эмиграции разных партий… В это же время я выполнял очень обширный финансовый план английского правительства по поддержке русских торгово-промышленных кругов во главе с Ярошинским, Барком и т. д.

Все это время состоял на секретной службе; моя главная задача состояла в освещении русского вопроса руководящим сферам Англии.

В конце 1920 года я, сойдясь довольно близко с Савинковым, выехал в Варшаву, где он тогда организовывал экспедицию в Белоруссию. Я участвовал в этой экспедиции. Я был и на территории Советской России. Получив приказание вернуться, я выехал в Лондон.

В 1923 и 1924 годах мне пришлось посвятить очень много времени моим личным делам. В борьбе с Советской властью я был менее деятелен, хотя писал много в газетах (английских) и поддерживал Савинкова; продолжал по русскому вопросу консультировать во влиятельных сферах и в Америке, так как в эти годы часто ездил в Америку.

1925 год я провел в Нью-Йорке.

В конце 1925 года я нелегально перешел финскую границу и прибыл в Ленинград, а затем в Москву, где и был арестован.

Таковы письменные показания Сиднея Джоржа Рейли, данные им 7 октября. К этим показаниям можно дать некоторые комментарии.

Рейли получил философское образование в Гейдельберге. По его деятельности нетрудно судить, какую именно «философию» почерпнул он в стенах университета. Это были самые реакционные взгляды, исполненные ненависти к трудовым людям и впоследствии послужившие «теоретической» основой гитлеровцам для создания многочисленных лагерей смерти. Знания химии, которые приобрел Рейли, касалось только свойств ядовитых газов и взрывчатых веществ.

Рейли пытается представить себя главным образом в роли консультанта по плану финансовой поддержки «русских торгово-промышленных кругов» и по освещению «русского вопроса» во влиятельных сферах Англии и Америки. Неужели для этой цели он участвовал в «экспедициях» Савинкова на территории Советской России? Что это были за «экспедиции» — известно: убийства, грабежи, диверсии, зверства Булак-Балаховича и других савинковских подручных. Оказывается, все это лишь «сбор информации для влиятельных сфер».

Сидней Джорж Рейли, старый волк за гранью пятидесятилетнего возраста, изумлялся тому, что его провели сравнительно молодые люди: Артузову в то время было 34 года, Пилляру — 31 год, Старову — 28 лет. Да и работали они контрразведчиками еще очень мало — не более 6–7 лет. Удивляла Рейли интеллигентность Стырне, его тактичность, эрудиция, подлинный артистизм. Роль рабочего с производства, депутата Московского Совета, выдвиженца он сыграл отлично.

Следователь искусно вел допрос. Рейли признался и в том, что участвовал в налетах савинковских банд на советскую территорию и что перешел границу для продолжения своих преступных действий. Долгие часы велись беседы с Рейли. Обвиняемый понимал, что все о нем хорошо известно, и он мог только подтвердить то, в чем его обвиняли.

Но Рейли все же еще верил в свое освобождение. Ему хотелось вернуться в Англию героем, сохранившим все секреты британской разведки. О поведении Рейли можно судить по протоколам его допроса.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА С Г. РЕЙЛИ

(9 октября 1925 года)

«…Я прибыл в Советскую Россию по собственной инициативе, узнав от Н. Н. Бунакова о существовании, по-видимому, действительно серьезной антисоветской группы.

Антибольшевистским вопросом я усиленно занимался всегда и посвятил ему большую часть времени, энергии и личных средств. Могу, например, указать, что савинковщина с 1920 по 1924 год обошлась мне, по самому скромному подсчету, в 15–20 тысяч фунтов стерлингов.

Я был в курсе русских дел на основании присылаемых мне информации из разных источников России, но непосредственно, а также из источников английских и американских разведок».

В этом показании нельзя не отметить то, что Рейли прибыл в Россию «по собственной инициативе». Рано или поздно он осуществил бы свою поездку в Россию. Инициатива «Треста» явилась лишь некоторым стимулом к этому.

Стремление Рейли организовать «экспорт» музейных ценностей из России (он предлагал себя в качестве «первых рук») понятно: так он полагал вернуть затраченные им лично суммы на «экспедиции» Савинкова.

Интересны показания Рейли о знакомстве с А. И. Гучковым, лидером «октябристов» в Государственной думе и военным министром в кабинете князя Львова:

«Гучкова я знаю с 1910 года, когда нас связывал очень сильный общий интерес к авиации. Возобновил же знакомство с Гучковым только летом 1924 года при посредстве Савинкова, который ввиду своего отъезда просил меня поддерживать связь с Гучковым…

Из намеков Савинкова я понял, что он на Гучкова рассчитывает в получении технических средств для террора. В технические планы Савинкова и Гучкова я не был посвящен, но догадывался, что дело шло о каких-то новых газах».

Рейли обмолвился Якушеву, что ему известны агенты английской разведки в советских учреждениях, но во время допросов об этом упорно молчал. Много распространялся на общие темы, забыв, что он обвиняемый, а не консультант «по русскому вопросу». Рейли все еще не понимал, что «влиятельные сферы», которые он консультировал раньше, теперь не заинтересованы в судьбе своего консультанта.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА РЕЙЛИ

(13 октября 1925 года)

«Охотно признаю, что практика моей семилетней борьбы против Советской власти, а в особенности моя последняя попытка, доказали мне, что все те методы, которые применялись и мною и моими единомышленниками, не привели к цели и поэтому в корне были нецелесообразны».

Из письма С Д. Рейли к помощнику начальника КРО В. А. Стырне от 17 октября 1925 года: «Мой последний опыт с "Трестом" до конца убедил меня в бесполезности и нецелесообразности искания какой бы то ни было опоры для антисоветской борьбы как в русских, так и в эмиграционных организациях. Во мне сложилось довольно сильное впечатление о прочности Советской власти. Поэтому мне приходится смотреть на всю интервенционную политику (какого бы то ни было рода) как на нецелесообразную…».

Начальник КРО Артузов принимал участие в допросах Рейли. При этом его интересовали не только факты, но и взгляды, мысли, чувства побежденного врага.

Рейли. Да, вы победили… Вековая наша методика дала трещину.

Артузов. Верили, потому и победили. За нами — правда, сама история. Вам кажется, что мы поступили нелогично. Вам кажется, что каждый ваш шаг был выверен методикой старой и самой опытной английской разведки. А мы разрушили вашу логику, заставили вас следовать логике поведения, продиктованной нами. Ваша логика капитулировала. Мы знаем симптомы вашей болезни и соответственно подобрали нужные лекарства, чтобы обезвредить вас как врага.

Рейли. Позвольте вам напомнить, господин Артузов, изречение — «Наука непогрешима, но ученые постоянно ошибаются».

Артузов. Ваша ошибка не в методике действий, а в главном: подняли руку на свободный народ, который не хочет, чтобы на его шею сели такие, как вы. Новое — неодолимо. Рано или поздно, но вы потерпели бы поражение. Время работает уже на нас, и одно это дает нам дополнительное оружие.

Рейли. Вы сложны и малопонятны. Одно мне ясно: вы хитры.

Артузов. Разве дело в хитрости? Хитрость — признак слабости характера, собственно говоря, это выгадывание за счет другого. Мы в таком качестве не заинтересованы. Это в вашем мире хитрость является нормой. Без хитрости, надувательства в вашем обществе не проживешь.

Рейли. Значит, вы против хитрости?

Артузов. В принципе, да. Хитрости предпочитаю гибкость ума.

Рейли. Вы оказались сильнее меня, а точнее — нас. Занавес моей драмы упал. Выходит, конец. И все же в моем сердце теплится крохотная надежда. Помнится, в России справляли всегда прощеное воскресенье. Из дома в дом ходили друг к другу, просили прощения за обиды. В ноги бухались. Может, и мне это сделать? Надежда — единственный в мире свет…

Артузов. Не поможет. Вы уже были осуждены однажды. Теперь только вышестоящий суд может пересмотреть приговор[33].

Когда же Рейли было объявлено постановление коллегии ОГПУ о применении к нему высшей меры наказания, что приговор 1918 года будет исполнен, то былая выдержка изменила ему[34].

Рейли не верит. Чтобы спасти свою жизнь, он уже готов на все. 30 октября он пишет заявление:

«Председателю ОГПУ Ф. Э. Дзержинскому» После происшедших у меня разговоров я выражаю согласие дать вам вполне откровенные признания и сведения по вопросам, интересующих ОГПУ, относительно организации и состава великобританских разведок и, поскольку мне известно, также сведения относительно американской разведки, а также лиц в русской эмиграции, с которыми мне пришлось иметь дело.

Сидней Рейли. Москва, Внутренняя тюрьма, 30 октября 1925 года

Это заявление говорило о том, что Рейли уже не возлагал надежд на заступничество английского правительства. Теперь он хотел только выжить. Любой ценой! Даже раскрытием всех тайн своих покровителей. «Высокие» идеи, «философские» обоснования провокаций, диверсий и терроризма — все было отброшено. Сохранить жизнь! Ради этого Рейли шел на все.

И Рейли предает своих хозяев. Он рассказывает Стырне, основному своему следователю, все, что знает, а знает он, по мнению чекистов, много об английской разведке. (Однако они ошибались.)

Сидя в камере, Рейли с горечью анализировал происшедшее с ним. А ведь в каких только переделках довелось побывать… В голове Рейли прокрутилась лента воспоминаний тех лет… Убитый Кроми…

«А я хочу жить! Жить!» — стреляло в голове великого шпиона. Любой ценой Рейли хотел выжить. Предложил себя советским органам контрразведки в качестве агента, но продолжал хитрить. Уже после смерти Рейли в его носках, в кровати, в трещинах стен камеры было найдено несколько тайных записок, своего рода дневник, который он сделал, по-видимому, на тот случай, если потребуется отчитаться о своем поведении после возвращения в Англию, случись ему освободиться. Он бы, несомненно, попытался вынести дневник с собой. Подобно открытке, отправленной им Эрнесту Бойсу незадолго перед своим арестом, это походило на завет или бахвальство тем фактом, то он вошел в логово льва и возвратился, чтобы поведать эту историю.

Это было также отчетом о технике допросов ОГПУ, которыми, он был уверен, заинтересуется SIS. Сам дневник содержит много сокращений, и приведенный ниже фрагмент воспроизводит только текст, значение которого ясно и бесспорно:

«Пятница 30 октября 1925 год[35]. Ближе к вечеру дополнительный допрос. Переодеваюсь в рабочую одежду. Все личные вещи отобраны. Удалось скрыть второе одеяло. Когда разбудили, было приказано взять пальто и шапку. Комната внизу, рядом с ванной. Всегда представлял себе эту железную дверь. В комнате были Стырне и его коллега, караульный, парень из владимирской губернии, палач и, возможно, кто-то еще. Коллега Стырне на стуле. Сообщили, что коллегия ОГПУ пересмотрела приговор и что, если я не соглашусь сотрудничать, он будет немедленно приведен в исполнение. Сказал, что это меня не удивляет, что мое решение остается тем же и что я готов умереть. Стырне спросил, не нужно ли мне время для ответа. Ответил, что это их дело. Они дали мне один час. Отведен назад в камеру молодым парнем и караульным. Внутренне обратился к Пите[36], сложил свои немногие личные вещи, выкурил парочку сигаре и спустя 15–20 минут сказал, что готов. Палача, находившегося снаружи камеры, послали за объявлением решения. Продержали в камере целый час. Опять отвели в ту же комнату, Стырне, его коллега и парень. В смежной комнате вооруженные палач и его помощник. Снова объявил свое решение и попросил сделать письменное заявление, вроде как я доволен, что могу показать им, как понимает свой долг англичанин и христианин. Отказано. Попросил переслать вещи Пите. Отказано.

Сказали, что после моей смерти никто об этом не узнает. Затем начался долгий разговор-убеждение, как обычно. Спустя три четверти часа спора — жаркий разговор на пять минут. Молчание, затем Стырне и коллега позвали палача и удалились. Немедленно надели наручники. Прождал пять минут, в течение которых было слышно, как заряжают оружие во внешней комнате. Затем повели к машине. Внутри были палач, конвоир, парень, шофер и охранник. Короткая поездка в гараж. Во время поездки солдат сжимал свою грязную руку между наручниками и моим запястьем. Дождь. Изморозь. Очень холодно. Бесконечное ожидание в гаражном дворе, пока палач вошел в тень — грязный разговор и шутки охраны. Шофер сказал, что что-то не так с радиатором, и крутился поблизости. Наконец отправились, короткая поездка, и прибыли к ГПУ с севера, Стырне и коллега сообщили об отсрочке на 20 часов. Ужасная ночь. Кошмары».

Согласно рапортам ОГПУ, Рейли провел ночь, попеременно плача и молясь перед маленькой карточкой Пепиты. Казалось, классическая техника «имитации казни» наконец пошатнула его решимость. Описанный им сценарий, бесконечное ожидание, неопределенность, следующая за отсрочкой казни — типичный психологический метод допроса — несомненно, привел к ночным кошмарам, о которых он упоминает. Рейли обещал добросовестно сотрудничать… Перспектива иметь такого агента в логове врага казалась заманчивой… Однако судьба Рейли уже была решена. На то были три причины.

Во-первых, несмотря на большой объем полученной от Рейли информации о деятельности белой эмиграции и поддерживающих ее специальных служб, чекисты понимали — и дневниковые записки Рейли это подтверждают, — что он стремился только выиграть время, надеясь, что английское правительство потребует его выдачи.

Во-вторых, оказалось, что чекисты настолько хорошо были осведомлены в связях белой эмиграции с западными разведками, что показания Рейли практически не добавили ничего существенного к имевшейся информации.

И в-третьих, и это было самое главное, не исключалась опасность утечки информации о том, что Рейли жив и дает показания на Лубянке. А это со всей неизбежностью означало неминуемый провал «Треста» и гибель многих участвовавших в операции людей, особенно тех, кто находился за границей.

И еще после ареста Рейли и серии его допросов в тюрьме ОГПУ контрразведчикам стало ясно, что этот английский «супершпион» ничего не знает о конспиративной деятельности СИС в других странах, и в том числе и в Советском Союзе. Мало, что он мог сообщить о кадровом составе и структуре английской разведки. Как источник информации Рейли оказался ничтожен[37].

Предложение Рейли использовать его в оперативных играх с англичанами не нашла согласия у чекистов. При первой же возможности такой авантюрист, как Рейли, мог вернуться в лоно английской разведки и раскрыть секреты чекисткой операции «Трест». Рейли был слишком ненадежным человеком.

Рейли обладал информацией, большую часть которой в ОГПУ уже знали и без него. Единственную вещь, о которой следователи хотели узнать побольше — состав агентов SIS, работавших в то время в России, — он сообщить не мог, поскольку не поддерживал связей с SIS уже целых четыре года.

Учитывая эти обстоятельства, было принято окончательное решение о приведении в исполнение приговора от 3 декабря 1918 года. Рейли — преступник. Возмездие должно быть неотвратимым. Жизнь Рейли-Розенблюма была полна необыкновенных приключений, в которых правду трудно отличить от вымысла, а вымысел опровергнуть. И этой жизни пришел конец.

Высшие судебные инстанции страны не сочли возможным отменить приговор Верховного революционного трибунала Советской России от 3 декабря 1918 года по отношению к Сиднею Джорджу Рейли. 5 ноября 1925 года он был приведен в исполнение…

К 4 ноября ОГПУ заключило, что Рейли рассказывать больше нечего. К тому же существовал риск, что чем дольше продлится следствие, тем больше шанс, что правда о перестрелке на границе станет достоянием гласности. Некоторые из организаторов дела «Треста» считали, что арест Рейли поставил под угрозу всю операцию. Однако решение об аресте Рейли и в конечном счете приведение в исполнение вынесенного ему смертельного приговора почти наверняка исходило лично от Сталина.

Исполнения смертного приговора произошло при следующих обстоятельствах. Рейли вывезли на машине на прогулку в сопровождении чекистов: К. Дукиса, Г. Сыроежкина, И. Абисалова и Г. Федулеева.

Дукис Карл Яковлевич. Сотрудник органов госбезопасности. В 1925–1931 гг. — начальник тюремного отдела ОГПУ, одновременно начальник внутренней тюрьмы ОГПУ и комендант Бутырской тюрьмы ОГПУ. В 1931 году помощник Начальника управления Соловецких лагерей ОГПУ. Заместитель начальника Соловецких и Карело-Мурманских ИТЛ ОГПУ, начальник Саровского карантинного лагеря ОГПУ. С 1932 года по 1934 год на особом учете ОГПУ — НКВД, затем начальник ОМЗ УНКВД по Ленинградской области. Капитан ГБ (1936), в 1938 году уволен из органов НКВД.

О Сыроежкине выше было подробно рассказано. Г. С. Сыроежкин — известный чекист. Сыроежкин Григорий Сергеевич (1900–1940) сотрудник органов госбезопасности. Член КП с 1920 года. В 1919–1920 годах в РККА, затем с 1921 года в ВЧК — ОГПУ — НКВД: следователь, уполномоченный и начальник отделения ОО-КРО ОГПУ СССР. В 1928–1929 годах — руководитель спецотряда ОГПУ по подавлению вооруженного восстания в Якутии, затем на ответственной работе в КРО-ОО ПП ОГПУ по ЗСК. С 1932 года — начальник отделения ОО ГПУ Белоруссии, с 1935 года — начальник отделения и помощник начальника ОО УГБ УНКВД по Ленинградской области. Майор ГБ (1936). С 1937 года на работе в Испании: старший советник 14-го партизанского корпуса. В 1938 году вернулся в СССР. Расстрелян. Реабилитирован в 1958 году.

Ибрагим Абисагов — сотрудник ОГПУ, снайпер в стрельбе из пистолета.

Григорий Федулеев — оперуполномоченный 4-го отдела КРО ОГПУ, тайно участвовал в операции «Трест».

Происшедшее вечером 5 ноября 1925 года описано в рапорте Г. Федулеева.

«Начальнику КРО ОГПУ товарищу Стырне

РАПОРТ

Довожу до Вашего сведения, что, согласно полученному от Вас распоряжению, со двора ОГПУ выехали совместно с № 73 тт. Дукис, Сыроежкин и я (…) ровно в 8 часов вечера 5/XI 25 г. Направились в Богородск. На место приехали в 8½ -8¾. Как было у словлено, шофер, когда подъехали к месту, должен был изобразить поломку машины, что им и было сделано. Когда машина остановилась, я спросил шофера, что случилось. Он сказал, что что-то засорилось и простоим минут 5-10. Тогда я № 73 предложил прогуляться. Вышедши из машины, я пошел по правую, а Ибрагим по левую сторону № 73, т. Сыроежкин шел с правой стороны, шагах в 10 от нас. Отойдя от машины шагов на 30–40, Ибрагим, отстав от нас, произвел выстрел в № 73, каковой, глубоко вздохнув, повалился, не издав крика. Ввиду того что пульс еще бился, т. Сыроежкин произвел выстрел ему в грудь. Прождав еще немного, минут 10–15, когда окончательно перестал биться пульс, внесли его в машину и поехали в санчасть, где уже ждали т. Кушнер (врач ОГПУ) и фотограф. Подъехав к санчасти, мы вчетвером — я, Дукис, Ибрагим и санитар — внесли № 73 в указанное т. Кушнером помещение (санитару сказали, что этого человека задавило трамваем, да и лица не было видно, т. к. голова была в мешке) и положили на прозекторский стол. Затем приступили к съемке. Сняли в шинели по пояс, затем голого по пояс, чтобы были видны раны, затем голого во весь рост. После этого положили его в мешок и снесли в морг при Санчасти, где положили в гроб, и разошлись по домам. Всю операцию закончили в 11 часов 5/XI 25 г.

№ 73 забрал из морга санчасти ОГПУ ком. Дукис в 8½ вечера 9/ХI 25 г. и отвез к приготовленной могиле на прогулочном дворе внутренней тюрьме ОГПУ, где его засунули в мешок, чтобы 3 красноармейца, закапывающие его, не видели его лица. Оперуполномоченный 4-го отдела КРО ОГПУ Григорий Федулеев».

Примечательно, что тело Рейли было спрятано в мешок так, чтобы никто задействованный в операции не мог опознать его. В ОГПУ были все еще обеспокоены слухами, что Рейли на самом деле не умер 28 сентября. В том факте, что он был застрелен неожиданно, а не расстрельной командой, как было бы в случае приведения в исполнение приговора 1918 года, можно даже усмотреть своеобразный знак уважения к нему.

Такая секретность захоронения Рейли была необходима исходя из того факта, что официально он был мертв с 28 сентября. Только небольшой круг сотрудников ОГПУ, причастных к операции «Трест» знал обратное.

После ареста Рейли «Трест» переживал трудное время.

Мария Захарченко рвалась в Москву, надеясь, что Рейли ранен, что он в больнице, надо любой ценой спасти его, иначе «Трест» будет скомпрометирован.

Она писала Якушеву:

«Мучительная, щемящая тоска и полная неизвестность… У меня в сознании образовался какой-то провал… У меня неотступное чувство, что Рейли предала и убила лично я… Я была ответственна за "окно"… Для пользы дела прошу взять нас или хотя бы меня на внутреннюю работу».

Ей обещали вызов в Москву.

В Хельсинки приехала жена Рейли — Пепита Бобадилья. Она встретилась с Марией Захарченко, показала последнее письмо Рейли, полученное через Бунакова. Рейли сам признавал возможность ареста. Захарченко убедила его жену в непричастности «Треста» к гибели Рейли. Ведь подозрение падало и на Марию Захарченко.

Пепита поверила в гибель Рейли при переходе границы и поместила в «Дейли экспресс» траурное извещение о смерти Сиднея Джорджа Рейли, последовавшей на финской границе у деревни Ала-Кюль в ночь на 29 сентября 1925 года.

Для того чтобы отвести всякое подозрение от «Треста», тотчас вслед за арестом Рейли в квартире Стауница была инсценирована тревога. Собрались Якушев, Ланговой, Зубов, Стауниц и Мукалов. Спектакль был дан для Мукалова и Стауница, которые не знали, что на самом деле произошло с Рейли. Мукалов застал полное смятение, люди нервно курили, жгли какие-то бумаги, всюду валялись брошенные окурки. Якушев будто бы рвался ехать в Ленинград, его не пускали: он, мол, более других нужен «Тресту». Однако поехал Зубов с Мукаловым. Им было поручено расследовать то, что произошло в ночь на 29 сентября на границе. Мукалову показали письмо Марии Захарченко. Тут же составили ответ: «Болезнь кончилась смертью детей».

Свидетельство Мукалова, убежденного монархиста, имело значение для эмигрантов.

Из Финляндии ждали Марию Захарченко, но приехал Радкевич.

Он тоном допроса потребовал объяснений у Стауница:

— Что произошло с Рейли?

Сверкая глазами, держал руку в кармане, похоже было, что готов применить оружие.

Стауниц был в смятении, просил Радкевича рассказать, какие сведения о гибели Рейли есть на финской стороне.

Радкевич остыл и рассказал, что в назначенный час он и капитан Рузенштрем подошли к границе, ждали и вдруг услышали крики и выстрелы. Кинулись к реке, думали, что проберется кто-то раненый. Не допускали мысли, что могло произойти с Рейли и его провожатыми. Решили, что перестрелка была с контрабандистами. До утра ждали Рейли на берегу реки Сестра. Напрасно. С русской стороны появились разъезды конных пограничников.

Радкевич окончательно убедился в правильности версии катастрофы у деревни Ала-Кюль и был отправлен за границу через «окно» в районе Столбцов. От варшавского представителя «Треста» Артамонова еще 8 октября пришло письмо;

«Происшествие, по-видимому, все же случайность. "Тресту" в целом опасность не угрожает. А это уже большое счастье, так же как и то, что Якушев не поехал провожать Рейли».

Доверие 2-го отдела польского генерального штаб к «Тресту» выразилось в том, что главным его деятелям — Якушеву, Потапову, Ланговому, Стауницу и Дорожинскому — опять были посланы маленькие браунинги с золотыми монограммами и часы каждому.

Тем временем ОГПУ готовило новую акцию «Треста» с целью укрепления его позиций в эмигрантских кругах за границей после поимки Рейли. Борьбу с монархистами, шпионами, террористами, направляемыми эмигрантскими организациями, ни в коем случае нельзя было ослаблять. Владимир Маяковский тогда писал;

Крепче

держись-ка!

Не съесть

врагу.

Солдаты

Дзержинского

Союз

берегут.

Встревоженная отсутствием известий о муже, Пепита Бобадилья послала в выборгский отель телеграмму с запросом. Ей ответили, что он в отеле не появлялся ни в назначенный день, ни на следующий. Тогда она сама приехала в Выборг, но узнала только то, что видели финские пограничники: о непонятной перестрелке на границе в ту ночь, когда Рейли должен был вернуться… Пепита Бобадилья сообщила о смерти мужа в печати. Однако ее обуяли сомнения. Жена Рейли Пепита не поверила в его смерть. Она так никогда и не смирилась с его гибелью и продолжала полагать, что его держат в заключении. Такого же мнения придерживалась его первая жена Маргарет. В письме капитану Уильяму Айзаку от 17 ноября 1931 г. Маргарет Рейли пишет: «Я твердо уверена, что Рейли все еще живет в России, работает на Англию против большевизма» (REILLY PAPERS CX 2616).

Они выдавали желаемое за действительное, в отличие от других, которые также отказывались верить в смерть Рейли уже по иным причинам. Так, Робин Брюс Локкарт, Эдвард Ван дер Роэр и Ричард Спейс уверены, что Рейли с 1925 году переметнуло на советскую сторону и что его смерть была «работой» по заметанию его следов[38].

Нам надо было создать видимость, что Рейли благополучно прибыл в Москву, ознакомился с «Трестом» и возвращался в Финляндию. И только чистая случайность (а случайность не предусмотришь ни в одной борьбе) — встреча с советскими пограничниками — помешала ему прорваться в Финляндию. Рейли убит, а «Трест» продолжает здравствовать.

…Факт гибели Рейли расследовали Захарченко-Шульц и ее муж. Они опросили финских пограничников, местных жителей, которые подтвердили, что слышали перестрелку на русской стороне и видели, как трупы погрузили на телегу. Захарченко-Шульц ничего другого не оставалось, как зафиксировать случайную смерть Рейли.

«Трест» направил Бунакову и Захарченко извещение о гибели Рейли, сделав весьма важную ссылку, что провал перехода границы — некая фатальность и в этом «Трест» не виноват.

С достоверностью узнали те, кому следовало, о расстреле за измену двадцатичетырехлетнего командира-пограничника Тойво Вяха. Он перестал существовать. Но через некоторое время на одной из южных застав появился молодой командир с орденом Красного Знамени на гимнастерке. Звали его Иван Михайлович Петров…

Английской разведке и Бунакову пришел достоверный ответ на вопрос: что с Рейли? Для них предельно ясно — Рейли был в Москве.

Свидетельство тому — его открытки, отправленные из СССР. Эксперты тщательно исследовали их и убедились: да, открытки написаны рукой Рейли. Стиль письма его. Почтовые штампы в порядке. Нет ни малейшего подозрения, что открытка написана под диктовку ЧК.

Огромное количество мифов о Рейли, изданные за многие годы, уже стали фольклором. Соломон Розенблюм — Сидней Рейли окончил жизнь точно так же, как и начал, под покровом тайны.

Глава 13. В карьере шпиона он поставил точку

Передо мною папка, на титульном листе которой значится:

«ОБЪЕДИНЕННОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПОЛИТИЧЕСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ.

Отпечатано в I экз. Сов, секретно

Разработка «ТРЕСТ»[39]

ОО ВЧК-1921 г. — КРО ОПТУ—1927 г.

II часть

/1921-1925/

№ 302330».

На первом месте дела три фотографии[40]. Стал смотреть дальше, перелистывая листы, и убедился в том, что содержание этого дела мне было известно уже давно.

Каким образом? Из периодической печати 20-х годов, литературных источников, но главным образам от участника этой чекистской операций Ивана Михайловича Петрова.

Человек-легенда

— Мария Сергеевна, а правда ли то, что 40 лет вы не знали того, что ваш муж Иван Михайлович Петров на самом деле Тойво Вяхя?

— Было…[41]

(Из разговора с женой легендарного пограничника Тойво Вяхя в городе Петрозаводске.)

— Иван Михайлович, вы родились 12 апреля?

— Да, в этот день.

— Значит, в день космонавтики?

— Ну, в начале века было еще очень далеко до космоса. (Из разговора с И. М. Петровым.)

Вошли в легенду имена многих наших пограничников. Это — Герой Советского Союза Никита Федорович Карацупа, знаменитый следопыт и ныне здравствующий Виталий Дмитриевич Бубенин — герой событий на острове Даманском, Алексей Васильевич Лопатин — отважный воин, вставший на пути гитлеровских захватчиков. К числу прославленных имен можно отнести и Ивана Михайловича Петрова — Тойво Вяхя. Так кто он такой, Иван Петров? Почему Тойво Вяхя?

Он пограничник и служил на Севере, возле Сестрорецка, на юге, у Черного моря, на востоке, на западе… Иван Михайлович Петров — Тойво Вяхя — человек-легенда. Имя его по праву можно записать в самую большую книгу истории. Его именем названа пограничная застава в Карелии, в морских просторах можно встретить судно с его именем на борту. О полковнике в отставке Петрове-Вяхя рассказывается в романе-хронике Льва Никулина «Мертвая зыбь», в многосерийном фильме «Операция «Трест».

О нем написано немало. Литературный персонаж, он сам в 73 года был принят в Союз писателей и, став писателем, писал книги, рассказал о себе предостаточно. Его уже нет среди нас, но выходят новые книги. Создан телефильм «Мои границы» — о выдающемся пограничнике И. М. Петрове (Тойво Вяхя), биография которого начиналась в уже забытые двадцатые годы. Герой фильма — участник знаменитой контрразведывательной операции того времени под кодовым наименованием «Трест».

Родина высоко оценила заслуги Ивана Михайловича. Он награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени и многими медалями. За участие в операции «Трест» и поимку матерого разведчика Сиднея Джорджа Рейли Соломона — Зигмунда Розенблюма, начальника Восточно-Европейского разведывательного управления Интеллидженс Сервис, личного доверенного Черчилля, Петрову вручили первый орден Красиво Знамени. Он награжден орденом Октябрьской революции. Ему присвоено звание «Почетный гражданин города Петрозаводска». Он был частым гостем у пограничников. Главные качества Петрова-Вяхя — мужество, самообладание, большая скромность.

Иван Михайлович Петров родился, как уже сказано, 12 апреля 1901 года в Гельсинфорсе. С четырнадцати лет он начал работать по найму. 1 января 1918 года он вступил в Красную гвардию. Потом были Восточный фронт, тяжелые бои и первые ранения, участие в ликвидации банд и мятежей… Затем он становится начальником заставы Сестрорецкого пограничного отряда и здесь участвовал в искусной операции «Трест». Это была несуществующая организация мнимого деятельного политического контрреволюционного центра, коим в действительности являлся «Трест».

Почти шесть лет длилась эта легендированная контрразведывательная операция. Значение ее трудно оценить. «Трест» эффективно помогал срывать заговоры и террористические акты врагов государства, овладеть их связями за рубежом. Благодаря «Тресту» многие из них находились как бы под колпаком наших контрразведчиков. В этой операции Тойво Вяхя довелось играть роль «подкупленного» пограничника. Начало весьма важного эпизода в операции «Трест», в котором участвовал Тайво Вяхя, относится к августу 1924 года, когда для контроля работы «Треста» Кутепов направил «племянников» — Марию Владимировну Захарченко (племянница и полномочный представитель генерала Кутепова в России, участница гражданской войны, проживала в Москве с паспортом на имя Пелагеи Васильевны Березовской) и ее мужа белогвардейского офицера Радкевича (проживал в Москве с паспортом на имя Дмитрия Тихоновича Карпова) для работы в Ленинград. По указанию начальника контрразведывательного отдела ОГПУ Артура Христиановича Артузова ему было «поручено» установить контакт с финской разведкой и организовать на финской границе «окно» для переброски людей, подобно тому «окну», которое «Трест» имел на польской границе. В результате более оживленной, чем прежде, передачи финнам «шпионских материалов» (дезинформационного характера) удалось заинтересовать их возможностями «Треста». К тому же находившиеся в Гедьсинфорсе Н. Н. Бунаков, представитель великого князя Н. Н. Романова и одновременно агент английской разведки, и генерал Юзефович активно воздействовали на 2-й отдел финского генерального штаба, и поэтому в сравнительно короткий срок этот замысел удался. В районе Сестрорецка (тогда здесь близко проходила государственная граница) было организовано «окно». Начальнику погранзаставы Тойво Вяхя выпала роль «предателя» — проводника через «окно», была подготовлена конспиративная квартира, и «окно» начало функционировать.

Первая наша встреча

Встретиться с Тойво Вяхя я мечтал давно. И вот я в Петрозаводске. В гостинице спросил у местной служащей о том, что знает ли она о Тойво Вяхя.

— В нашем городе он живет, но только вам с ним встретиться не удастся. Он никого не принимает. «А это мы еще посмотрим», — самонадеянно подумал я.

В тот первый раз встретился я с ним еще на старой квартире на Коммунистической улице 13 А. Потом бывал на новой квартире на улице Герцена, в доме 40, который в городе называла дворянским гнездом. Говорят, там жили местные власти.

Первая наша встреча оказалась весьма продолжительной. Иван Михайлович спросил меня, каким временем я располагаю. Ответил, что неограниченным, но буду стараться подстроиться под него, чтобы на слишком его утомить. Наше общение (со мною был еще офицер пограничник) длилось несколько часов.

Дома была жена Ивана Михайловича Мария Сергеевна. Она угощала нас чаем. В тот вечер Иван Михайлович подарил мне свою книгу «Мои границы», только что вышедшую в Петрозаводске, в издательстве «Карелия». Сделал на ней дарственную надпись. Было это 15 октября 1981 года. Искренний, правдивый человек, Иван Михайлович, однако, не все рассказал о времени и о себе в своей главной книге «Мои границы», книге о пережитом, о пройденном пути. Горькая судьба репрессии 30-х годов не обошла пограничника, он чудом остался жив.

«Уже десятки лет ощущаю себя человеком, чудом сохранившимся, когда на крутых поворотах все остальные пассажиры моего поезда выходили один за другим. Поезд не останавливался, нет. Он шел без остановок…. Новые пассажиры, охотно занимая освободившиеся места, о прежних пассажирах не говорили. Одни потому, что не хотели, а большинство потому, что об их судьбе они ничего не знали», — писал Иван Михайлович ленинградскому писателю Николаю Кондратьеву в январе 1973 года.

Тогда, в начале 80-х, не очень было принято говорить о репрессиях, но Иван Михайлович в первую нашу встречу почему-то затронул эту тему.

— И меня горькая чаша не минула… Арестовали меня… — с горечью произнес он.

— А вы тогда не сказали о своем участии в такой важной контрразведывательной операции, как «Трест»? — спросил я.

— Что вы! Все участники этой операции были расстреляны. Артузов, Пилляр, Стырне, Якушев… — Иван Михайлович замолчал. Воспоминания о тех грустных событиях в его жизни не могли оставлять равнодушным даже такого бывалого человека, каким был Петров — Тойво Вяхя. Помолчав, Иван Михайлович заговорил:

— Когда за мной закрылись двери тюремной камеры, я почувствовал ужас… Не мог понять, за что арестован. За что? Это «за что?» было таким непонятным. Показалось мне такой вопиющей несправедливостью! Вызвало во мне сильный гнев, сказал следователю: «Если я враг — расстреливай!». Подписал несколько чистых листов протокола допроса. А когда меня вернули в камеру, попытался покончить счеты с жизнью… перерезать себе вены… Однако остался жив, как видите… Петров говорил тихим глухим голосом, чувствовалось, что воспоминания даются ему тяжело, но вместе с тем ему захотелось выговориться.

— Как закончилось это грустное событие?

— Потом предстал перед комиссией, занимавшейся пересмотром дел таких, как я, арестованных. Комиссия находилась в здании, в котором сейчас Моссовет. Меня спросили, какие у меня претензии.

— А никаких! — ответил. Выпустили. Было это в тридцать восьмом году. Одному из моих товарищей по несчастью на следствии выбили глаз, и он перед членами комиссии стал возмущаться беззаконием.

— Ну и что? — поинтересовался я.

— Больше мы его не увидели.

— Стало быть, к подследственным применяли репрессии?

— В полном объеме. И человек подписывал показания на себя, на других… Если он все же не подписывал, то это не изменяло его судьбу. Такой проходил как нераскаявшийся и неразоружившийся преступник.

— А вас били?

— Меня бить не нужно было.

— Ну да, протоколы допросов уже были подписаны. Авансом, так сказать.

Избивали же на следствии жестоко. 29 июня 1936 года, за месяц до первого крупного политического процесса, была принята секретная инструкция о допустимости применения любых методов следствия в отношении шпионов, контрреволюционеров, троцкистов, зиновьевцев.

Трудная и опасная роль

«Племянники» с документами на супругов Шульц вскоре перебрались через «окно» на участке заставы Тойво Вяхя в Гельсинфорсе, а резидентом «Треста» в Ленинграде стал секретный сотрудник Щукин, который поддерживал отношения с «племянниками», регулярно путешествуя через «окно» в Терноки (ныне Зеленогорск) и обратно. С финской стороны функционирование «окна» обеспечивал начальник 2-го отдела финского генерального штаба капитан Мальмберг и начальник Выборгского погранрайона капитан Рузенштрем.

Рассказывал о задании особой важности — участии в операции «Трест», Петров говорил, как это было, и при этом умалчивал о своих заслугах. А было все это очень непросто, деятельность Тойво Вяхя была сопряжена со смертельным риском.

От реки тянуло холодом. Вода казалась ледяной. Тойво Вяхя остановился на берегу пограничной речки, и ему сделалось зябко. Не от холода. Нет. К холоду, как и к другим невзгодам, двадцатитрехлетний физически сильный пограничник был привычен. За его спиной остановилась Захарченко-Шульц, ротмистр враждебной армии, каратель и эмигрантка. Ее стройная фигура и правильного овала бледное лицо были даже привлекательны. Кто она? В молодости Захарченко добровольно вступила в гвардейскую кавалерию русской армии и на фронтах первой войны получила четыре георгиевских креста. Не боится ни пеших переходов, ни водных преград, прекрасно ориентируется на местности, стреляет при первом же сомнении. Умная и коварная. И эту опасную женщину начальнику пограничной заставы Тойво Вяхя предстояло переправить на финский берег. Не задержать, доставить на заставу, а перебросить на чужую сторону, да так, чтобы у нее не возникло ни малейшего сомнения по отношению к нему. Для нее Тойво Вяхя — пограничник-предатель, «завербованный» ее коллегами, жадный на деньги и молчаливый. Роль «предателя» была чуждой, противной Тойво. Однако руководители операции — С. А. Мессинг, Э. П. Салынь, Шаров — убедили Тойво в необходимости участвовать в ней. Вяхя, как и его товарищи, ненавидел любой обман, изворотливость, двуличность. В то же время он знал, что нет границ подлости коварству вражеской агентуры. Поэтому разумом Тойво понимал, что борьба с хитрыми, опасными, жестокими врагами, разоблачение любых их провокаций требовали хитрости. Для начала по заданию руководителей Вяхя установил контакт с контрабандистами. Контрабанда оказалась лишь приманкой для установления связей с вражеской агентурой. Очень скоро его «заставили» пропускать через границу вражеских агентов, в том числе и агентов английской разведки. Так Тойво Вяхя стал своеобразным комендантом «окна», контролируемого нашими контрразведчиками.

Однажды Тойво услышал от кого-то, что все люди — актеры и, кто лучше играет, тот больше преуспевает в жизни. О справедливости этого изречения он не задумывался, но вот в том, что разведка сродни игре, опасной и смертельной, убедился лично. Долгие месяцы ему довелось быть в очень трудной роли. Сфальшивить для него было равнозначно смерти, причем он не только погиб бы, но и провалил бы тщательно разработанную операцию. Он смирился со своей ролью. Порученное ему особое задание Тойво старался выполнить безупречно. Опаснее всего для него были встречи с Захарченко. Особенно запомнилась первая.

На Тойво она посмотрела в упор, испытывающе. Вяхя выдержал взгляд. Захарченко произнесла слова пароля. Тойво ответил. Она назвала себя. Вяхя отнесся к этому спокойно. Тогда она правой рукой вынула из кармана пистолет и, поигрывая им, подбрасывала так, чтобы Вяхя увидел под перчаткой левой руки контур другого, маленького пистолета.

«Дает понять мне: стреляю с обеих рук, — подумал Вяхя. — Пугает. Ну, ну… Посмотрим». Однако, когда Тойво пришлось идти к линии границы впереди Захарченко, в душу закралось беспокойство: не заподозрила ли чего… Кажется, вел себя нормально, так, как нужно, так, как учили Мессинг и Шаров. И все ж мысль, не допустил ли какой-либо ошибки, не могла не волновать. Пустить ему пулю в затылок для нее дело секунды… А рука у такой не дрогнет.

«Эх, взять бы ее сейчас за шиворот и на заставу… — но Тойво быстро подавил в себе это естественное желание. — Нельзя — приказано вести себя иначе».

Наконец, подошли к воде. И только тогда, когда Захарченко уже оказалась на финском берегу, Тойво вздохнул с облегчением.

Вяхя переводил через границу и других людей — туда и обратно. Некоторые из них были крайне насторожены. И все ж опаснее других была Захарченко.

Как-то она сунула Тойво портсигар, отделанный золотом, и великодушно заявила:

— Вам подарок от наших друзей.

Тойво подержал в руках портсигар и вернул его Захарченко:

— Дорогая вещь. У пограничника такой быть не может. Выдам себя.

А однажды в один из своих переходов в Финляндию уже у самой границы заявила:

— Потеряла свой пистолет, вернемся искать.

«Проверка. Очередная проверка, — сообразил Тойво. — Нет, надо брать инициативу в свои руки».

— Пограничная зона не для прогулок!

— А я вам говорю. Приказываю! — настаивала Захарченко.

— Нет. Лишний раз рисковать не буду, — Тойво был непреклонен.

Натолкнувшись на твердость и непреклонность Вяхя, Захарченко успокоилась. Тойво понял: единственное его орудие против Захарченко — приказывать. Без лишних слов заставлять ее подчиняться.

Без права на ошибку

Руководитель операции Мессинг внимательно, как бы оценивающе посмотрел на Вяхя, сказал: «Вам предстоит принять очень важного господина… который сегодня очень важен для нас. Этот господин проследует через сутки. По дороге его никто не должен видеть. Охрана на всем вашем пути и на станций Парголово будет снята. Отвечаете за этого господина. Если он сбежит или будет убит — провалите операцию», — строго предупредил Мессинг. Крайняя мера обороны — нож. Ранение легкое и лишь в том случае, когда иного выхода не будет. И никаких случайностей. Никаких!

— Все будет в порядке! — уверенно произнес Вяхя.

Сказать-то он сказал, а на душе все равно было неспокойно.

Господин, которого ждут, наверно, похлеще Захарченко окажется… Главное — не допустить ошибки. А ведь маленькая ошибка, неоправданная торопливость или медлительность, чрезмерное внимание к сказанному собеседником, даже улыбка не вовремя, не к месту и может привести к провалу. Ошибка — смерть. Конечно, личная судьба Тойво не была ему безразлична. Говорят, сапер ошибается только раз. А солдат тайного фронта таким правом не наделен. И он, Тойво Вяхя, боец невидимого фронта, права на ошибку не имеет.

На условленном месте в лесу стояла повозка с впряженной в нее парой лошадей с мешками на мордах. Тойво тщательно проверил, нет ли кого-либо поблизости, и вышел к реке. Узкая полоска реки Сестры блестела в темноте. Граница.

На финском берегу было тихо. Но вот сквозь тугую завесу мрака Тойво заметил у старой таможни силуэты нескольких человек. Подав условный сигнал, он стал ждать. С противоположного берега ответили и Тойво по-фински сказал, что охрану отправил по флангам и что есть лошадь. От группы на том оберегу отделился один, направился к воде. Присев на корточки, чтобы лучше видеть, Тойво считал каждый его шаг. Голый человек осторожно шел через речку. Над головой он держал узел. «Одежда», — понял Тойво. Волнение охватило его. Вдруг пришелец чего-то испугается и откажется от путешествия в нашу страну? Или же упадет в неширокую промоину, глубиной метра полтора… у нашего берега. Утонет… И Тойво прямо в одежде решительно шагнул в воду. Взвалив «гостя» на плечи, не спеша выбрался на берег. «Теперь ты мой. Мой! Никуда уже не уйдешь», — радость переполняла его.

Гость быстро оделся. Перед Тойво предстал человек высокого роста, одетый в темно-синее пальто и высокие мягкие сапоги. Тойво усадил его в повозку, сел сам и при этом достал из кобуры маузер, положил его на колени. Это должно было сказать «гостю» об опасности обстановки. В кармане у Тойво был еще вальтер, а за голенищем — финский нож. Когда подъехали к мосту через Черную речку, где когда-то состоялась дуэль Пушкина, Вяхя остановил повозку.

— Мост тут. Посмотрю, нет ли там пограничников, а вы сидите!

Пассажир промолчал. «Значит, согласен», — подумал Тойво.

Вначале Вяхя не старался осматривать этот мост: очень уж устал за последние дни. Несколько бессонных ночей следовали одна за другой. Он рассчитывал постоять где-нибудь в кустах и вернуться. Но что-то подсказало: «Не играй в прятки с судьбой». Против своего желания он стал тщательно осматривать подходы к мосту, вышел на мост, даже под мост заглянул. Это-то и спасло. Вернувшись к повозке, он пассажира там не обнаружил. «Упустил?» — со страхом подумал пограничник. Но тут со стороны моста показался его пассажир. Он, оказывается, следил, что делал Тойво.

— Вам, господин, следует соблюдать мои требования, — строго заметил Тойво.

Чтобы приехать на станцию Парголово к прибытию поезда, а не раньше и не торчать там на виду, потребовалось несколько часов провести в лесу. Тойво боялся этой остановки, боялся разговоров с «гостем»: «Вдруг какой-нибудь неудачной фразой, нечетким ответом на вопрос или, наоборот, слишком четким, подробным насторожу его». Однако «гость» опасных вопросов не задавал, говорил больше сам, развлекал одесскими анекдотами. Тойво снял с себя мокрую одежду, выжал ее, проверил сбрую лошади. Сейчас он смог хорошо рассмотреть «гостя». Лицо сильно пожившего человека, резко выпяченная нижняя губа, выпуклые черные глаза, тон высокомерный.

В отличие от некоторых людей, представляющих себе шпионов, диверсантов, террористов людьми с лицом убийцы и кинжалом за пазухой, Тойво не был в плену ложных представлений. Он знал, что разведчик обычно старается не выделяться среди других людей, не обращать на себя внимания. Этот же своей речью, поведением, манерами производил неприятное впечатление. Особенно настораживал, вызывал тревогу его колючий жестокий взгляд.

Наконец прибыл первый утренний поезд. Вот и вагон, в который Тойво должен усадить своего подопечного. Пожимая на прощание руку Вяхя, «гость» незаметно для других вложил в его ладонь какую-то бумажку. Это была тридцатка. Вяхя крутил ее и так, и сяк, пытался обнаружить на ассигнации какую-нибудь запись. Но тщетно. Докладывая Салыню по телефону о сдаче «груза», Тойво упомянул и о деньгах: может быть, на них шифры, прочитать которые при свете керосиновой лампы не удалось?

На другом конце провода раздался смех:

— Ну и наивный ты парень! Это тебе дали на чай.

Через несколько дней Тойво назвали имя того, кого так удачно он препроводил. Это был начальник восточноевропейского отдела королевской разведки Великобритании Сидней Джордж Рейли.

Рейли-Розенблюм и еще одна трудная роль Тойво Вяхя

Вскоре Тойво Вяхя вызвали к руководителю операции Мессингу. В его кабинете были начальник погранохраны Салынь, Симонайтис, заменявший начальника отряда А. П. Паэгле, который болел, Шаров, Пилляр из Москвы и еще несколько человек.

— Молодец, пограничник! Настоящий артист. Провел самого Рейли! — поздравляли они Тойво.

Зловещая фигура Рейли была хорошо известна контрразведчикам, слышал о нем и Тойво.

И вот Рейли на территории СССР. Удача чекистов.

— Выпускать обратно Рейли нельзя. Он осужден. И возмездие должно быть неотвратимым. Но о том, что Рейли в наших руках, за границей не должны узнать, — говорил Мессинг. — Поэтому нужно разыграть сцену убийства Рейли нашими пограничниками вблизи границы, создать видимость, будто бы он случайно натолкнулся на пограничников и погиб в перестрелке. Узнав об этом, Интеллидженс Сервис посчитает, что все известные Рейли секреты, новейшие тайные планы наших врагов, которые, безусловно, станут нашим достоянием, ушли с ним в могилу. В этом случае арест Рейли не подрывает доверие и к «Тресту». Он еще нужен, ибо в то, что якобы в России существует такая тайная организация, верит Кутепов и даже Врангель.

В «Трест» верили и другие деятели. Верили потому, что подпольная организация в центре России была их заветной мечтой. Однако с помощью Треста контрразведчикам удалось срывать заговоры и террористические акты внутри страны, вылавливать засылаемую к нам агентуру, вводить в заблуждение эмигрантские враждебные организации и иностранные разведки, знакомиться с зарубежными связями своих врагов и, используя эти связи, заглянуть в святая святых — тайны Британской секретной службы и в планы генеральных штабов ряда западных держав.

* * *

Тойво предстояло сыграть еще одну роль…

Обратно к границе он повел контрразведчика — высокого стройного человека, издали похожего на Рейли. Метрах в ста пятидесяти — двухстах, не доходя до границы, Тойво и «Рейли» встретили контрразведчики во главе с Шаровым. Завязалась «перестрелка». На той стороне хорошо были слышны стрельба и крики. «Рейли» быстро упал на землю, был «убит» и Щукин, а Тойво схватили, связали руки. «Трупы» подняли пограничники и бросили в грузовик, а место, где упал «Рейли», полили кровью из заранее приготовленной бутылки.

Все это происходило у деревни Ала-Кюль, и на крики и выстрелы прибежало несколько жителей с председателем сельского совета. Контрразведчики объяснили им: убит вражеский лазутчик и захвачен «предатель» Тойво Вяхя. Попросили никому об этом не говорить. Сельчане поклялись молчать, ушли. А руководитель операции с удовлетворением заметил: «До утра уже все село будет об этом знать».

(Пример умелого просачивания информации, а точнее дезинформации). Затем Тойво Вяхя с силой втолкнули в машину и повезли в пограничную комендатуру. В кустах же «забыли» кобуру маузера Вяхи, которую хорошо знали пограничники и местные кители. В комендатуре кроме ее личного состава в это время находились начальники застав (вызванные якобы на совещание). И Тойво со связанными руками выставили перед ними как предателя. Нелегко и опасно было Тойво играть роль подкупленного финна перед врагами, опытными, хитрыми, коварными. Провал мог стоить жизни. Однако во сто крат тяжелее было предстать в такой маске перед боевыми товарищами, единомышленниками.

Тойво чуть не застонал от душевной боли, готов был зарыдать. Из него так и рвалось: «Это необходимая игра! Дорогие товарищи, для вас я всегда был верным другом. В борьбе с врагами я не жалел ни сил, ни жизни. Я с вами!»

В районе Новой Дубровки Тойво Вяхя переодели в штатский костюм, затем привезли в Ленинград, поселили в гостинице «Европейская». Выходить из номера и пускать кого-либо к себе не разрешили. Еду приносили в номер. Так прошло несколько суток, заполненных горькими размышлениями. Тойво понимал: для него настает новая жизнь, жизнь без прошлого. Радостного в этом ничего не было.

«Завтра у меня не будет никакого прошлого, — с тревогой думал он. — Некому руку пожать, поздравить с праздником или успехом. Никаких друзей не будет… Если кто и вспомнит меня, так с проклятием. Одним ударом все разрушено». Впрочем, он ошибался. Не на всю жизнь. «Всего только» на сорок лет…

Да, подвиг Тойво Вяхя очень долго оставался неизвестным. О нем не писали в газетах, никому не рассказывали…

В Москве Тойво вручили орден Красного Знамени, его порядковый номер — 1990. Тойво Вяхя стал Иваном Михайловичем Петровым. Ему выдали документы на новую фамилию.

Иван Михайлович гордился своим участием в операции до поимке Рейли. Картина ее завершения навсегда впечатались в его память. Об этом он рассказывал мне еще раз.

— «Убийство» Рейли разыграли хорошо. Покричали, поругались мы на трех языках — русском, английском, финском, постреляли поверх голов друг друга. Рейли и другие враги были матерыми, опытными волками. Прежде чем лезть через «окно» из Европы и обратно, старались прощупать меня насквозь. Но я знал, что я не один. За спиной у меня и рядом опытные боевые товарищи. С ними мы одолели «Асса среди шпионов» — Рейли-Розенблюма.

О конце Рейли, последних минутах его жизни (изложено в деле № 302330) Иван Михайлович не рассказывал. Он просто не знал про это.

На берегу Черного моря

Иван Михайлович рассказывал о том, что было потом… О своей дальнейшей службе.

Черное море разочаровало Тойво Вяхя. Он ожидал от него теплоты и ласки, а встретил штормы, сильные безжалостные ветры, сваливающие телеграфные столбы, рвущие крыши домов.

Малочисленные заставы, а по существу пикеты, ограняли тогда Черноморское побережье. На одном из таких застав в бухте — единственное сооружение из местного камня, в нем совмещенная кухня-столовая, спальня для десятка пограничников и с тыловой стороны «квартира» начальника — одна комната в шесть-семь квадратных метров на все потребности жизни. Участок, где находилась застава, Тойво назвал «богом забытое место». От города Новороссийска до этого «богом забытого места» сегодня по прекрасной асфальтированной дороге ехать минут 15–20. Автор воспоминаний о Тойво Вяхя не один раз бывал на этой заставе и говорил начальнику политотдела Новороссийского погранотряда полковнику Петру Николаевичу Белову, что застава должна носить имя Петрова — Тойво Вяхя. Однако Белов добился того, что ее назвали именем Героя Советского Союза Унана Аветисяна. Он не был пограничником, а воевал в составе 18-й армии, где служил Брежнев…

Оценка бухты Дюрсо Тойово исходила из его настроения, а оно было безрадостным. «Настроение было подавленное. Оказывается, необычайно трудно в зрелые уже годы начинать жизнь сначала. Прожитое — столь дорогое и теперь, издали такое милое — ежеминутно давало о себе знать, а новые привязанности еще не сложились. Но было и другое: новые условия требовали и нового опыта».

На заставе не было никаких технических: средств, даже бинокля. Службу же необходимо было нести исправно, а по мнению Тойво Вяхя, пограничная служба практически превращалась в караульную. Непонимание Тойво новых для него условий усложняло жизнь, доходило до курьезов. Начальник управления пограничной охраны края обязал всех начальников застав научиться пользоваться применяемыми на флоте семафорной азбукой и флажками. Тойво Вяхя едва усвоил лишь один сигнал: «Не понял, повторите». Вспоминать то время Петрову нелегко. «Я просто не мог сближаться с людьми, ведь тогда надо было бы что-то рассказывать о себе». А что мог рассказывать Иван Петров, «родившийся сразу 26-летним парнем». Приходилось «вырабатывать» необщительный характер.

* * *

Немало обид досталось на долю Ивана Михайловича. Тогда, в конце тридцатых, после освобождения из-под ареста в погранвойска его не вернули… Во время войны, в сороковые, стали убирать из армии финнов (также поступали и с немцами), и он оказался в Златоусте, в училище. А рвался на фронт…

Иван Михайлович Петров был человек могучего характера, несломленный, никому не уступивший идеалов добра и правды. Таким может гордиться любое поколение, любой, век, любое государство. Жизнь Петрова — Тойво Вяхя дает право сказать: у нашей эпохи был свой герой.

Нечасто встречаем мы звание «Почетный гражданин города». Такое звание — дань большого уважения человеку, прославившему город боевыми или трудовыми делами. Благодарные жители Петрозаводска удостоили Петрова-Вяхя этого почетного звания.

Ветеран пограничных войск И. М. Петров был частым гостем у воинов-чекистов Карелии. Немало рассказал пограничникам Иван Михайлович о своей службе на границе. Подробно поведал им о том, как проходила операция «Трест», как был задержан Сидней Рейли.

«Я был пограничником, а пограничник — это часовой Родины!» — эти слова Иван Михайлович произносил с гордостью.

После Тойво Вяхя

Закат догорал. И свет полыхающего неба осветил строгий обелиск со словами: «Иван Михайлович Петров (Тойво Вяхя) — член КПСС с 1920 года», даты рождения и смерти. Камни памятника чистые и ровные, как хорошо выглаженная скатерть, засветились розовым светом. По отдельным блестящим поверхностям камней и на их гранях играл этот разовый свет. Порой его нежные, едва заметные переливы вспыхивали красноватыми огоньками. Неожиданно красный отблеск заката залил камни обелиска, казалось, свет этот шел откуда-то из глубины камня. Обелиск стал кроваво-красным, но постепенно вечерняя заря, прощаясь с землей, отступит перед сумерками, сменяющая их северная ночь растворит очертания памятника. А рано утром на нежном рисунке камней заблестят капельки росы. Камни заплачут. Но плачут не только камня. У обелисков, у скромных пирамидок и просто холмиков над могилами воинов часто можно встретить скорбящих матерей, жен, детей. Огрубевшей натруженной рукой смахивает мать с изборожденной горем щеки слезу у могилы сына. А сколько тех, кто в тихий час грусти вспоминает своих детей, места погребения которых на полях войны остались неизвестными. Травой зарастают могилы, но боль матерей не проходит никогда. Много раздумий вызывают места, где преданы земле павшие на поле боя или умершие от ран воины. У памятников пограничникам, советским воинам, партизанам, подпольщикам и мирным жителям, расстрелянным, замученным, всегда испытываем мы чувство преклонения перед величием подвига нашего народа во имя свободы и независимости своей Родины. Сердце сжимается в немом ужасе, когда мы вспоминаем о трагедиях, которые пережило человечество, о десятках: миллионов павших и изувеченных, о вдовах и сиротах, о разрушенных семьях. Памятник Ивану Михайловичу Петрову возвышался над всеми другим на этом престижном обкомовском кладбище в Петрозаводске. Я стоял перед памятником герою, и раздумья уводили меня вдаль по дорогам истории. Идут годы. Подрастают новые поколения. Уже почти не осталось тех, кто воевал в гражданскую войну. Все меньше и меньше становится тех, кто в суровые дни Великой Отечественной воины с оружием в руках отстаивал независимость родного края. И люди всегда в неоплатном долгу перед теми, кто навечно остался на полях войны. Одним из тех, кто отдал жизнь в борьбе за Родину, героически прожил жизнь, был Иван Михайлович Петров. Его имя на обелиске воскрешало в памяти давно затихшие бой.

Ивана Михайловича не стало. О встречах с ним остались только воспоминания. Сколько раз представлял себе те вечера… Иван Михайлович рассказывает. Мысленно повторяет свой жизненный путь… Какой богатый материал для писателя — жизнь такого человека, как Иван Михайлович Петров-Вяхя. Насыщенной событиями его жизни с избытком хватило бы на несколько человек, а биографии — на целый ряд книг. Встреча с Петровым-Вяхя в его доме в Петрозаводске, рассказ — воспоминания о его большой жизни — событие и для бывалого журналиста, писателя. Я смотрел на мужественное, как бы высеченное из камня лицо Тойво Вяхя, и раздумья переполняли меня. Вспоминалась поездка к известному артисту Донатасу Банионису в литовский город Паневежис. В фильме «Мертвый сезон» Банионис талантливо исполнил роль чекиста на экране. А вот чекист Тойво Вяхя, не будучи артистом, блестяще справился с порученной ему ролью в жизни. И оба справедливо заслужили широкое признание народа.

За каждой строкой биографии Петрова-Вяхя стоял труд, мужество, смелость, чувство патриотизма. Чего стоят, например, только годы его жизни, отданные службе в пограничных войсках. Кем только и где только он не служил!

Когда в домашней обстановке, внешне такой будничной, слушал рассказ человека, о котором ходят легенды, смотрел на него, его верную подругу жизни Марию Сергеевну, то не мог отрешиться от мысли, что приобщался к самой истории нашей Родины.

Шло время. Я продолжал поддерживать добрые отношения с семьей Петрова — Тойво Вяхя, бывал у них. Мария Сергеевна и дочь Лилия Ивановна всегда были приветливы и радушно принимали меня. Лилия Ивановна работала а библиотеке, сын Павлик, внук Тойво Вяхя, поступил в Ленинградский электротехнический институт. Затем окончил его. Стал чекистом. Мария Сергеевна была еще бодрой и крепкой, правда, слышать стала хуже. Она много рассказывала об Иване Михайловиче.

Я продолжал интересоваться «Трестом». В государственной библиотеке, бывшей Румянцевской, а затем Ленинской я прочитал в центральных газетах «Правда» и «Известия» за 1925 и 1927 годы все, что имело отношение ко времени жизни и службы Петрова — Тойво Вяхя. В опубликованном 9 июня 1927 года заявление советского правительства по поводу действий враждебных стране внешних сил сообщалось о ранении и задержании в сентябре 1925 года на советско-финской границе Сиднея Рейли. В этом заявлении было сказано и о связи Рейли с Уинстоном Черчиллем.

Между прочим, почему-то долго, до самых сороковых на печатных страницах говорилось о гибели Рейли на советско-финской границе… Тот, кто об этом писал, видимо, был большим «специалистом». Газет не читал. Однажды в библиотеке я встретился с кинорежиссером Сергеем Колосовым, который в 1968 году поставил 4-серийный фильм «Операция "Трест"» (по роману Л. В. Никулина «Мертвая зыбь»). В этом фильме роль Марии Захарченко блестяще сыграла жена Колосова Народная артистка СССР Людмила Касаткина. Колосов рассказал о работе над фильмом. Узнав от меня, что Мария Сергеевна жива, просил передать ей привет.

В 1936 году одной из пограничных застав (восьмой) Сортавальского погранотряда было присвоено имя Тойво Вяхя. Разумеется, я побывал на этой заставе. К этому времени у меня шло немало публикаций о Петрове — Тойво Вяхя в периодической печати. И я задумал написать книгу о Тойво Вяхя, но о нем уже готовил издание петрозаводский писатель Олег Тихонов, да и сам Иван Михайлович рассказал о себе достаточно. Стало быть, моя книга должна была быть очень интересной, необычной. Директор издательства «Карелия» Григорий Андреевич Фролов одобрительно отнесся к моему замыслу. Встретил я поддержку и командования Северо-Западного пограничного округа, на территории которого находится Карелия. Я проделал большую работу, однако наступили те еще времена…

Об операции «Трест», о Тойво Вяхя правдиво говорится в книге «И я ему не могу не верить…». Эта документальная повесть об Артуре Христиановиче Артузове (Фраучи), возглавлявшем контрразведывательный отдел ВЧК — ОГПУ, написана писателем Теодором Гладковым и журналистом Николаем Зайцевым. Полковника Зайцева я знал много лет и в процессе его работы над этой книгой сделал несколько замечаний. Так, в опубликованной в еженедельнике «Неделя» главе «Конец агента I-ST» было сказано: «…при попытке перейти границу у деревни Ала-Кюль в столкновении с советскими пограничниками случайно убит в завязавшейся перестрелке Сидней Рейли. Версии этой суждено было просуществовать 40 лет». Прочитав это, я возмутился:

— Николай, не сорок дет, а лишь два года существовала эта версия.

— А как же в архивах КГБ?

— Не знаю, как там, а вот в заявлении советского правительства от 9 июня 1927 года…

Я процитировал текст заявления, и Зайцев пообещал снять фразу в книге, что он и сделал.

Следует заметить, что в публикациях о «Тресте» и о Тойво Вяхя случались погрешности. Так, в ежемесячнике «Совершенно секретно» (№ 12,1990) в публикации Юрия Малютина «Конец шпиона века» говорится, что Тойво Вяхя после мнимого «ареста» под фамилией» И. М. Петрова был направлен для прохождения службы в г. Сочи, а затем в Дальневосточный пограничный округ, где в настоящее время есть застава его имени. Как уже известно читателю, Петров в Сочи не служил, а именная застава находится в Карелии.

В книге «КГБ: история внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева» Кристофера Эндрю и Олега Гордниевского упоминается советский пограничник, прапорщик Тойво Вяхя. Это пример некомпетентности авторов: институт прапорщиков в советское время возник лишь в семидесятые годы. Так маленькая неточность вызывает большое сомнение в достоверности ряда событий, изложенных в этой толстой книге.

Показанный у нас по телевидению многосерийный западный фильм о Рейли не выдерживает никакой критики.

* * *

Иногда я звонил Марии Сергеевне и Лилии Ивановне в Петрозаводск. Интересовался их здоровьем. Мы обменивались новостями.

Лилия Ивановна рассказывала об учебе Павлика, а вот Мария Сергеевна стала болеть. Ее трижды оперировали, но болезнь одолела Марию Сергеевну. И в восемьдесят четыре года она ушла из жизни. Внук Павлик окончил институт и служил в Петрозаводске в ФСБ.

В 1995 году я послал Лидии Ивановне журнал «Ветеран границы» с моей публикацией «Человек-легенда» об Иване Михайловиче. Получил от нее письмо, в котором она рассказала о том, как в Петрозаводске встретили 95 годовщину со дня рождения папы. Отметили по нынешним временам вполне прилично. На могиле были сотрудники ФСК, пограничники, попало это событие и на телевидение.

Рассказанное Лилией Ивановной порадовало и меня. Значит, Герой, пограничник-чекист не забыт! О нем помнят. Чтут его дела в двадцатых годах, боевые дела участника Великой Отечественной войны.

Глава 14. Опперпут, он же Эдуард Стауниц. Конец «Треста»

Эдуард Стауниц, он же Опперпут, Селянинов, Упельниц. Жизнь и деятельность этого человека в свое время был связана с Борисом Савинковым.

Савинков, которого природа наделила неистощимой энергией и неудержимой тягой к авантюрам (по меткой характеристике А. В. Луначарского — артист авантюры), не брезговал ничем, что могло принести вред советской власти и большевистской партии.

После провала затеянной им в 1918 году кровавой авантюры в Ярославле и Рыбинске Савинков представляет в Европе интересы адмирала Колчака. Выколачивает для белых армий у союзников деньги, вооружение, боеприпасы, снаряжение. Организует «Белую народную армию» под командованием Булак-Балаховича, воевавшую в составе войск Пилсудского. Лично участвует в рейдах озверелых белогвардейских банд из-за кордона по советским приграничным районам. Снабжает информацией западные разведки и получает от них за это немалые деньги. Окопавшись в Варшаве, Савинков вовлекает в орбиту своих планов и деятельности самых лютых врагов советской власти из всех кругов белой эмиграции, восстанавливает подпольные группы из уцелевших белогвардейцев, кулацко-эсеровских элементов на советской земле. В январе 1921 года он приступает к оживлению своего разгромленного «Союза защиты родины и свободы», присоединив к его названию слово «народный» (НСЗРС).

В состав руководства «Народного союза защиты родины и свободы» кроме Савинкова и его брата Виктора, бывшего казачьего есаула, вошли старый оруженосец «вождя» А. А. Дикгоф-Деренталь, литератор профессор Д. В. Философ, бывший штаб-ротмистр лейб-гвардии кирасирского полка Г. Е. Эльвенгрен, казачий полковник М. Н. Гнилорыбов и другие подобные им лица. Все враги Советов стекались под «внепартийные» знамена Савинкова — от монархистов и черносотенцев до «либералов» и «социалистов». Агенты Савинкова регулярно снабжали английскую, французскую и польскую разведки информацией о положении в Советском государстве и Красной армии. Все задержанные агенты Савинкова на территории Советской России одновременно состояли на службе западных разведок.

С особым усердием савинковцы посылали своих эмиссаров в губернские, городские, уездные, даже в волостные комитеты «Союза» в западных областях Белоруссии и России, подкрепляя «идеологическую работу» бандитскими нападениями на советские учреждения, злодейскими убийствами партийных и советских работников, советских активистов и сочувствующих им рабочих и крестьян. Зверства савинковцев вызывали гнев народных масс.

В мае 1921 года чекисты вышли на след савинковской организации в этих районах (она получила название Западного областного комитета — ЗОК) и нанесли по ней сокрушительный удар, обезвредив сотни заговорщиков и шпионов. Разгромлены были и банды, прорвавшиеся сюда из-за кордона.

Захваченные документы вкупе с иными доказательствами преступной деятельности савинковцев позволили советскому правительству потребовать от правительства Польши изгнания руководителей «Союза» из Варшавы. Савинков был вынужден перебраться в Париж.

Еще в ходе операции ВЧК против «Союза» в Западном крае был арестован некий Опперпут (он же позднее Эдуард Оттович Стауниц), выходец из латышской деревни, дослужившийся в мировую войну до золотых погон. В НСЗРС его завербовал бывший гвардейский офицер Гельнер. Опперпуту предстояло стать одним из заметных действующих лиц в операции «Трест», которую начали вести чекисты под непосредственным руководством Дзержинского и Менжинского против белогвардейских эмигрантских организаций и против иностранных разведок…

Впоследствии Опперпут в своих воспоминаниях, изданных в Берлине (с ведома ГПУ, чтобы изобличить савинковцев и отрезать от них Опперпута), так описывал его вербовку савинковцами: «К началу октября 1920 года я занимал в г. Смоленске должность пом. нач. штаба комвойсками внутренней службы Западного фронта. Раз на выходе после вечерних занятий из помещения штаба ко мне подошел молодой человек лет 27–30. Манеры и обращения выдавали бывшего офицера. Видно было, что он поджидал меня у выхода, не желая по какой-то причине заходить в штаб. Он отрекомендовался Заржевским и подал мне записку от моего старого близкого знакомого по службе в Гомеле Гельнера, в которой тот просил удовлетворить просьбу подателя».

Заржевский, прощупывавший по заданию Гельнера настроение его бывшего сослуживца, охарактеризовал Опперпута как типичного оппозиционно настроенного к большевикам эсера.

Опперпут занимал достаточно важный пост помощника начальника штаба войск внутренней охраны Западного фронта. Такой человек был настоящей находкой для НСЗРС. Одного не предвидели эмиссары «Союза»: двойственного, колеблющегося, противоречивого характера этого странного человека, которого могли использовать не только они, но и другие, более высокие мастера конспирации…».

А пока что Опперпут вступил в НСЗРС и вскоре стал членом руководства савинковского подполья на советской территории. Подрывные возможности его значительно расширились с переводом на новую должность — начальника укрепрайона Минска.

…Странный это был человек. Еще молодой, боевой, физически крепкий и внешне привлекательный, он на свою беду был наделен непомерным тщеславием. Энергичный и изворотливый, он не обладал должной целеустремленной волей. Личная храбрость и склонность к авантюризму причудливо сочетались в нем с капризностью, непостоянством, быстрой сменой настроений. Твердых политических убеждений у Опперпута не было, поэтому без контрреволюционного воздействия извне он до поры до времени просто служил в Красной армии. Пока не выплыл на его горизонте Гельнер. Заржевский, кстати, ошибался, когда уверял Гельнера в чуть ли не врожденном антибольшевизме Опперпута: к моменту их встречи в Смоленске тот относился к правящей партии безразлично. Другого дела, кроме военного, он не знал, служить, кроме как раз в Красной армии, было негде, вот он и служил.

Карьера в Красной армии не соблазняла Опперпута, потому что не сулила ему никаких материальных благ, ни красивой, тем более шикарной жизни.

Гельнер зря времени не терял: сумел образовать губернский комитет «Союза», ряд уездных комитетов. Он полагал, что при хорошо налаженной пропаганде, распространении соответствующих прокламаций может произойти дальнейшее расширение организации. О напечатании в большом количестве нелегальной литературе в Гомеле нечего было и думать. Оставалась Варшава. Но туда надо еще добраться. Кто может это сделать лучше других? Само собой разумеется, Опперпут. Гельнер убедил комитет послать в Польшу Опперпута, чтобы тем самым проверить его заодно и на серьезном задании.

Опперпуту по заданию савинковцев предстояло побывать в Польше. Без особых трудностей Опперпут получил отпуск якобы для лечения старой окопной болезни, ревматизма, и направился в местечко Кайданово. Ревком здесь только-только организовывался, охрана границы осуществлялась примитивно-отдельными постами на главных дорогах. Опытный военный, Опперпут легко перешел границу и приехал в Варшаву.

Каждого, кто нелегально прибывал из Советской России, польская контрразведка передавала савинковцам. Заключили в изолятор и Опперпута. Здесь его допрашивал какой-то казачий есаул в присутствии офицера французской военной миссии. Убедившись, что гость из-за кордона действительно активный работник НСЗРС, савинковские контрразведчики освободили Опперпута, отвезли в гостиницу «Брюль», где он и предстал пред очи самого «вождя».

Савинков мгновенно оценил, какие возможности для подрывной работы в Советской России открываются перед его людьми, если правильно использовать служебное положение этого человека. И Борис Викторович постарался: обласкал Опперпута, уделил ему максимум своего внимания, снабдил инструкциями, дал деньги и 80 тысяч прокламаций. В последующие месяцы Опперпут еще четыре раза переходил границу, встречался с Савинковым, доставлял польской и французской разведкам сведения военного, политического и экономического характера.

Опперпут часто вспоминал о том времени, встречах с Савинковым:

«В той буре, которую мы переживали, людей вроде меня бросало, как щепку. Я все испытал, после того как четверо суток блевал на поганом греческом пароходишке по пути из Севастополя в Стамбул. Испытал и турецкий клоповник — каракол, — и румынскую тюрягу. В конце концов в Берлине меня подобрал Савинков, я оказался для него подходящим субъектом. Жил с ним месяц в Берлине, в отеле «Адлон». Роскошная жизнь. При нем секретарь, жена секретаря для интимных услуг. Каждый вечер — дансинг, шампанское, марафет, если угодно. А утром — штаб: полковники, ротмистры, бандиты со светским замашками и французским языком и эти долгогривые эсеры… все цвета радуги — от монархистов до эсеров-максималистов. А вечером опять шампанское и дамы… Марка летит вниз, а Борису Викторовичу хоть бы что, у него фунты стерлингов. А потом для меня кончилось вот чем: грязная изба в Полесье, спишь на полу с бандитами, палец на курке маузера; ползешь по грязи через границу, ждешь пулю в лоб, не то пограничники прикончат, не то бандиты, чтобы поживиться…

Если повезет, заберешься в трущобу под Минском… Холод, грязь, кровь… В конце концов вышло так: все хорошо, пришел на явку, все знаки на месте, милости просим, стучишь, тебе открывают — и ты испекся. Везут в Москву, там допрос, пойман с оружием, был в банде, савинковец, расстрел обеспечен… Сидишь во «внутренней» и представляешь себе: в этот самый час в Париже Борис Викторович с донной Пепитой сидят себе в «Табарэне», попивают «Кордон руж», а вместо меня другой дурак ползет на брюхе по грязи через границу. И для чего? Чтобы поджечь хату сельсовета или подстрелить секретаря комячейки. А крестьяне обложат его и выловят в лесу, как волка…».

Гомельская губчека довольно быстро узнала о распространении в городе контрреволюционных листовок, а также о подозрительных действиях некоторых военспецов. Было решено произвести обыски у командира запасного батальона Щербы, уездного военрука Максимова и военврача Моисеева. Поначалу обыскали комнату Максимова. Ничего компрометирующего не обнаружили. Чекистам впору было извиняться за причиненное беспокойство и уходить пустыми руками. На всякий случай уполномоченный Гомельской губчека Владимир Павлович Алексеев решил осмотреть нетопленую печь. Ему показалось странным, что на улице холодно, а печь не топится, хотя дров на дворе достаточно. Алексеев разгреб старую золу в печи и… обнаружил жестяную банку. В ней была запрятана иностранная валюта. На простой вопрос: «Откуда?» — Максимов ничего вразумительного ответить не мог.

У военврача Моисеева чекисты нашли целое хранилище савинковской литературы, а у комбата Щербы — в щели между досками уборной — печать «Народного союза защиты родины и свободы».

Дальше цепочка потянулась к военному коменданту города, бывшему офицеру Чибирю, военспецу Корсунскому, а от них к явочной квартире в Минске. В числе других заговорщиков здесь был арестован и Опперпут.

Об этом стало широко известно. Так, газета «Известия» 24 июля 1921 года по этому поводу писала:

«…Всероссийской Чрезвычайной комиссией раскрыта крупная боевая террористическая организация Бориса Савинкова, раскинутая на территории всей Западной и Северо-Западной областей и имевшая ячейки на территории РСФСР. Центр раскрытой организации — Западный областной комитет так называемого "Народного союза защиты родины и свободы" во главе с представителем "Всероссийского комитета" по Западной области находился в городе Гомеле».

Операцию «Трест» Артузов выстраивал по кирпичику. Нужно было учесть все мелочи, следовало застраховаться от взаимных ошибок, неудач, потерь. Для участия в этой операции важно было подобрать лица, на которые можно было положиться. Артузов думал не один день. Речь шла об очень серьезном: ключевых деятелях будущего «Треста» не из числа сотрудников ВЧК и привлеченных партийцев, работавших в различных советских учреждениях, но совсем других… «Главный руководитель» с согласия Дзержинского и Менжинского им уже был определен — Якушев. Для придания этой организации большой значимости в качестве начальника штаба ее военной части приглашен бывший царский генерал, закончивший в свое время академию Генерального штаба, Николай Михайлович Потапов, добровольно пришедший на службу в Красную армию. Артузову показалось также целесообразным на роль своеобразного адъютанта Якушева подобрать офицера, действительно поварившегося в контрреволюционной среде, знающего правила конспирации, энергичного, способного ввести в заблуждение любого «гостя» из-за кордона. А то, что такие «гости» будут, он не сомневался. Артузов перебирал фамилии десятков людей, вовлеченных в той или иной степени в деятельность контрреволюционных организаций, но еще не погрязших с головой в преступлениях перед народом. Но как проникнуть в глубины души и сердца человека, еще вчера участвовавшего в тайном антисоветском заговоре? Как отличить искренне раскаивающегося от лицемера, спасающего свою жизнь? Наконец, как выделить, по каким критериям отобрать из нескольких возможных кандидатов того одного, кто наилучшим образом справится с новой ролью?

Отпали одна за другой многие фамилии. Круг сужался, пока в нем не осталось одна-единственная кандидатура — Опперпут.

Бывший офицер, он знал монархически настроенную военную среду. К тому же использовать его для другой работы — против савинковцев — было никак нельзя, им было известно о его аресте в Гомеле. Вячеслав Рудольфович Менжинский эту кандидатуру одобрил.

Однако в жизни как? Невозможно все учесть, все предвидеть. Конечно, все следует тщательно проверять. Думать нужно!

Обоснованность выбора, сделанного Артузовым, впоследствии не раз ставилась под сомнение, притом вполне резонно. И все же Артур Христианович об этом никогда не сожалел серьезно, даже тогда, когда Опперпут выкинул свой финальный неожиданный фортель. Было обидно и жалко этого запутавшегося человека, но объективность требовала признать, что свое дело он сделал — помог чекистам ввести в заблуждение зарубежных монархистов.

Теперь мы уже не узнаем, о чем думал Артузов тогда…

Чем руководствовался Артузов, когда обвел в достаточно длинном списке кружочком фамилию Опперпут? Немаловажными аргументами. Во-первых, Опперпут не имел никаких серьезных оснований по-настоящему глубоко ненавидеть советскую власть. По происхождению он был крестьянин, и хотелось надеяться, что проснется же в нем когда-нибудь чувство классовой солидарности. Во-вторых, Опперпут хотя и допустил уже довольно серьезные нарушения законов, но кровавыми цепями к заговорщикам прикован еще не был, всерьез контрреволюционных политических воззрений савинковцев не разделял.

Аргументы «за» позволили Артузову если не отказаться от последних сомнений, то, во всяком случае, пойти на риск с достаточно обоснованной верой в успех. Опперпут обладал достаточным умом, ловкостью, настойчивостью, личной храбростью. Быстро ориентировался в сложной обстановке. Наконец, своими показаниями (как тогда казалось, продиктованными искренним раскаянием и желанием искупить вину) он существенно помог следствию и отрубил тем самым все чалки, связывающие его с савинковцами, с прошлым.

Артузов предложил Опперпуту включиться в борьбу с монархическими антисоветскими организациями, и тот охотно принял это предложение. Опперпута поселили в Москве под видом скромного советского служащего Эдуарда Оттовича Стауница, демобилизованного из Красной армии, и он стал выполнять задания Артузова.

Бывший союзник Савинкова оказался не из простачков. Он всегда к месту заявлял о своей лояльности и делал это в меру искренне. При каждой встрече с Артузовым или его главным помощником по «Тресту» Владимиром Андреевичем Стырне Опперпут проявлял готовность преданно служить порученному делу. Единственное, чего он просил, — не отказывать в доверии, ибо он все равно уже не волен распоряжаться своей судьбой. Артузов и Стырне понимали, что Опперпут непрерывно борется с самим собой, что ему нелегко выступать против своего бывшего лагеря, но раз этот человек все же изъявил желание сыграть отведенную ему роль, то ему следует доверять хотя бы в пределах этой роли[42].

Артузов опростоволосился со Стауницем-Опперпутом. Но это доверие, как показали дальнейшие события, не было достаточно подкреплено действенным контролем. Артузов не учел полностью авантюристических склонностей и неустойчивого характера этой личности. Понял он это много позже, а пока что высказался об этом Опперпуте так:

— Опавший лист не возвращается на ветку…

…Итак, Артузов и Стырне успешно ввели Стауница в операцию «Трест». К этому времени чекисты уже наладили переписку с небезызвестным черносотенцем, бывшим членом Государственной думы, монархистом Марковым II. В эмиграции он издавал газету «Двуглавый орел». Газету эту с большой пользой для дела регулярно читал и Артузов, и сотрудники КРО. Маркову дали понять, что в Москве существует сильная, активная и перспективная организация. Уже само ее название — «Монархическая организация Центральной России», или сокращенно МОЦР — привело Маркова II в восторг. Организация якобы объединяла бывших царских офицеров, крупных гражданских специалистов, привлеченных к работе в советском центральном аппарате, военспецов, занимающих видные посты в Красной армии. Как явствовало из самого названия, в МОЦР входили только монархисты.

Программа МОЦР — отказ на современном этапе от интервенции и террора, длительное проникновение в советской аппарат, накапливание кадров для будущего государственного переворота.

Под знамена РОВСа стекались десятки тысяч белогвардейских офицеров, живущих одной мечтой — вторжением в Советскую Россию. Фактически задачей РОВСа и было сколачивание новой белой армии. Тон в РОВСе задавали достаточно молодые и среднего возраста поручики и ротмистры, физически еще вполне крепкие (у каждого за плечами опыт мировой и гражданской войн), ничего не забывшие, но и ничему не научившиеся. Да и самому Кутепову лишь в 1922 году исполнилось сорок. Вся эта публика люто ненавидела советскую власть, рвалась в бой, а пока большой войны не предвиделось, готова была принять участие в любой шпионской, диверсионной или террористической авантюре. В одном из документов «Союза» прямо говорилось: «РОВС с радостью пойдет на сотрудничество с государством, которое заинтересовано в свержении Советской власти…».

РОВС был организован по-военному, в основу всей его деятельности и жизни были положены воинская дисциплина и царский дисциплинарный устав. В нем была даже своя контрразведка — так называемая «внутренняя линия», которая, с одной стороны, должна была выявлять проникших в «Союз» чекистов, с другой — изобличать и ликвидировать всех колеблющихся, сомневающихся, пошатнувшихся в преданности «белой идее». Недаром правой рукой Врангеля по контрразведывательным делам был признанный мастер сыска, бывший директор царского департамента полиции генерал Климович.

Кутепов был весьма опасной фигурой. Не менее опасны были его «племянники». «Трест» принял «контроллеров», эмиссаров Кутепова, убежденных монархистов, в сущности соглядатаев.

Стауниц хотел показать «племянникам» высокий класс подпольной работы. Делал он это главным образом потому, что понимал значение их визита: если они хорошо отзовутся о «Тресте», можно рассчитывать на солидную денежную помощь. Стауниц развил кипучую деятельность: зашифровывал письма, ходил на тайные свидания и в то же время занимался «коммерцией» — валютными операциями, скупал и продавал мануфактуру.

— Сударыня, — говорил он удивленной размахом его деятельности Захарченко, — прежде всего это дает мне положение: Я коммерсант, занимаюсь частной торговлей, помогая таким образом Советскому государству. Отличная маскировка.

Стауниц-Опперпут был заметной фигурой в «Тресте».

Доверие к детищу Менжинского и Артузова несколько пошатнулось лишь после захвата чекистами выведенных на советскую территорию Бориса Савинкова и Сиднея Джорджа Рейли.

Но все же Менжинский и Артузов предприняли попытку спасти «Трест», продлить на какое-то время его деятельность. И это им удалось…

— Я понимаю, Артур Христианович, что сделать это почти невозможно, — говорил Вячеслав Рудольфович, медленно прохаживаясь по своему кабинету. — Мы и так выжали из «Треста» максимум допустимого, а то и больше. Конечно, приходится учитывать состояние Якушева и сотрудников, с ним работающих. Они устали, операция длится уже четыре года, придумывать новые ходы, новые комбинации становится все труднее. Но попробовать стоит, каждый день существования «Треста» — это еще один день, прожитый нами спокойно…

Артузов машинально поправил свободно повязанный галстук под мягким воротом толстовки — кроме Менжинского он в ту пору был, должно быть, единственным сотрудником, который носил галстук, если, конечно, не был в форменной гимнастерке.

— Я уже думал об этом, Вячеслав Рудольфович.

— Ваши предложения?

— Имитация крупных диверсий отпадает.

Если там всерьез заподозрили, что «Трест» целиком наша мистификация, то они, конечно же, могут предвидеть, что организовать эффективный взрыв с пожаром нам ничего не стоит. Полагаю, нам нужно свидетельство в пользу «Треста» авторитетного во всех отношениях эмигранта, чье слово не подвергнется и тени сомнения.

— Мысль превосходная, она мне тоже приходила в голову. Я даже хотел поделиться ею с вами, но вы меня опередили. Но у меня есть и серьезное опасение, почему я и не поспешил эту мысль высказать. А именно, боюсь, что после провала Савинкова и Рейли никто из крупных деятелей эмиграции не решится на «ходку» в СССР.

Артузов оживился:

— В том-то и дело, Вячеслав Рудольфович, что такой человек есть. Есть!

Менжинский остановился возле стола на полушаге:

— Кто?

— Шульгин!

— Шульгин Василий Витальевич? Быть не может! Как говорят англичане, это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Артузов рассмеялся.

— Тем не менее это так. Более того, он сам хочет приехать в СССР. Об этом Якушеву написал Климович, который, кстати, по-прежнему расположен к Александру Александровичу.

В конце 1925 года контрразведчики в операцию «Трест» вовлекли известного деятеля России в эмиграции Василия Витальевича Шульгина.

Впервые Якушев встретился с Шульгиным в 1923 году в Берлине в присутствии Климовича. Еще бы Якушеву не запомнить эту встречу! Тогда сенатор Чебышев заподозрил в Якушеве своего замаскированного врага. Но поверил Климовичу — специалисту политического сыска, бывшему директору Департамента полиции. В то время он вполне доверял Якушеву.

Член Государственной Думы В. В. Шульгин, помещик Волынской губернии, вместе с А. И. Гучковым присутствовал при отречении от престола Николая Второго от престола. Шульгин, убежденный монархист, состоял при штабе Деникина в годы Гражданской войны. Его присутствие при подписании царем отречения от престола ярые монархисты воспринимали как измену их идеалу, и отношение к Шульгину было почти враждебное. Конечно, не стремление укрепить свое положение в белой эмиграции двигало Шульгиным, когда он с помощью Якушева решился поехать в Советскую Россию, не поручение кого-либо узнать на месте, что за подпольная организация «Трест», о которой после провала Рейли вновь возникли темные слухи. Шульгиным руководило чисто человеческое чувство: он стремился в Россию, чтобы узнать, какая судьба постигла его сына, пропавшего без вести в Крыму в 1920 году. Ходили слухи, что сын Шульгина якобы взят в плен буденовцами.

Еще в 1921 году, когда Крым был советским, Шульгин совершил туда опасное путешествие с целью найти сына. Десять человек, среди которых был и Шульгин, отправились из Варны на шхуне и высадились близ Гурзуфа. Из этой экспедиции вернулись только пятеро, и среди них был Шульгин. Сына он не нашел, но в поисках не отчаялся. В 1924 году ему пришла в голову мысль связаться с Якушевым, как руководителем «Треста. Эту мысль подал Климович.

«Можете ли вы помочь мне разыскать сына?» — запросил Шульгин через Климовича, который вел переписку с Якушевым.

Якушев ответил утвердительно.

Тогда Шульгин спросил о возможности приезда в Москву его самого. На это последовал такой ответ: «Гарантировать полную безопасность не могу, но приглашаю вас в Москву».

Шульгин полагал, что спустя почти пять лет отыскать сына здоровым и невредимым едва ли возможно. Если бы он был в живых, то, конечно, дал бы знать отцу о себе. Но та «ясновидящая» убедила Шульгина в том, что сын находится в больнице для душевнобольных. Это было похоже на правду, потому что у сына была дурная наследственность со стороны матери. А в таком состоянии он не мог дать знать о себе.

Когда Якушев сообщил, что Шульгин намерен приехать в Россию, то в ОГПУ к этому отнеслись с интересом. После дела Рейли поездка Шульгина и его благополучное возвращение могли бы доказать силу «Треста» и укрепить его позиции в белой эмиграции. И Дзержинский поручил «Тресту» пригласить Шульгина, помочь в поисках его сына и вместе с тем дать возможность убедиться в существовании МОЦР, не мешать возвращению за границу.

Так решилась поездка Шульгина.

В ночь на 23 декабря 1925 года Шульгин, отрастивший длинную седую бороду и одетый в долгополое пальто, что делало его, по собственным словам, похожим на старого раввина, перешел с помощью людей «Треста» границу. Он побывал в Киеве, с которым были связаны многие годы его жизни и политической деятельности, и в Москве. На подмосковной даче Шульгин встретился с двумя, можно сказать, постоянными представителями Кутепова при «Тресте», известными как супруги Красноштановы. Это были Мария Владиславовна Захарченко-Шульц и ее муж Георгий Николаевич Радкевич. В начале февраля 1926 года Шульгин, так ничего и не узнав о судьбе своего сына, вернулся в Варшаву.

Путешествие Шульгина было умело обставлено в духе «опасности», рискованных «приключений», многозначительных встреч и т. п. Надо отдать должное Шульгину — он проявил себя смелым человеком, поскольку и понятия не имел, что все эти опасности лишь инсценировка.

Вернувшись за кордон, Шульгин заявил:

— Я убедился, что русский народ жив и не собирается умирать… Все, что было обещано «Трестом», выполнено, это хорошо организованный и точно функционирующий механизм.

Книгу, описывающую это путешествие, Шульгин назвал «Три столицы». Она содержит много выпадов против советской власти, но в то же время объективно утверждает, что народ бывшей Российской империи вовсе не погибает в разорении и духовной деградации, не помышляет о реставрации царизма и в подавляющем большинстве полностью поддерживает советскую власть. Со свойственной ему наблюдательностью Шульгин приметил и признаки восстановления страны после разрухи и определенного духовного развития, что привело его к оптимистическому выводу: «Когда я шел туда, у меня не было Родины. Сейчас она у меня есть». Интересно, что от своей оценки Шульгин не отказался и сорок с лишним лет спустя, когда во всех деталях узнал, как и кем было организовано его путешествие.

Написав книгу, Шульгин побеспокоился о том, чтобы ее публикация не повредила «Тресту»: все имена и прочие реалии в ней были закамуфлированы, хотя мощь некой антисоветской организации выступала в рукописи достаточно зримо. Более того, Шульгин даже прислал в СССР «Тресту» свою рукопись на просмотр в сопровождении такого письма: «Отчет может вызвать шум. Не испугаются ли шума давшие согласие и не смогут ли они, ссылаясь на поднявшуюся шумиху, взять согласие обратно? Быть может, придется ознакомить их предварительно с отчетом и, так сказать, спросить, не считают ли они отчет непозволительной, с их точки зрения, сенсацией».

Вот так и получилось, что в марте 1926 года Артузов, явно довольный ходом событий, принес Дзержинскому и Менжинскому полный текст рукописи Шульгина на просмотр. Надо ли говорить, с каким живым интересом Феликс Эдмундович и Вячеслав Рудольфович ознакомились с «Тремя столицами» и сколько веселых минут при этом испытали… С некоторыми замечаниями рукопись была переправлена автору обратно за рубеж, где и издана.

«Три столицы» стали сенсацией. Книга возымела на читателей двойное действие: восстановила в какой-то степени утраченные позиции «Треста» и внесла брожение в эмигрантские круги, поскольку кроме нападок на СССР содержала в достаточном количестве и полезную объективную информацию.

В Париже на улице Дарю, в соборе Александра Невского, в воскресенье, во время утренней литургии, кто-то тронул за локоть Шульгина. Он оглянулся и увидел знакомого ему по Варшаве Артамонова. Тот поманил его, и, когда они вышли на паперть, Артамонов сказал:

— Все пропало, «Трест» пропал. Кутепов просил вас тотчас приехать.

В штабе РОВС на улице Колизе Кутепов сказал Шульгину:

— Дайте мне слово, что будете молчать.

Шульгин дал слово.

— Я получил две телеграммы из Гельсингфорса: одну от Марии Владиславовны, другую от ее нового мужа — Стауница-Опперпута. Немедленно выехал в Гельсингфорс. Видел ее и его. «Трест» оказался мистификацией ГПУ. Якушев — чекист. Финны на всякий случай арестовали Опперпута, он в крепости, пишет подробные разоблачения для печати.

Ошеломленный Шульгин молчал и наконец сказал:

— Значит, моя книга «Три столицы» тоже пропала. Теперь я знаю, кто организовал мою поездку в Россию. И они же советовали мне написать эту книгу.

— Да. Очевидно, это так.

— Нам невыгодно молчать об этой истории, все знают, что вы и я конспирировали с «Трестом». Лучше нам рассказать все самим. Мне выгоднее самому признаться, чем ждать, пока это скажут другие.

— Вы мне дали слово молчать. Я не разрешаю вам писать об этом. Вы понимаете, как мы выглядим во всей этой истории? Хороши мы будем, если узнают, как нас водила за нос Чека.

Однако Шульгин написал для эмигрантской печати послесловие к «Трем столицам». Между прочим, в нем говорилось:

«…Россия, несмотря на большевиков, жива и не собирается помирать. И это убеждение осталось в силе и сейчас, несмотря на последующие разочарования».

Шульгин передал написанное Кутепову, убежденный, что все это будет опубликовано. Но Кутепов не торопился. Лишь много лет спустя Шульгин рассказывал: «Каким-то образом эти материалы попали к Бурцеву, и он опубликовал их в своем издании "Общее дело"».

И все же если не дни, то месяцы «Треста» были уже сочтены. Свою задачу он выполнил, хотя мог просуществовать еще некоторое время, если бы не одно, как оказалось, непредвиденное обстоятельство. Недаром говорят в народе, что всякая радость таит в себе и некоторую печаль…

Однажды к Артузову обратился сотрудник.

— Артур Христианович, хотел бы с вами поделиться своими сомнениями. Терзают они меня…

— Я вас слушаю…

— Я о Стаунице. Среди нас он, но не с нами. Не нравится он мне в последнее время.

— Мне тоже…

— Не в антипатиях дело. Глаз да глаз нужен за ним. Может предать в любую минуту…

— Спасибо за совет. Об этом и я думаю…

Услышанное встревожило Артузова. Прогуливаясь по длинному гулкому коридору, Артур Христианович стал размышлять. Действительно, со Стауницем, занимавшим видное место в оперативных делах и комбинациях, творилось что-то неладное. Выходит, он, Артузов, чего-то не заметил, пропустил и тем самым допустил ошибку. Ему казалось, что Стауниц уже понимает всю остроту классовой борьбы и стряхнул с себя остатки старой идеологической трухи, которая засоряла в свое время его голову. А выходит, если прав товарищ, Стауниц сменил только одежду?

Артузов вызвал к себе Стауница на беседу. Эдуард Оттович пришел весь какой-то взвинченный и в то же время поблекший. Лицо его в последнее время осунулось, но глаза по-прежнему смотрели напряженно и остро. Попросил разрешения закурить. Курил с жадностью, делая глубокие затяжки, словно для него уже не существовал завтрашний день.

Артузов говорил мягко и доверительно, ведь никаких конкретных фактов против Стауница у него не было. Ответы были предельно четки:

— Я не какой-нибудь залетный лебедь… Результаты моей работы вам известны. Время требует своего слуги, и я верный слуга порученного мне дела. К тому же учтите, я обещал верно вам служить… Не отступлю от этого обещания…

Хотя Артузов и был внутренне насторожен, но у него не нашлось сил сразу же выразить недоверие Стауницу. Нелегко сомневаться в человеке, который действительно заявляет о себе делом. К тому же он верил, что весы, как в свое время наставлял его отец, не могут вечно колебаться, та или другая чаша должна перевесить. Раз к вам пришел, должен быть с нами. К ним ему хода нет. В таких рассуждениях и родилась снисходительность Артузова, подкрепленная чистосердечными, как ему казалось, заверениями Стауница в своей лояльности. Когда Стауница только привлекали к работе в ВЧК как знатока методов польской, савинковской и иных разведок, он бросил весьма емкую фразу: «Принимайте всего, какой я есть, или не принимайте вовсе». Дело тогда неотложно требовало принять Стауница со всеми его недостатками и идейной ущербностью.

Что оставалось Артузову сказать Стауницу в заключение беседы? Безо всяких дипломатических уверток он заявил прямо:

— Не верить в то, что вы только что произнесли, значило бы кровно обидеть вас. Но вы знаете и другое — легковерье мне тоже противно.

Стауниц не задержался с ответом:

— Вероломству чужд. Я знаю, что тащу за собой бремя прошлого. Но оно все облегчается и облегчается.

«То ли он действительно тяготился своим прошлым, то ли он законченный и ловкий мерзавец», — с досадой на самого себя подумал Артузов. Сколько колеблющихся людей пришло в революцию и приняло советскую власть! Если вообще не верить людям, сам станешь слабее и уязвимее. Стауниц, конечно, совсем другое дело… Это не Якушев, чья преданность много раз проверена.

Черную роль в судьбе Опперпута-Стауница сыграли и постоянные соглядатаи при «Тресте» от Бунакова и Кутепова — супруги Красноштановы, особенно она, Мария Владиславовна. Захарченко-Шульц была личностью сильной и неординарной. В германскую войну она добровольцем ушла на фронт, за безудержную, отчаянную храбрость была награждена Георгиевским крестом и произведена в офицеры. После революции оказалась в белой армии. Первый ее муж, офицер, погиб на гражданской войне. В эмиграции эта до фанатизма преданная монархической и «белой идее» женщина стала доверенным лицом генерала Кутепова, которого боготворила как единственного спасителя России. Своего гражданского мужа, также бывшего офицера, Георгия Николаевича Радкевича она полностью подчинила своему влиянию.

Мария Владиславовна была ярой приверженкой самых крайних, террористических методов борьбы с советской властью. Находилась она чаще всего в Финляндии, где работала в тесном контакте с известным антисоветчиком и организатором диверсий Николаем Бунаковым. Захарченко-Шульц регулярно с помощью «Треста» проникала на советскую территорию и общалась здесь чаще всего именно с Опперпутом-Стауницем.

Постоянное общение с Захарченко-Шульц было не единственным фактором, размывавшим и без того не слишком прочные идейные и нравственные устои Стауница. Он стал заниматься темными финансовыми махинациями, в том числе валютными. Стауниц имел денег намного больше скромного чекистского жалованья: в руки ему плыли тысячи. Слабость Стауница к деньгам заметило эстонское посольство, с которым он имел тесные связи, поскольку снабжал эстонскую разведку информацией, подготовленной в ОГПУ. Посольство подогревало жадность Стауница. Резидент эстонской разведки кроме обговоренной платы за «услуги», контролируемые чекистами, стал понемногу ссужать его деньгами в «личном плане». Постепенно долг Эдуарда Оттовича возрос до 20 тысяч рублей — суммы по тем временам огромной. Стауницу всегда хотелось жить на «солнечной стороне». Он прикинул, что, оказавшись за границей, сможет получить большие деньги, если предоставит новым хозяевам те сведения о работе ВЧК — ОГПУ, которыми располагал. Алчность плюс идейное и моральное воздействие Захарченко-Шульц толкнули его на прямое предательство. Он только ждал и дождался в конце концов удобного случая для бегства.

Одну из версий измены Стауница описал Лев Никулин в своем романе «Мертвая зыбь»[43].

Мы же приводим более точные данные. Мария Владиславовна в очередной раз прибыла в Ленинград из Финляндии для краткосрочной встречи с руководителями «Треста». Стауниц был командирован в город на Неве, чтобы сообщить эмиссару Кутепова о деятельности «террористических» групп в Москве. Он должен был и отправить Захарченко обратно в Финляндию. «Переправщик» имел инструкцию доставить к границе только одну женщину, но Стауниц сказал ему, что должен помочь ей поднести чемодан. «Переправщик» поверил этому доводу и разрешил Стауницу подойти к «окну». Стауниц перебросил через проволоку чемодан, подтолкнул к ней Захарченко-Шульц и вдруг неожиданно перемахнул через преграду сам. Изумленный «переправщик», ничего в начале не поняв, крикнул:

— Куда же вы? Вернитесь, там уже чужая сторона!

Стауниц даже не удостоил его ответа и быстро скрылся в ельнике: он боялся получить пулю.

Ничего не поняла и Мария Владиславовна, она набросилась в ярости на Стауница:

— Что вы натворили? Кто вам разрешил сопровождать меня? Что все это значит?

— Всего лишь продолжение былого, — скрывая улыбку, произнес Стауниц. — Рывок на свободу. Начинаю приходить в себя…

— От чего?

— От раздвоенности. Теперь я могу открыться вам, что работал на Чека.

На секунду Шульц потеряла дар речи. Потом взорвалась:

— Тебя расстрелять мало, мерзавец!

— Может быть, Мария Владиславовна, но из расстрела много выгоды не извлечешь. Я кое в чем буду полезен вашему Бунакову.

— Все равно, так и знай, что я буду настаивать на расстреле! Эдуард Оттович только улыбался в ответ на ее угрозы…

А что ему оставалось делать? В ярости Захарченко вполне могла пустить пулю в лоб любовника.

Узнав об измене Опперпута-Стауница, Менжинский, назначенный после смерти Дзержинского (20 июля 1926 года) председателем ОГПУ, вызвал Артузова и Я. К. Альского, начальника особого отдела для объяснений.

Провал? Безусловно. Оказавшись по ту сторону границы, Опперпут мог изрядно напакостить, не говоря уже о том, что многие «игры», которые вели чекисты, теперь нужно было срочно свертывать. С тяжелыми мыслями шел Артузов в кабинет Менжинского, удрученный всем случившимся. Войдя, вытянулся у двери по-военному, доложил строго официально, готовый в последующую минуту выслушать неприятные, но справедливые слова.

— Садитесь, Артур Христианович, — неожиданно мягко, с каким-то участием в голосе сказал Менжинский, сочувственно щуря близорукие глаза за стеклами пенсне. — Я понимаю ваше состояние. У вас сейчас острая потребность в доверии. Вам в нем не отказано. Но я хочу сказать другое. Бегство Опперпута для нас не трагедия, хотя приятного в этом факте мало. Всякая борьба наполнена драмой. Обстоятельства на сей раз оказались не на нашей стороне. Но, может быть, это даже к лучшему…

— К лучшему? — удивленно переспросил Артузов.

— Да, к лучшему, и вот почему. Во-первых, надо учиться принимать и поражения, в этом залог стойкости. Во-вторых, уже длительное время наша «игра» идет без сучка и задоринки. Уже это должно кое-кого насторожить. Опперпут попал в их руки. Он, конечно, кое-что приукрасит, преувеличит свою роль, будет всячески изобличать нас. Войдя во вкус, остановиться трудно. Наша задача — заронить у Кутепова, Бунакова, Маркова и их компании искру недоверия к Опперпуту. Словом, его следует скомпрометировать перед белоэмиграцией, а для этого необходимо найти веский довод. Я и пригласил вас к себе, чтобы вы подумали о таком доводе.

Артузов начал перебирать в памяти «наследство», которое оставил Опперпут после своего бегства, вспомнил о найденной записке, которую тот оставил жене: «Ты услышишь скоро обо мне как о международном авантюристе»[44].

Много раз прокручивал в голове Артузов ситуацию со Стауницем. Лопухнулся он здорово. В памяти остался разговор с Менжинским.

Этот человек с обликом шекспировского Калибана (так его отныне всегда называл про себя Артузов), нравственный урод и отщепенец, был еще и поразительным тщеславцем. Теперь его, видите ли, прельстила сомнительная слава международного проходимца от шпионажа. Однако, кажется, эта фраза из письма наталкивает на одну идею…

Артузов встал, с облегчением тряхнул пышной шевелюрой, в которой уже было изрядно седины.

— У вас есть вопросы ко мне, появились сомнения? — спросил Вячеслав Рудольфович. — Сомнения, конечно, могут быть, но только относительно методов достижения цели, но у вас не должно быть сомнений, даже малейших, в нашем успехе. Это очень важно. Наступайте!

— Уж больно изворотлив противник, Вячеслав Рудольфович…

— Вы хотите сказать, что такой может, как говорят на Востоке, сурьму с глаз украсть? Учтите, где больше риска, там и чести больше. И мы кое-что придумаем против противника — комбинацию и маневр, наметим план действия. И еще хочу вам заметить в связи с делом Опперпута: постоянно совершенствуйте механизм отбора в наши ряды. И всегда помните: чекист шагает в ногу с партией. А вы знаете, какое внимание партия уделяет работе с людьми. Сила танцовщика — в ногах, сила кузнеца — в руках.

Наша сила — в доверии к нам нашей партии и нашего народа. Нам всегда простят отдельную ошибку, но никогда не простят огульной подозрительности ко всем и каждому лишь потому, что имеют место осечки, вроде дела Опперпута, и то лишь на его конечной стадии.

Заканчивая малоприятный для Артузова разговор, Менжинский в заключение сказал: «Ну а с "Трестом", разумеется, придется заканчивать. Он свои функции выполнил. Вы свободны, Артур Христианович»…

Собранный и напряженный внутренне, готовый немедленно приступить к самым энергичным действиям, вышел Артузов из кабинета начальника и старшего товарища. Теперь главное — не медлить…

Артузову следовало предпринять необходимые шаги по Стауницу.

В первую очередь «Трест» сообщил полякам, что один из деятелей организации — Опперпут — является провокатором. Одновременно буржуазные газеты сообщили о том, что Опперпут вводил центр РОВСа в заблуждение: не совершал, а только имитировал террористические и диверсионные акты и, боясь изобличения и провала, бежал за границу. Возможно, что он, этот авантюрист, будет выдавать себя за агента ОГПУ.

Это возымело должное действие и поколебало доверие эмигрантских кругов к Опперпуту. Вскоре в ОГПУ поступил очередной номер белоэмигрантской газеты «Руль». Она вопрошала: «С какими новыми заданиями приехал Опперпут?». Подобный же материал напечатала и другая газета — «Свобода». Значит, предпринятые Артузовым меры оказались действенными.

Опперпут ответил этим газетам через рижскую «Сегодня». Пытаясь оправдаться, он клялся, что всеми средствами готов доказать свою лояльность западной демократии, требовал проверить его в деле. Эдуард Оттович вызвался ни много ни мало как… взорвать здание ОГПУ!

Какая же судьба постигла Марию Захарченко и Стауница-Опперпута? Они прожили недолго.

В отместку за то, что «Трест» долго сдерживал теракты, Кутепов отдал приказ: убивать как можно больше видных советских работников. Началась переброска террористов в Советский Союз.

Стауниц-Опперпут сначала был в заключении у финнов, потом его освободили. В эмигрантской газете «Сегодня» появились статьи о «Тресте». Но кольцо вокруг автора статей сузилось: от него требовали убийства Якушева и связанных с ним чекистов. Это означало, что Стауниц одним из первых должен был отправиться на советскую территорию. Отказ от этого означал для него гибель. Стауницу дали список сотрудников ОГПУ, которых предполагали убить первыми.

За Опперпута внезапно заступилась Захарченко. Видимо, чем-то был дорог этот любовник. Вместе с Марией Владиславовной и еще одним террористом, бывшим офицером Вознесенским, Опперпут перешел финско-советскую границу и приехал в Москву. Для диверсии он избрал общежитие чекистов, которое размещалось в бывшей гостинице «Бристоль» на Малой Лубянке, 3/6. Вместе с Захарченко-Шульц он разведал подступы к дому, выходящему в тихий переулок. Вход в гостиницу не охранялся. Ночью Опперпут, прикрываемый Захарченко-Шульц и Вознесенским, проник в здание и положил в коридоре, в непосредственной близости к жилым комнатам, мощный мелинитовый снаряд. На некотором расстоянии от него расставил зажигательные шашки. В бикфордов шнур также были вмонтированы небольшие мелинитовые шашки, с тем чтобы они по мере приближения огня к основному заряду взрывались и не давали тем самым возможности обезвредить его в случае обнаружения. Затем Опперпут сильно полил пол коридора керосином, чтобы сразу за взрывом последовал пожар. Когда все было готово, он чиркнул колесиком зажигалки и поднес колеблющееся пламя к концу шнура… Сам стремглав бросился бежать. На миг остановился во дворе и тут услышал взрыв первой шашки. Он снова побежал, по его расчетам вот-вот чудовищной силы взрыв должен был до основания разрушить все здание. В ближайшей подворотне, прижавшись к облупленной стене дома, вся трепеща от нервного напряжения, его ждала Шульц.

Взрыва так и не произошло.

Два десятка чекистов в рубашке родились. Взрывом бы разметало все здание.

Нет, не чудо — мужество чекистов предотвратило гибель десятков людей, не позволило свершиться белогвардейской провокации. Первая же взорвавшаяся шашка разбудила несколько сотрудников, спавших в ближайшей комнате. Они выбежали в коридор, все мгновенно поняли и, рискуя собственной жизнью, оборвали шнур и обезвредили адскую машину.

Узнав о ночном происшествии, Артузов сразу догадался, чьих рук это дело: «Калибана!». Банки с иностранным клеймом выдали организаторов диверсии. Тотчас был отдан приказ об организации поимки диверсантов, а вскоре чекисты вышли на их след. Террористы не ушли от возмездия. Получили свое.

Террористы попытались уйти за кордон в районе западной границы. Неподалеку от деревни Алтуховка с помощью местных жителей чекисты окружили Опперпута. Он отказался сдаться и в перестрелке был убит. Захарченко-Шульц и Вознесенский шли к польской границе другим путем. Возле местечка Рудня на дороге из Витебска в Смоленск они остановили легковой автомобиль, принадлежащий штабу Белорусского военного округа. Угрожая оружием, потребовали от шофера, чтобы тот развернул машину и повез их к Витебску. Водители (их было двое) наотрез отказались. Одного их них — Сергея Гребенюка — террористы тут же убили, второго — Бориса Голенкова — ранили. Рядовые красноармейцы до конца выполнили свой долг и успели вывести автомобиль из строя. Убедившись, что воспользоваться машиной им не удастся, террористы скрылись в лесу. И снова местные крестьяне пришли на помощь чекистам. При участии добровольцев, изъявивших желание задержать убийц, была организована погоня. Преступники были настигнуты в районе станции Дретунь и убиты в завязавшейся перестрелке…

Так бесславно закончили свое существование Калибан-Опперпут, он же Стауниц, и его партнеры по преступной авантюре. Смерть Опперпута и Захарченко-Шульц эхом отозвалась в эмигрантских кругах. Монархическое движение было скомпрометировано и заметно пошло на убыль.

Подробности последней «операции» белогвардейцев на советской территории

(Беседа с зам. пред. ОГПУ)

В беседе с сотрудниками московских газет зам. пред. Объединенного Государственного Политического Управления сообщил чрезвычайно интересные подробности последней «операции» белогвардейцев на советской территории, операции, своевременно пресеченной в корне и стоившей террористам жизни.

— В какой мере серьезным следует считать покушение на взрыв дома по М. Лубянке?

— Взрыв подготовлялся довольно умело. Организаторы взрыва сделали все от них зависящее, чтобы придать взрыву максимальную разрушительную силу. Ими был установлен чрезвычайно мощный мелинитовый снаряд. На некотором расстоянии от него были расставлены в большом количестве зажигательные бомбы. Наконец, пол в доме по М. Лубянке был обильно полит керосином. Если вся эта система пришла бы в действие, можно почти не сомневаться в том, что здание дома по М. Лубянке № 3/6 было бы разрушено. Взрыв был предотвращен в последний момент сотрудниками ОГПУ.

— Вероятно, заготовка таких снарядов требовала большого времени?

— Снаряды и вообще вся террористическая аппаратура погибших белогвардейцев были изготовлены не в СССР, а привезены из-за границы. Это нами установлено совершенно точно. И конструкция снарядов, и состав наполнявших их взрывчатых веществ определенно иностранного происхождения. В частности, научная экспертиза известных специалистов-химиков установила с полной категоричностью английского происхождения мелинит.

По вполне понятным причинам я не стану указывать всех тех нитей, которые привели нас от Лубянской площади в Москве к белорусским лесам, где мы настигли скрывавшихся преступников. Могу лишь указать, что некоторые вещи, найденные в доме, где подготовлялся взрыв, а также встречные сведения, полученные нами из Финляндии, раскрыли нам личности организаторов очередного белогвардейского покушения. Ими оказались наши «старые знакомые»: известная террористка Захарченко-Шульц, в течение ряда лет боровшаяся всеми способами с советской властью, являясь племянницей известного белого генерала Кутепова, прославившегося даже в эмиграции своей исключительной, бесчеловечной жестокостью в отношении подчиненных ему белых солдат и казаков и заслужившего в эмиграции прозвище «Кутеп-паши»; она вместе со своим дядей и шефом являлась доверенным лицом и постоянным агентом английской разведки.

Можно сказать, что в лице Кутепова и Шульц зарубежные монархисты имели своих едва ли не наиболее ярых активистов. В последнее время соответственные английские «сферы», изверившись в наличии каких-либо корней у монархистов в СССР, усомнившись даже в их связи с Россией, предложили своим агентам предъявить реальные доказательства того, что монархисты могут не только разговаривать и проклинать большевиков, но и действовать. Последние неудавшиеся террористические акты и следует, очевидно, считать тем «доказательством», которое Кутепов и «кутеповцы» пытались предъявить англичанам.

Другой участник покушения, Опперпут, тоже не новое лицо на белогвардейско-шпионском горизонте. Опперпут, не раз перекочевывавший из одной антисоветской группировки в другую, был и организатором савинковских военных групп в Белоруссии, и доверенным лицом у правомонархистов-николаевцев. Проживая последние месяцы в Финляндии, он помещал свои заметки в гельсингфорских газетах «Ууси Суоми», «Хувустадтбладт» и других, ведших наиболее яростную агитацию против СССР.

Третий участник покушения на Лубянке, именовавшийся по подложному паспорту Вознесенским, являлся своего рода «выдвиженцем» из среды белых офицеров, посланным генералом Кутеповым в Финляндию для участия в террористической работе.

Перед самой экспедицией тройки в СССР генерал Кутепов приехал «проинспектировать» ее из Парижа в Финляндию. Здесь, в Гельсингфорсе, состоялись последние совещания всей группы, в которых принял большое участие специально прибывший из Ревеля капитан Росс — сотрудник британской миссии в Ревеле, специально ведающий разведкой в СССР. Как видите, операции на Лубянке придавалось большое значение, она была крупной ставкой. И эта ставка оказалась битой.

После провала покушения террористы немедленно двинулись из Москвы к западной границе, в район Смоленской губернии. Вызывалось это тем, что у группы не оставалось никакой базы, никакого пристанища в Москве. В Смоленском же районе Опперпут рассчитывал использовать свои старые связи и знакомства среди бывших савинковцев. Кроме того, здесь ему и Шульц была хорошо знакома самая местность. Но намерениям шпионов-террористов не суждено было осуществиться.

Крестьянское население пограничных районов, широко оповещенное местными органами ОГПУ о личностях беглецов, показало поучительный пример понимания задач трудящихся и истинного отношения крестьянства к врагам советской власти. Необходимо иметь в виду, что именно Смоленская и Витебская губернии в свое время кишмя кишели бандитскими шайками, из которых составлялись и вербовались кадры савинковских банд. Теперь именно в этих губерниях крестьяне самым активным образом помогали нашим органам обнаружить террористов.

Белогвардейцы шли в двух разных направлениях. В селах они выдавали себя за членов каких-то комиссий и даже за агентов уголовного розыска. Опперпут, бежавший отдельно, едва не был задержан 18 июня на Яновском спиртоводочном заводе, где он показался подозрительным. При бегстве он отстреливался, ранил милиционера Лукина, рабочего Кравцова и крестьянина Якушенко. Опперпуту удалось бежать.

Руководивший розыском в этом районе зам. нач. особого отдела Белорусского округа т. Зирнис созвал к себе на помощь крестьян деревень Алтуховка, Черниково и Брюлевка, Смоленской губернии. Тщательно и методически произведенное оцепление дало возможность обнаружить Опперпута, скрывшегося в густом кустарнике. Он отстреливался из двух маузеров и был убит в перестрелке.

Остальные террористы двинулись в направлении на Витебск.

Пробираясь по направлению к границе, Захарченко-Шульц и Вознесенский встретили по пути автомобиль, направлявшийся из Витебска в Смоленск. Беглецы остановили машину и, угрожая револьверами, приказали шоферам ехать в указанном ими направлении. Шофер т. Гребенюк отказался вести машину и был сейчас же застрелен. Помощник шофера т. Голенков, раненный белогвардейцами, все же нашел в себе силы, чтобы испортить машину. Тогда Захарченко-Шульц и ее спутник бросили автомобиль и опять скрылись в лес. Снова удалось обнаружить следы беглецов уже в районе станции Дретунь. Опять-таки при активном содействии крестьян удалось организовать облаву. Пытаясь пробраться через оцепление, шпионы-террористы вышли лесом на хлебопекарню Н-ского полка. Здесь их увидела жена краскома того же полка т. Ровнова. Опознав в них по приметам преследуемых шпионов, она стала призывать криком красноармейскую заставу. Захарченко-Шульц выстрелом ранила т. Ровнову в ногу. Но рейс английских агентов был закончен. В перестрелке с нашим кавалерийским разъездом оба белогвардейца покончили с собой. Вознесенский был убит на месте, Шульц умерла от ран через несколько часов.

Найденные при убитых террористах вещи подвели итог всему. При них кроме оружия и запаса патронов оказались английские гранаты системы «Леман» (на подводе, которую террористы бросили во время преследования за Дорогобужем, найдены тоже в большом количестве взрывчатые вещества, тождественные с обнаруженными на М.Лубянке), подложные паспорта, в которых мы с первого же взгляда узнали продукцию финской разведки, финские деньги и, наконец, царские золотые монеты, на которые, видимо, весьма рассчитывали беглецы, но которые отказались принимать советские крестьяне.

У убитого Опперпута был обнаружен дневник с его собственноручным описанием подготовки покушения на М. Лубянке и ряд других записей, ценных для дальнейшего расследования ОГПУ.

Ошеломленный масштабом провалов, сам Врангель вынужден был признать: «Попались на удочку ГПУ почти все организации, огромное большинство политических деятелей чувствуют, что у них рыльце в пушку, что углубление вопроса обнаружит их глупую роль».

Так завершилась деятельность «Треста». Чекисты приступили к осуществлению временно приостановленных действий против МОЦР. 14 апреля 1927 года почти одновременно в Москве и на периферии были арестованы все члены этой организации — настоящие контрреволюционеры и заговорщики.

Блестящая легендированная чекистская операция «Трест» стала достоянием специальных учебников, а в наши дни о ней уже широко известно читателям, зрителям.

Удачи и ошибки Артузова

Глава 15. Крах атамана Анненкова

Артузова все больше и больше стали занимать мысли об Анненкове. Это был серьезный враг.

…Анненков Борис Владимирович, 37 лет, бывший генерал-майор, происходящий из потомственных дворян Новгородской губернии, бывший командующий отдельной Семиреченской армией, холост, беспартийный, окончивший Одесский кадетский корпус в 1906 году и Московское Александровское училище в 1908 году.

Анненков родился в большом барском доме на Киевщине, в семье отставного полковника из дворян-помещиков. Праздность, кастовый дух военщины окружали его с первых дней жизни. В восемь лет он надел вожделенную военную форму (пока еще кадетского корпуса) и уже никогда не снимал ее. После кадетского корпуса — Александровское военное училище в Москве, чин хорунжего и казачья сотня в Туркестане, война 1914 года, чин есаула и та же сотня в районе Пинских болот. «Георгий». Георгиевское оружие.

Анненков был благородных кровей. Считал себя выше всех, а уж народ считал быдлом. События семнадцатого обрушились на него как обухом по голове.

Номер издававшихся в Петербурге «Биржевых ведомостей» со словом «революция» через всю полосу озадачил Анненкова. Николай II отрекся от престола. Рухнуло то, чему Анненков присягал и молился. Даже приход к власти Временного правительства, далекого от подлинных революционных преобразований, был для него трагедий.

Что делать?

О том, что делал дальше атаман, можно судить по запискам «Колчаковщины» — четырнадцати листам машинописного текста. Автор записок — Анненков, хотя и написаны они от третьего лица.

После февраля отряд его несет полицейско-комендантскую службу в Осиповичах, Барановичах, Слуцке. С победой Октября большевистское командование предписывает отряду разоружиться и убыть в Омск для расформирования. Анненков следует к месту назначения, но оружия не сдает. Омск — ультиматум: доложить о причинах неисполнения приказа, разоружиться немедленно, полно, безоговорочно. И на отказ Анненкова следовать этому требованию — решение Совказдепа (Совета казачьих депутатов): объявить отряд вне закона со всеми вытекающими из этого последствиями. Анненков уходит в подполье.

Анненков с момента Октябрьской революции, находясь во главе организованных им вооруженных отрядов, систематически с 1917 по 1920 год вел вооруженную борьбу с советской властью в целях свержения ее.

С момента Октябрьской революции, находясь во главе организованных им вооруженных отрядов, в тех же целях систематически на всем протяжении своего похода, совершал массовое физическое уничтожение представителей советской власти, деятелей рабоче-крестьянских организаций, отдельных граждан и вооруженной силой своего отряда подавлял восстания рабочих и крестьян.

Пользуясь отсутствием у Советов достаточных военных сил, он располагается в землянках под Омском и вступает в контакты с белогвардейской организацией «Тринадцать». Но уже вскоре кажущаяся сплоченность отряда оборачивается междоусобицей, недовольством, развалом. Казакам чужда окопная жизнь вблизи родных гнезд. Они тайно, а потом и открыто разбредаются по дорогам, вступают в красные полки. Чтобы поднять у подчиненных «боевой дух», Анненков ночью с горсткой оставшихся в отряде молодчиков предпринимает налет на войсковой казачий собор в Омске и, завладев так называемым «знаменем Ермака», уходит в Прииртышские степи.

Расчет атамана в какой-то мере оправдывается. Анненкова поддерживает кулацко-атаманская верхушка Прииртышья. Отряд пополняется, развертывается, а к началу мятежа белочехов в нем уже насчитывается 200 сабель.

Наконец отряд получает «настоящее дело»: боевые действия в составе колчаковских войск на Верхне-Уральском фронте, усмирение чернодольских и славгородских крестьян в Сибири, царствование — в полном смысле этого слова — на землях Семи рек в Казахстане… Отряд становится полком, дивизией, армией.

Говоря о вкладе в интервенцию английского правительства, Анненков корил Колчака за посрамление «русского престижа», пытался создать впечатление, будто сам он вовсе не принимал помощи от интервентов.

Генерал Дюкю, уполномоченный Жанена, дотошно интересовался военным организмом, штабами и подразделением 2-го степного отдельного стрелкового корпуса, в состав которого по тогдашней схеме подчинения входили анненковские части. Позже схема подчинения стала с ног на голову. Поубавясь в численности от потерь, а главным образом от перехода солдат на сторону красных, 2-й степной корпус превратился в слабый, если не сказать удручающе обременительный придаток анненковского отряда. Но и тогда «французская кепка», правда уже на другой голове, наведывалась к лейб-атаманцам, чтобы выстукивать, выслушивать, диктовать.

Как и другие белогвардейские генералы, Анненков был послушной марионеткой в руках интервентов.

Колчак за счет вывезенного из Казани за границу золотого запаса получал от США и Англии кредиты на оплату военных поставок иностранным фирмам. В распоряжение монополистов были переданы все железные дороги, финансы, основная часть металлургической промышленности, право на эксплуатацию недр и т. д. Без всяких ограничений распродавались иностранному капиталу хлеб, леса и даже целые территории. Армия агентов мирового капитала скупала и расхищала русские народные богатства. В случае победы Колчака весь Урал и вся Сибирь, а в придачу к ним и вся Средняя Азия были бы захвачены интервентами, а Россия стала бы колонией крупных западных держав.

Все это полностью относилось и к Анненкову. Такую судьбу он и подобные ему готовили русскому народу.

Воинство Анненкова держалось на жестокой дисциплине, терроре. «Суровая дисциплина отряда основывалась, с одной стороны, на характере вождя, с другой — на интернациональном, так сказать, составе его. Там были батальоны китайцев, афганцев и сербов. Это укрепляло положение атамана. В случае необходимости китайцы без особого смущения расстреливали русских, афганцы — китайцев, и наоборот».

Анненков видел, конечно, что убедить рабочих и крестьян в том, что все должно остаться по-старому (заводы — у капиталистов, земля — у помещиков), невозможно. А если нельзя убедить, значит, нужно заставить, принудить, парализовать, сопротивление силой оружия, страхом, пусть кошмары преследуют взбунтовавшихся рабов. Спасение монархии только в этом.

Но страх уже был бессилен остановить тягу миллионов к идеям Октября.

Нагнетая атмосферу всеобщего страха и трепета, Анненков закрывал глаза на «проделки» подчиненных. «Атаманцы балуют, атаманцы гуляют», — говорили каратели о своих сподвижниках. И это значило — потеха, злорадное шутовство по поводу страданий человека, нередко трагических по своему исходу.

Для подручных атамана смерть пастуха, пахаря, жницы, ребенка уже не была смертью, не печалила, не пугала и даже не останавливала внимания тем, что это была именно смерть, последний вздох, последний взгляд, земля, прах… Она стала предметом развлечений, продолжением и дополнением утех и увеселений…

Весной 1919 года лед на Иртыше провис и прокололся как-то враз, при первом хорошем пригреве. И тогда на песок вынесло двух утопленников. Лежали они в обнимку. Один — здоровенный лейб-атаманец при шашке и кольте в деревянной кобуре, другой длиннорукий мальчишка-красноармеец, босой, голова острижена наголо. И людям пришла на память: в полуверсте от этого места зимой анненковцы топили в Иртыше пленных. Мальчишка-смертник, завидев в дыму меж кострами черную воду в проруби, мгновенно обхватил зазевавшегося атаманца и рухнул с ним в ледовую могилу. Казнимый казнил своего убийцу.

Когда стало ясно, что чаша весов склоняется в пользу Советов, Анненков предпринимает длиннейший тур зверских расправ над жителями Семиречья, сочувствующими большевикам, над пленными повстанческих отрядов. Вот что писал он в одном из своих приказов:

«В ночь на 29 мая гусары 2-го эскадрона полка черных гусар Петр Порезов, Иван Парубей, Надточий и Никитин из села Майского перебежали на сторону большевиков. По данным, добытым дознанием, произведенным по этому делу, видно, что крестьянин села Майского, Лепсинского уезда, Иван Шиба, 27 лет, настроенный враждебно к существующему правительству и государственному строю России, подговорил гусар к побегу и способствовал этому побегу. Кроме того, это же лицо, то есть Иван Шиба, позволял себе в присутствии частных лиц произносить дерзкие, неодобрительные и клеветнические отзывы о правительстве, его действиях и распоряжениях…»

Штаб Анненкова почти ежедневно объявляет «во всеобщее сведение» приговоры военно-полевых судов с одинаковой во всех случаях постановляющей частью: «По лишении всех прав состояния подвергнуть смертной казни через расстреляние».

В отряде служил офицером некий Апполонский, или по-другому Полло, — артист из Одессы. Анненков получил данные, что Полло — большевик. Спешно была сколочена коллегия военно-полевого суда из пяти человек и назначен день процесса. От суда ожидался назидательный урок страха. Но военно-полевой суд не нашел ни единой улики. Не оставалось ничего другого, как вынести оправдательный приговор. Полло вернули георгиевское оружие, которое у него отобрали при аресте.

Наутро председатель суда явился в юрту атамана. Предстояла проформа утверждения оправдательного приговора. Заглянув молча в конец бумаги, Анненков обмакнул перо в непроливашку. «Утвердить», — вывел он левее слова «приговор» и тут же добавил: «Повесить». Оправданный был повешен[45].

Последний этап анненковщины можно было бы назвать бегством. Каменные ворота Джунгара, за которыми иной мир, чужие народы. Граница делит анненковскую «армию» на две: одни идут с Анненковым на чужбину, другие поворачивают обратно, к родным гнездам. Но вот суждено ли им было увидеть своих близких?

«Все уничтожено… — писал Анненков в своих записках о "колчаковщине". — Один за одним, в полном порядке, с песнями, с музыкой уходят полки из деревни… Первыми и последними… идут самые надежные. В середине — артиллерия и мобилизованные. Куда идут, никто не знает, даже начальник штаба. Продуктов — на десять дней. Особенно трудно уходить драгунскому полку, сформированному из этого же района, уже признавшего Советскую власть… Слышится приказ атамана: "Полкам оттянуться друг от друга на две версты!". Полки оттянулись, теперь они уже не видят друг друга. Остановка.

К одному из средних полков подъезжает атаман, приказывает спешиться, снять все оружие, отойти от оружия на 600 шагов. Все недоумевают, но исполняют приказ без промедления.

Личный конвой атамана — между безоружным полком и оружием. Атаман медленно подъезжает к полку.

— Славные бойцы, — говорил он, — два с половиной года мы с вами дрались против большевиков… Теперь мы уходим… вот в эти неприступные горы и будем жить в них до тех пор, пока вновь не настанет время действовать… Слабым духом и здоровьем там не место. Кто хочет оставаться у большевиков, оставайтесь. Не бойтесь. Будете ждать нашего прихода. От нас же, кто пойдет с нами, возврата не будет. Думайте и решайте теперь же!

Грустные стоят люди: оставлять атамана стыдно, бросать Родину страшно.

Разбились по кучкам. Советуются. Постепенно образовались две группы. Меньшая говорит:

— Мы от тебя, атаман, никуда не уйдем!

Другая, большая, говорит:

— Не суди нас, атаман, мы уйдем от тебя. Но мы клянемся тебе, что не встанем в ряды врагов твоих.

Плачут. Целуют стремя атамана…

Оружие уходящих уложено в брички. Последнее прощание, и полк двумя толпами уходит в разные стороны — на восток и на запад.

Изъявившие желание вернуться в Советскую Россию были раздеты, потом одеты в лохмотья и в момент, когда проходили ущелья, пущены под пулеметный огонь оренбургского полка».

Вот бесстрастный документ, изобличающий Анненкова в этом маниакальном изуверстве.

«1927 год, 5 дня. Мы, нижеподписавшиеся, консул СССР в Чугучаке Гавро, начальник погранзаставы Джербулак Зайцев, секретарь ячейки Фурманова, шофер Пономарев, составили настоящий акт в нижеследующем: сего числа мы прибыли на автомобиле в район озера Ала-Куль и, не доезжая до самого озера трех приблизительно верст, в местности Ак-Тума нашли пять могил, четыре из которых с надмогильными холмами, а одна из могил открыта и наполнена человеческими костями и черепами…

В местности Ак-Тума была приготовлена особая часть из Алаш-орды, которая изрубила расформированных (Анненковым) числом около 3800 человек».

Потрясающее вероломство!

Какие мотивы стояли за этим внешне бессмысленным актом? Ради чего Анненков загубил тысячи молодых жизней?

Первый и главный мотив — боязнь этих людей, по преимуществу обманутых им трудовых крестьян — чернодольских, славгородских, омских, семипалатинских, тех, кого забривал «во казаки» из-под палки, кто, по обыкновению, шагал в середине маршевых колонн, практически под конвоем надежных подразделений атамана.

Анненкова пугал призрак восстания в своих частях… Разбитый по всем направлениям, потерявший всякую надежду на свои части, он в марте 1920 г. направляется к западной границе Китая и приступает к осуществлению задуманного плана, чтобы истребить на 75–80 % своей части, дабы предупредить восстание… Для этой цели Анненков издал вероломный приказ, в котором как истый предатель и провокатор по отношению к своим же солдатам объявил, что все солдаты, желающие вернуться на Родину, могут вернуться, дабы не нести тяжести неизвестного пути. Приказ был написан в торжественном стиле…

Кроме того, расправой над тысячами сочувствующих большевикам Анненков «сбивал красную пену», намереваясь с костяком единомышленников прорваться на Дальний Восток к Семенову. Но при попытке прорваться был заключен китайцами в тюрьму, откуда взывал к правительству Японии, прося об освобождении из Синьцзянской тюрьмы: «Честью русского офицера, которая мне так дорога, я обязуюсь компенсировать Японии свою благодарность за мое освобождение».

В могилах близ Ала-Куля остался лежать почти весь драгунский полк. Люди были порублены шашками. Брели они к месту расправы партиями по 100–200 человек.

Советский консул писал в Москву из Чугучака:

«За два месяца были приготовлены могилы. Крупные баи и другие прислужники Анненкова объявили населению, что могилы предназначены для хранения оружия. Специальные люди под видом проводников провожали анненковских солдат к могилам, где их уже ожидали…». Всех, кто шел на Родину, посылали в город Карагач, хотя такого города не было…

Что же представляла собой «армия» Анненкова?

О тех, кого он считал надежными, говорили: были сыты, хорошо одеты и не скучали. Не слишком опасная, по преимуществу полицейская служба у Анненкова привлекала к нему, помимо казачьей верхушки, людей, лишенных настоящей опоры в жизни, искателей легкой добычи, дезертиров, уголовников.

Анненков, как мы видели, пополнял вою армию также и за счет мобилизованных крестьян. Их-то по преимуществу и засыпали потом пески Ала-Куля. Однако основным контингентом пополнения были добровольцы. К Анненкову липло главным образом состоятельное сибирское и семиреченское казачество, а частью и середняки, привлеченные посулами атамана обеспечить им богатую жизнь.

Кулацкая верхушка крепко держалась за казачьи привилегии: земельный надел в 52 десятины на хозяина, с запасом до 10 десятин, территориальная обособленность и, наконец, войсковой округ и войсковой атаман (иначе — особое управление). Анненков обещал закрепить эти привилегии навечно.

Анненков выделял нарождающуюся национальную буржуазию Туркестана и с ней заигрывал, стремился использовать в своих целях Алаш-орду — национальную байскую организацию. Были сформированы два алашских полка, потом еще один, получивший наименование «конно-киргизский». А чтобы подчинить их себе не только дисциплиной, но мыслью и духом, привлек для этого «наставников» из числа мулл, явно алаш-ордынской ориентации. Сначала это было сделано для 5-й стрелковой дивизии, приданной Анненкову приказом командира белогвардейского степного корпуса. В приказе говорилось: «Для удовлетворения религиозно-нравственных нужд джигитов киргизских полков разрешаю пригласить лиц мусульманского духовенства (мулл) с отпуском на их содержание средств из казны».

Правитель Семиречья являл каждым своим шагом и жестом барское пренебрежение к массам, барское честолюбие. Позерство, откровенное упоение властью были его второй натурой. В личном владении атамана состояла прекрасная конюшня скаковых лошадей. С ней он перевалил Джунгар, а в Китае она стала конным заводом, который Анненков содержал поначалу на паях с губернатором Синьцзянской провинции. У него были личный повар, личный парикмахер, личный гардеробщик. Каждый день его видели в новом мундире: сегодня он кирасир, завтра — лейб-атаманец, послезавтра — улан или гусар. При атамане был отряд телохранителей, хор песенников, управляющий личным зверинцем (помимо лошадей он таскал за собой волков, медведей, лис). После обеда его ублажал духовой оркестр. Был у него и палач — некий пан Левандовский, с которым он обходился весьма учтиво.

Вот это настоящее и было в какой-то мере идеалом того, что он видел для себя в будущем.

Требовалось обезвредить Анненкова. Чекисты в сложившейся обстановке вынуждены были направлять основные усилия в первую очередь на обезвреживание тех, кто представлял в данный момент наибольшую опасность. Сразу, по горячим следам, им было просто не под силу схватить Анненкова. В ту пору перед органами госбезопасности стояла задача хоть на время оградить границы от проникновения анненковских банд. В том, что атаман не оставит нас в покое и вся борьба с ним еще впереди, ни у кого сомнения не возникало. Это Артузов называл выявлением проблемы до того, как она станет очевидной.

Как-то беседуя с Артузовым о замысле операции против Анненкова, Вячеслав Рудольфович многозначительно заметил: «Начать — перышко поднять». Эти слова определяли в данной ситуации первые шаги, которые необходимо предпринять против кровавого атамана. Напрашивалась идея изолировать его. Его изоляция, пусть даже на незначительное время, позволит оторвать от Анненкова часть казаков, посеет растерянность в лагере на реке Боро-Тала. Казаки перестанут быть организованной силой.

Необходимо было создать условия для реализации замысла. В то время силы чекистов были не столь велики. Менжинскому и Артузову не хотелось распылять их. Они понадобятся для проведения более значительных операций.

На оперативном совещании, созванном Менжинским, высказывались самые различные мнения. Одни предлагали внедриться в лагерь Анненкова, чтобы дезорганизовать его изнутри, другие склонялись к мысли совершить налет на стан бандитов и разом покончить с аннековцами.

Когда все высказались, слово взял Артузов. И сказал-то он всего несколько слов, но все с удивлением повернулись в его сторону… Менжинский сразу почувствовал, что Артур Христианович родил идею, которая в случае ее удачного осуществления гарантирует успешное решение всех проблем. Идея Артузова заключалась в следующем: осуществить тактику активного воздействия на синьцзянского губернатора, чтобы его руками изолировать атамана или хотя бы парализовать его враждебные действия против нашей страны.

Менжинский какое-то время обдумывал предложение Артузова и пришел к выводу: решиться на такой шаг стоит.

Вскоре Менжинский и Артузов засели за выработку требований к губернатору. Разумеется, при этом учитывалось, что на нашей стороне реальная военная сила, точнее, та сила, что стояла на границе. И эту силу чувствовал губернатор.

Вскоре представители нашего командования предъявили синьцзянскому губернатору в ультимативной форме главное требование: выдать Анненкова как опасного военного преступника или, по возможности, разоружить анненковцев, а самого атамана арестовать. Излагая данные требования, наша сторона учитывала, что губернатор уже однажды пытался отнять оружие у банд Анненкова, но атаман воспротивился, понимая, что без оружия с ним никто считаться не станет.

К июлю 1921 года из многих тысяч у атамана под рукой оставалось всего 670 казаков, остальные разбрелись по Китаю. Оставшиеся отнюдь не церемонились с китайцами. Взращенные на грабежах и убийствах, они не могли вести себя иначе. Дебош в районе Гучэн, учиненный пьяными казаками, и открытое столкновение с китайским отрядом переполнили чашу терпения губернатора. Он вызвал Анненкова в Урумчи и арестовал его. Так началась операция против Анненкова. Его арест считался временным успехом. Основная борьба была еще впереди.

Анненков, конечно, был в неведении, что в Москве о нем тоже думали и многое знали. Знали о его планах и намерениях, знали даже, как он выглядит в данное время. На столе у Артузова лежали сообщения из Китая, датированные сентябрем 1924 года, характеризующие атамана: «Анненков — человек быстрого и хорошего ума, громадной личной храбрости, остроумный, жестокий и ловкий… Хорошо владеет китайским языком, имеет средства и хорошо себя держит — это тип лихого казака».

Такая была обязанность Артузова — вести настойчивое наблюдение за каждым шагом Анненкова, быть в курсе его действий и мыслей.

Затягивать операцию против атамана было никак нельзя. Он мог оказаться в стане врагов, сколотить армию и перейти к активным действиям против СССР. Перед Менжинским и Артузовым встал вопрос: как это предотвратить? Как обезвредить Анненкова? К этому времени у чекистов уже имелся опыт борьбы с белой эмиграцией. Недаром сам Врангель признал, что «на удочку ГПУ» попались почти все организации и большинство их деятелей.

Артузов тоже готовил надежную «удочку». У него вызрел план захвата атамана — палача. Свой замысел он, как водится, доложил Менжинскому. Протянув руку братской помощи китайским революционным силам, советское правительство направило в Китай по их просьбе группу советников. В Китае работали герои Гражданской войны, будущие Маршалы Советского Союза Василий Константинович Блюхер и Александр Ильич Егоров. Советнический аппарат при 1-й революционной армии возглавил Виталий Маркович Примаков, бывший командир легендарного корпуса Червонного казачества.

«В декабре 1925 года, — говорил некоторое время спустя следователю Анненков, — ко мне приехал директор департамента иностранных дел Ченг (от Фэн Юйсяна) с переводчиком, который мне сообщил, что, ввиду имеющихся у них сведений о моих отношениях со штабом Чжан Цзолина, они считают необходимым мой приезд… в г. Ланьчжоу, очевидно, где бы они могли наблюдать за мной. Через несколько дней я переехал со своими людьми в г. Ланьчжоу, где проживал до 4 марта 1926 года, когда я был вызван к губернатору, где полицмейстер передал мне распоряжение Фэн Юйсяна приехать к нему. На другой день я вместе с моим начальником штаба Денисовым Николаем Александровичем поехал к Фэн Юйсяну… Прибыв к Фэн Юйсяну, мы были лично им приняты, и я назначен советником при маршале Чжан Шудаяне. Мне был выдан соответствующий документ».

Действительно, маршал ни одним словом, ни одним жестом не дал Анненкову повода для подозрений. В резиденции его ждали. Солдаты, одетые в серые френчи, с маузерами и двуручными мечами, охранявшие маршала, любезно расступились, пропуская атамана. В прихожей солдат, по китайскому обычаю, полотенцем, смоченным в горячей воде, обтер ему лицо. Маршал, человек высокого роста, крепкого телосложения, тотчас же принял атамана. Говорил он тихо, как и подобает большому военачальнику: «Мудрый должен говорить тихо, чтобы не расплескать чашу мудрости».

Анненков ехал в Калган в полной уверенности в своей безопасности, в самом радужном настроении: он признан, он скоро снова поведет войска в атаку.

К моменту прибытия атамана в город чекист Карпенко получил лаконичную записку: «Анненков в Калгане. Действуй».

Установив наблюдение за гостиницей, где остановился атаман, Карпенко связался с Лихаренко. Артузову была немедленно послана телеграмма: «20 марта Анненков и Денисов в Калгане». Из этого краткого сообщения Артур Христианович понял, что пружина его плана стала распрямляться.

Лихаренко также находился в Калгане. С Лином — под такой фамилией Примаков работал в Китае — он быстро нашел общий язык. Виталий Маркович принял непосредственное участие в захвате атамана.

Под предлогом ведения дальнейших переговоров о «службе» Анненкову и Денисову было вручено такое предписание: «Атаману Анненкову Б. В. Сегодня старший советник господин Лин прибыл в Калган. Он приказал вам не выходить из помещения до 16 часов, ожидая его распоряжения о времени переговоров с вами».

В тот же день — 31 марта 1926 года — Анненков и Денисов были вывезены из гостиницы и переданы советским властям.

Атаман был выдан советскому правительству компетентными китайскими властями как крупный военный преступник, чья деятельность, к тому же на территории сопредельного государства, могла быть направлена против коренных интересов самого китайского народа.

Захватить Анненкова, однако, было только половиной дела. Атаман должен был публично признать свои преступления перед народом, отречься от политической борьбы, призвать своих бывших «партизан» одуматься, проявить лояльность к советской власти. Палача судили.

«Расстрелы десятков тысяч рабочих… Порка крестьян целыми уездами, публичная порка женщин. Полный разгул власти офицеров, помещичьих сынков. Грабеж без конца».

Подобные картины то и дело вставали на процессе Анненкова.

На суде Анненков пытается выдать себя за второстепенное лицо:

— Я выступал по приказанию командующего войсками Сибирского правительства в поддержку бригады полковника Зеленцова, который, не имея кавалерии, не решился наступать на Черный Дол.

— И все же, кто кому был придан в подчинение?

— Начальником был я… — признался подсудимый.

Исследуя данные о Чернодольском восстании, Военная коллегия установила, что в Славгородском и Павлодарском уездах анненковцы по приказу своего атамана убили около 1700 человек. А после «усмирения» вслед за эшелоном потянулись теплушки «новобранцев». Тысячи молодых людей стали жертвами насильственной вербовки. Под свое зловещее черное знамя Анненков ставил мальчишек угрозами, шомполами, нагайками.

В Татарске, Барабинске и особенно в Каинске (теперешнем Куйбышеве) молодчики Анненкова вешали на фонарях, телеграфных столбах не только пленных красноармейцев и большевиков, но всех, кто попадал на глаза. Производились повальные обыски, изымалось зерно, пушнина, шерсть, мед. Анненковцы срывали с икон золотые и серебряные оклады.

В судебном деле рассказывается, как Анненков намеревался «осчастливить» этот край. План его сводился к тому, чтобы создать свое независимое «государство»: занять Верный, организовать новое казачье войско, стать полным диктатором.

На процессе в Семипалатинске выступали три общественных обвинителя. Каждый из них не только побывал там, где знали правду об анненковской деспотии, но и запасся богатейшим багажом сведений — социальных, политических, чисто военных — о белогвардейской контрреволюции, колчаковщине, интервенции, атаманах, о начале и конце анненковщины:

— Мы судим Анненкова не за монархизм в мыслях, а за монархизм, конкретно проявленный в действиях, за крайне опасные действия по восстановлению царского режима…

Процесс по делу атамана Анненкова начался 12 июля 1927 года в Семипалатинске. Вместе с Анненковым перед судом Военной коллегии предстал также и начальник его штаба Денисов.

На открытом судебном процессе девяносто свидетелей уличили Анненкова и Денисова в чудовищных зверствах. С раннего утра и до поздней ночи огромные толпы людей не расходились перед зданием, где заседала военная коллегия. Почти каждый мог предъявить атаманам свой собственный счет за убитых детей, родителей, братьев и сестер, изнасилованных жен, невест… Военная коллегия не нашла ни единого смягчающего обстоятельства. Анненков и Денисов были приговорены к высшей мере наказания. 24 августа 1927 года приговор был приведен в исполнение.

Арест Анненкова советскими чекистами и доставка его в Москву для белой эмиграции стали полной неожиданностью.

Атаман написал в ЦИК СССР следующее письмо:

«Сознавая свою огромную вину перед народом и Советской властью, зная, что я не заслуживаю снисхождения за свои прошлые действия, я все-таки обращаюсь к Советскому правительству с искренней и чистосердечной просьбой о прощении мне глубоких заблуждений и ошибок, сделанных мной в Гражданскую войну. Если бы Советская власть дала мне возможность загладить свою вину перед Родиной служением ей на каком угодно поприще, я был бы счастлив отдать все силы и жизнь, лишь бы доказать искренность своего заблуждения.

Сознавая всю свою вину перед теми людьми, которых я завел в эмиграцию, я прошу Советское правительство, если оно найдет мою просьбу о помиловании меня лично неприемлемой, даровать таковое моим бывшим соратникам, введенным в заблуждение и гораздо менее, чем я, виноватым. Каков бы ни был приговор, я приму его как справедливое возмездие за мою вину.

5 апреля 1926 года. Б. Анненков».

В другом письме, адресованном своим бывшим «партизанам», Анненков писал: «Мы видим, что Советская власть крепка, твердой рукой ведет народ к благу, производит великую строительную работу на благо Родины. Советская власть призывала и призывает тех, кто искренне и четно хочет принять участие в этой работе».

Оба письма были опубликованы в китайской печати, газетах русской эмиграции.

Перед смертью Анненков написал следователю Владимирову следующее письмо:

«Прежде всего позвольте поблагодарить вас за человеческое отношение, которое вы проявили ко мне в Москве… Я должен уйти из жизни и уйду с сознанием того, что я получил по заслугам.

Уважающий вас, Б. Анненков

13 августа 1927 с. г., г. Семипалатинск».

Вот такой была судьба бандита Анненкова. И свою роль в ней сыграл Артур Артузов.

Глава 16. Удачи Артузова

Бесспорной удачей Артузова можно считать вывод на территорию СССР белогвардейского атамана Б. Анненкова, изготовителя антисоветских фальшивок С. Дружиловского и других. Успешно велась работа против разведок Англии, Франции, Германии и других государств. Велось наблюдение за неофициальным представителем немецкой военной разведки в СССР полковником О. фон Нидермайером, был раскрыт его осведомитель — командир Красной армии Готфрид. Советская контрразведка завербовала польского военного атташе в Москве Кобылянского.

Работа против иностранного шпионажа велась на основе советского законодательства. Используя агентуру, наружную разведку и перлюстрацию корреспонденции, контрразведчики разоблачили несколько американских разведчиков и завербованных ими агентов в Среднем Поволжье.

В 1924–1930 годы была проведена операция «Синдикат-4» — агентурное проникновение в английскую разведку под прикрытием легендированной организации «ВРИО». «Синдикат-4», в отличие от «Треста», был ориентирован не против «николаевцев» — сторонников великого князя Николая Николаевича, а против приверженцев другого претендента на престол — великого князя Кирилла Владимировича — «кирилловцев». В ходе операции по легенде, разработанной ОГПУ, в СССР якобы действовала мощная, разветвленная антисоветская организация — Внутренняя национальная российская организация. На территории страны чекистами было создано 46 «явок» для связи с зарубежьем — в Москве, Одессе, Ташкенте, Хабаровске, Харькове, Баку, Краснодаре, Киеве, Нахичевани, Ростове-на-Дону, Ленинграде, Пскове и др., что позволило ОГПУ держать под контролем основные каналы проникновения эмиссаров эмигрантских центров.

Сотрудниками КРО были также выявлены и арестованы нелегально проникшие в СССР один из лидеров кадетской партии князь П. Д. Долгоруков, деятели РОВС штаб-ротмистр Г. Е. Эльвенгрен, полковник И. М. Сусалин, бывший офицер армии Юденича В. И. Анненков («Махров», «Арсеньев»), расстрелянные по приговору Коллегии ОГПУ в июне 1927 года (в качестве заложников после теракта 7 июня в Ленинграде).

Контрразведчикам приходилось также вести борьбу с бандитизмом, антисоветскими мятежами (например, в Якутии в 1927 году, при подавлении которого отличились помощник начальника КРО С. В. Пузицкий и известный по операции «Синдикате» Г. С. Сыроежкин).

С марта 1926 года в ведение КРО из Восточного отдела ОГПУ были передана борьба с турецким, персидским и афганским шпионажем. Оживилась работа за границей. Резидентуры КРО действовали при дипломатических представительствах СССР за границей. Контрразведчики под видом дипломатов обеспечивали безопасность полпредств и консульств. В 1926 году эти функции были переданы ИНО ОГПУ.

Сотрудники КРО работали за границей и нелегально. В 1924–1926 годах под видом купца В. И. Шилова находился на работе по линии КРО в Харбине контрразведчик Василий Иванович Пудин, установивший обширные связи среди белогвардейцев, завербовавший ценную агентуру. Через агентов и лично путем негласных выемок Пудин добыл сотни секретных документов, в том числе около 20 японских и китайских шифров.

Артузов руководил контрразведкой в течение 5 лет. Как у каждого человека, у него были взлеты и неудачи. Летом 1927 года Артузов был назначен по совместительству 2-м помощником начальника Секретно-оперативного управления ОГПУ Генриха Ягоды, а уже через четыре месяца, в ноябре, он был освобожден от работы в КРО, что, видимо, было связано с не совсем удачным завершением операции «Трест». Очередной служебный зигзаг у Артузова произошел в январе 1930 года, когда он был назначен по совместительству заместителем начальника Иностранного отдела ОГПУ, которым с ноября 1929 г. был 2-й зампред ОГПУ Станислав Мессинг. В конце того же года он участвовал в следствии по делу «Промпартии», о котором через год, в декабре 1931 года, в личном письме Менжинскому скажет: «…Я всеми силами старался путем допросов вскрыть отдельные противоречия материалов следствия. По отдельным фактам у меня возникали сомнения». Далее там же он ставит себе в заслугу то, что «со своим сомнением» пошел только к Менжинскому и Ягоде. Видимо, ведомственная, чекистская мораль превалировала в сознании Артузова над партийной, иначе он пошел бы в ЦК партии. А может быть, он понимал причины готовившегося процесса, его социальный заказ[46].

После выступления Мессинга против Ягоды (в компании с другими руководителями ОГПУ) Артузов сменил его на посту начальника ИНО 1 августа 1931 года. За день до этого, 31 июля, Артузов был назначен членом Коллегии ОГПУ.

В ИНО заместителями Артузова были Абрам Слуцкий, сменивший его в 1935 г., и Михаил Горб, которого в 1933 г. заменил Валерий Горожанин (работавший до этого начальником Секретного отдела ГПУ Украины и заместителем начальника Секретно-политического отдела ОГПУ). Помощником Артузова с 1934 г. был Борис Берман, успешно работавший ранее резидентом в Берлине и Риме. Вместе с Артузовым пришли в ИНО ряд сотрудников КРО. Помощником начальника стал Сергей Пузицкий, начальниками отделений — Отто Штейнбрюк и Андрей Федоров, на загранработу были посланы Теодор Малли (нелегальный резидент в Лондоне), Георгий Косенко (позднее резидент в Париже), Натан Шнеерсон (заместитель резидента в Берлине, затем помощник начальника ИНО), Борис Гудзь (резидент в Токио). Основным содержанием работы Артузова в ИНО было проведение им в жизнь директивы Политбюро ЦК ВКП (б) (январь 1930) о переходе в разведке за границей преимущественно с нелегальных позиций. Именно этот период историки отечественных спецслужб и ветераны называют «эпохой великих нелегалов».

Артузов лично курировал работу таких известных сегодня разведчиков, как Дмитрий Быстролетов (которого именно Артузов и помощник начальника ИНО Михаил Горб привлекли к работе в разведке в 1925 году), Александр Орлов-Никольский (именно в этот период, вместе с Арнольдом Дейчем, Теодором Малли и Игнатием Рейфом завербовавший знаменитую «кембриджскую пятерку»), Василий и Елизавета Зарубины (работавшие в Берлине с ценнейшим агентом Вилли Леманом, руководившим в гестапо подразделением контрразведки в военной промышленности) и другие. Была проведена в 1931 г. совместно с Экономическим управлением ОГПУ операция по проникновению в руководство нацистской партии, тогда еще не пришедшей к власти: секретный сотрудник ЭКУ инженер текстильного директората ВСНХ Александр Добров под видом руководителя легендированной антисоветской подпольной организации установил связь с соратником Гитлера Альфредом Розенбергом.

Резидент ИНО в Вене Игорь Лебединский через агента Г/42 внедрился в разведывательную организацию «Союз свободного хозяйства» (ССХ) бывшего шефа разведки Австро-Венгрии полковника Максимилиана Ронге, финансировавшуюся Ватиканом и правыми кругами Англии, Германии и Польши.

Нелегальная группа № 1 Бертольда Илька («Беера»), которая из Германии вела разведку в странах Восточной Европы от Прибалтики до Балкан, была переориентирована на Англию и Францию. Уже к началу 1932 г. она имела во Франции шесть источников (в МИДе, Минобороны, телеграфном агентстве Гавас, сенатских кругах, в чехословацкой разведке и крупных европейских телеграфных агентствах). «Беер» ставил перед собой задачу проникновения в британскую разведку.

В странах Юго-Восточной Европы действовала резидентура Ивана Каминского («Монда»), которой отошла часть агентуры Беера.

Во Франции развернула работу нелегальная группа № 2 Федора Карина («Джека»), базировавшаяся в Берлине.

В Германии заместителю Карина Эриху Такке («Бому») были переданы от сотрудника «легальной» резидентуры Павла Корнеля (Михальского), их завербовавшего, два наиболее ценных источника по линии контрразведки — «Брайтенбах» и «Рауппе». Когда же Карин, ввиду опасности расшифровки, решил вывести из страны Такке, бывшего коминтерновца, его заменил Герман Клесмет. Он проработал с «Брайтенбахом» и другими ценными источниками до своего отъезда осенью 1933 года.

Во Франции резидентура Василия Зарубина наладила через Елизавету Зарубину получение секретных документов из посольства Германии в Париже.

Технической разведкой занимался Гайк Овакимян, аспирант МВТУ, с 1931 г. сотрудник ИНО, работавший в Берлине, где приобрел несколько ценных источников. Одним из них был талантливый ученый Ганс-Генрих Куммеров, получивший псевдоним «Фильтр». В фирме «Ауэр» Куммеров разрабатывал фильтры и поглотители ядовитых веществ, включая все известные боевые отравляющие вещества. Его противогаз был принят на вооружение рейхсвера. Сотрудничество с Куммеровым продолжалось до 1942 года.

Другой источник — Герберт Муравкин (псевдоним «Атом») — был разработчиком высоковольтных генераторов в лаборатории доктора Ланге в Физическом институте Берлинского университета, решавшей проблему расщепления атомного ядра. С помощью материалов, переданных Муравкиным, Харьковский физико-технический институт впервые в мире расщепил в 1932 году атом лития.

В Германии с начала 1930 г. находился нелегал Роман Бирк, бывший агент КРО, участвовавший в оперативных играх с разведками Германии, Италии, Чехословакии и Англии (СИС). В конце 1930 г. Бирк завербовал на «американский» флаг своего соученика по дипломатической академии в Вене Франца Талера, близкого к руководителю австрийского «хеймвера» (полувоенной организации типа штурмовиков) князю Штарембергу.

Бирк также завербовал Хаймзота, близкого друга командира штурмовых отрядов и начальника гитлеровского штаба Эрнста Рема, на «финскую и эстонскую разведки». Весной 1933 г. Хаймзот был перевербован на советский флаг.

Многие операции до сих пор являются еще закрытыми. Недавно стало известно об операции «Тарантелла». Эта операция была проведена силами нескольких подразделений ОГПУ (Иностранный отдел, контрразведка, оперативно-технические подразделения, территориальные органы, пограничные отряды ОГПУ) в 1930-х гг. Цель ее заключалась в пресечении деятельности английской Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС) против СССР и в продвижении через подставленную агентуру направленной информации в британские руководящие круги. Операция носила долговременный и масштабный характер. Конечная задача состояла в содействии развитию экономических связей государств Запада с Советским Союзом и достижении договоренностей по проблемам коллективной безопасности.

Поводом для начала операции «Тарантелла» послужила ориентированная информация об агентурной деятельности по СССР Виктора Богомольца, помощника регионального резидента СИС Генри Гибсона. Многолетнее сотрудничество с румынской, польской и английской разведками характеризовало Богомольца как профессионала, человека с серьезными связями во влиятельных кругах ряда европейских стран. Пристальное внимание к его персоне позволило Артузову скоординировать действия по пресечению деятельности СИС против СССР.

Ключевой фигурой операции стал Борис Федорович Лаго-Колпаков, секретный сотрудник ИНО. Его жизнь в эмиграции была отмечена активным сотрудничеством с сигуранцей (тайной полицией Румынии), противниками большевиков (в частности, с бывшим народником, известным «охотником за провокаторами» В. Л. Бурцевым; известным дипломатом-невозвращенцем, бывшим украинским левым эсером Г. Беседовским), агентами Интеллидженс Сервис. Разведывательная деятельность Лаго осуществлялась в тесном контакте с ОГПУ.

Кроме агента А/243 (такой псевдоним среди прочих был у Лаго) в операции «Тарантелла» были задействованы и другие сотрудники внешней разведки СССР: Архаров, Бигорова, Вишневский, Калужский, Княжин, «Консул» (П. Ф. Калюжный), Поповских, «Теплов», «Тамарин», «Флейта». ОГПУ наполняло эти каналы направленными сведениями и дезинформацией по государственным вопросам, предназначенными для СИС, в том числе и о золотом запасе и добыче золота в СССР, развитии оборонной промышленности, положении в высшем руководстве страны, внутриполитических настроениях, советской авиации, обстановке в регионах Советского Союза и другом. Важно было знать замыслы противника, и ОГПУ получало важную и достоверную информацию от своих зарубежных агентов, имевших контакты с Сикрет Интеллидженс Сервис. Это позволяло укреплять безопасность СССР, не противореча при этом принципам безопасности других государств. Все это дало определенные результаты: раскрытие планов и практической деятельности В. Л. Бурцева, изъятие похищенных секретных документов советских государственных ведомств, предотвращение ареста работника Коминтерна во время его нелегального пребывания во Франции, ликвидация связников иностранных спецслужб при проведении агентурных мероприятий на советской территории, информирование о деятельности эмигрантских организаций (включая группу Беседовского), похищение председателя РОВС генерала Миллера.

Об этой блестящей операции еще будет рассказано на страницах нашей книги.

По вопросам внешней политики были получены резюме доклада о тактике японского Генштаба на случай войны с СССР, отчет о франко-германских переговорах (о плебисците в Саарской области). Политическому руководству Советского Союза были представлены документы, добытые английской разведкой, которые содержали секретную информацию о мероприятиях по комплектованию рейхсвера и вспомогательных формирований как основы для развертывания вооруженных сил Германии по нормам военного времени.

Не перечислить все операции ИНО. Было немало весьма значительных.

Осведомленность британской службы Интеллидженс Сервис об установлении дипломатических отношений (ноябрь 1933 года) и последующем взаимовыгодном экономическом сотрудничестве между США и СССР также являлась крайне значимой информацией для ОГПУ. О некоторых специальных мероприятиях операции «Тарантелла» докладывалось лично Сталину. Например, информация о совместной работе Великобритании и Польши против СССР: о поддержке польским руководителем маршалом Пилсудским сепаратистских настроений среди русских эмигрантов, переговорах с одним генералом, авторитетным среди белоказаков, о создании независимого казачьего государства на юге Советского Союза, «Вольной Казакии» (путем расширения территории прежней Области войска Донского с присоединением к ней Калмыкии, Кубани и других соседних регионов), которое предполагалось осуществить при материальной поддержке Англии и Польши. Благодаря деятельности агентов ОГПУ и отказу казачьего генерала от работы в польском Генштабе данный проект не состоялся.

Именно в период руководства Артузова были внедрены агенты в Софийский отдел РОВС (Николай Абрамов, сын белого генерала, впоследствии кадровый сотрудник советской разведки, направленный во время Великой Отечественной войны на подпольную работу в Одессу и погибший там), создана знаменитая впоследствии организация немецких антифашистов «Красная капелла», завербованы ценные агенты в Германии (будущий руководитель «Красной капеллы» Арвид Харнак, барон Поссанер и Ганс Куммеров), в парижских белоэмигрантских организациях (бывший колчаковский министр Сергей Третьяков и генерал Николай Скоблин). Многие операции, ставшие классикой советской внешней разведки, начались при Артузове.

Глава 17. В чем ошибся Артузов?

Жизнь человека не гладкая дорога без ухабов и выбоин. Случаются в ней взлеты и падения, удачи и неудачи. Никто не застрахован от ошибок. Ошибался ли в своей жизни Артузов? Безусловно. Большой его ошибкой было то, что он поверил в предательство своих соратников: И. И. Сосновского, В. А. Стырне, Р. А. Пилляра, С. В. Пузицкого.

Сосновский (Добржинский) Игнатий Игнатьевич (1897–1937). Комиссар госбезопасности 3-го ранга (1935). Родился в г. Рига. С 1912 года, будучи гимназистом в Вильно, принимал активное участие в деятельности различных польских националистических групп. Учился в Московском университете. С 1918 года — член ППС (революционная фракция). С 1918 года служил вольноопределяющимся в корпусе генерала Довбор-Мусницкого (армия Пилсудского). Руководил восстаниями рабочих в Сувалках и Гродно против немцев. Являлся членом Польской организации войсковой. Руководил разведывательной сетью 2-го отдела Генштаба Польши в России под кличкой «Сверщ». В мае 1920 года арестован и вместе со своими бывшим агентами перешел на работу в органы ВЧК. Сотрудник для особых поручений 00 ВЧК. С мая 1921 года — пом. начальника, с 1922 года — начальник отделения КРО ОГПУ. С 1927 по 1929 годы — секретарь Секретно-оперативного управления ОГПУ. В 1929–1931 годах — начальник КРО полномочного представительства по Белорусскому военному округу, затем по Центрально-Черноземной области. В 1931–1935 годах — начальник отделения, зам. начальника Особого отдела ОГПУ — ГУГБ НУВД СССР. С мая 1935 года — зам. начальника управления НКВД по Саратовскому краю.

Награжден орденом Красного Знамени.

Арестован в ноябре 1936 года. Расстрелян 15 ноября 1937 года. Реабилитирован в 1958 году.

Стырне Владимир Андреевич (1897–1938). Комиссар госбезопасности 3-го ранга (1935). Родился в г. Митава в семье мелкого чиновника. Окончил 1-ю московскую гимназию. Студент физико-математического факультета Московского университета. Участник Гражданской войны на Восточном фронте. В 1920 году работал в Наркомате по делам национальностей РСФСР. С 1920 года — член РКП(б). С 1921 года — в органах ВЧК — пом. начальника 14-го спецотделения, уполномоченный осведомительной части ИНО, вр. и. д. начальника и начальник 14-го спецотделения Особого отдела (1921–1922), зам. начальника Восточного отдела и начальник 1-го отделения Восточного отдела ГПУ (1922). В октябре 1922 — марте 1923 года — начальник КРО ПП ГПУ по Туркестану. С марта 1923 года — в КРО ГПУ-ОГПУ: уполномоченный, начальник 4-го отделения. В 1924–1930 годах — помощник начальника КРО ОГПУ. В 1930–1931 годах — помощник начальника Особого отдела ОГПУ, одновременно начальник 1-го отдела/отделения 00 ОГПУ. В сентябре 1931 — октябре 1933 года — начальник Особого отдела полномочного представительства ОГПУ по Уральской области. С декабря 1933 года — зам. полномочного представителя ОГПУ по Ивановской пром. области. В сентябре 1935 — июле 1937 года — начальник управления НКВД по Ивановской пром. (с 1936 года — Ивановской) области. С июля 1937 года — начальник 3-го (контрразведывательного) отдела НКВД УССР.

Награжден орденом Красного Знамени, 2 знаками «Почетный работник ВЧК — ГПУ».

Арестован 22 октября 1937 года. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 15 ноября 1937 года к расстрелу. Реабилитирован в конце 1960-х годов. Реабилитация совпала с выходом на экран фильма «Операция "Трест"», в котором Стырне, активно участвовавший в операции, был выведен под своей фамилией, в отличие от вышедшей в 1965 году книги Л. В. Никулина «Мертвая зыбь», где он был изображен под фамилией Старов. По словам режиссера фильма С. Колосова, именно он поставил вопрос о реабилитации Стырне.

Пилляр Роман Александрович (настоящее имя барон Ромуальд Людвиг Пиллар фон Пильхау) (1894–1937). Комиссар госбезопасности 2-го ранга (1935). Родился в м. Лапы Белостокской губ. в семье железнодорожного инженера (по другим сведениям — в г. Вильно или Ломжинской губ. царства Польского). По происхождению остзейский немец, барон. Двоюродный племянник Ф. Э. Дзержинского. С 1905 года учился в гимназии в Вильно, Цюрихе (Швейцария), в г. Данилове Ярославской губ.

С 1914 года — участник революционного движения. После Февральской революции 1917 года — секретарь Даниловского совета крестьянских депутатов. В августе — октябре 1917 года — курсант военного училища в Москве.

С октября 1917 года — на подпольной работе в оккупированной кайзеровскими войсками Литве. Был арестован, до апреля 1918 года находился в заключении. Затем был одним из руководителей партийного подполья в Вильно, председателем военно-революционного комитета Литвы. Один из основателей Компартии Литвы и Белоруссии, с октября 1918 года — член ее ЦК; член Виленского горкома и секретарь ЦК КП Литвы и Белоруссии. Участвовал в боях с польскими войсками. С января 1919 года — член президиума и секретарь ЦИК Литовско-Белорусской республики. После захвата Вильно польскими войсками и падения власти Советов в мае 1919 года был арестован и приговорен к смертной казни. Подвергся расстрелу, однако убит не был и чудом выжил. В декабре 1919 года был обменен на пленных польских военнослужащих. С января 1920 года — зам. председателя Комиссии НКИД РСФСР по обмену политзаключенными с Польшей. С апреля 1920 года — особоуполномоченный Особого отдела ВЧК Западного фронта.

В октябре 1920 — марте 1921 года находился на нелегальной работе в Верхней Силезии (Германия). С марта 1921 года — начальник 15-го специального отделения Особого отдела ВЧК, затем помощник начальника Особого отдела ВЧК/ГПУ. Одновременно с конца 1921 года — помощник начальника иностранного отдела ВЧК/ГПУ. С июля 1922 года по декабрь 1925 года — замначальника Контрразведывательного отдела (КРО) ГПУ/ОГПУ.

Во время Генуэзской международной конференции (апрель — май 1922 года) обеспечивал безопасность советской делегации. В 1924–1925 годах, наряду с начальником КРО А. X. Артузовым и другими, принимал непосредственное участие в разработке и осуществлении крупных контрразведывательных операций «Трест» и «Синдикат-2».

В 1925–1929 годах — председатель ГПУ БССР, одновременно полномочный представитель ЛГПУ по Западному (Белорусскому краю) и Белорусскому военному округу.

С ноября 1929 года — полномочный представитель ОГПУ по Северо-Кавказскому краю; с ноября 1932 года — по Средней Азии. С июля 1934 года — начальник УНКВД по Средней Азии. С декабря 1934 года — начальник УНКВД по Саратовскому краю (Саратовской обл.).

Награжден орденом Красного Знамени, двумя знаками «Почетный работник ВЧК — ГПУ», маузером с надписью «За беспощадную борьбу с контрреволюцией», почетной грамотой Коллегии ОГПУ.

16 мая 1937 года снят с должности.

Арестован в ночь с 16 на 17 мая 1937 года. Обвинен в принадлежности к «Польской организации войсковой» ПОВ и агентуре польских разведывательных органов, а также во вредительстве в органах НКВД. 2 сентября «в особом порядке» комиссией в составе наркома внутренних дел, прокурора СССР и председателя Военной коллегии Верховного суда СССР приговорен к высшей мере наказания. В тот же день расстрелян. Реабилитирован посмертно в 1957 году.

Пузицкий Сергей Васильевич (1895–1937). Комиссар госбезопасности 3-го ранга (1935). Родился в г. Ломже Привисленского края в семье учителя. В 1912 году окончил гимназию и поступил на юридический факультет Московского университета.

В 1914 году вступил добровольцем в армию, окончил Александровское военное училище в Москве, затем артиллерийские курсы. В 1916 году — прапорщик, затем подпоручик дивизиона тяжелой артиллерии. После Февральской революции был избран членом солдатского комитета дивизии. В октябре 1917 года вместе со своим дивизионом выступил на стороне Московского ВРК.

С марта 1918 года — заведующий артиллерийской частью штаба Московского военного округа, с ноября — секретарь, затем — следователь, зав. следственным отделом Реввоентрибунала Республики. Одновременно продолжал учебу на юридическом факультете Московского университета; окончил в 1919 году.

В мае 1920 года, оставаясь зав. Следственным отделом Реввоентрибунала, был зачислен в резерв Административного отдела ВЧК. В дальнейшем — сотрудник, помощник начальника, начальник 16-го спецотделения Особого отдела ВЧК. В 1921 году вступил в РКП(б).

С июля 1922 по июнь 1930 года состоял помощником начальника КРО ГПУ/ОГПУ СССР; одновременно в сентябре 1923 года — помощник начальника Особого отдела ГПУ/ОГПУ СССР.

Принимал непосредственное участие в разработке и осуществлении операции «Синдикат-2», завершившейся в 1924 году арестом руководителя террористической организации «Народный союз защиты родины и свободы» Б. В. Савинкова, а также в поимке английского разведчика С. Рейли (операция «Трест»).

В январе 1928 года был командирован в Якутию для руководства ликвидацией антисоветского повстанческого движения.

В январе 1930 г. непосредственно участвовал в операции по похищению в Париже руководителя РОВСа генерала А. П. Кутепова.

В феврале 1930 года назначен начальником оперативной группы ОГПУ «по массовому выселению крестьянства и изъятию контрреволюционного актива».

С июня по сентябрь 1930 года — замначальника Контрразведывательного, с октября — Особого отдела ОГПУ СССР. С марта 1931 года — зам. полномочного представителя ОГПУ по Северо-Кавказскому краю. В ноябре 1931 года был направлен на руководящую работу во внешнюю разведку, занимал должность помощника начальника ИНО ОГПУ (с июля 1934 года — Ино ГУГБ НКВД). Неоднократно выезжал за границу для выполнения оперативных заданий. В январе 1935 года был переведен в особый резерв ГУГБ в связи с откомандированием на работу помощником начальника Разведывательного управления РККА.

С июля 1935 года — зам. начальника Дмитровского исправительно-трудового лагеря НКВД, начальник отдела этого же лагеря. В апреле 1937 года откомандирован на Дальний Восток в распоряжение начальника спецгруппы работников НКВД Л. Г. Миронова.

Награжден 2 орденами Красного Знамени, 2 знаками «Почетный работник ВЧК — ГПУ», золотым оружием с надписью «За беспощадную борьбу с контрреволюцией. Ф. Дзержинский», знаком «X лет Государственной внутренней охраны МНР».

В мае 1937 года был арестован по обвинению в принадлежности к «троцкистско-зиновьевскому блоку». 19 июня 1937 года комиссией в составе наркома внутренних дел и прокурора СССР приговорен к высшей мере наказания и на следующий день расстрелян. Реабилитирован посмертно в 1956 году.

Первые аресты чекистов польского происхождения начались в 1936 году. Историю этого вопроса освещает историк органов госбезопасности полковник В. Н. Хаустов.

Первым звеном в цепи разоблачений польских «шпионов», внедрившихся органы государственной безопасности, стало дело Маковского — заместителя начальника Особого отдела Управления НКВД Омской области, а до этого — резидента советской разведки, работавшего в Польше.

Маковский Юрий (Ежи Францишек) Игнатьвич (1889–1937). Родился в Варшаве. В 1909 году вступил в Польскую социалистическую партию — «революционную фракцию» (сторонники Пилсудского). Работал в подполье, под псевд. «Франек», организатор и инструктор т. н. «стрелецких дружин». В 1914 году арестован. Отбывал наказанье в Варшавской, Орловской и Московской тюрьмах. Освобожден в марте 1917 года. Один из руководителей Польской социалистической партии — «революционной фракции» в Москве. После Октябрьской революции — сотрудник польского комиссариата Наркомата по делам национальностей РСФСР. В 1918 году вступил в РКП(б). В январе 1918 — марте 1919 года — командир батальона при Витебском губернском военном комиссариате, организатор и командир 4-го Варшавского полка 2–1 бригады Западной стрелковой дивизии, исполнял обязанности командира этой дивизии. С марта 1919 года — помощник наркома по военным делам Литовско-Белорусской Советской республики. Руководил обороной республики от польских интервентов. С апреля 1919 года — на нелегальной работе в Польше. Один из руководителей нелегальной военной организации КП Польши. Арестован в апреле 1920 года. Выехал в результате обмена пленными в Советскую Россию в мае 1921 года. Помощник секретаря и член Польского бюро ЦК РКП(б).

В 1921–1922, 1925–1929 и в 1932–1935 годах служил в органах ВЧК — ОГПУ — НКВД (начальник 3-го отделения, помощник начальника КРО ОГПУ). В 1922–1925 годах — слушатель, в 1929–1932 годах — адъюнкт и комиссар Военной академии РККА. С августа 1932 года — резидент ИНО ОГПУ во Франции. На нелегальную работу выезжал по швейцарскому паспорту А. X. Артузова на имя Фраучи. После возвращения в СССР с 1935 года — начальник Особого отдела УНКВД по Омской обл.

Арестован 28 декабря 1935 года. Приговорен комиссией НКВД, Прокуратуры СССР и Военной коллегии Верховного суда СССР 4 ноября 1937 года к высшей мере наказания по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации и в тот же день расстрелян. Реабилитирован в октябре 1967 года.

Как и большинство других сотрудников-поляков, Ю. И. Маковский был принят на службу в органы по распоряжению Ф. Э. Дзержинского.

Надо сказать, что значительную часть сотрудников контрразведывательного отдела ГУГБ НКВД СССР, работавших по польской линии, составляли поляки (Сосновский И. И., Баранский К. С. и другие), некоторые из которых в прошлом были кадровыми сотрудниками спецслужб Польши. Маковского арестовали в феврале 1936 года. На конспиративной квартире за рубежом в его сейфе оказалось гораздо больше денег, чем он указал, и кроме того, там хранились письма от его сестры, жившей в Польше. В этих письмах, относящихся к 1926 году, среди знакомых упоминались видные государственные чиновники польского государства. Все это дало основания для подозрения.

Ягода в письме к Сталину, проявившему интерес к этому делу, попытался заступиться за Маковского, отмечая, что в период его деятельности не произошло провалов, хотя случались некоторые нарушения конспирации. Ягода направил свое письмо 3 февраля, а 7 февраля Сталину по этому же вопросу пишет записку Ежов. Проявляя политическую бдительность, он фактически плетет интригу против Ягоды, неоднократно повторяя: «тов. Ягода не сообщает» — и пытаясь внушить Сталину, что Маковский имел связи с польской разведкой. Понимая полную бездоказательность своих утверждений, он заявляет о «нецелесообразности ведения следствия в Особом отделе Главного управления государственной безопасности, где работал Ю. Маковский и где у него есть друзья». Нужно отдать должное личному мужеству Ю. Маковского, который в течение полутора лет отрицал все выдвинутые против него обвинения.

Ежов, заместивший в сентябре 1936 года Ягоду на посту наркома внутренних дел, резко усилил кампанию борьбы с польским шпионажем. В ноябре-декабре 1936 года были арестованы еще один бывший резидент советской разведки в Польше В. Илинич и бывший заместитель начальника Особого отдела ГУГБ НКВД СССР И. И. Сосновский.

Роль И. И. Сосновского в операции «Трест» уже известна читателю. Это был не рядовой чекист. Однако не все было безоблачно у него. Появились и мрачные тучи.

Начальник Особого отдела Западного фронта Филипп Демьянович Медведь (он был начальником Ленинградского управления НКВД. Стал известным в связи с убийством Кирова) написал письмо лично Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Медведь сообщал свое мнение о деятельности небольшой группы чекистов, проводивших по заданию Центра операцию в тыловой зоне Западного фронта.

«…От товарищей, приезжавших из Москвы, — писал Медведь, — узнаю, что непосредственным помощником товарища Артузова является Добржинский… что Витковский — начальник спецотделения. Я знаю, что тов. Артузов им безгранично верит, что хорошо для частных личных отношений, но когда их посвящают во все тайны работы, когда они работают в самом центре 00 ВЧК, то это может иметь самые плохие последствия для нас…».

Не вполне доверял Добржинскому и особоуполномоченный Особого отдела ВЧК Роман Александрович Пилляр, участвовавший в следствии по его делу. Сомнения оставались и у Артузова[47].

Поручик Игнатий Игнатьевич Добржинский — это уже известный читателю Сосновский. Он выдвинулся в число наиболее опытных, авторитетных чекистов. Успешно шел по службе. Награждался. Но обстановка менялась, наступали мрачные времена массовых репрессий. Прошлое воспринималось уже по-другому, зловещей тенью легло оно и на службу Сосновского. Первыми вспомнили о событиях 16-летней давности некоторые сотрудники польской секции Коминтерна. Работники ИККИ обратились в НКВЛ СССР и высказали «мнение», что по ложному следу чекистов направляет не кто иной, как Сосновский — умело замаскировавшийся агент Пилсудского, пробравшийся в органы госбезопасности для исполнения разведзаданий.

Этому заявлению дали ход, тем более что отдельные из уже арестованных к тому времени польских коммунистов на допросах указали якобы на причастность Игнатия Игнатьевича к шпионской работе против СССР.

В тайной работе на поляков Сосновского обвиняли ответственный работник ОГПУ Евдокимов и нарком внутренних дел УССР В. А. Балицкий. И это еще не все. Криминал состоял еще и в том, что Сосновский будто бы являлся деятельным участником якобы существовавшего в органах НКВД заговора, возглавляемого Г. Ягодой. Так Сосновский окончательно превратился во врага, шпиона.

В процессе следствия к арестованным применялись методы физического воздействия, и они сознались, что принадлежали к ПОВ и выполняли задания разведорганов Польши. На февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года и Сталин, и Ежов, сообщая о разоблачении работников Главного управления государственной безопасности НКВД СССР, оказавшихся якобы польскими шпионами, назвали Маковского и Илинича.

Позже сотрудники Коминтерна и НКВД под пытками назовут сотни других поляков — «соучастников шпионской деятельности».

Артузова нагло обманул Фриновский, показав ему сфальсифицированные, выбитые показания его соратников. У Артура Христиановича появились сомнения в порядочности Сосновского. Он считал себя виноватым в польских делах. Об этом он написал Ежову.

ПИСЬМО А. X. АРТУЗОВА

Наркому внутренних дел СССР Н. И. Ежову

Март 1937 года.

Дорогой Николай Иванович!

Вчера мне не удалось получить второй раз слово, чтобы ответить тов. Слуцкому. Сейчас только мне стало ясно, как он, этот самый ловкий и умный из вчерашних генералов т. Ягоды и самый первый, кто прямо намекнул на политическую нечестность своего вчерашнего бога, тонко подал мои ошибки.

Вот уже три месяца я очень больно переживаю провал нашей польской работы, ночами думаю о его причинах и корнях, стыжусь, что в разведке дал себя обмануть полякам, которых бил, работая в контрразведке, глубоко понял, как должен быть недоволен мною и возмущен тов. Сталин, который послал меня в Разведупр исправлять работу. Особенно тяжело сознание, что я его подвел перед военными, ведь он надеялся, что я буду сталинским глазом в РУ.

Пока еще я не знал, почему меня сняли с Разведупра, я написал ему письмо (если разрешите, представлю копию этого письма) — отчет о моей работе там; я думал, что военные товарищи меня выперли, пользуясь тем, что вам, занятому троцкистами, не до меня. Безуспешно я пытался тогда попасть к вам.

После разговора с т. Фриновским я понял, какое несчастье случилось в НКВД по польской работе, понял свою ответственность, считал, что моя собственная судьба и моя работа — мелочь по сравнению со случившейся бедой, что ЦК поступил со мной чрезвычайно бережливо.

Из разговора с вами мне было горько только одно. В том, что вы не ответили мне на мою просьбу помочь раскрыть польский узел, проглянуло законное недоверие: «Артузов постарается смазать свою вину вместо действительной чекистской помощи», — подумали вы, вероятно.

Вы не знаете еще, конечно, что завета Дзержинского — не лгать, не прятать своей вины — я никогда не нарушал. Он приучил меня к тому, что при провалах ругать нужно только за то, что не доделано, скрыто работником. Как мудрый хирург, он скальпелем своего диалектического анализа разбирал провал, а работник, у которого случился провал, помогал ему, как ассистент, знающий обстоятельства и детали болезни. Ему не боялись работники рассказывать (как Ягода) о провалах и не боялись также идти на производственный риск в работе, особенно в вербовках, зная, что распекать за неудачу его не будут.

Я надеюсь, что, узнав меня поближе, вы будете мне верить, как верят мне все чекисты, которые меня знают.

Тов. Слуцкому я не могу не ответить, потому что он говорил как карьерист, а не как большевик.

1. Действительно, на товарищеском ужине с чекистами т. Сталин, поднимая тост за каждого из нас, мне, в частности, в полушутливой форме сказал: «Ну, как ваши источники (или как вы их называете), все вас дезинформируют?». Смутившись от неожиданности, ответил, что постараюсь избежать дезинформации.

Подробнее т. Сталин не сказал. Я и т. Слуцкий действительно решили, что, видимо, замечание относится к польской работе, именно политической информации, так как сводки Илинича кардинально расходились и с взглядами НКИД, и особенно со взглядами зав. БМИ т. Радека, утверждавшего, что Польша идет на искреннее сближение с СССР («поворот, а не маневр в сторону СССР» — тезис Радека).

Сводки Илинича утверждали, что готовится сближение Польши с Германией, а СССР поляки стараются убаюкать просоветским маневром.

Проанализировав нашу агентуру, я не нашел других источников, на которые мог бы намекать т. Сталин, и поставил под сомнение источник Илинича, имея намерение разоблачить его перекрытием другими материалами.

Однако вскоре события показали, что наша официальная точка зрения на польскую политику (НКИД) оказалась неверной (т. Антонов-Овсеенко снят с поста посла в Польше), а позиция Радека напоминала позицию польского агента, трубящего на все лады о концепции, приготовленной в действительности в шпионских кабинетах поляков.

Информация агента Илинича полностью подтвердилась.

Когда т. Сталин послал меня в Разведупр, он констатировал в разговоре со мной об источнике Илинича, о некоторых важных фактах он нас предупреждал заранее (польско-германский договор — подготовка 36 германских дивизий и др.).

Это все говорит, конечно, о глубине и тонкости работы поляков против нас, усугубляя нашу вину, так как особенно опасно держать возле себя умного врага, который зарабатывает наше доверие, не стесняясь делать нам одолжение во время мира, с тем чтобы больнее укусить во время войны. Разоблачение Илинича становилось очень трудным.

Не мог ли сказать тов. Слуцкий, что я сознательно нарушил указание т. Сталина по этому конкретному вопросу? Совести не надо иметь, чтобы это сказать на активе. Я не говорил о доле ответственности т. Слуцкого и Б. Бермана в деле Илинича. Но ведь они, а не я сидели в Берлине, когда Илинич один или вместе с т. Баранским вербовал там людей. Или эти товарищи боялись меня, как Ягода, и не решались внести коррективы в работу Илинича? Никто этому не поверит. Когда надо было, они сносились через мою голову с т. Ягодой достаточно часто, а т. Слуцкий много потрудился, чтобы доказать Ягоде необходимость избавиться от меня, как человека, откровенничающего с т. Акуловым! Он, Слуцкий, дирижировал на партконференции всей техникой недопущения меня в партком.

2. Я посадил Сосновского в тюрьму, для того чтобы сделать его потом своим помощником, утверждал Слуцкий.

Дело Сосновского было не маленькое дело в ВЧК. За него я получил орден. Я знаю, что Дзержинский советовался с Лениным по этому делу. За последние лет десять я отношения к Сосновскому не имел (с тех пор, как ушел из КРО). А ревизовать Слуцкому то, что было до него, не к лицу, т. к. он слышал обо всем этом только краем уха.

В 1920 году во время войны я поймал Сосновского, который был главным резидентом польского штаба на советской территории.

Во что бы то ни стало я должен был добиться от него показаний и выдачи его большой сети польских офицеров и прочих шпионов.

При аресте эти молодые польские патриоты отстреливались и не сдавались живыми (так был убит помощник Сосновского. Его мы выследили еще до поимки Сосновского).

Сосновский был первый, которого т. Карин при аресте неожиданно схватил за руку и не дал ему возможность стрелять. От показаний Сосновского зависела судьба военной польской разведки во время войны 1920 года.

И добился показаний. Причем пошли не угрозы (они не действовали), а сила аргументов Ленинской партии.

Дзержинский разрешил обещать Сосновскому не стрелять идейных пилсудчиков из его людей, а выпустить в Польшу под честное слово не заниматься больше шпионажем против нас.

При этом условии Сосновский дал свои показания.

Мы сыграли на его революционном романтизме и сняли польскую сеть. Обещание приказано выполнить. Несколько польских офицеров было выпущено в Польшу после политической обработки.

Т. Фриновский мне сказал: русских стреляли, поляков выпускали по этому делу. Считаю такое утверждение клеветой на т. Дзержинского.

В 1920 году это было политическое дело. Обращение Сосновского к польской повяцкой (ПОВ) молодежи разбрасывалось нашей авиацией над польскими войсками. За раскрытие плана польских диверсантов — помещать эвакуации штаба Тухачевского из Минска — Сосновскому был присужден орден Красного Знамени.

За время войны 1920 года Сосновский принес вред Пилсудскому.

Дзержинский предложил и дальше использовать Сосновского (не на польских делах) и посадить в аппарат.

Мой заместитель т. Пилляр протестовал, имел конфликт с Дзержинским и уехал после этого на нелегальную работу в Польшу (Верхняя Силезия).

В момент моего ухода из КРО Сосновский был начальником шестого (белогвардейского) отделения. К польской работе я его не допускал.

Моя вина: с изменившейся обстановкой в Польше, после установившейся относительной стабилизации там режима Пилсудского, когда надежда на скорую революцию там исчезла, надо было Сосновского, экспансивного романтика, плохо понимавшего большевизм, перевести на другую, не столь острую работу. Это обязательно сделал бы Дзержинский, если бы жил. Я должен был поставить этот вопрос при жизни Менжинского (Ягода к моим предложениям не прислушивался).

Обстановка в последние годы в ОГПУ, а также окружение «Гаевскими корешками» в Особом отделе не способствовали укреплению в большевизме неустойчивого Сосновского, он стал явно разлагаться. Заявление т. Слуцкого, который знает, что я около 10 лет отношения к Сосновскому не имею, а повлиять на т. Ягоду не мог, недобросовестно.

3) Я нарушил якобы указание ЦК в деле Фалевича.

Я знал, что по жалобе НКИД решено было для удовлетворения турецкого посла дать Фалевичу условный приговор (за неудачную вербовку одного турка). Я лично виделся с этим турком в период вербовки и убедился, что его напугало заявление Фалевича, сделанное по инструкции т. Славатинского о том, что Фалевич говорил с турком от имени ОГПУ. Помогать Советской власти (а не ОГПУ) турок был уже склонен. Конечно, я смазал сознательно вербовку после этого, но жалобы напуганного турка избежать не удалось. О том, что ЦК запретил нам иметь дело с Фалевичем, я ни от кого не слышал. Может быть, об этом забыл т. Ягода, у которого я получал разрешение использовать Фалевича как агента в Разведупре. В поисках подходов к полякам меня прельщала одна прошлая очень удачная вербовка Фалевича (Бураковского, провалившегося впоследствии и повешенного поляками).

Т. Слуцкий негодует и возмущается. Почему же он раньше не протестовал, если он знал решение ЦК? Ведь он никогда не пропускал случаи, чтобы разоблачить мою ошибку. Этого он никогда не боялся, так как крыть Артузова считалось хорошим тоном в НКВД.

Зачем т. Слуцкий подкрашивает факты? Ведь не посмеет же он сказать, что и я больше чем политически недальновидный работник?

Боюсь, что в действиях т. Слуцкого сквозят еще старые его методы. Надо понять т. Слуцкому, что новое время требует новых песен.

Тов. Слуцкий очень осторожен в делах. Он предпочитает оказаться от любой агентурной комбинации, если последняя опасна. Он не послал бы провокатора Витковского, чтобы поймать Штурм де Штрема, так как в случае срыва могла быть неприятность.

Вам не мешало бы, Николай Иванович, посмотреть, что сделано т. Слуцким по полякам. Ведь Илинич был только один агент. Сделаны ли были за 2 года попытки найти новую агентуру? Ведь т. Баранский, которого т. Слуцкий уволил, помогал мне поймать Штурм де Штрема. Т. Баранский — честный человек.

Если не в аппарате, то в агентуре придется прибегать к полякам. Если т. Слуцкий хочет работать в Польше только через евреев, которых там не пускают ни в армию, ни в интересующие нас другие ведомства. Не думаю, чтобы он добился успехов по этой линии.

В работе я всегда наступал и дерзал, Николай Иванович. После смерти Менжинского мне не с кем было делить ответственность за работу. Т. Ягода, как и т. Слуцкий, не любил рисковать. На всякий случай против всех решительных предложений он возражал, а если когда-нибудь и соглашался, то в случае беды забыл об этом. Поэтому получить санкцию Ягоды на агентурную комбинацию было просто бесцельно. Я не боялся брать ответственность на себя. Конечно, это неправильно, это анархический принцип, но что же было делать, когда у нас и по более важным делам, чем агентурные комбинации, не привыкли ходить в ЦК.

Меня очень тяготит, Николай Иванович, что я не имею возможности перед авторитетным товарищеским чекистским судом изложить все, что наболело, в частности по польским делам.

Только Дзержинский придавал исключительное значение разработку на коллегии (или лично у него) провалов и неудач в работе. На них он учил чекистов. Я бы очень хотел, чтобы и вы признали этот метод полезным.

А мне каждый вечер приходится засыпать под гнетом мысли о том, что в случившейся большой беде я виноват, но меня конкретно никто не обвиняет, ничем не помогает в беде. Больших усилий мне стоит новая работа, тихая, спокойная и при других обстоятельствах для меня крайне подходящая (я очень устал и изнервничался за последние 3 года, работая в Разведупре).

В самом деле, не назначите ли вы авторитетного разбора польского провала с привлечением меня и всех причастных в качестве ответчиков? Я бы очень об этом просил.

22. III.37. Артузов.

(Резолюция Н. И. Ежова)

1. Ознакомить т. Агранова, Фриновского, Бельского и Бермана.

2. Мысль Артузова о разборе провалов, и в частности провала по польской работе, мне кажется правильной при условии квалифицированного предварительного анализа осведомленного добросовестного товарища.

Ежов.

В гнетущей обстановке «всеобщей» подозрительности, недоверия даже Михаил Сергеевич Кедров, дядя Артузова, профессиональный революционер в прошлом, высокопоставленный чекист, усомнился в племяннике. Написал: «Оснований не доверять Артузову политически у меня было достаточно, но разглядеть в Артузове предателя я все-таки не сумел». Кедров был арестован в 1939 году. Сработала неприязнь к нему Л. Берия, который боялся Михаила Сергеевича. В июле 1941 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР Кедров был оправдан, тем не менее в октябре 1941 года по личному указанию Лаврентия Берия расстрелян.

Его сын Игорь Михайлович, старший лейтенант госбезопасности, в 1939 году был уволен из органов НКВД и расстрелян. Почему же Михаил Кедров отрекся от племянника? А видимо, потому, что люди говорят то, что от них хотят следователи, а уж признаются на допросах в большинстве своем[48].

Характер у Артура Христиановича был ровный и, можно сказать, легкий. Конечно, иногда он бывал в плохом настроении, но никогда не переносил его на людей, соприкасавшихся с ним в эти моменты по работе. Артузов всегда был вежлив и корректен. Умел терпеливо, а большей частью доброжелательно выслушивать собеседника. Всегда смотрел собеседнику прямо в глаза, взгляд его выражал интерес к собеседнику, рассказчиком, лектором он был исключительно интересным. Он обладал совершенно гладкой и правильной русской речью, с юмором.

Доверчивым Артузов не был. Верил и проверял. А в этом случае поверил Фриновскому. А как было не верить… Ажиотаж вокруг поляков шел полным ходом.

Страсти активно нагнетались Ежовым, чья зловещая роль в репрессиях ныне хорошо известна.

11 августа 1937 года появилось закрытое письмо ГУГБ НКВД СССР «О фашистско-повстанческой шпионской, диверсионной и террористической деятельности польской разведки в СССР», подписанное Ежовым и разосланное народным комиссарам внутренних дел союзных республик, начальникам Управлений НКВД автономных республик, областей и краев:

«НКВД Союза вскрыта и ликвидируется крупнейшая и, судя по всем данным, основная диверсионно-шпионская сеть польской разведки в СССР, существовавшая в виде так называемой "Польской организации войсковой".

Активная антисоветская работа организации велась по следующим основным направлениям:

1. Подготовка совместно с левыми эсерами и бухаринцами свержения советского правительства, срыва Брестского мира, провоцирование войны РСФСР с Германией и сколачивание вооруженных рядов в интервенции (1918).

2. Широкая всесторонняя подрывная работа на Западном и Юго-Западном фронтах во время советско-польской войны с прямой целью поражения Красной армии и отрыва УССР и БССР.

3. Массовая фашистско-националистическая работа среди польского населения СССР в целях подготовки базы и местных кадров для диверсионно-шпионских и повстанческих действий.

4. Квалифицированная шпионская работа в области военной, экономической и политической жизни СССР при наличии крупнейшей стратегической агентуры и широкой средней и низовой шпионской сети.

5. Диверсионно-вредительская работа в основных отраслях оборонной промышленности, в текущем и мобилизационном планировании, на транспорте, в сельском хозяйстве; создание мощной диверсионной сети на военное время как из числа поляков, так и в значительной степени за счет различных непольских элементов.

6. Контактирование и объединение диверсионно-шпионских и иных активных антисоветских действий с троцкистским центром и его периферией, с организацией правых предателей, с белорусскими и украинскими националистами на основе совместной подготовки свержения советской власти и расчленения СССР.

7. Прямой контакт и соглашение с руководителем военно-фашистского заговора предателем Тухачевским в целях срыва подготовки Красной армии к войне и для открытия нашего фронта полякам во время войны.

8. Глубокое внедрение участников организации в компартию Польши, полный захват в свои руки руководящих органов партии и польской секции ИККИ, провокаторская работа по разложению и деморализации партии, срыв единого и народного фронта в Польше, использование партийных каналов для внедрения шпионов и диверсантов в СССР, работа, направленная к превращению компартии в придаток пилсудчины с целью использования ее влияния для антисоветских действий во время военного нападения Польши на СССР.

9. Полный захват и парализация всей нашей разведывательной работы против Польши и систематическое использование проникновения членов организации в ВЧК — ОГПУ — НКВД и Разведупр РККА для активной антисоветской работы.

Основной причиной безнаказанной антисоветской деятельности организации в течение почти 20 лет является то обстоятельство, что почти с самого момента возникновения на важнейших участках противопольской работы сидели проникшие в ВЧК крупные польские шпионы — Уншлихт, Мессинг, Пилляр, Медведь, Ольский, Сосновский, Маковский, Логановский, Баранский и ряд других, целиком захвативших в свои руки всю противопольскую разведывательную и контрразведывательную работу ВЧК — ОГПУ — НКВД…

Вредительство в советской разведывательной и контрразведывательной работе.

После окончание советско-польской войны основной кадр организации возвращается в Москву и, используя пребывание Уншлихта на должностях зампреда ВЧК — ОГПУ, а затем зампреда РВС, разворачивает работу по захвату под свое влияние решающих участков деятельности ВЧК — ОГПУ (Пилляр — нач. КРО ВЧК, Сосновский и его группа в КРО ВЧК, Медведь — председатель МЧК, позднее сменил Мессинга на посту ПП ОГПУ в ЛВО, Логановский, Баранский и ряд других по системе ИНО — ВЧК — ОГПУ — НКВД) и Разведупра РККА (Бортновский и др.).

Работа организации в системе ВЧК — ОГПУ — НКВД и Разведупра РККА в течение всех лет направлялась в основном по следующим линиям:

1.1. Полная парализация нашей контрразведывательной работы против Польши, обеспечение безнаказанной успешной работы польской разведки в СССР, облегчение проникновения и легализации польской агентуры на территорию СССР и различные участки народно-хозяйственной жизни страны.

Пилляр, Ольский, Сосновский и другие в Москве, Белоруссии, а Мессинг, Медведь, Янишевский, Сендзиковский и другие в Ленинграде систематически срывали мероприятия наших органов против польской разведки, сохраняли от разгрома местные организации «ПОВ», предупреждая группы и отдельных членов «ПОВ» об имеющихся материалах, готовящихся операциях, консервировали и уничтожали поступавшие от честных агентов сведения о деятельности «ПОВ», заполняли агентурно-осведомительную сеть двойниками, работавшими на поляков, не допускали арестов, прекращали дела.

2. Захват и парализация всей разведывательной работы НКВД и Разведупра РККА против Польши, широкое и планомерное дезинформирование нас и использование нашего разведывательного аппарата за границей для снабжения польской разведки нужными ей сведениями о других странах и для антисоветских действий на международной арене.

Так, член «ПОВ» Сташевский, назначенный Уншлихтом на закордонную работу, использовал свое пребывание в Берлине в 1923 году для поддержки Брандлера в целях срыва и разгрома пролетарского восстания в Германии, действуя при этом по прямым директивам Уншлихта.

Член «ПОВ» Жбиковский, направленный Бронковским на закордонную работу Разведупра РККА, вел провокационную работу в целях осложнения взаимоотношений СССР с Англией.

По директивам Уншлихта члены организации Логановский и Баранский использовали свое пребывание по линии ИНО в Варшаве в период отстранения Пилсудского от власти для организации под прикрытием имени ОГПУ диверсионных пилсудчиковских организаций, действовавших против тогдашнего правительства эндеков в Польше, и готовили от имени резидентуры ИНО провокационное покушение на французского маршала ФОША во время его приезда в Польшу в целях срыва установления нормальных дипломатических отношений между Францией и СССР.

3. Использование положения членов «ПОВ» в ВЧК — ОГПУ — НКВД для глубокой антисоветской работы и вербовки шпионов.

Эмиссар Пилсудского и резидент 2-го отдела ПГШ (разведывательного отдела польского Генштаба) И. Сосновский широко использовал свое положение в органах, для установления контакта с различными, преимущественно националистическими антисоветскими элементами и возглавил их подрывную деятельность в Закавказье, Средней Азии и других местах.

Однако едва ли не самый большой вред нанесла нам теория и практика пассивности в контрразведывательной работе, упорно и систематически проводившаяся польскими шпионами, проникшими в ВЧК — ОГПУ — НКВД.

Пользуясь захватом в свои руки руководящих постов в нашем контрразведывательном аппарате, польские шпионы сводили всю работу к узко-оборонительным мероприятиям на нашей территории, не допускали работы по проникновению нашей разведывательной агентуры в центры иностранных разведок и других активно-наступательных контрразведывательных действий.

Срывая и не допуская основного метода контрразведывательной работы, заключающегося в перенесении нашей борьбы против иностранных разведок на их собственную территорию, польские шпионы в наших органах достигли такого положения, при котором советская контрразведка из органа, которому пролетарским государством поручена борьба против иностранных разведок и их деятельности в целом, была на ряд прошедших лет превращена в беспомощный аппарат, гоняющийся за отдельными мелкими шпионами.

В тех же случаях, когда попытки контрразведывательного выхода за кордон делались, они использовались польской разведкой либо для внедрения своей крупной агентуры в СССР (дело Савинкова), либо для установления контакта с деятельностью антисоветских элементов и их активизации (дело Москвича — Боярова, проф. Исиченко и др.)».

Артузова обвиняли в том, что он проглядел польских агентов в ИНО ОГПУ. Сталин считал, что Артузов вместе со своими людьми сознательно снабжает политбюро дезинформацией:

В те дни оправдываться Артузову было трудно. В довершение всего Артур Христианович отправил письмо новому наркому внутренних дел Николаю Ивановичу Ежову, в котором сообщил, что в архивах внешней разведки находятся донесения закордонных агентов, сообщавших об антисоветской деятельности маршала Михаила Николаевича Тухачевского и о существовании в Красной армии троцкистской организации.

Что можно сказать об этом? Он в свое время руководил операцией «Трест», и это его подчиненные позаботились о распространении на Западе сведений о том, что Тухачевский будто бы настроен антисоветски.

Агенты ИНО ОГПУ установили связи с лидерами военной эмиграции, с эстонской и польской разведками, обещая им информацию о состоянии Красной армии. Они утверждали, что в состав подпольной организации входит немалое число военных, которые готовятся к государственному перевороту.

Для того чтобы представить мнимую подпольную организацию авторитетной и могущественной, руководители Иностранного отдела ОГПУ приняли решение сообщить через агентуру, что Тухачевский привлечен к «Тресту» и полностью на стороне заговорщиков. Кроме Тухачевского в «Тресте» фигурировали и другие известные лица.

Распространением сведений о принадлежности Тухачевского к заговору занимался Владимир Андреевич Стырне. Он с 1923 года работал в контрразведывательном отделе ОГПУ, ведал «Трестом» и был крайне заинтересован в том, чтобы операция получила как можно большие масштабы.

Мнимое участие в подпольной организации такой фигуры, как Тухачевский, повышало ее привлекательность для белой эмиграции и иностранных разведок.

Людей, которые не совершают ошибки, не бывает. Важно вовремя заметить свою ошибку и исправить ее.

Серьезной ошибкой Артузова было использование в операции «Трест» Опперпута-Стауница, настоящая его фамилия была Упельниц, звали его Александр Эдуардович. Опперпут-Стауниц был авантюристом, человеком меркантильным.

Опперпут-Стауниц свою деятельность в операции «Трест» считал успешной. Он выдвигал себя в МОЦР на первую роль. Вероятно, Опперпут завидовал Якушеву, ведь тому часто приходилось выезжать за рубеж. Он хотел, чтобы и его направляли в Берлин и Париж, говорил об этом Артузову и Стырне. Но чекисты отказали Опперпуту-Стауницу в подобных поездках. Возможно, это и зародило в нем мысль о том, что он в глазах своих руководителей-чекистов человек второго сорта.

Судя по всему, Опперпут-Стауниц (вспомним характеристику из его личного дела: «изворотливый, от природы умный и сообразительный… склонность к авантюрам») раньше своего «хозяина» Артузова почувствовал, что «Трест» затянулся и близок к завершающей фазе. С окончанием этой операции он мог стать очередным «мавром, сделавшим свое дело», и ничто не могло помешать чекистам избавиться от него. Дальнейшая судьба Якушева, Флейшера и ряда других секретных сотрудников ОГПУ говорила о том, что их «хозяева» особых церемоний с агентурой не разводят. Изворотливый ум подсказал Опперпуту-Стауницу неординарный шаг к спасению — бегство и переход в стан противника. Тем более что у Стауница были и свои огрехи перед чекистами: он оказался не слишком щепетилен в вопросах расходования денежных сумм, отпущенных из бюджета КРО ОГПУ на агентурные операции. За таким, как Опперпут, нужен глаз, а Артузов проморгал его.

Артур Христианович полагал, что Стауницу-Опперпуту после его разоблачительных выступлений в зарубежной прессе, несколько лет сотрудничества в «Тресте» обратного хода в прошлое нет.

Это оказалось просчетом Артузова, и не только его. Контроль за Опперпутом усилен не был, что и привело в конце концов к тяжелым последствиям.

Увы, время показало, что заверения Стауница на тот момент уже были спекулятивной фразой (в предыдущие годы он действительно работал вполне добросовестно). Вращаясь в буржуазной и враждебной среде, он не выдержал, как выдержали Якушев и Потапов, ее постоянного идейного воздействия. Как листья на дереве в осеннюю пору, увядали его неокрепшие взгляды.

Да, были у Артузова просчеты. Громкий скандал, которым закончилась операция «Трест», указывал на ряд просчетов в действиях советских контрразведчиков. И в первую очередь бросается в глаза излишняя самоуверенность в работе с секретной агентурой, отсутствие серьезнейшего контроля за действиями головных агентов в операции «Трест».

Руководство советской контрразведки тех лет, вероятно, плохо уяснило, что секретная агентура — «…такое чрезвычайно важное оружие в наших руках, само по себе имеющее шансы на успех, и потому требует при своем применении большой осторожности и в неумелых руках легко превращается в оружие только для нанесения ущерба нам самим». Недаром еще начальник Московского охранного отделения, признанный авторитет в делах секретной агентуры С. В. Зубатов отмечал, что «…в работе секретного сотрудника, как бы он вам ни был предан и как бы честно ни работал, всегда рано или поздно наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента, вы должны расстаться с вашим сотрудником, выведите его осторожно из революционного круга, устройте на легальное место, исхлопочите ему пенсию…». Но этот «момент» прозевали не только Артузов, Стырне, Пузицкий, но работавшие рядом с Опперпутом Якушев и Потапов.

Невозможно объять необъятное. Артузов не мог постичь все и вся.

Конечно, задним умом мы все крепки.

Сегодня, полагают историки, успешная деятельность «Треста» во многом была связана с расчетливостью и оперативным опытом советских контрразведчиков. При этом упускается из виду многое, что способствовало столь громкому успеху (о котором помнят, говорят и пишут до сих пор). Тут и соперничество, раздирающее многочисленные антибольшевистские эмигрантские организации, и нарастающее разочарование зарубежных спецслужб в реальных разведывательных возможностях белоэмигрантских кругов. Сыграла свою роль и малочисленность подразделений разведки и контрразведки стран антисоветского блока (в первую очередь Финляндии, Латвии, Эстонии), а также их слабая теоретическая и практическая подготовка. В свою очередь, реальные возможности советских органов безопасности (в материальных и людских ресурсах) были более значительными, чем возможности тех же спецслужб Польши, Латвии, Эстонии, Литвы, Финляндии.

Были у Артузова и просчеты в период его службы в Развед-управлении штаба РККА. Ошибкой Артузова стала ликвидация 3-го (информационно-статистического) отдела Разведупра, которого не было также в ИНО. Предложенное Артузовым сокращение аппарата РУ с 301 до 245 человек привело затем к его увеличению до 400 человек.

Однако снятие Артузова с работы было вызвано не только его ошибками.

26 сентября 1936 года наркомом внутренних дел стал Николай Ежов, заменив на этом посту Генриха Ягоду. Отношения между военными и чекистами в Разведупре резко обострились, их стали именовать «людьми Ягоды». 11 января 1937 года по предложению Ворошилова Политбюро приняло решение об освобождении Артузова (и Штейнбрюка) от работы в Разведупре и направлении его в НКВД, где он был назначен научным сотрудником 8-го (учетно-статистического) отдела ГУГБ на правах помощника начальника отдела. Впрочем, снятие Артузова с работы было вызвано не только и не столько распрями с военными. В это время начиналась чистка НКВД, первыми жертвами которой стали поляки, работавшие вместе с Артузовым на Западном фронте в 1920 году и в покровительстве которым его обвинял заместитель Ежова Михаил Фриновский. Артузов признавал свою вину и в то же время пытался оправдаться, писал письма Ежову и Сталину, продолжал работать в НКВД, занимаясь подготовкой истории ВЧК — НКВД к 20-летнему юбилею (член коллегии в недавнем прошлом не имел даже отдельного кабинета!). В марте он выступил на собрании актива НКВД, защищаясь от резкой критики своего преемника Слуцкого. Он взаимно раскритиковал Слуцкого, бывшего наркома, еще не арестованного Ягоду, которого назвал хорошим хозяйственником, оказавшимся не на своем месте, и работу руководства НКВД в целом.

В ночь с 12 на 13 мая 1937 года Артур Христианович был арестован в своем кабинете в наркомате после выступления на активе Фриновского, обвинившего Артузова в шпионаже.

Глава 18. Разведывательное управление (РУ) РККА

В разведке происходили перемены, связанные не столько с образованием в июне 1934 года Народного комиссариата обороны, сколько с сильным давлением извне — со стороны руководства НКВД СССР.

Отношения армии вообще и военной разведки в частности с органами госбезопасности складывались непросто. В чем-то им удавалось достигать взаимопонимания, но так было не всегда. В декабре 1918 года ВЧК отобрало у военного ведомства контрразведку (отдел военного контроля), входившую в состав Региструпра Полевого Штаба РВСР, и полностью сменило его руководство, уже имевшее немалый опыт работы. Усилиями Ф. Э. Дзержинского Совет труда и обороны принял в ноябре 1920 года постановление за подписью В. И. Ленина о подчинении Региструпра (военной разведки), помимо РВСР, еще и ВЧК на правах ее отдела. Но решение это, к счастью, не было исполнено. После возникновения в декабре 1920 года ИНО в ряде стран стали действовать совместные резидентуры военной и внешней разведки. Но их двойное подчинение создавало массу проблем, и потому от этого совместительства пришлось отказаться. Военные и чекисты успешно сотрудничали в ходе некоторых чекистских операций, таких как, например, «Трест», «Синдикат-2», «МакиМираж». Происходил обмен развединформацией как в центре, так и на местах. И вместе с тем возникали противоречия с Особым отделом, в документах которого не всегда верно отражались процессы, происходившие в Красной армии и Разведупре. Объяснение подобным случаям дал еще в августе 1925 года заместитель начальника Штаба РККА С. А. Пугачев: «…Разногласие в определении боеспособности армии между органами аппарата Управления Наркомвоенмора и О. О. ОГПУ объясняется тем, что последний делает обобщения на основании отдельных, ничем не связанных между собой фактов, поскольку вся его работа направлена главным образом на выявление отрицательных, а не положительных сторон…».

Почти с самого начала существования военной разведки имели место случаи необоснованных репрессий против ее сотрудников, которых увольняли по настоянию Особого отдела, арестовывали и содержали под стражей, расстреливали[49].

25 мая 1934 года Политбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело вопрос о работе военной разведки (в связи с многочисленными провалами последнего времени) и приняло следующее постановление:

«1. Признать, что система построения агентсети IV Управления, основанная на принципе объединения обслуживающей ту или иную страну агентуры в крупные резидентуры, а также сосредоточения в одном пункте линий связи с целым рядом резидентур, неправильна и влечет за собой в случае провала отдельного агента провал всей резидентуры. Переброска расконспирированных в одной стране работников для работы в другую страну явилось грубейшим нарушением основных принципов конспирации и создавало предпосылки для провалов одновременно в ряде стран.

2. Имевшие место провалы показали недостаточно тщательный отбор агентработников и недостаточную их подготовку.

Проверка отправляемых IV Управлением на заграничную работу сотрудников со стороны ОГПУ была недостаточна.

3. Агентурная работа IV Управления недостаточно увязана с работой Особого отдела и ИНО ОГПУ, вследствие чего возникают недоразумения между этими учреждениями и отдельными их работниками.

4. Руководство агентурной работой штабов приграничных округов децентрализовано и позволяет местному командованию несогласованно с центром ставить агентуре не только оперативные, но и организационные задания.

5. Установка в оперативной работе IV Управления на освещение агентурным путем почти всех, в том числе и не имеющих особого для нас значения, стран неправильна и ведет к распылению сил и средств.

6. Установка в информационной работе на удовлетворение всех запросов военной и военно-промышленных учреждений неправильна, ведет к разбрасыванию в работе, недостаточно тщательной отработке поступающих материалов, широкой издательской деятельности, параллелизму с военгизом.

7. Начальник IV Управления не уделил достаточного внимания агентурно-оперативной работе, что привело к ряду серьезных промахов.

Для устранения указанных недостатков:

1. Наркомвоенмору выделить IV Управление из системы Штаба РККА с непосредственным подчинением наркому. В составе Штаба РККА оставить только отдел, ведающий вопросами войсковой разведки, увязав его работу с работой IV Управления.

Во избежание загрузки IV Управления несущественными или маловажными заданиями установить порядок дачи заданий только через наркома или с его ведома и одобрения. По линии информации сократить издательскую деятельность, ограничившись выпуском только самых необходимых для РККА справочников и пособий.

Усилить руководство IV Управления 2–3 крупными военными работниками соответствующей квалификации. Для укомплектования разведорганов выделять наиболее стойких, проверенных, с хорошей подготовкой военных работников.

2. Руководство агентурной работой 4 Отделов сосредоточить в руках IV Управления с оставлением права окружному командованию давать агентуре оперативные задания.

3. Обязать начальника IV Управления в кратчайший срок перестроить всю систему агентурной работы на основе создания небольших, совершенно самостоятельно работающих и не знающих друг друга групп агентов. Работу внутри групп поставить так, чтобы один источник не знал другого.

4. В кратчайший срок создать специальную школу разведчиков, которую укомплектовать тщательно отобранными, проверенными через ОГПУ и парторганизации лицами командного и командно-политического состава. При отборе особое внимание обратить не только на соц. происхождение, но и на национальность, учтя, что националистические настроения могут быть источником измены и предательства. Школу организовать на 200 чел., учение вести раздельно группами в 10–15 человек.

5. Центр тяжести в работе военной разведки перенести на Польшу, Германию, Финляндию, Румынию, Англию, Японию, Маньчжурию, Китай. Изучение вооруженных сил остальных стран вести легальными путями через официальных военных представителей, стажеров, военных приемщиков и т. д.

6. Для большей увязки работы IV Управления с Особым Отделом и ИНО ОГПУ:

а) создать постоянную комиссию в составе начальников этих учреждений, поставив комиссии задачу: обсуждение и согласование общего плана разведработы за границей; взаимную информацию и предупреждение о возможных провалах; обмен опытом, тщательное изучение провалов и выработку мероприятий против провалов; тщательную проверку отправляемых на закордонную работу сотрудников, контроль и наблюдение за находящимися на закордонной работе работниками.

б) Назначить начальником ИНО ОГПУ т. Артузова заместителем начальника IV Управления, обязав его две трети своего рабочего времени отдавать IV Управлению.

Наркомвоенмору т. Ворошилову лично проверять осуществление указанных мероприятий»

Начальник ИНО ОГПУ Артур Христианович Артузов был тогда назначен по совместительству заместителем Яна Берзина, к тому времени уже 10 лет возглавлявшего Разведупр Штаба Красной армии. Такое совмещение было и остается уникальным в истории спецслужб.

21 мая 1935 года Артузов был освобожден от обязанностей начальника ИНО ГУГБ НКВД и полностью сосредоточился на работе в военной разведке, которую с апреля 1935 года возглавлял Семен Петрович Урицкий.

После введения осенью того же года персональных воинских званий в Красной армии Артузову было присвоено звание «корпусной комиссар», соответствующее нынешнему званию генерал-лейтенанта.

В 1934 году с подачи НКВД руководство страны сочло работу Разведупра неудовлетворительной. Военной разведке ставили в вину громоздкость агентурных сетей и засоренность их ненадежными и «засветившимися» агентами (что привело к ряду провалов), недостаточную подготовку кадров, слабую увязку ее деятельности с Особым и Иностранными отделами ОГПУ — НКВД и др.

Материалы НКВД по военной разведке (и, в частности, доклад Ягоды), представленные руководству страны, требуют, на наш взгляд, серьезной проверки. Об их тенденциозности говорят хотя бы следующие факты: Разведупр обвинили, в частности, в том, что штаты его центрального аппарата чрезвычайно раздуты по сравнению с ИНО. Но, когда Артузов закончил реорганизацию Управления, сотрудников в его составе оказалось больше, чем раньше — 301 человек в 1934 году и 403 человек в 1935 году. Далее, в ходе реорганизации был ликвидирован информационно-статистический отдел, необходимость которого вряд ли нужно доказывать, но Артузов не пожелал или не смог непредвзято взглянуть на опыт работы военной разведки. Это подразделение было восстановлено в 1939 году и существует в ГРУ до сих пор. В ИНО такой отдел появился лишь в 1942 году, в качестве негативного факта указывалось на то, что Разведупр не имеет школы для подготовки кадров (создана в 1934 году), а только Курсы. Но такой школы не было и в ИНО, там она появилась только в 1938 году.

Исправлять положение в Разведупре было поручено чекистам, которые присылались на работу в Управление в 1934–1936 годах. Многолетний руководитель КРО и ИНО ОГПУ-НКВД СССР Артур Христианович Артузов назначается в мае 1934 года заместителем начальника Управления. А пришедшие с ним разведчики Отто Оттович Штейнбрюк и Федор Яковлевич Карин становятся в январе следующего года во главе основных агентурных отделов — западного и восточного. Сотрудники военной разведки, естественно, отнеслись к этому отрицательно. Вряд ли они считали такой поворот дела справедливым. Не улучшало обстановки и то, что Артузов называл себя «глазами и ушами» Сталина в Разведупре. Там и без того хватало «глаз и ушей», которые информировали Особый отдел. Однако в дальнейшем все могло бы утрястись. Профессиональная в основном команда Артузова имела шансы полностью войти в курс дела, наладить отношения с сотрудниками Разведупра, но времени уже не оставалось. Конфликт, возникший в результате решения Сталина направить чекистов в военную разведку, был им же и разрешен, разрешен по принципу: нет человека — нет проблемы.

Возможно, целью руководства НКВД в этой истории было забрать себе Разведупр и лишить военных разведки. На общегосударственном уровне сделать это не удалось, но на местах такое случалось.

При Артузове пришли в военную разведку в 1935 году Ян Черняк, который в течение двенадцати лет возглавлял крупнейшую агентурную сеть, охватывавшую несколько стран Европы, и впоследствии был удостоен звания Героя России, и Артур Адаме (также Герой РФ), известный картограф Шандор Радо. Как сам писал впоследствии Артузов в письме к Сталину, в это время были завербованы сотрудник немецкого посольства в Варшаве (Рудольф фон Шелиа), немецкий морской офицер и офицер мобилизационного подразделения немецких войск в Восточной Пруссии. В Берлине же были завербованы эстонский, латвийский и болгарский дипломаты, в Швейцарии — армейский генерал, в США — сотрудник госдепартамента.

В период работы Артузова в РУ началась гражданская война в Испании. Он руководил отправкой в Испанию кораблей с оружием (пушками, пулеметами и противогазами, этим занимался сотрудник Разведупра Борис Эльман, бывший чекист). В это же время военная разведка, как и другие советские спецслужбы, сотрудничала с разведкой Чехословакии (после заключения в мае 1935 года советско-чехословацкого договора о взаимопомощи). «Дружили» разведки против немцев. В 1935 и 1936 годах в Праге побывали группы сотрудников Разведупра во главе с Артузовым и вторым заместителем начальника Разведупра Александром Никоновым. В Праге в 1936–1938 годах действовал совместный разведцентр «Вонапо», находившийся на вилле его руководителя майора К. Палечека. Центр имел 33 агента в Германии и Австрии. Летом и осенью 1936 года чешская делегация побывала в Москве, где встречалась с Тухачевским, Урицким и Никоновым, а также посетила радиоразведывательную станцию в Ленинградской области. Чехи помогали переправлять в Испанию советских военных (по фальшивым документам). С советской стороны работой по этой линии руководили (до своего отзыва в Москву) военный атташе полковник Л. А. Шнитман и его заместитель военный инженер 1 ранга В. В. Ветвицкий, с чешской — полковники Дргач. Соукуп, Ф. Гаек и Ф. Моравец. С октября 1936 года в Праге также действовала советская военная миссия во главе с полковником Порубовским. Кроме него в миссию входили 3 офицера, которых после их отзыва в 1937 году заменили подполковник Климцов, майор Ляховский, капитаны Андреев и Смигельский. Это многообещающее сотрудничество прекратилось после Мюнхена.

По некоторым данным, Артузов также побывал в Париже, где пытался способствовать заключению франко-советского договора о военном союзе. Но правительство радикал-социалистов, как и пришедший ему на смену Народный фронт, больше боялись коммунистов, чем немцев.

В ноябре 1935 года были утверждены новые штаты и структура Разведупра РККА. Назначения по этим штатам произошли в феврале— марте 1936-го. И расстановка кадров получилась следующая:

Начальник Управления — комкор Семен Петрович Урицкий: заместители начальника — корпусной комиссар Артур Христианович Артузов, комдив— Александр Матвеевич Никонов. Начальники отделов:

1-го (западного) — корпусной комиссар Отто Оттович Штейнбрюк;

2-го (восточного) — корпусной комиссар Федор Яковлевич Карин;

3-го (военной техники) — комдив Оскар Ансович Стигга;

4-го (военно-морского) — капитан 2-го ранга Михаил Александрович Нефедов;

5-го (руководство работой разведотделов округов и флотов) — комбриг Василий Григорьевич Боговой;

6-го (радиоразведки) — бригадный инженер Яков Аронович Файвуш;

7-го (дешифровального) — полковник Павел Хрисанфович Харкевич;

8-го (военной цензуры) — дивизионный комиссар Павел Иосифович Колосов

9-го (монголо-синьцзянского) — комбриг Владимир Николаевич Панюков;

10-го (специального технического) — бригадный комиссар Александр Петрович Лозовский;

11-го (внешних сношений) — комкор Анатолий Ильич Геккер;

12-го (административного) — майор Алексей Дмитриевич Мартьянов.

Начальники других подразделений: специального (диверсионного) отделения «А» — бригадный комиссар Гай Лазаревич Туманян; Школы Разведупра — полковник Федор Павлович Смирнов; НИИ по технике связи Разведупра бригадный инженер — Александр Иосифович Гуревич.

До 1939 года существенных изменений в структуре не произошло. Иное дело сотрудники — многие из них были расстреляны, отправлены в тюрьмы и лагеря, уволены. Новое руководство военной разведки, которая подчинялась теперь непосредственно наркому обороны и потому именовалась просто Разведывательное управление РККА, стало активизировать зарубежную работу.

К сожалению, так же как в НКВД с Ягодой и Слуцким, у Артузова не сложились отношения с начальником Разведупра Урицким и наркомом обороны Ворошиловым, в чем сказалась ведомственная рознь.

В те же годы начинается советско-чехословацкое сотрудничество в области разведки. Взаимодействие спецслужб двух стран стало возможным после подписания Договора о взаимопомощи от 16 мая 1935 года. А уже летом Прагу посетила делегация Разведупра РККА во главе с заместителем начальника А. X. Артузовым. В результате переговоров принято решение о сотрудничестве военных разведок СССР и ЧСР против Германии. Соответствующий документ с чехословацкой стороны подписали тогдашний начальник 2-го (разведывательного) отдела Главного штаба полковник Дргач и начальник военной агентуры полковник Соукуп. Стороны наметили два основных направления совместной деятельности — обмен информацией и агентурная работа. Практическое осуществление этих договоренностей началось в январе следующего года. На встрече в Праге советские и чехословацкие разведчики сопоставили свои данные об армии Германии, в частях СС и полицейских формированиях. Они обговорили и дальнейшие планы добывания информации. Причем советская делегация, которую возглавлял, судя по всему, комдив А. М. Никонов, отметила, что Разведупр интересует главным образом немецкая военная техника. Таким образом, взаимодействие спецслужб стало реальностью, и потому Разведотдел чехословацкого Главного штаба счел необходимым внести коррективы в другие свои обязательства. 6 марта 1936 года руководство РО обратилось с письмом к своим польским коллегам из военной разведки: «В связи с изменением политических отношений между ЧСР и СССР:

а) мы отказываемся от постоянного сотрудничества со 2-м отделом польского Главного штаба в той его части, которая касается СССР;

б) мы намерены и далее сотрудничать со 2-м отделом польского Главного штаба против Германии…». А нужно сказать, что по этим вопросам ЧСР и Польша сотрудничали с 1928 года.

27 мая 1936 года был сделан еще один важный шаг в развитии отношений между военными разведками двух стран. В Праге начал действовать совместный разведывательный центр, получивший загадочное наименование ВОНА-ПО (потом ВОНАПО-2). Название центра стало загадочным, потому что не сохранилось точных сведений о том, что же оно означает. Разместился ВОНАПО в вилле сотрудника 2-го отдела майора Карела Палечека. Советскую сторону представлял капитан (потом майор) Кузнецов. ВОНА-ПО приобрел свою агентуру и внедрил своих резидентов на территорию Австрии и Германии. Но образование этой структуры не исключило встречи экспертов двух государств. В том же 1936 году гости из Чехословакии дважды (летом и в октябре) побывали в СССР. Помимо обсуждения текущих проблем разведчики обменялись опытом дешифровки немецких кодов. В связи с этим гостям показали оборудованную по последнему слову техники станцию радиоперехвата в Ленинградской области. А в Москве, помимо руководства Разведупра, их принял маршал М. Н. Тухачевский. Тогдашний начальник группы планирования и исследований 2-го отдела Франтишек Гавел вспоминал впоследствии: «Когда я изучал в Москве предоставленные нам разведывательные материалы, я был поражен обилием данных о немецкой армии и частях СС. Мы договорились, что советские разведчики будут присылать нам свои материалы по гитлеровской Германии, а мы в Праге займемся составлением итоговых документов и специальных разработок. Так началось непрерывное сотрудничество моей группы с Москвой».

Участвовали чехословацкие военные и в некоторых операциях советской разведки. Так, например, когда началась гражданская война в Испании, Прага помогала переправлять туда советских военнослужащих, которые ехали с фальшивыми документами. Но вместе с тем необходимо сказать, что сотрудничество 2-го отдела и Разведупра было отнюдь не безоблачным. И одним из моментов, которые серьезно омрачали взаимодействие, были массовые репрессии в СССР. Из Праги отзывались и уже не возвращались люди, которые принимали непосредственное участие в военном сотрудничестве двух стран. Военный атташе в Чехословакии, полковник Лев Александрович Шнитман, в январе 1937 года получил согласие фирмы Шкода бесплатно передать СССР право на производство 76-мм горных орудий вместе с соответствующими чертежами деталей орудия, а также необходимых инструментов и приспособлений. Для заключения договора в Москву был приглашен генеральный директор фирмы Вилем Громадко. А в марте Шнитман вместе со своим помощником военным инженером 1-го ранга Владимиром Васильевичем Ветвицким участвовал в очередных переговорах военных делегаций двух стран.

Но вскоре последовал их внезапный отъезд на родину. 7 июня 1937 года советское посольство уведомило чехословацкие власти о назначении новым военным атташе помощника Шнитмана по авиации капитана Ситова Якова Васильевича. А 25 июня Министерство национальной обороны Чехословакии сообщило военной канцелярии президента республики, что «заместитель военного атташе СССР в Праге инженер-полковник Ветвицкий около месяца назад выехал в СССР и до сих пор не вернулся. На запрос 2-го отдела Главного штаба было отвечено, что инженер — полковник Ветвицкий — в Прагу не вернется». Чехословацкие военные не без оснований подозревали, что оба они подверглись репрессиям. Действительно, в начале 1938 года Шнитман и Ветвицкий были арестованы и в августе того же года были расстреляны. Однако и в этих условиях взаимодействие продолжалось. Начальники чехословацкой военной разведки полковники Ф. Гаек и Ф. Моравец весной того же года посетили Москву, где речь шла о текущих вопросах сотрудничества. ВОНАПО-2 прекратил свое существование после заключения Мюнхенского соглашения, советские представители в нем покинули страну.

Шел 1937 год… В СССР набирали обороты необоснованные репрессии, в том числе против сотрудников военной разведки. Точное число уволенных, арестованных, отправленных в тюрьмы и лагеря, расстрелянных, неизвестно. В документальном фильме «Начальник разведки» (1989), выпущенном Рижской студией, говорится, что в 1937–1940 годах только в центральной аппарате Разведупра было репрессировано 300 человек. Что тогда происходило, можно проследить на примере руководителей основных подразделений военной разведки.

Начальники Управления:

комкор Семен Петрович Урицкий (апрель 1935 — июнь 1937) арестован 1 ноября 1937 и расстрелян 1 августа 1938;

армейский комиссар 2-го ранга Ян Карлович Берзин (июнь — август 1937) арестован 28 ноября 1937 и расстрелян 29 июля 1938.

Заместители начальника Управления:

корпусной комиссар Артур Христианович Артузов (май 1934 — январь 1937) арестован 13 мая 1937 и расстрелян 21 августа 1937;

старший майор госбезопасности Михаил Константинович Александровский (январь — август 1937) арестован и расстрелян в 1937;

комдив Александр Матвеевич Никонов (январь 1935 — август 1937, после ареста Берзина несколько дней исполнял обязанности начальника Управления) арестован 3 октября и расстрелян 26 октября 1937;

старший майор госбезопасности Семен Григорьевич Гендин (сентябрь 1937 — октябрь 1938, исполнял обязанности начальника Управления) арестован 22 октября 1938 и расстрелян 23 февраля 1939;

комбриг Александр Григорьевич Орлов (сентябрь 1937 — апрель 1939, с октября 1938 по апрель 1939 исполнял обязанности начальника Управления).

Начальники отделов:

1-й (западный) отдел: корпусной комиссар Отто Оттович Штейнбрюк (январь 1935 — апрель 1937) арестован 21 апреля и расстрелян 21 августа 1937.

О том времени вспоминала Мария Иосифовна Полякова — резидент военной разведки в Швейцарии в 1936–1937 годах:

«Вернулась я из командировки осенью 1937 года. Не застала в управлении ни Павла Ивановича (Берзина), ни моего начальника и учителя Оскара Стигги. Не застала я и Н. В. Звонареву, которую успела хорошо узнать и полюбить. О ней мне сказали: уволилась, где-то работает, а где, не знаем. В кабинете Стигги сидел командир с двумя шпалами. Это был А. А. Коновалов. Мы поздоровались. Он сказал, что надеется, что я выйду скоро на работу, так как некому разбирать и отправлять почту отдела. На мой вопрос, когда мне докладывать начальству, он ответил:

— Пока начальства нет наверху, а мне вы доложите по ходу дела. Завтра в Кремле вас ждет награждение орденом. Поздравляю вас, пропуск заказан, явиться в 12 часов.

Я обещала ему после обеда прийти на работу. Меня охватило чувство полного одиночества. Дело в том, что специфика моей работы до сих пор держала меня в полной изоляции, и я знала все эти пять лет только трех человек и фотографа. На душе было тяжело, я не могла понять, что происходит, и я не знала, кого можно спросить об этом. И награде своей как-то не могла радоваться. Было ясно, что представили меня к награде мои "исчезнувшие" начальники. Я даже догадывалась за что.

Получив на другой день награду, я пришла в управление. А. А. Коновалов, еще раз поздравив меня, сразу отвел в комнату напротив и, показав три больших сейфа, сказал: "Принимай это хозяйство по описи, получи расписание почты и действуй. Мы уже многим задолжали с ответами". Эти простые слова как-то меня встряхнули, я вспомнила сразу, что в сейфах дела живых людей, что они ждать не могут, что ими нужно руководить, помогать им. Познакомилась с товарищами в отделе, в основном это были командиры, окончившие академии, языков и нашей работы не знали. Не знал ее и А. А. Коновалов. Я всеми силами старалась им помочь, и как-то само собой эти товарищи стали моими первыми учениками, а позднее некоторые из них и моими начальниками. Все, что я сама знала, все полезное и нужное из моего опыта я старалась передать им, старалась научить их любить нашу работу и гордилась ими все последующие годы. Многие из них стали генералами разведки и так же, как я, связали с ней свою судьбу навсегда».

Но это потом, а пока ситуация складывалась критическая. 13 декабря 1938 года врио начальника 1-го отдела Разведупра полковник А. И. Старунин и его заместитель по агентуре Ф. А. Феденко докладывали наркому обороны К. Е. Ворошилову, что РККА фактически осталась без разведки, поскольку агентурная сеть, лежащая в ее основе, почти вся ликвидирована. Судя по всему, учреждение о полной ликвидации разведки — преувеличение, сигнал руководству о том, что разрушать уже нечего и настала пора строить заново. Но были в Управлении руководители, которые придерживались иного мнения. Начальник Политотдела Разведупра И. И. Ильичев писал 5 марта 1939 года начальнику Политуправления РККА Мехлису: «Я лично считаю, что очистка Управления не закончена. Никто из руководства Управления этим вопросом по существу не занимается…».

Зигзаги судьбы

Глава 19. Заместитель начальника разведуправления Штаба РККА

25 мая 1934 года Артузова вызвали в Кремль. В кабинете Сталина уже находились народный комиссар обороны и член Политбюро Клим Ворошилов и заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода. О степени серьезности разговора с «одним из секретарей ЦК» свидетельствует его беспрецедентная продолжительность — шесть часов! И это при том, что, как известно, Сталин был человеком немногословным и долгих речей в своем присутствии не терпел.

Итогом встречи было постановление Политбюро ЦК ВКП(б): назначить начальника ИНО ОГПУ Артура Христиановича Артузова по совместительству заместителем начальника IV управления Штаба РККА. Ему предлагалось в месячный срок проанализировать работу военной разведки и предложить меры по устранению недостатков. Он должен был также в дальнейшем перестроить центральный аппарат Разведупра и его агентурные сети, образовать совместную комиссию в составе начальника Разведупра Штаба РККА и начальника Иностранного и Особого отделов ОГПУ для координации действий военной и политической разведок, а также создать при Разведупре школу разведки (до этого здесь имелись лишь краткосрочные курсы).

Как впоследствии писал сам Артузов, Сталин, направляя его на работу в Разведупр, сказал, что он должен быть там его глазами и ушами.

Так Артузов стал владельцем еще одного служебного кабинета в знаменитом, в два этажа, «шоколадном домике» в Большом Знаменском переулке под номером 17. Оперативные отделы и службы обитали по тому же адресу в большом четырехэтажном здании рядом.

При назначении Артузов оговорил единственное условие: чтобы ему разрешили взять с собой в Разведупр из ОГПУ по своему усмотрению около тридцати сотрудников. Просьба была удовлетворена. Пришедшие с Лубянки вместе с Артуром Христиановичем люди, как правило, заняли ключевые и ответственные посты.

21 мая 1935 года Артур Христианович Артузов был освобожден от обязанностей начальника ИНО ГУГБ НКВД СССР и полностью сосредоточился на работе в Разведывательном управлении Рабоче-Крестьянской Красной армии.

Начальником Иностранного отдела ГУГБ был утвержден Абрам Слуцкий, его первым заместителем Борис Берман и вторым — Валерий Горожанин. Начальником Разведупра был Ян Карлович Берзин. С ним у Артузова были доброжелательные отношения.

Но назначение Артузова первым заместителем начальника РУ (раньше такой должности в штатном расписании не имелось), приход на руководящие должности большой группы чекистов — такого не бывало никогда, и это не могло не вызвать раздражения у ветеранов военной разведки.

Надо отдать должное Берзину, сыну латышского батрака, участнику Гражданской войны — он мужественно перенес эту новацию, которая, по сути дела, означала проявление к нему со стороны руководства страны недоверия.

Претензии же к разведке были серьезные. У военной разведки случались провалы: в 1933 году в Финляндии, во Франции, в 1934 году провалилась агентура разведотдела Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА) в Маньчжурии.

Уже за год своего совместительства Артузов сделал в Разведупре достаточно много. Он добивался, чтобы агенты военной разведки за границей прервали прежние связи со своими партиями, а также личные знакомства с известными коммунистами. Уже одно это сразу вывело многих агентов из поля зрения политической полиции (особенно в Германии).

Еще одно обстоятельство, весьма специфическое не только для того времени. Многие загранработники, вернувшись из командировок, испытывали на родине материальные и жилищные трудности, привыкнув, особенно в Европе и США, к иному уровню и качеству жизни. Зачастую для них не находилось пристойного места в центральном аппарате РУ или в разведотделе военного округа. Это приводило к текучести кадров, поскольку разведчики, как правило люди образованные, владеющие иностранными языками, относительно легко находили для себя более интересную работу даже в собственном военном ведомстве, в других управлениях или академии.

Артузов предложил ввести особый порядок прохождения службы разведчиков: их деятельность за кордоном отныне приравнивалась к пребыванию в действующей армии во время войны. Это позволило узаконить для них действительно заслуженные привилегии.

Артузов сократил аппарат Разведупра и перестроил его по образцу Иностранного отдела ГУГБ НКВД. Он создал два «добывающих» отдела, ведающих стратегической разведкой: 1-й занимался таковой в странах Запада, 2-й — Востока.

Определенным просчетом Артузова стала ликвидация бывшего 3-го, аналитического, отдела. Такового в структуре ИНО не имелось, потому, видно, он не сохранил его и в Разведупре. Позднее, во время Великой Отечественной войны, аналитическое подразделение во внешней разведке НКВД было создано, впоследствии оно развернулось в мощное управление, укомплектованное специалистами высшего класса, в том числе кандидатами и докторами наук в разных отраслях знания.

Военную разведку преследовали неудачи.

Очень серьезный провал в Копенгагене, который случился по вине видного разведчика Александра Улановского. Причем из-за него же за четыре года до того подобный провал имел место в Германии.

Во-первых, оказалось, что пятеро связников Улановского были коммунистами, несмотря на строгое указание новых агентов из числа членов компартии не заводить завербованным ранее связи и знакомства прервать. Улановский эту порочную практику продолжал, скрыв от Центра, что все его новые связники — коммунисты. К тому же выяснилось, один из них оказался агентом полиции. Естественно, что конспиративная квартира Улановского, куда к нему поступала почта из Германии для последующей переправки в Москву, оказалась под наблюдением полиции.

Опять же, вопреки элементарным правилам конспирации, Улановский принимал в этой квартире завербованных иностранцев. Некоторые из них были на ней и арестованы в засаде. Но это еще полбеды. Дальше — хуже. В эту квартиру один за другим заявились три (!) резидента Разведупра по дороге домой — Давид Угер, Макс Максимов и Д. Львович, причем ни одному из них в Копенгагене делать было решительно нечего. Все они, как говорят в разведке, «сгорели».

Берзина в Москве тогда не было, и неприятная обязанность писать 16 марта 1935 года докладную записку наркому выпала на долю Артузова. В ней он, в частности, заметил: «Очевидно, обычай навещать всех своих друзей, как у себя на родине, поддается искоренению с большим трудом». И далее: «Наиболее характерным моментом во всем деле является то, что наши работники, неплохо работавшие в фашистской Германии, по прибытии в "нейтральную" страну пренебрегли элементарными правилами конспирации». Хорошо хоть, отметил Артур Христианович, что, поскольку «никаких дел, направленных против интересов Дании, арестованные разоблачить не могут (таковых дел не было), то надо полагать, что датчане не найдут оснований для каких-либо претензий к советскому государству».

То, что записку подписал не Берзин, а его первый заместитель, Ворошилов использовал в своих интересах. Дело в том, что нарком обороны весьма ревниво относился к любому покушению на свой престиж, особенно со стороны ОГПУ — НКВД. Первый удар по его самолюбию был нанесен вождем, когда особые отделы были полностью выведены из-под контроля со стороны военного ведомства и целиком переданы в ОГПУ. Вряд ли ему было приятно, что теперь все ключевые посты в Разведупре (кроме должности начальника управления) заняли «пришельцы» из НКВД, в том числе и этот чересчур самостоятельный Артузов. Потому он и воспользовался подписью последнего под докладной, чтобы возложить главную вину за провал именно на него. (В некоторых странах древнего мира существовал такой «милый» обычай: правитель казнил не полководца, проигравшего битву, а гонца, принесшего ему весть о поражении.)

Вот что начертал «первый красный офицер» на докладной, перед тем как переслать ее Сталину: «Из этого сообщения (не очень внятного и наивного) видно, что наша зарубежная разведка все еще хромает на все четыре ноги. Мало что дал нам и т. Артузов в смысле улучшения этого серьезного дела. На днях доложу меры, принимаемые для избежания повторения подобных случаев».

Сталин, однако, разобрался в этом деле по-своему, не так, как рассчитывал Ворошилов. В апреле Ян Берзин был освобожден от должности начальника Разведупра и отправился за много тысяч километров от Москвы к новому месту службы — заместителем командующего ОКДВА (Особой Краснознаменной Дальневосточной армии), легендарного героя Гражданской войны Василия Константиновича Блюхера.

Впоследствии Я. К. Берзин был главным военным советником республиканской армии Испании в период Гражданской войны в этой стране. В 1937 году вновь возглавил военную разведку, но ненадолго. Тогда же был арестован и 29 июля 1938 года расстрелян. Посмертно реабилитирован.

Тогда же заместитель наркома обороны и по совместительству начальник Политуправления РКК Ян Гамарник получил указание подобрать кандидатуру на пост начальника Разведупра — непременно из числа видных военных, имеющих хоть какой-то опыт разведывательной работы.

3 мая 1935 года Гамарник представил Сталину в качестве такого кандидата Семена Петровича Урицкого.

Семену Петровичу Урицкому было тогда сорок лет. Он приходился родным племянником убитому в 1918 году террористом председателю ПетроЧека Моисею Урицкому. Племянник был старым членом партии, участвовал в мировой войне рядовым драгунского полка. В Гражданскую войну командовал кавалерийскими частями, закончил войну командиром бригады во Второй конной армии. По окончании войны учился в Военной академии РККА, затем два года находился на нелегальной работе в Германии и Чехословакии. Потом командовал дивизией и корпусом, был начальником штаба Ленинградского военного округа. Последняя должность — заместитель начальника Автоброневого управления РККА. Награжден двумя орденами Красного Знамени. Сталин кандидатуру Урицкого утвердил.

Судьба Урицкого впоследствии оказалась печальной. В июне 1937 года он был назначен заместителем командующего войсками Московского военного округа, через четыре месяца арестован и 1 августа 1938 года расстрелян.

Между тем в личной жизни Артузова произошло событие, которое в дореволюционной беллетристике принято было называть роковым. Он влюбился, вернее полюбил, второй раз в жизни, и, как это бывает у мужчины старше сорока, пылко, безоглядно и непреодолимо.

Первая жена Артузова, Лидия Дмитриевна Слугина, была человеком прекрасной души. В голодные годы она подобрала на одном из московских вокзалов девочку-беспризорницу, то ли сироту, то ли просто брошенную родителями, привела домой, вымыла, накормила, переодела во все чистенькое (старую одежонку пришлось просто сжечь), да… так и оставила в семье с полного согласия мужа. Дескать, где кормим троих, там и для четвертого миска супа найдется. Галя росла вместе с другими детьми как родная и покинула дом фактически приемных родителей (формально ее не удочеряли, впрочем, и сами Артур Христианович и Лидия Дмитриевна жили, не расписываясь, в те годы гражданский брак являлся обычным явлением), только когда вышла замуж.

И вот нежданная-негаданная последняя любовь.

Инне Михайловне было тогда тридцать с небольшим, была скорее просто миловидной, чем красивой, но обладала тем неуловимым женским шармом, который привлекает мужчин сильнее и привязывает прочнее самых колдовских чар. Артузов стал ее третьим мужем. Первым был крупный советский работник Иван Иванович Межлаук, в ту пору член ЦИК СССР, секретарь Совета Труда и Обороны (СТО) и заместитель управделами Совнаркома СССР.

С Межлауком Инна Михайловна прожила десять лет. После развода вышла замуж за Григория Самойловича Тылиса, с которым Артузов был хорошо знаком по службе. Тылис работал в системе внешней торговли, последние годы являлся заместителем уполномоченного Всесоюзной торговой палаты в Париже и часто выезжал за границу. Нередко он под псевдонимом «Нора» выполнял конфиденциальные поручения Артузова по линии ИНО, а затем Разведупра. Отношения между ними были взаимоуважительными, даже дружескими. Тылис и познакомил Артузова с женой.

Инна Михайловна с первого взгляда влюбилась в Артура Христиановича.

Артузов оставил семье большую квартиру в Милютинском переулке и перебрался, взяв с собой минимум личных вещей, в двухкомнатную квартиру Инны Михайловны по 3-й Тверской-Ямской улице, дом номер 21/23.

11 января 1937 года по предложению наркома обороны Ворошилова Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение об освобождении Артузова и Штейнбрюка от работы в Разведупре и направлении их в распоряжение НКВД.

Глава 20. Мироныч — верный соратник Сталина

Первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) Сергея Мироныча Кирова жители Ленинграда любовно называли по-народному — только по отчеству — Мироныч. Он был вернейшим соратником Сталина, который являлся для него абсолютным, непререкаемым авторитетом, искренне любимым.

Убийство Кирова 1 декабря 1934 года было неожиданным, страшным. Вокруг злодейского убийства Кирова в то время, а затем в последующие десятилетия нагромождено такое множество домыслов, придуманных фактов, событий, гнусного вранья, что разобраться в том, как было в действительности, непросто. Автор более тридцати лет занимался обстоятельством убийства Кирова. На основании непредвзятого изучения фактов, общения с современниками Кирова представил полную картину тех давних событий.

По мнению некоторых исследователей жизни и деятельности Артура Христиановича Артузова, тот не верил в существование заговора против Кирова. Одна из версий убийства Кирова — террорист был связан с заграницей. Однако к Артузову даже слабенького сигнала о подготовке такого акта не поступало. Артузов со всем народом с горечью воспринял злодейское убийство Кирова. Искренне переживал гибель Мироныча.

* * *

Кто убил Сергея Мироновича Кирова-Кострикова, общеизвестно, а как это происходило? Такой вопрос интересовал меня ни одно десятилетие. Тридцать лет я старался докопаться до настоящей причины. Хотелось узнать правду об этом событии.

Об убийстве Кирова говорили и на XXII съезде КПСС, состоявшемся в октябре — ноябре 1961 года. Были различные публикации. По сей день существуют разные версии.

Проживавший в соседнем с моим домом подполковник в отставке, бывший пограничник Станислав Антонович Давидович, немало интересного поведал мне о том времени:

— Сотрудников Ленинградского Управления НКВД заменили нашими пограничниками, — рассказывал Станислав Антонович. — Хорошо помню все, что тогда происходило…

1 декабря 1934 года в 16 часов 37 минут после раздавшихся двух выстрелов в коридоре третьего этажа Смольного был обнаружен лежащим лицом вниз Киров. Голова его была откинута вправо, фуражка, упершись козырьком в пол, слегка приподнята. Под его левой рукой канцелярская папка с материалами подготовленного доклада. В двух-трех шагах от Кирова, распластавшись, лежал неизвестный человек, руки разбросаны, в стороне от них лежал револьвер. Неизвестный был в обмороке. А когда очнулся, то забился в истерике… Он кричал и кричал: «Я ему отомстил! Я ему отомстил!».

В кармане убийцы был партийный билет на имя Николаева. В Смольном услышали два выстрела. Киров был убит одной пулей. Где же вторая? Входное отверстие пули было на верхнем карнизе правой стороны коридора, где совершилось убийство. Пуля пошла далеко вправо и высоко. Возможно, Николаев пытался покончить жизнь самоубийством.

Кто такой Николаев и его жена

Николаев Леонид Васильевич родился в 1904 году в Петербурге. Окончил шесть классов. В комсомоле состоял с 1920 года, а в 1924 году по Ленинскому призыву вступил в ВКП(б). Николаев до одиннадцати лет болел и не мог ходить. В 1926 году медицинская комиссия отмечала у него признаки вырождения — обезьяньи руки, короткие ноги, удлиненное туловище, и он был освобожден от действительной военной службы в Красной армии. Николаев психически неустойчив, постоянно находился в конфликтах с окружающими. Начал свою трудовую деятельность с секретаря сельсовета в Саратовской области. Кем только он ни работал — и конторщиком, и подручным слесаря, и строгальщиком. С мая 1921 года — конторщик в Выборгском отделении отдела коммунального хозяйства Ленинградского Совета. Уволен 9 июня 1922 года. С ноября этого года — ученик слесаря на заводе «Красная заря». С декабря 1924 года по январь 1926 он работал в Лужском укоме комсомола. Здесь он женится на заведующей сектором учета Лужского укома ВКП(б) Мильде Драуле и возвращается в Ленинград. В том же 1926 году Николаев поступает на завод Карла Маркса. За 15 лет Николаев сменил 13 мест работы, что было вызвано его неуживчивым характером. В 1929 году за неосторожную езду на велосипеде был судим и отделался штрафом. В том же году за создание склоки в коллективе завода «Красный Арсенал», где он тогда работал, ему объявили выговор. Был Николаев и управделами Выборгского райкома комсомола (в Ленинграде). Последняя его должность с октября 1933 года — инструктор Ленинградского института истории ВКП(б). 31 марта 1934 года за отказ выехать на работу в систему транспорта Николаев парткомом института исключен из членов ВКП(б). А в апреле этого же года партийное собрание института исключило его из партии с формулировкой: за отказ явиться в районный комитет партии в отборочную комиссию по мобилизации коммунистов на транспорт, обывательское реагирование на это и склочные обвинения в адрес руководящих работников-партийцев. Еще раньше 3 апреля 1934 года по институту издается приказ об увольнении Николаева с работы. Это говорит о том, что Николаев был уволен с работы сразу же после решения партбюро, до решения партийного собрания, уволен не за нарушение трудовой и производственной дисциплины, а за партийную недисциплинированность. Тройка по рассмотрению конфликтных дел Смольнинского РК ВКП(б) в мае 1934 года при разборе апелляции Николаева, учитывая его раскаяние, объявила ему строгий выговор с занесением в личное дело. В партии Николаева оставили. Было отмечено, что Николаев груб, крайне невыдержан, истеричен. В момент рассмотрения апелляции — безработный. Мильда Драуле, жена Николаева, родилась в 1901 году в семье латышского крестьянина-батрака, вступила в комсомол, затем в 1919 году в партию. С Николаевым она познакомилась в Луге, где он работал в укоме комсомола. В 1930 году она пришла в Ленинградский обком партии сначала учетчиком, затем стала помощником заведующего сектором кадров легкой промышленности. В 1933 году ее перевели инспектором-секретарем по кадрам в Ленинградское управление Наркомата легкой промышленности. Управление располагалось в Смольном. Мильда Драуле была красивой, миловидной женщиной, моложе своего мужа. Она была знакома с Кировым. При встречах в коридорах Смольного они улыбались друг другу. Киров улыбался всем женщинам. Он был жизнерадостным, приветливым человеком. Николаев очень любил свою жену и часто ревновал ее.

Николаев не имел работы, но на завод идти категорически отказался. Он считал себя несправедливо уволенным и требовал восстановления на прежнем месте или предоставления равнозначной по зарплате работы. С семьей из шести взрослых он жил в двух маленьких комнатах в коммунальной квартире по адресу Лесной проспект, дом 13/8, квартира 41. Неоднократно писал Кирову с просьбой помочь, но, видимо, письма до Кирова не дошли. Николаев был очень озлоблен на Кирова, ревновал к нему свою жену.

Возникали вопросы: как у убийцы оказалось оружие, как он добыл пропуск в Смольный?

Револьвер Николаев приобрел еще в 1918 году, на это огнестрельное оружие ему 2 февраля 1924 года органами власти выдано соответствующее разрешение за № 4396. 21 апреля 1930 года оно перерегистрировано, и тогда же на оружие Николаеву вручено удостоверение под № 12296. Этим документом Николаев воспользовался в 1930 году, когда в одном из магазинов Ленинграда купил 28 боевых патронов к револьверу. В то время почти всем партийным и комсомольским работникам разрешалось иметь оружие. Что касается пропуска в Смольный, то в те годы любой член партии мог беспрепятственно пройти в здание обкома по партийному билету. У Николаева партбилет был на руках, и членские взносы были уплачены за все месяцы, несмотря на то что он не работал с апреля 1934 года.

Утверждение, что Николаева ранее трижды задерживали с оружием и что якобы его каждый раз отпускали ленинградские чекисты — неверно. Его задерживали только один раз 15 октября 1934 года. Нет доказательств, что чекисты заглядывали в портфель, где лежал револьвер, на ношение которого Николаев имел право. Они могли и не обыскивать задержанного Николаева. Николаев добивался «справедливого отношения к своей личности». Письма о несправедливом якобы к нему отношения он вручал Чудову — второму секретарю обкома, Угарову — секретарю обкома и Кирову (дважды, когда тот выходил из машины).

Николаев писал и отправлял письма в различные инстанции. Вот одно из них — Кирову. Датировано июлем 1934 года. Автор сообщил, что он работал на ответственных должностях, активно боролся с «новой оппозицией», был всегда верным солдатом партии, но вот уже четвертый месяц сидит без работы, и никто на это не обращает внимания. В августе Николаев обращался лично к Сталину. Жалобы на тяжелое материальное положение, несправедливое увольнение с работы, преследование за критику. Не дождавшись ответа, в октябре Николаев шлет послание в Политбюро ЦК ВКП(б). Это крик отчаяния. В семье шесть человек, пятеро из них взрослые, работает только жена. На ее скудный заработок всем не прожить. С момента увольнения Николаев написал десятки писем в партийные и советские органы. Толку никакого. Доведенный до отчаяния, он сочинил и размножил горестный «Автобиографический рассказ». И еще «Последнее прости…» — пессимистические строки о страданиях потерявшего надежду человека, о самоубийстве чередуются с разоблачением пороков общества с выражением готовности пожертвовать собой ради справедливости «во имя исторической миссии». Такого же содержания и другие писания Николаева: «Дорогой жене и братьям по классу», «Политическое завещание» («Мой ответ перед партией и обществом»). Он составляет лично план с подробностями возможных вариантов убийства. Речь шла об убийстве Кирова, которого он люто ненавидел.

Допросы и суд

Приехавшие 2 декабря в Ленинград Сталин, Молотов, Жданов, Ежов, Ягода, Кокарев, а также секретарь обкома Чудов расположились в кабинете Кирова и начали вызывать интересующих их людей. Был вызван Ф. Д. Медведь. Его допросили. Сталин очень резко упрекал его за то, что он не предотвратил убийство Кирова. Николаева привезли в каком-то невменяемом состоянии. Сталина он не узнал. Ему показали портрет Сталина, и лишь тогда он понял, кто с ним разговаривает. Он ничего ясного не сказал, плакал и повторял: «Что я наделал, что я наделал…». Факта покушения он не отрицал. Была вызвана жена Николаева — Мильда Драуле. Она была растеряна, ошеломлена, заявляла, что ничего не знала и не подозревала. При первых допросах Николаев держался версии личной мести за якобы поруганную честь и неустроенность личной жизни.

2 декабря 1934 года Сталину было доложено агентурное дело «Свояки». (Свояками были, как известно, Каменев и Троцкий. Отсюда, очевидно, и одна из целей агентурной разработки — выяснить связь каменевцев, зиновьевцев с троцкистами). По этому делу проходили бывшие участники зиновьевской оппозиции Котолынов, Шацкий, Румянцев, Мясников, Мандельштам и другие.

Проработка следственными органами версии убийцы-одиночки прекратилась 3 декабря 1934 года. Медведь был освобожден от обязанностей. Временно исполняющим обязанности начальника Ленинградского управления НКВД 3 декабря стал заместитель наркома НКВД СССР С. Агранов, имевший богатый опыт фальсификации дел о контрреволюционных центрах и организациях. (Впоследствии был расстрелян.) Агранов возглавил следствие. Помощь ему в искусственном создании доказательств оказывали сотрудники НКВД СССР Гендин, Дмитриев, Коган, Коркин, Лулов, Миронов, Стромин и другие. За исключением Гендина они впоследствии были обвинены в совершении тяжких государственных преступлений и расстреляны. Исполнители, те работники НКВД, кто знал о реальном ходе событий, были не нужны.

Были осуществлены репрессии против бывших дворян, царских чиновников сразу же после убийства Кирова.

«Спустя короткое время по заранее подготовленным спискам из Ленинграда как социально опасный элемент была выслана большая группа бывших дворян, чиновников, царских учреждений и членов их семей», — вспоминал подполковник в отставке Станистал Антонович Давидович.

От прокуратуры СССР дело по убийству Кирова вел следователь по особо важным делам Лев Шейнин. Этот «деятель», впоследствии ставший писателем и драматургом, активно участвовал в фальсификации дела по убийству Кирова, в обвинении группы невиновных лиц. В начале 50-х сам, оказавшись на некоторое время в тюремной камере, Шейнин, наверно, мог поразмыслить о том, каково было людям, не совершившим преступления, расплачиваться за надуманные обвинения. После смерти Сталина Лев Романович Шейнин — уважаемый человек, писатель.

На квартире Николаева были изъяты все его писания, дневники… Он говорил, что войдет в историю, ему будут ставить памятники, и сравнивал себя с Желябовым и Радищевым. Все, что было известно о Николаеве, свидетельствовало о том, что он нуждался в направлении его на психиатрическую экспертизу. Однако требования закона на этот счет не было выполнено. Такая экспертиза не могла устраивать следствие и в случае невменяемости Николаева подрывала обвинение. Псих — стало быть, неподсуден. А нужен был обвиняемый, отвечавший за современное конкретное преступление. И к тому же его организатор. В поисках соучастников помогли дневники Николаева. Агранов сразу же ухватился за запись: «Я помню, как мы с Иваном Котолыновым ездили по хозяйственным организациям для сбора средств на комсомольскую работу. В райкоме были на подбор крепкие ребята — Котолынов, Антонов, на периферии — Шатский…». Котолынов, Шацкий — это ведь те, кто проходил по агентурному делу «свояки». 6 декабря арестовали Котолынова. Арестовали тех, кого назвал Николаев, тех, кого ему помогли «вспомнить» следователи.

Генеральный прокурор СССР Иван Алексеевич Акулов (расстрелян в 1937 году), его заместитель Андрей Януарович Вышинский стали очень кратко передопрашивать обвиняемых, а Лев Шейнин фиксировал то, что они показывали. При этом присутствовала и комиссия ЦК по этому делу в лице Николая Ежова и Александра Косарева. (Впоследствии оба были расстреляны.) Обвинительное заключение писал лично Вышинский. Он два-три раза ездил с Акуловым в ЦК к Сталину, который лично редактировал это обвинительное заключение.

Николаев же 4 декабря изменил свои первоначальные показания о том, что совершил убийство с целью личной мести. Он вдруг заявил, что является участником антисоветской подпольной троцкистско-зиновьевской группы, по поручению которой якобы и совершил убийство Кирова. Мотивами же убийства явилось стремление этой группы отомстить Кирову за разгром бывшей зиновьевской оппозиции, дезорганизовать советское и партийное руководство страны и добиться таким путем изменения его политики. Эта версия стала официальной. Она была изложена в «обвинительном заключении по делу Николаева Л. В., Котолынова И. И. Мясникова И. П., Шатского Н. Н., Мандельштама С. О., Соколова Г. В., Звездова В. И., Юскина И. Г., Румянцева В. В., Антонова Н. С, Толмазова А. И., Левина В. С, Соскицкого Л. И., Ханика Л. О., обвиненных в преступлениях, предусмотренных ст. 588 и 5811 Уголовного кодекса РСФСР». Все они были судимы выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР 28 и 29 декабря, признаны виновными и расстреляны в ночь с 29 на 30 декабря 1934 года в Ленинграде. Котолынов, бывший член ЦК ВЛКСМ, на всем протяжении предварительного и судебного следствия отрицал, что причастен к убийству Кирова. Отрицали и другие двенадцать человек, имена которых назвал Николаев. На процессе его допрашивали отдельно от остальных подсудимых. Сначала он попытался говорить, что действовал в одиночку, никаких соучастников у него не было, в связи с чем председательствовавший Ульрих тут же позвонил в Москву Сталину и предложил вернуть дело на доследование. Однако Сталин ответил ему отказом и рекомендовал заканчивать процесс. После этого под нажимом Ульриха Николаев изменил свои показания. Ульрих заставил его вспомнить прежние. Потом, как бы опомнившись после допроса в суде, Николаев кричал: «Что я сделал, что я сделал! Теперь они меня подлецом назовут. Все пропало». По словам охранника Гусева, Николаев был уверен, что ему дадут не более трех-четырех лет. После объявления приговора Николаев выкрикнул, что его обманули, и стукнулся головой о барьер.

После суда

Казнили осужденных через час после объявления приговора, в ту же ночь. Расстрелом руководил комендант здания управления НКВД Михаил Матвеев. Вначале были расстреляны Николаев, Шатский, Румянцев и другие. Котолынов остался последним. С ним стали беседовать Агранов и Вышинский. Они ему сказали: «Вас сейчас расстреляют, скажите все-таки правду, кто и как организовал убийство Кирова». Иван Котолынов ответил: «Весь этот процесс — чепуха. Людей расстреляли. Сейчас расстреляют и меня. Но все мы, за исключением Николаева, ни в чем не повинны…».

Тринадцать безвинных людей: три студента, преподаватель, инженер, слушатели военно-морской и промышленной академий, депутат Выборгского райсовета в городе Ленинграде. В январе 1935 года из уголовного дела уже расстрелянных Николаева, Котолынова, других выделили дело так называемой «ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы». В нее попали родственники Николаева — его жена, сестра жена с мужем, мать, сестры, брат, а также близкие Котолынова, Антонова и других расстрелянных в декабре 1934 года. Многие из 77 осужденных не знали друг друга, но все они были обвинены в причастности к убийству Кирова.

23 января 1935 года в городе Москве Военная Коллегия Верховного суда СССР под председательством В. В. Ульриха за халатное отношение к охране Кирова осудила на разные сроки 12 сотрудников Ленинградского управления НКВД. В их числе бывший начальник управления Медведь Ф. Д., его заместители Запорожец И. В., Фомин Ф. Т. Как рассказал мне С. А. Давидович: «Медведь, Запорожец и другие руководители управления с удобствами устроились в отдельном вагоне. Взяли с собой всякой снеди, патефон и поехали с музыкой на Колыму. Там они были использованы на работе в Дальстрое, занимали руководящие посты».

Однако спустя два года во время процесса Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова и других «организаторов» убийства Кирова был назван Г. Г. Ягода, бывший в то время наркомом внутренних дел СССР. Им якобы с помощью своих сообщников в центральном аппарате НКВД, а также руководителей Ленинградского управления, в частности заместителя его начальника И. В. Запорожца, было подготовлено и осуществлено убийство С. М. Кирова. В 1937 году почти все руководство Ленинградского управления НКВД было расстреляно. В живых остались лишь трое: Ф. Т. Фомин — один из заместителей начальника управления, П. М. Лобов — начальник особого отдела управления и Г. А. Петров — оперуполномоченный секретно-политического отдела НКВД.

Ягода признался на процессе во всех мыслимых и немыслимых злодеяниях. Вот его показания: «В 1934 году, летом, Енукидзе сообщил мне о состоявшемся решении центра правотроцкистского блока совершить убийство Кирова. В этом решении якобы принимал непосредственное участие Рыков. Мне стало известно, что троцкистско-зиновьевские тергруппы ведут конкретную подготовку этого убийства. Енукидзе настаивал на том, чтобы я не чинил препятствии этому делу. В силу этого я вынужден был предложить Запорожцу, который занимал должность зам. Начальника НКВД в Ленинграде, не препятствовать совершению теракта над Кировым. Спустя некоторое время Запорожец сообщил мне, что органами НКВД задержан Николаев, у которого были найдены револьвер и маршрут Кирова, и Николаев был отпущен».

Признав в целом суть предъявленных ему обвинений в своем последнем слове, Ягода категорически отверг обвинение в шпионаже и причастности к убийству Кирова. Это не спасло его. Он был расстрелян 15 марта 1938 года. Погрешностей же в сфальсифицированном процессе можно найти немало. Вот показания П. Буланова, личного секретаря Ягоды и секретаря Наркомата внутренних дел, работавшего в аппарате НКВД до конца марта 1937 года. Буланов говорил: «Ягода рассказывал мне, что сотрудник Ленинградского управления НКВД, охранник Кирова, Борисов, причастен к убийству Кирова. И когда члены правительства, приехавшие в Ленинград, вызвали этого Борисова в Смольный допросить его в качестве свидетеля, то Запорожец, будучи встревожен и опасаясь, что Борисов выдаст тех, кто стоял за его спиной, решил убить его. По указанию Ягоды Запорожец устроил так, что грузовая машина, которая везла Борисова в Смольный, потерпела аварию. Борисов в этой аварии был убит. Но Запорожец не мог быть организатором убийства Борисова, ибо в день убийства отсутствовал в Ленинграде. С августа 1934 года он находился на излечении по поводу перелома ноги, а с 13 ноября проводил отпуск в Хосте и возвратился оттуда 7 декабря. Запорожец с террористом Николаевым никогда не встречался, после совершения преступления его не допрашивал и не причастен к убийству Кирова.

Борисов погиб во время аварии автомашины. Он сидел на облучке грузовой машины, и, когда чуть-чуть не произошло столкновение с выскочившим из-за угла грузовиком, машина с Борисовым резко отвернула, и он ударился о фонарный столб, а потом упал вниз на тротуар. Возникает вопрос, почему Борисова повезли на грузовой машине. В Ленинград тогда приехало много начальства, и все легковые машины были в разгоне.

Как бороться с оппозиционерами? Сталин понял, что разговоры тут ему не помогут. Оппозиция, даже разгромленная, затаивалась, при благоприятных обстоятельствах всякий раз пыталась поднять голову. И когда Сталин решил избавиться от оппозиционеров, то воспользовался убийством Кирова.

Сажать в тюрьму человека, а тем более лишать его жизни за убеждения, иную точку зрения на политику государства как-то нецивилизованно, дико. А вот если его объявить шпионом-диверсантом, вредителем, агентом царской охранки, то такое людьми воспринимается иначе. Шпион, предатель, гад, одна ему дорога — стенка. Бухарин «оказывается» не только в оппозиции вождю, но он вдохновитель и организатор убийства Кирова. Для убедительности широкомасштабного заговора по второму кругу пошли Медведь, Запорожец, другие ленинградские чекисты.

Сталин использовал факт убийства Кирова для избавления от оппозиционеров, пятой колонны.

Версии

В самом первом сообщении в газетах об убийстве Кирова говорилось о связи убийцы с представителем иностранного консульства. (Имелся в виду бывший консул буржуазной Латвии в городе Ленинграде Бисенекс Г. Я.) Затем возникла версия: убийство совершено Николаевым — членом контрреволюционной организации, в состав которой входили бывшие участники зиновьевской оппозиции.

Версию о принадлежности Л. В. Николаева к «зиновьевской» оппозиции выдвинул И. В. Сталин. Она была воспринята и проведена в жизнь следствием и судом в результате прямого давления с его стороны. Сталин вызвал Ежова и Косарева и сказал: «Ищите убийц среди зиновьевцев». В это не верили чекисты.

Проверка, произведенная по материалам партийных архивов и архивов органов госбезопасности, не обнаружила данных о том, что Л. В. Николаев примыкал к каким-либо оппозиционным группировкам, в том числе и к «зиновьевской».

Сталин избавлялся всеми мерами от политических противников и от тех, кто мог стать ими в будущем.

Вторая версия состоит в том, что Николаев был лишь орудием в руках сотрудников НКВД, действовавших по указанию Сталина.

В 1933–1934 годах в Ленинграде не существовало контрреволюционной террористической организации и так называемого «Ленинградского центра». В уголовном деле Николаева, Котолынова и других, а также в материалах проверок 1956–1967,1988-1989 годов данных, подтверждающих причастность И. В. Сталина и органов НКВД к организации и осуществлению убийства С. М. Кирова, не имеется. Что касается Запорожца, то он с террористом Николаевым никогда не встречался, после совершения преступления его не допрашивал и не причастен к убийству С. М. Кирова. Отсутствуют доказательства и о наличии заговора с целью убийства охранника Кирова Борисова М. В., который погиб в результате автомобильной аварии. Нет доказательств и для обвинения бывшего консула буржуазной Латвии в городе Ленинграде в подготовке убийства С. М. Кирова.

В 1960 году Комиссия ЦК КПСС для расследования обстоятельств убийства С. М. Кирова, которую возглавил Шверник, опросила тысячи людей, изучила тысячи документов. Наиболее активным членом комиссии была Ольга Григорьевна Шатуновская, член партии с дореволюционным партийным стажем. Она работала с Кировым в Закавказье, а в 1937 году была репрессирована.

По мнению Шатуновской, Киров был убит по тайному распоряжению Сталина. Следует заметить, что первая комиссия, расследовавшая обстоятельства убийства Кирова, работала на большой эмоциональной волне, вызванной XX съездом, и в ее деятельности преобладал явно обвинительный уклон против Сталина, а репрессированная в тридцать седьмом году Шатуновская, безусловно, не питала добрых чувств к Сталину. Но самое главное — комиссия могла пользоваться материалами политических процессов тридцатых годов, они же были сфальсифицированы и никак не могли служить доказательствами. Здесь следует сказать о признании подследственных. Во времена «большого террора» многие лица, прошедшие царские тюрьмы, участвовавшие в гражданской войне, на следствии признавались в совершении вымышленных преступлений, в том, что они являются шпионами зарубежных разведок, агентами царской охранки.

Убийца Кирова за обещание сохранить ему жизнь оклеветал 13 человек, совершенно непричастных к этому убийству.

Многие, попавшие под жернова репрессий, не отличались большой принципиальностью, приспосабливались, как могли… Юрий Леонидович Пятаков — активный деятель троцкистской оппозиции 21 августа 1936 года в газете «Правда» выступил со статьей «Беспощадно уничтожить презренных убийц и предателей». Однако это не помогло Пятакову уцелеть. В сентябре 1936 года его арестовали, а в 1937 году он был расстрелян.

Архивные материалы следствия показывают, что командарм 2-го ранга В. М. Примаков (в 20-х годах примыкавший к троцкистской оппозиции), участник «военно-троцкистского заговора в армии» 21 мая 1937 года дал показания, что во главе заговора стоял М. Н. Тухачевский, который был связан с Л. Д. Троцким. Кроме этого, на допросе Примаков назвал 40 видных советских работников как участников этого заговора.

Отрицание М. Н. Тухачевским своего участия в заговоре было крайне непродолжительным. Были приняты все меры, чтобы сломить его сопротивление. 29 мая 1937 года М. Н. Тухачевского допросил глава НКВД Н. И. Ежов. В результате этого допроса были получены «признательные показания» М. Н. Тухачевского. Маршал признал себя и троцкистом, и шпионом. (С целью придать больший авторитет известной контрразведывательной операции чекистов в 20-е годы «Трест» за границу было сообщено о вовлечении в ее состав М. Н. Тухачевского. И это тоже сыграло отрицательную роль в судьбе маршала.)

Говоря о жестокостях допросов, следователей, надо учитывать и их уровень, образованность. Нарком Ежов имел низшее образование. Что можно было ждать от некоторых его подчиненных, «выдвиженцев» от станка? У простого человека к вальяжному «интеллигенту» свое отношение. Было и осталось. Иллюстрацией этому могут служить слова одного из исследователей периода «большого террора»:

— Вот представь, тебя завтра вызывают в администрацию президента и говорят, что направляют… в Федеральную службу безопасности на усиление. Дескать, вы молодой, образование подходящее, Родине преданны, тайну хранить умеете. И вот ты следователь. И к тебе на допрос стали водить, к примеру, телевизионного комментатора, сквозь свои сатанинские очки насмехавшегося над всем русским, перекормленного адвоката, бывшую советницу по национальным вопросам, советы которой вели не к миру между людьми, а к войне, вечно чмокающего бездельника… Если бы этих и подобных им людей поручили допрашивать мне, — подчеркнул рассказчик, — то ничьих указаний не надо было бы. Я бы их допрашивал по двадцать два часа в сутки, а то бы и все двадцать четыре.

Теперь понятно, откуда бралась злость и ненависть у некоторых сотрудников НКВД.

* * *

Версию о возможной причастности Сталина к убийству Кирова выдвинул Лев Бронштейн-Троцкий, «большой друг» Сталина. Однако тот же Троцкий заявил: «Ягода взваливает на себя преступление, к которому он не имел никакого отношения». Советскому же народу внушали, будто указание Ягоде и Запорожцу ликвидировать Кирова дал… Авель Енукидзе, расстрелянный задолго до процесса.

Третья версия утверждает, что Николаев действовал как одиночка, при этом большое значение имели личные мотивы. Органы НКВД и Сталин к убийству не причастны.

Старший научный сотрудник Института истории партии Ленинградского обкома КПСС, кандидат исторических наук Алла Кирилина усомнилась в правдоподобии версии участия Сталина в организации убийства Кирова. Она заявила в печати: ни прямых, ни косвенных свидетельств причастности Сталина к этому не обнаружено.

Кирилина вела поиск по разным направлениям, отошла от привычной схемы, вокруг которой толкались исследователи. Кирилина — одна из немногих, кто проявил повышенный интерес к личности террориста. Николаев был психически неустойчивый, отчаявшийся человек, неудачник, с явными признаками вырождения, бедствовал. Однако судебно-психиатрической экспертизе его не подвергали. Это не нужно было устроителям процесса над убийцами Кирова. В обвинительном заключении, опубликованном 27 декабря 1934 года, утверждалось:«…Об отсутствии у обвиняемого Николаева в этот период каких-либо материальных затруднений говорит и то обстоятельство, что Николаев занимал прилично обставленную квартиру из трех комнат…». На самом деле было не так: его семья из шести взрослых человек занимала две маленькие комнатенки в коммунальной квартире. Он, единственный кормилец в семье, был без работы. Поневоле придешь в отчаяние. Работала только жена. Николаева расстреляли. Его жена Мильда Драуле, его брат, сестра жены и ее муж были расстреляны в 1935 году по приговорам военной коллегии за причастность к убийству Кирова. Хотя к этому преступлению они никакого отношения не имели. Были также репрессированы мать Николаева М. Т. Николаева и его две сестры.

В конце восьмидесятых была создана третья по счету комиссия Политбюро ЦК КПСС с задачей дополнительного изучения материалов, связанных со сталинскими репрессиями.

Более двух лет длилась проверка. Комиссия установила: никакого заговора не было. Было убийство, совершенное одним человеком. Тщательная проверка показала, что материалы процессов были сфальсифицированы. Отменен незаконный приговор, по которому в декабре 1934 года казнили невиновных тринадцать человек: Котолынова, Антонова и других. Реабилитированы мать Николаева и его две сестры. Приговор в отношении Николаева оставлен без изменений.

Документов и свидетельств, подтверждающих причастность Сталина или аппарата НКВД к убийству Кирова, не существует. Киров не был альтернативной Сталину. Он был одним из непреклонных сталинцев. Он играл активную роль в борьбе с оппозицией. У Кирова, особенно в последний период его жизни, были со Сталиным самые добрые и теплые отношения, переходившие в дружеские, приятельские. После гибели Кирова его имя было широко увековечено (конечно, не без согласия Сталина) во многих названиях.

Киров, Кировоград, Кировск, Кировабад, Кировакан — 17 городов, две области, острова в Карском море были названы именем Сергея Мироновича Кирова. Его имя присваивали заводам и шахтам, колхозам, академиям и школам, кораблям. Киров — трибун, кристально чистый человек.

Убийство Кирова было актом личной мести человека, доведенного до отчаяния безысходностью бытия и ревностью.

Глава 21. Снова в родных стенах

Колесо истории повернулось так, что Артур Христианович Артузов снова оказался в родных стенах — на Лубянке, где ему пришлось заниматься на четвертом этаже дома 2 на Лубянке, там размещался тогда Иностранный отдел ОГПУ, а затем и 7-й отдел НКВД СССР.

13 января 1937 года в соответствии с предписанием явиться в распоряжение НКВД Артузов отправился к месту старой-новой работы — на площадь Дзержинского. Артур Христианович, разумеется, знал о серьезных кадровых переменах в руководстве НКВД после назначения Ежова. Уже через три дня был освобожден от должности замнаркома НКВД Георгий Прокофьев и назначен первым заместителем наркома… связи, то есть своего старого шефа Ягоды. (Поработать на новом месте до ареста он успеет всего погода.)

Новыми заместителями наркома НКВД были назначены: начальник Главного управления пограничной и внутренней охраны (ГУПВО) комкор Михаил Фриновский (вскоре он заменит Якова Агранова на постах первого заместителя наркома и начальника ГУГБ), начальник ГУЛАГа, комиссар госбезопасности третьего ранга Матвей Берман и начальник Главного управления Рабоче-Крестьянской Милиции (ГУРКМ) комиссар госбезопасности второго ранга Лев Бельский.

Артузов задавался вопросом: в какой должности ему предстоит теперь продолжить службу в своем старом ведомстве? У него звание корпусного комиссара, соответствует специальному званию комиссара госбезопасности третьего ранга. По три ромба, как у него, носят два заместителя наркома. Стало быть, ему должны предложить должность, соответствующую званию. Если не в центральном аппарате, то, может быть, начальником управления НКВД в крупном центре? Он бы поехал…

Принял Артузова начальник секретариата НКВД Яков Абрамович Дейч. Никогда раньше Артур Христианович его не видел. Впечатление неприятное. Невзрачный, между тем — комиссар госбезопасности третьего ранга. Два ордена, интересно, за что получил?

Поздоровавшись, не вставая с места, глядя куда-то вниз, Дейч быстро ввел Артузова в курс дела:

— Вы назначены приказом наркома научным сотрудником на правах помощника отдела в восьмой отдел. Начальник отдела майор госбезопасности Цесарский уже предупрежден.

Артузов был ошеломлен. Не сразу даже понял, о чем речь.

— Восьмой — это…

— Учетно-регистрационный.

— Мне бы хотелось поговорить с Николаем Ивановичем, — начал было Артузов.

Дейч словно ждал этой просьбы, почти прервал на полуслове:

— Товарищ народный комиссар вызовет вас сам, когда сочтет нужным…

Начальник 8-го отдела ГУГБ майор госбезопасности (один ромб в петлице) Цесарский при разговоре с Артузовым явно чувствовал себя не в своей тарелке. У него в подчинении неведомо почему очутился корпусной комиссар, к тому же старый чекист, личность в контрразведке и разведке легендарная. Артузов, делая вид, что не видит в этой ситуации ничего особенного, чтобы не вступать сразу в конфронтацию с этим майором, который, собственно, ни в чем перед ним не виноват, сразу спросил:

— Каковы будут мои обязанности в отделе?

Цесарский облегченно вздохнул и вполне дружелюбно ответил:

— Близится двадцатая годовщина образования органов ВЧК — ОГПУ — НКВД. Руководство решило к юбилейной дате издать книгу, закрытую, для служебного пользования. Лучше вас никто в наркомате нашу славную историю не знает. Ваше единственное задание — не мое, руководства — такую книгу написать. Все архивные материалы хранятся в нашем отделе. Вам будут доставлять любые «дела» по вашему усмотрению.

Цесарский даже сам проводил Артузова до его нового кабинета (хорошо еще, что отдельного). Небольшая комната, канцелярский шкаф, письменный стол под зеленным сукном и стеклом. Одно жесткое кресло. Один стул. Настольная лампа. Письменный прибор. Пепельница. У окна круглый столик с графином и двумя стаканами. Древний английского производства сейф. И портрет нового народного комиссара на стене напротив стола[50].

Начало тридцатых было для советских органов государственной безопасности периодом жесточайшей междоусобной войны нескольких чекистских кланов. Тогда на Лубянку приходили новые люди. Такое же положение было и тогда, когда Артузов снова оказался на Лубянке. Неудивительно, что с Цесарским Артузов ранее не встречался.

Цесарский пришел в НКВД всего три месяца назад, вместе с Ежовым, у которого три года проработал до того референтом-докладчиком. Он хорошо знал, какие неожиданные повороты случаются в цековских кабинетах, как неожиданно там могут и вознести, и обрушить.

Артузов, конечно, чувствовал себя если не оскорбленным, то обиженным, если не обиженным, то по меньшей мере непонятым. Он не мог понять, почему при назначении в Разведупр беседе с ним отвели шесть часов, а когда снимали, то не дали возможности даже отчитаться за проделанную работу.

С Ворошиловым объясняться бесполезно, хотя Артузов мог бы попытаться это сделать: у него по чьему-то недосмотру при уходе из Разведупра не отобрали постоянный пропуск в Наркомат обороны СССР.

В общем, казалось бы, в родных стенах Лубянки Артур Христианович почувствовал себя неуютно.

Артур Христианович решил написать письмо Сталину как своего рода отчет о проделанной в Разведупре работе. Сталин его туда посылал, значит, он должен быть информирован о том, как выполнены его задания.

Письмо Артузов написал за несколько дней (оно заняло около двадцати страниц), 17 января 1937 года подписал его и отправил адресату, разумеется, не по почте.

Ответа на письмо Артузов не получил, впрочем, он на это и не рассчитывал. Его целью было всего лишь сообщить секретарю Центрального Комитета, что он проделал за два с половиной года, проведенных в Большом Знаменском. В письме Артузов упоминает о своих встречах с Ежовым — таковые действительно имели место, поскольку тот до назначения наркомом НКВД курировал и военную разведку. Человек дела, Артузов взялся за порученное ему руководством. Работа по составлению истории ВЧК — ОГПУ, фактически навязанная ему сверху, чтобы чем-то на время занять уже никому не нужного корпусного комиссара, неожиданно захватила Артура Христиановича по-настоящему. Он затребовал и получил из архива многотомное дело Сиднея Рейли, которое раньше знал назубок во всех тонкостях, но теперь, конечно, много подзабыл, дело о похищении генерала Кутепова — с ним в деталях ознакомился впервые, освежил в памяти операцию «Трест».

С грустью узнал, что Ягода, не поставив Артузова в известность, арестовал Александра Александровича Якушева и что тот вскорости скончался в заключении[51].

Однако существует и другое мнение, что никто из бывших начальников Якушева в КРО, включая Артузова, не захотел (или не смог помочь ему). Якушев, как и Артузов, за верность получил смерть.

В книге об истории ВЧК — ОГПУ — НКВД Артузов хотел рассказать о создании пограничной охраны. Между тем события на Лубянке развивались трагически для Артузова.

В первые же несколько недель и месяцев своего пребывания на Лубянке Ежов снял со своих постов и арестовал около трехсот руководителей органов госбезопасности на местах и ответственных сотрудников центрального аппарата НКВД (всего же за два года Ежов, по его собственному выражению, «почистил, но недостаточно» четырнадцать тысяч чекистов, причем почти все были расстреляны).

В первую очередь уничтожались старые чекисты, зачастую большевики с дореволюционным стажем, участники Гражданской войны, люди объективно честные и порядочные, просто неспособные к фабрикации липовых дел, избиениям заключенных и иным подлым методам. Арестовывали многих, однако арест двоих — Сосновского и Илинича — взволновал Артузова и сказался на его судьбе. О Сосновском уже достаточно сказано автором книги.

Комиссар госбезопасности третьего ранга Игнатий Сосновский (Добржинский) — первый заместитель начальника УНКВД Саратовского края. «Крестник» Артузова. На февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) Ежов скажет о Сосновском: «…Инициатива отстранения его от работы в Наркомвнуделе принадлежит товарищу Сталину… После этого его стали понемножку отстранять от работы и, наконец, сейчас мы его арестовали».

Второй арестованный — многолетний, особо ценный (в том числе в буквальном смысле слова) агент Иностранного отдела при Артузове Виктор Илинич.

Похоже, что, даже унизительно понизив Артузова по его возвращении в НКВД, Ежов, однако, еще не собирался расправиться с ним всерьез. Нового наркома тогда интересовали (в смысле ареста) в первую очередь «люди Ягоды», а вчерашний заместитель начальника Разведупра, ушедший с Лубянки почти три года назад, к таковым явно не относился. Так, во всяком случае, Ежов считал тогда. Пока…

Так кто такой Илинич? Одним из лучших советских агентов, работавших «по Польше», был штабс-капитан русской, а затем и польской армии Виктор Антонович Илинич, человек весьма странный и противоречивый. В нем самым странным образом сочетались исключительная добросовестность при добывании информации, причем первостепенной важности, и непреодолимая склонность к жульничеству в денежных делах.

Завербовал Илинича еще в феврале 1924 года резидент Разведупра РККА в Варшаве Семен Пупко, взявший себе рабочий псевдоним Фирин.

В июне 1925 года Виктор Илинич (оперативный псевдоним — Лебедев) был изобличен контрразведкой и осужден. В тюрьме он пробыл около трех лет, после чего его обменяли на несколько арестованных в СССР польских шпионов.

В Москве Илинич числился в Разведупре на должности с неопределенными обязанностями — «для поручений». В конце концов ему это надоело, и он ушел на хозяйственную работу в «Сахаротресте».

Илинича хорошо знал начальник одного из отделений ИНО Казимир Барановский, сам поляк, переведенный в ОГПУ из Разведупра. Он-то и рекомендовал Артузову забрать Илинича в ИНО, поскольку тому в «Сахаротресте» успело надоесть.

О возвращении в Варшаву даже нелегальным путем нельзя было и помышлять: там Илинича слишком хорошо знали. Потому он обосновался в Данциге, где и развернул активную работу по Польше. Располагая несколькими «железными» паспортами ряда стран, Илинич свободно разъезжал по всей Европе и каждый раз возвращался с богатым уловом. В Берлине его деятельностью руководили два ответственных сотрудника ИНО — Абрам Слуцкий и Борис Берман.

Довольно часто Илинич наведывался и в Москву, где постоянно проживала его семья. И непременно привозил заграничные подарки всем влиятельным на Лубянке лицам. Особенно часто — модные в ту пору грампластинки, в том числе запрещенные к ввозу в СССР с записями певцов-эмигрантов Петра Лещенко, Александра Вертинского, Юрия Морфесси и др. Его привечал сам Ягода, настолько, что даже распорядился выделять Илиничу на все время его пребывания в Москве персональный автомобиль с шофером. Некоторые доклады Илинича читал Сталин, а потому знал о существовании Лебедева.

В 1936 году Виктора Илинича арестовали. Его обвинили в измене, дезинформации советской разведки по заданию польских спецслужб, в присвоении крупных валютных сумм. Илинич признал, что мошенническим путем выкачал из кассы ОГПУ — НКВД 70 тысяч долларов, но категорически отрицал предательство, ссылаясь на достоверность доставляемой им информации.

Под натиском «мер физического воздействия» первоначальное сопротивление Сосновского, Илинича и других арестованных начало давать трещины.

Только после этого научного сотрудника 8-го отдела в ранге помощника начальника отдела вызвал (не пригласил, а именно вызвал) к себе один из новых заместителей наркома НКВД, по совместительству начальник Главного управления пограничной и внутренней охраны, Михаил Петрович Фриновский. (Пограничные и Внутренние войска не входили в ГУГБ, подчинялись собственному Главному управлению. Командирам-пограничникам присваивались общекомандные персональные звания.)

Мужчина мощного телосложения, в прошлом унтер-офицер драгунского полка и анархист, чекист с 1919 года. На могучей груди — шесть (!) орденов (скоро к ним прибавятся еще два). И разумеется, знаки «Почетный чекист» обоих выпусков. Такого количества наград в НКВД не имел никто, да и в Красной армии мало кто мог с ним сравниться.

Артузов и Фриновский были давно знакомы, ранее отношения между ними были вполне нормальные, рабочие. Пограничники в те годы вообще были любимцами страны, как летчики. Артузов тоже питал к ним некую слабость, поскольку имел прямое касательство к становлению погранохраны. Последнее обстоятельство Фриновскому было прекрасно известно. Возможно, по этой причине замнаркома принял Артузова дружелюбно (в первый и последний раз — все остальные их встречи проходили уже, как говорится, «на повышенных тонах»).

Покончив с вежливым вступлением, Фриновский сообщил Артузову, что Сосновский и Илинич — матерые польские шпионы, ловко втершиеся в доверие ВЧК — ОГПУ и на протяжении многих лет питавшие нашу разведку и контрразведку состряпанной в Варшаве дезинформацией. Кроме того, пользуясь своим положением, они снабжали своих хозяев уже подлинными секретами Советского Союза. Артузов возмутился и заявил, что такого быть не может. Фриновский в ответ заявил, что очень даже может.

И выложил перед Артуром Христиановичем стопки отпечатанных на машинке протоколов допросов.

Показания были пространные, с массой подробностей, внешне весьма правдоподобные. И Артузов поверил тому, что показал Фриновский — фальсификации.

Что касается ареста чекистов, участвовавших в таких операциях, как «Трест» и «Синдикат», то это была гнусная провокация. Пострадали такие люди!

И если бы у Артузова была возможность изучить протоколы допросов арестованных соратников обстоятельно, в спокойной обстановке, с привлечением других материалов для проверки, он бы наверняка изобличил фальсификацию.

Но такой возможности Фриновский ему не предоставил, а Артузову и в голову не могло прийти, что заместитель народного комиссара внутренних дел СССР, комкор, орденоносец, способен на такой обман. Артузов поверил, что все прочитанное им в протоколах — правда, что польская разведка в свое время действительно обвела его вокруг пальца, что он виноват в том, что не разглядел коварного врага…

Парадоксальность ситуации заключалась в том, что Артузов каялся в том, в чем вовсе не был виноват! Потому как обманул его не Сверщ почти двадцать лет назад, а этот пышущий здоровьем, признанный всеми в НКВД рубахой-парнем, многократный орденоносец.

Сказать же о том, что весь жизненный путь Артузова был безупречен и он никогда не ошибался, нельзя. Такого в жизни не бывает. Все совершают ошибки — большие и малые. Ошибался и Артузов…

Свой собственный паспорт Артур Христианович предоставил в распоряжение сотрудника ИНО Юрия Маковского, который воспользовался им для нескольких нелегальных поездок. Потом случилась неприятность. Работая резидентом в Париже, Маковский совершил деяние, именуемой в Уголовном кодексе «растратой казенных денег», и, конечно же, не советских рублей, а французских франков, то есть конвертируемой валюты. Выяснилось это уже после возвращения Маковского в СССР, когда он работал начальником Особого отдела УНКВД по Омской области.

Узнав о поступке Маковского, Артузов, до того ему доверявший (иначе не предоставил бы в его распоряжение свой паспорт), потребовал служебного расследования, а в случае подтверждения факта растраты — ареста Маковского.

Маковский был арестован в декабре 1935 года. Следствие по его делу велось долго. Осужден он был в декабре 1937 года не за растрату, а за измену, шпионаж и участие в контрреволюционной организации. Приговорен к расстрелу. Роковую роль в его судьбе сыграло и то обстоятельство, что он поляком по национальности.

На пленуме ЦК ВКП(б) в феврале — марте рассматривался на закрытом заседании вопрос о вражеской деятельности в Наркомате внутренних дел. Главными врагами народа, пробравшимися в НКВД, докладчик Ежов назвал в первую очередь скрытых троцкистов и «агентов польского генштаба».

Присутствовавший на заседании Ягода пытался оправдаться, но подвергся сокрушительной, нет, не критике, а откровенной травле со стороны своры своих бывших подчиненных, теперь панически думающих только о спасении собственной шкуры. Чего только не наговорили с высокой трибуны Леонид Заковский, Яков Агранов, Всеволод Балицкий! Ефим Евдокимов предложил привлечь Ягоду к ответственности и снять с него звание генерального комиссара госбезопасности. Лев Миронов возложил на него вину за убийство Кирова.

Генрих Ягода был арестован 29 марта 1937 года Михаилом Фриновским по ордеру, подписанному наркомом НКВД Николаем Ежовым и начальником 2-го (Оперативного) отдела ГУГБ комиссаром третьего ранга Николаем Николаевым-Журидом.

А за десять дней до этого 18 марта состоялось собрание руководящих сотрудников наркомата. С докладом выступил, естественно, сам нарком, заявивший ни больше ни меньше, что все ключевые позиции в НКВД захватили шпионы. Одна фраза в докладе вызвала настоящий шок: Ежов от всех потребовал твердо усвоить, что сам Феликс Эдмундович Дзержинский колебался в 1925–1926 годах и проводил иногда колеблющуюся политику. Некий парадокс заключался в том, что в данном случае Ежов не так уж далеко уходил от истины: Дзержинский действительно с сомнением относился к некоторым решениям и указаниям Сталина. В известном письме к своему другу Валериану Куйбышеву он намекал на бонапартистские замашки некоего партийного вождя, рядившегося в революционные перья. Известно также, что после болезни и смерти Ленина Дзержинский делал регулярные доклады о деятельности ОГПУ преемнику его на посту Председателя Совнаркома Рыкову, а не генсеку Сталину. Но интересно другое: Ежов о «колебаниях» Дзержинского по своему тогдашнему положению в партии знать не мог. Значит, эту фразу в докладе ему продиктовал Сталин. Сам Ежов «лягнуть» покойного Дзержинского публично никогда бы не решился.

То была прямая угроза в адрес старых чекистов, пришедших в органы государственной безопасности при Дзержинском и еще не утративших чести и совести. Фактически Ежов предупредил их, что никакие прежние заслуги, длительный партийный и чекистский стаж, ордена не спасут в случае «колебаний»…

Артузов также был приглашен на собрание актива. Не по должности («научный сотрудник» никак не мог быть причислен к руководящим работникам НКВД), скорее по высокому званию и былому авторитету — так полагал Артур Христианович, не отрешившийся еще от своей уже не смешной, а опасной наивности. Его пригласили, чтобы сделать из него мальчика для битья в присутствии нового наркома.

Один за другим брали слово бывшие коллеги и товарищи Артузова по работе в КРО и ИНО и каких только гадостей ни наговорили в его адрес. Разумеется, ему припомнили и «польских шпионов», и отсутствие бдительности, и мягкотелость — все зависело от фантазии очередного оратора.

Надо было отвечать. Надо было честно, самокритично, но достойно высказать свою точку зрения на все происходящее. Артузов действительно поверил, что Сосновский, Илинич и другие сумели обмануть его. Неслучайно Фриновский по указанию Ежова «просветил» его на сей счет до собрания. Им нужно было, чтобы Артузов, несмотря на начавшуюся «смену поколений» в ГУГБ, пользовавшийся среди сотрудников большим авторитетом, покаялся в своих ошибках на активе не по казенному, с дежурными заверениями в преданности партии и ее великому вождю, но искренне, «не за страх, а за совесть» Артузов выступил. Действительно искренне. Но совсем не так, как ожидали и Ежов, и Фриновский. Он признал свою вину (как мы уже знаем — несуществующую), но вышло так, что на самом деле опроверг обвинения в адрес Сосновского и Илинича. Выводы же из допущенных им «промахов» сделал, как профессионал, совершенно правильные, какие и следует делать руководителю разведки из провалов, которые неизбежны в работе любых спецслужб.

Далее Артузов кается, что, как руководитель разведки, позволил в случае с Илиничем одурачить себя. Хотя опять неясно, каким успехом польская разведка компенсировала передачу нам действительно важнейшей информации. Покаяние выглядит слабо, неубедительно. Иначе и быть не могло, потому что в подсознании Артузов отторгал навязанное ему Фриновским «доказательство» измены Илинича, Сосновского и других поляков.

«Виноваты ли мы, что нас одурачили? — задавался вопросом Артузов и отвечал: — Конечно. И я в первую очередь, как тогдашний начальник. Я не говорил сперва о доле ответственности за это также т. Слуцкого и Бориса Бермана. А она имеется. Ведь на театре вербовок Илинича они имели возможность непосредственно наблюдать его работу — они видели его работу в Берлине, где они работали, а я сидел в Москве».

«Все знают о моих холодных отношениях с Ягодой, — признавал он, — но, уверяю вас, у меня не повернулся бы сейчас язык намекнуть вам, что Ягода был больше чем политически близорукий маленький человек. Для утверждения, что Ягода хотел вреда для Советской власти, ведь нет никаких пока оснований. Все знают, что он хороший хозяйственник, организатор, не его вина, а его беда, что он политически не дорос до своего высокого поста».

Это было смертельно опасное заявление, особенно в присутствии Ежова. Осознавал ли это сам Артузов? Трудно сказать… Но фактически этими словами он возложил вину за то, что столько лет органами государственной безопасности руководил человек, до этого поста не доросший, на Центральный Комитет ВКП(б) и лично его великого вождя!

Артузов продолжал: «Да, мы чуть-чуть не превратились в то, чего больше всего боялся наш первый чекист Феликс Дзержинский и против чего он нас неустанно предупреждал: "Будьте всегда прежде всего сынами нашей партии, пославшей нас на ответственный и почетный участок борьбы, бойтесь превратиться в простых техников аппарата внутреннего ведомства со всеми чиновными его недостатками, ставящими нас на одну доску с презренными охранками капиталистов. Помните, что, став на этот путь, вы погубите ЧК, партия будет права, если в этом случае разгонит нас".

Потому-то Дзержинский так боялся всякой лжи со стороны работников-чекистов, всякой провокации в агентурных методах работы, всякого замазывания ошибок и недостатков в работе.

А разве, товарищи, не было у нас признаков, показывающих, что при установившемся после смерти Менжинского фельдфебельском стиле руководства отдельные чекисты и даже звенья нашей организации вступили на опаснейший путь превращения в простых техников аппарата внутреннего ведомства?»

После партийного актива Артузов пишет письмо наркому Ежову, в котором кается и признает свою вину.

Переписка Артузова с наркомом (правда, односторонняя) на этом не прекратилась.

28 марта арестован давний знакомый Артузова Макс Бенедиктов. 12 апреля — бывший муж Инны Михайловны, ныне сосед по квартире Григорий Тылис, недавно вернувшийся из очередной загранкомандировки по линии Разведупра.

Артузов пишет наркому очередное письмо, в котором берет Бенедиктова и Тылиса под свою защиту, как честных советских людей.

Шли дни. Артузов узнал, что его сестру Веру вдруг посетила давняя агентесса ОГПУ, дочь бывшего директора департамента полиции Лопухина Варвара Алексеевна. О ней было известно, что она единственная осведомительница, которую за всю жизнь завербовал лично Ягода. Сия дама (по мужу Чичкина) долго и упорно пыталась задавать Вере Христиановне довольно-таки странные вопросы.

Затем был подобного рода «подход» к двоюродному брату Артузова, Игорю Кедрову, сотруднику ОГПУ с 1925 года[52].

Дни Артузова были сочтены… В ночь с 12 на 13 мая 1937 года Артузов был арестован. По сей день возникает вопрос: кто был инициатором ареста Артузова?

Решающую роль в судьбе Артузова сыграл (во всяком случае, в пределах Лубянки, а не ЦК и Кремля), настоял на аресте Михаил Фриновский, ставший 15 апреля первым заместителем наркома и начальником ГУГБ, заняв эти должности вместо Якова Агранова.

Поначалу Агранова перевели в «просто» заместители наркома, а по совместительству назначили начальником 4-го (секретно-политического) отдела ГУГБ. Ровно через месяц его послали начальником УНКВД Саратовской области, а еще через два арестовали. Расстреляли 1 августа 1938 года.

Санкционировал ли арест Артузова Сталин — неизвестно. Возможно, что нет: формально нынешняя должность Артура Христиановича не числилась в номенклатуре Секретариата ЦК.

В те годы было уничтожено двадцать семь корпусных комиссаров, в том числе все четверо, один из них Артур Христианович Артузов, пришедшие в Разведупр из НКВД. Еще четыре корпусных комиссара отбыли различные сроки заключения.

Глава 22. Разные судьбы: Виктор Аленцев и Леонид Баштаков

Знакомясь с жизнью и боевой деятельности Артузова, читатель видит, как в тот период его жизни переплелись разные судьбы. Жертвы произвола и палачи.

Жена Артузова не избежала участи мужа. Ее обвинительное заключение готовил Аленцев, утвердил Николаев-Журид, начальник 3-го отдела.

Перед Военной коллегией Верховного суда СССР, состоящей из председательствующего — армвоенюриста В. В. Ульриха и членов — корпусного военюриста И. Д. Матулевича и дивизионного военюриста И. Т. Никитченко, Инна Михайловна предстала 26 августа 1938 года в 19 часов 25 минут. Виновной себя ни в чем не признала. Через сорок минут Ульрих огласил приговор: высшая мера наказания. В тот же день вдову Артузова постигла участь мужа. По некоторым сведениям, останки И. М. Артузовой захоронены на территории совхоза «Коммунарка».

Мать Артузова Августа Августовна не вынесла горя и скончалась вскоре после ареста Артура Христиановича. (Отец Артузова Христиан Петрович и дядя Петр Петрович умерли в 1922 году.) Сына Артузова Камила арестовали в 1941 году, как только он достиг совершеннолетия. Молодой человек провел в заключении много лет, был несколько раз на грани смерти. Один раз его спасло от расстрела за «контрреволюционный саботаж» — невыполнение из-за крайнего истощения непосильной суточной нормы выработки на лесоповале — лишь то обстоятельство, что лагерному оркестру срочно потребовался новый скрипач после смерти старого.

После освобождения Камил осел в Рязани (в Москву возвращаться ему было запрещено), преподавал в местном музыкальном училище, там же женился. После реабилитации вернулся в столицу, был принят в детский музыкальный театр знаменитой Натальи Сац. Эта удивительная женщина и сама много лет провела в лагерях. Она хорошо помнила Артузова еще по Северному фронту, где совсем молоденькой девушкой служила медсестрой. По странному совпадению Камил Артурович скончался в 1997 году… 21 августа!

23 марта 1938 года был арестован брат Артузова Рудольф Фраучи. Его, простого рабочего артели «Древтара» в Одинцове, обвинили в шпионаже в пользу Германии. Рудольф Христианович Фраучи 9 августа 1938 года был расстрелян на спецполигоне НКВД в Бутове и там же захоронен. Второй брат, Виктор Христианович, перебрался в Казань и тем самым как-то выпал из поля зрения московских гонителей семьи из НКВД. Он стал известным профессором, доктором медицинских наук.

Преемник Артузова в должности начальника ИНО, комиссар госбезопасности второго ранга Слуцкий, скоропостижно скончался, видимо от острого приступа сердечной недостаточности, 17 февраля 1938 года в кабинете первого замнаркома НКВД Фриновского. Похоронили его с воинскими почестями, был даже некролог в «Правде». Потом поползли слухи, что вроде он тоже был врагом народа. Спустя некоторое время слух подтвердили официально. В 50-е годы, когда начались массовые реабилитации (Слуцкий никакой реабилитации не подлежал, поскольку репрессирован не был), родился новый, по сей день твердо бытующий слух, что на самом деле Фриновский отравил Слуцкого, подмешав ему яд то ли в кофе, то ли в печенье. С моей точки зрения, под этой версией нет никакого обоснования. Если бы стоял вопрос о ликвидации Слуцкого, его бы спокойно расстреляли, как сотни и тысячи других ответственных сотрудников НКВД[53].

Артузова расстреляли как изменника, заговорщика, шпиона четырех держав. Но никогда впоследствии его фамилия нигде в таком качестве не фигурировала! Ягоду и его сподвижников поминали с проклятиями. Ежова так же, даже термин родился — «ежовщина». Клеймили позором и проклинали посмертно и Радзивиловского, и Леплевского, и Балицкого, и Николаева-Журида, и Агранова, и многих других. Артузова не поминали никак и никогда. Словно и не существовал такой человек на свете.

Артузов обвинялся в шпионаже в пользу Польши. Но вот осенью 1937 года нарком Ежов рассылает наркомам союзных республик, начальникам управлений НКВД автономных республик, краев и областей совершенно секретный документ о ликвидации в СССР польской диверсионной, шпионской и террористической сети — «Польской организации войсковой».

Ежов объясняет невиданные успехи польской разведки тем, что она с самого начала внедрила в ВЧК — ОГПУ своих крупных агентов, занявших видные посты: Уншлихта, Мессинга, Пилляра, Медведя, Ольского, Сосновского, Кияковского, Маковского, Баранского и др. (не хватало лишь еще двух поляков по происхождению — Дзержинского и Менжинского!).

Все они в той или иной степени имели дело с Артузовым. Кто-то был его начальником, кто-то подчиненным. Но вот почему-то самого Артузова в этом перечне нет! Ни разу не упомянул его в числе «врагов» Ежов, когда из него самого в секретной Сухановской тюрьме выбивали «признательные» показания в шпионаже в пользу Германии.

Почти все сотрудники Артузова по КРО и ИНО, участники знаменитых, ставших легендарными операций, погибли. Были расстреляны Роман Пилляр, Владимир Стырне, Сергей Пузицкий, Игнатий Сосновский, Иоган Тубала, Андрей Федоров, Григорий Сыроежкин. (Последнего арестовали едва ли не на следующий день после того, как ему вручили орден Ленина — за Испанию.)

Подпись комиссара госбезопасности второго ранга Льва Бельского значится на ордере на арест Артузова, и на обвинительном заключении, и под смертным приговором. Лев Бельский был расстрелян в Москве 16 октября 1941 года.

Комиссар госбезопасности третьего ранга Николай Николаев-Журид также подписывал ордер на арест Артузова, он же утверждал обвинительное заключение по делу его жены. Николай Николаев-Журид был расстрелян 4 февраля 1940 года.

В тот же день 4 февраля 1940 года были расстреляны бывшие нарком НКВД Николай Ежов и его первый заместитель Михаил Фриновский.

Заместитель Прокурора Григорий Рогинский 5 августа 1939 года был отстранен от должности.

Комиссар госбезопасности третьего ранга Яков Дейч был арестован 29 марта 1938 года и умер под следствием 27 сентября того же года.

Старший майор госбезопасности Исаак Шапиро арестован 19 ноября 1938 года и расстрелян 4 февраля 1940 года.

Своей смертью в 1951 году умер генерал-полковник юстиции Василий Ульрих, последнее время — профессор Военно-юридической академии.

Ульрих — палач! Палачи, жертвы, пособники…

Кто из них виноват больше, кто меньше?.. Приведем уже названных Леонида Фокиевича Баштакова и Виктора Терентьевича Аленцева.

Теодор Гладков уверял читателей, что знает о некоторых фактах биографии Леонида Фокиевича Баштакова, о которых генерал-майор под предлогом соблюдения режима секретности предпочитал не распространяться даже в кругу самых близких ему людей. И правильно делал: иначе не дожил бы ни до заслуженной пенсии, ни до мирной кончины в кругу семьи.

Казалось бы, человек все годы службы просидел хоть и в ОГПУ — НКВД — МГБ — КГБ, но на «бумажной» работе (начальствование в Высшей школе не исключение), к оперативным делам ни по линии контрразведки, ни тем более разведки отношения не имел. Вроде бы чистой воды чиновник от НКВД. Но почему-то именно ему, пережившему и Ягоду, и Ежова, очередной нарком НКВД Лаврентий Берия по меньшей мере трижды дает секретнейшие, ответственнейшие и весьма щепетильного свойства задания.

О чем сообщает Гладков? О том, что весной 1940 года товарищ Сталин размышляет, как поступить с несколькими десятками тысяч польских военнослужащих, оказавшихся в СССР в специально для них организованных лагерях после поражения Польши осенью 1939 года и оккупации большей части ее территории германскими войсками. Выход предлагает нарком НКВД Лаврентий Берия: если не всех, то, во всяком случае, офицеров расстрелять. 5 марта Политбюро ЦК ВКП(б) предложение принимает. Руководство акцией возлагается на первого замнаркома НКВД и начальника ГУГБ комиссара госбезопасности третьего ранга Всеволода Меркулова, начальника Главного экономического управления (?) НКВД, комиссара госбезопасности третьего ранга Богдана Кобулова и… начальника 1-го Спецотдела НКВД капитана госбезопасности Леонида Баштакова.

Последствия партийного решения известны: в Катынском лесу под Смоленском и в других местах расстреляно от четырнадцати до восемнадцати тысяч польских военнослужащих.

Баштаков через неделю получает звание майора госбезопасности, через полтора месяца — орден Красной Звезды.

В сообщении Гладкова (в книге «Награда за верность — казнь») ряд неточностей, неверных цифр. В Катыни было расстреляно 4421 человек.

Для полного представления этой трагедии приведены документы, имевшие отношение к Катынскому делу.

СОВ. СЕКРЕТНО

ЦК ВКП(б)

Товарищу СТАЛИНУ

В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится большое количество бывших офицеров польской армии, бывших работников польской полиции и разведывательных органов, членов польских националистических к-р партий, участников вскрытых к-р повстанческих организаций, перебежчиков и др. Все они являются заклятыми врагами советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю.

Военнопленные офицеры и полицейские, находясь в лагерях, пытаются продолжать к-р работу, ведут антисоветскую агитацию. Каждый из них только и ждет освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в работу против советской власти.

Органами НКВД в западных областях Украины и Белоруссии вскрыт ряд к-р повстанческих организаций. Во всех этих к-р организациях активную руководящую роль играли бывшие офицеры бывшей польской армии, бывшие полицейские и жандармы.

Среди задержанных перебежчиков и нарушителей госграницы также выявлено значительное количество лиц, которые являются участниками к-р шпионских и повстанческих организаций.

В лагерях для военнопленных содержится всего (не считая солдат и унтер-офицерского состава) — 14 736 бывших офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, жандармов, тюремщиков, осадников и разведчиков — по национальности свыше 97 % поляки.

Из них:

Генералов, полковников, подполковников — 295

Майоров и капитанов — 2080

Поручиков, подпоручиков и хорунжих — 6049

Офицеров и младших командиров полиции пограничной охраны и жандармерии — 1030

Рядовых полицейских, жандармов тюремщиков и разведчиков—5138

Чиновников, помещиков, ксендзов и осадников — 144

В тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии всего содержится 18 632 арестованных (из них 10 685 поляки), в том числе:

Бывших офицеров — 1207

Бывших полицейских разведчиков и жандармов — 5141

Шпионов и диверсантов — 347

Бывших помещиков, фабрикантов и чиновников — 465

Членов различных к-р и повстанческих организаций

И разного к-р элемента — 5345

Перебежчиков — 6127

Исходя из того, что все они являются закоренелыми, неисправимыми врагами советской власти, НКВД СССР считает необходимым:

1. Предложить НКВД СССР:

1) Дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14 700 человек бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, Разведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков,

2) а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11 000 человек членов различных к-р шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебежчиков рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания-расстрела.

II. Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения в следующем порядке:

а) на лиц, находящихся в лагерях военнопленных — по справкам, представляемым Управлением по делам военнопленных НКВД СССР,

б) на лиц арестованных — по справкам из дел, представляемым НКВД УССР и НКВД БССР.

III. Рассмотрение дел и вынесение решения возложить на тройку в составе тт. Меркулова, Кобулова, Баштакова (начальник 1-го спецотдела НКВД СССР).

Народный Комиссар Внутренних Дел

Союза ССР

Подпись (Л. Берия)

Товарищу ХРУЩЕВУ Н. С.

В комитете государственной безопасности при Совете Министров СССР с 1940 года хранятся учетные дела и другие материалы расстрелянных в том же году пленных и интернированных офицеров, жандармов, полицейских, осадников, помещиков и т. п., лиц бывшей буржуазной Польши. Всего по решениям специальной тройки НКВД СССР было расстреляно 21 857 человек, из них: в Катынском лесу (Смоленская область) — 4421 человек, в Старобельском лагере близ Харькова — 3820 человек, в Осташковском лагере (Калининская область) — 6311 человек, и 7305 человек были расстреляны в других лагерях и тюрьмах Западной Украины и Западной Белоруссии.

Вся операция по ликвидации указанных лиц проводилась на основании Постановления ЦК КПСС от 5 марта 1940 года. Все они были осуждены к высшей мере наказания по учетным делам, заведенным на них как на военнопленных и интернированных в 1939 году.

С момента проведения названной операции, т. е. с 1940 года, никаких справок по этим делам никому не выдавалось и все дела в количестве 21 957 хранятся в опечатанном помещении.

Для советских органов все эти дела не представляют ни оперативного интереса, ни исторической ценности. Вряд ли они могут представлять действительный интерес для наших польских друзей. Наоборот, какая-либо непредвиденная случайность может привести к расконспирации проведенной операции со всеми нежелательными для нашего государства последствиями. Тем более что в отношении расстрелянных в Катынском лесу существует официальная версия, подтвержденная произведенным по инициативе Советских органов власти в 1944 году расследованием Комиссии, именовавшейся: «Специальная комиссия по установлению и расследованию расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров».

Согласно выводам этой комиссии все ликвидированные там поляки считаются уничтоженными немецкими оккупантами. Материалы расследования в тот период широко освещались в Советской и зарубежной печати. Выводы комиссии прочно укрепились в международном общественном мнении.

Исходя из изложенного, представляется целесообразным уничтожить все учетные дела лиц, расстрелянных в 1940 году по названной выше операции.

Для исполнения могущих быть запросов по линии ЦК КПСС или Советского правительства можно оставить протоколы заседаний тройки НКВД СССР, которая осудила указанных лиц к расстрелу, и акты о приведении в исполнение решений троек. По объему эти документы незначительны, и хранить их можно в особой папке.

Проект постановления ЦК КПСС прилагается.

Председатель Комитета

Государственной безопасности

При Совете Министров СССР

А. Шелепин

3 марта 1959 года

Гладков приводит еще один неприглядный печальный эпизод нашей истории.

…Ранняя осень 1941 года. Немецкая армия уже в пределах центральных областей европейской части СССР. Товарищ Сталин снова размышляет, что делать со многими тысячами заключенных, находящихся в тюрьмах городов, которые вот-вот захватят оккупанты? В частности, с обитателями знаменитого еще в царской России Орловского централа? В нем содержится около двухсот особо опасных политических заключенных. Идею подсказывает все тот же нарком Берия: расстрелять, оформив задним числом новый приговор — к ВМН. Осуществить акцию поручается… старшему майору госбезопасности Баштакову. 11 сентября 1941 года сто пятьдесят семь заключенных Орловского централа вывезены в Медведевский лес под Орлом и расстреляны.

В числе жертв — знаменитая деятельница партии левых эсеров Мария Спиридонова и ее муж, тоже левый эсер Илья Майоров; видный государственный и партийный деятель Христиан Раковский; профессор медицины престарелый Дмитрий Плетнев; жена Льва Каменева и сестра Льва Троцкого Ольга Каменева; около тридцати немецких коммунистов-эмигрантов, объявленных агентами гестапо; другие коминтерновцы — китайцы, финны, японцы, поляки, итальянцы… К казни готовились обстоятельно: предварительно были вырыты деревья с корнями, а после расстрела вновь аккуратно посажены на месте безымянных массовых захоронений. Сразу чувствуется опытная рука человека, поднаторевшего в учетно-регистраторских делах…

Прошло еще несколько недель. 28 октября 1941 года в поселке Барбыш на окраине города Куйбышева (ныне Самара) старший майор госбезопасности Леонид Баштаков вместе с майором госбезопасности Борисом Родосом и старшим лейтенантом госбезопасности Демьяном Семинихиным лично, не имея на руках приговора суда, а всего лишь приказ наркома Берии, расстрелял начальника Управления ПВО генерал-полковника Героя Советского Союза Григория Штерна, командующего войсками Прибалтийского особого военного округа и замнаркома обороны генерал-полковника Александра Локтионова, генерал-лейтенанта авиации, дважды Героя Советского Союза Якова Смушкевича, замнаркома обороны генерала-лейтенанта авиации, Героя Советского Союза Павла Рычагова, еще семнадцать весьма заслуженных военных, конструкторов военной техники, советских работников (среди них — трех женщин).

Подчеркну: не присутствовал при казни, а принимал в ней, как следует из подписанного им протокола, личное участие. И в хорошей «компании»: Борис Родос — известный следователь, костолом, на его совести, в частности, фальсификация дела Исаака Бабеля, Демьян Семенихин — сотрудник комендатуры, давний исполнитель смертных приговоров при Ягоде, Ежове и Берии.

Почему-то Гладков не назвал расстрелянного там же известного чекиста Михаила Сергеевича Кедрова (Л. Берия вписал его фамилию в расстрельный список).

Гладков делает вывод, что, выходит, Леонид Баштаков вовсе не скромный «коллежский регистратор», тем более не «книжный червь», и мог бы в своей Высшей школе в качестве «спецдисциплины» обучать молодую смену не только учету и регистрации.

Далее Гладков разбирается с показаниями Баштакова: с первой частью его показаний все ясно. Баштаков прекрасно понимал, что в 1955 году его опрашивают в связи с начавшейся реабилитацией «врагов народа». Отсюда и положительный крен. Но осторожно: в самом деле, разве шпион и предатель не мог быть человеком большой культуры, отзывчивым к сослуживцам? Но все же постарался представить себя в наилучшем свете. Как объективного свидетеля ареста Артузова.

Понять Баштакова можно. В пятидесятые годы после смерти И. Сталина началась компания реабилитации репрессированных лиц. Тогда очень многие чекисты пострадали. В какой мере заслуженно или незаслуженно были наказаны, а некоторые и расстреляны, судить сложно.

Знаменитый чекист Петр Васильевич Федотов был личностью неоднозначной. Он был один из опытнейших руководителей органов госбезопасности. В период репрессий 1936–1938 годов Федотов сумел не только не попасть под арест с неизбежным расстрелом, как почти все руководители секретно-политического отдела — СПО, но и удержался в системе с последующим повышением. Его карьера закончилась в 1956 году. Почему?

К тому времени в Комитете Партийного контроля при ЦК КПСС уже имелись материалы об участии Федотова в массовых нарушениях социалистической законности в период с 1930-х начала 1940-х годов. Но точку в длительной и успешной карьере поставила чекистская операция «Ложный закордон», или «Мельница»[54]. Именно Федотов считался инициатором и руководителем этой оперативной разработки органов НКВД — МГБ.

Операция заключалась в следующем. Еще с 1941 года действовал организованный сотрудниками УНКВД по Хабаровскому краю, начальником которого был комиссар госбезопасности 2-го ранга С. А. Гоглидзе, в 50 километрах от Хабаровска рядом с маньчжурской границей «ложный закордон». Чекисты вербовали на советской пограничной заставе подозревавшихся в шпионаже местных жителей и якобы «переправляли» их через «границу» для разведывательной работы. Люди попадали на «маньчжурский пограничный полицейский пост» и оттуда — в «уездную японскую военную миссию». Там «белоэмигранты» в форме японской жандармерии (на самом деле бывшие сотрудники УНКВД Хабаровского края, ранее осужденные за нарушения социалистической законности на различные сроки заключения) пытали подозреваемых, выбивая из них признания в работе на НКВД.

В роли начальника «уездной японской военной миссии» выступал японец Тамито, бывший агент разведки Квантунской армии, арестованный советскими пограничниками в 1937 году и приговоренный в 1940 году к расстрелу (замененному 10 годами тюрьмы).

В итоге некоторые «шпионы» после попыток соглашались на сотрудничество с «японцами», после чего их переправляли на советскую территорию, где арестовывали уже как «японских шпионов». «Ложный закордон» просуществовал до конца 1949 года. Многие из побывавших там 148 человек были осуждены и приговорены к различным срокам заключения (несколько человек расстреляны).

По материалам дальнейшего расследования, от автора: Федотов позднее был признан едва ли не главным виновником. Из постановления секретариата ЦК КПСС по делу «Ложного закордона»: «Федотов… лично руководил работой "Мельницы", докладывал о ней Берии и Меркулову, выполнял их поручения по применению "ЛЗ" в отношении ряда советских граждан. Вся переписка и отчеты Хабаровского Управления НКВД с Центром о работе "Мельницы" адресовались только на имя Федотова, минуя канцелярию. Ни одно мероприятие, связанное с использованием "ЛЗ", не проводилось без его санкции. Федотов лично настаивал перед бывшим руководством НКВД СССР о применении расстрела к ряду невиновных советских граждан».

Что касается генерал-лейтенанта Петра Федоровича Федотова, то в его судьбе уже после войны возник неприятный зигзаг. Карьера руководителя 2-го Главного управления КГБ — контрразведка закончилась в 1956 году. В апреле он был снят с должности, в мае получил назначение на пост заместителя начальника и главного редактора Редакционно-издательского отдела Высшей школы КГБ при СМ СССР. Какое-то время Федотова прикрывал председатель КГБ Серов, дружественно к нему относившийся. После его перевода в ГРУ Федотов 27 февраля 2957 года был освобожден от должности, 22 марта уволен в запас Советской Армии по статье 59 «Д» (служебное несоответствие).

Уже 23 мая того же года «за грубые нарушения законности в период массовых репрессий» постановлением Совета Министров Федотов был лишен генеральского звания. 6 января 1960 года решением Комитета партийного контроля при ЦК КПСС исключен из партии. Ему вспомнили участие в репрессиях 30-50-х, в том числе поездку в Армению в 1937 году, когда Федотов и другие чекисты по формулировке Комитета партийного контроля при ЦК КПСС «активно участвовали в фальсификации обвинений на многих партийных и советских работников Армении, применяя к арестованным меры физического и морального воздействия». И еще Виктор Терентьевич Аленцев остался на плаву. Тут как кому повезет. О своем участии в следствии по делу Артузова он как бы забыл. Однако такое не забывается! Когда ему напомнили про это, то вспомнил о своей «незначительной» роли в этом деле.

Аленцев на судьбу не жаловался, преуспевал по службе. Полковник Аленцев стал заместителем начальника Московского Управления КГБ. В книге «Фронт без линии фронта» (М., Московский рабочий, 1970) есть глава «Курская земля в огне. Ее автор В. Аленцев. Ему было что вспомнить!

Глава 23. Следственное дело № 612388

На обложке надпись:

58-я статья Уголовного кодекса РСФСР 1926 года с последующими изменениями входила в его Особенную часть, главу 1 — «Преступления государственные», в 1-ю подглаву «Контрреволюционные преступления».

58-(б) — «Шпионаж, т. е. передача, похищение или собирание с целью передачи сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государственной тайной, иностранным государствам, контрреволюционным организациям или частным лицам влечет за собою» в случае особо тяжких последствий высшую меру наказания — расстрел.

58-(8) — «Совершение террористических актов, направленных против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций и участие в выполнении таких актов…».

Также расстрел.

Наконец, 58 (11) — «Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации, образованной для подготовки или совершению одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой».

Что касается Артузова, то его ждал букет из трех пунктов «пятьдесят восьмой», каждый из которых был расстрельным, не оставлял ему никакой надежды. Он был обречен изначально.

Делу Артузова с самого начала было уделено особое внимание. Это явствует уже из того, что следствие вел не рядовой сотрудник, а начальник Секретариата НКВД упомянутый Яков Абрамович Дейч. Он прекрасно знал о заслугах своего подследственного, не мог не понимать, что обвинения Артузова в измене и шпионаже — сущий бред. Видимо, для того, чтобы преодолеть неловкость, он на первом же допросе обрушился на арестованного с отборной матерной руганью. Для высококультурного, хорошо воспитанного, интеллигентного Артура Христиановича, в жизни не употребившего ни одного бранного слова, уже одно такое обращение было сильнейшим ударом по психике, тяжелейшей душевной травмой, возможно даже более тяжелой, нежели «меры физического воздействия».

В некоторых допросах Артузова принимал участие человек на Лубянке новый, заместитель Дейча Исаак Ильич Шапиро. Ранее он в НКВД никогда не служил, был «всего лишь» помощником секретаря ЦК ВКП(б)… Николая Ивановича Ежова! Став наркомом, Ежов в числе своих людей привел на Лубянку и Шапиро, назначил его заместителем секретаря НКВД и присвоил звание майора госбезопасности, а вскоре и старшего майора. (Это стало в органах НКВД — МГБ — КГБ дурной традицией: крупных партийных работников переводили в органы госбезопасности сразу на генеральские должности, даже если до этого они были, к примеру, секретарями обкомов по сельскому хозяйству.)

Выбор Дейча на роль следователя по «делу» Артузова имел под собой глубокое обоснование. Из Артузова надо было выбить не только признание в измене и шпионаже (с этим мог бы в короткий срок справиться любой костолом в чине сержанта или младшего лейтенанта госбезопасности), но и получить развернутые, якобы достоверные показания, со ссылками на имена руководителей зарубежных разведок, агентов, видных «заговорщиков»-чекистов, с раскрытием их «программ» и тому подобного. Обычный следователь в средних чинах, никогда и ничего общего ранее с настоящей контрразведкой и разведкой дела не имевший, такого дела не осилил бы. Ему бы просто не хватило для этого знаний и информации.

Между тем начальник секретариата НКВД и его заместитель (к тому же креатура самого наркома) могли затребовать и в 3-м отделе ГУГБ (бывшем КРО), и в 7-м (бывшем ИНО), и в Разведупре РККА любые документы, содержащие информацию, необходимую для фабрикации правдоподобных признаний Артузова.

В следственном деле Артузова имеются всего два протокола его допросов, подписанные проводившими их Дейчем и Аленцевым. (Из тюремного журнала установлено, что «беспамятный» Аленцев трижды допрашивал Артузова уже после того, как было составлено и утверждено обвинительное заключение по его делу. Вопрос: с какой целью? У автора в качестве версии есть единственный ответ: видимо, Аленцев готовил подследственного к заседанию Военной коллегии Верховного суда СССР, уговаривал не отказываться от данных на следствии показаний. Скорее всего, такого согласия не добился, потому никакого суда и не было.)

Допросов Артузова было много. Дело в том, что первыми словами, которыми Дейч начал якобы первый запротоколированный допрос, были следующие: «Вы на протяжении ряда допросов упорно скрываете свою вину и отказываетесь давать следствию показания о своей антисоветской и шпионской деятельности…».

Выходит, имели место предыдущие допросы, на которых в течение двух недель (это немалый срок для сопротивления моральному, психическому и физическому воздействию) Артузов категорически отказывался признать себя виновным в предъявленных ему обвинениях! Потому и составлен был протокол впервые лишь 27 мая, что Артузов в этот день наконец дал признательные показания, точнее подписал их. Как вопросы Дейча, так и ответы Артузова отпечатаны на машинке. Это означает, что протокол был составлен, обработан, перепечатан на машинке и подписан всеми участниками допроса позднее. К тому же слишком гладко в нем сформулированы так называемые показания, они носят откровенные следы большой подготовительной работы, понятное дело — следователя и его помощников, а не подследственного.

Что Артузова допрашивали много раз, говорил и Аленцев в 1955 году — заместитель начальника Управления КГБ при Совете Министров СССР по Московской области. Когда он в первый раз сопровождал Дейча в Лефортовскую тюрьму, то сразу по самому ходу допроса понял, что его начальник допрашивает Артузова не впервые. После этого, по словам Аленцева, он сопровождал Дейча в Лефортово еще раз пять и делал записи. Никаких протоколов при этом не велось. По окончании допроса Дейч все записи забирал с собой на Лубянку, а спустя некоторое время возвращался в тюрьму с уже готовым перепечатанным протоколом, который и заставлял подписывать Артузова.

На вопрос, применяли ли к Артузову меры физического воздействия, Аленцев стыдливо отвечал, что ему об этом ничего не известно. Но сказал, что Дейч обращался с Артузовым чрезвычайно грубо, допускал матерную ругань. Возможно, что при Аленцеве Артузова действительно не били. Но хорошо известно, что во многих случаях подследственных избивали специально содержащиеся в тюремном штате сотрудники — «молотобойцы», избивавшие и пытавшие заключенных в специальных помещениях между допросами. Так что вовсе не обязательно следователю в высоких чинах было самому пускать в ход кулаки и резиновую палку. Автор еще раз обращает внимание читателя на разницу в почерках Артузова: самая последняя его запись — жалкие каракули, выведенные дрожащей, непослушной, возможно травмированной, рукой.

В конечном итоге на основании всего лишь допросов (двух — официально) комиссар госбезопасности третьего ранга Яков Дейч превратил корпусного комиссара РККА Артура Артузова в многолетнего шпиона сразу четырех (!) разведок — французской, немецкой, английской, польской.

Кроме того, он сделал Артузова активным участником заговора в НКВД во главе с бывшим наркомом Ягодой. Дейч «доказал», точнее добился, «признания» шпионажа Артузова в пользу тех именно стран, чьи разведки в действительности наиболее успешно громил, чьи агентурные сети и гнезда ликвидировал до основания, и наоборот, в важные центры которых внедрял своих нелегалов и агентов.

С точки зрения здравого смысла только сумасшедший мог объявить английским шпионом человека, который обезвредил старого английского агента Сиднея Рейли! Или, быть может, Артузов совершил это с благословения Лондона?

Именно Артузов на семь-восемь лет полностью блокировал всю работу весьма деятельной тогда и опасной польской разведки. Неужели же для этого ему самому непременно нужно было стать польским шпионом? Еще один вопрос можно было бы задать комиссару госбезопасности Дейчу: почему агент гестапо не выдал тому же самому гестапо самого ценного советского разведчика в Японии Рихарда Зорге? И еще один вопрос: зачем французский шпион Артузов регулярно, много лет подряд «скармливал» французскому генштабу через поляков дезинформацию о боеспособности Красной армии?

Между тем в объемистых протоколах допросов не приведено ни одного конкретного факта передачи какой-либо иностранной разведке хоть самой захудалой шпионской информации. При обыске у Артузова не обнаружено никакой шпионского снаряжения, приспособлений для тайнописи, шифров, кодов, нет изобличающих свидетельств скрытого наружного наблюдения, тайников, полученной за свою преступную деятельность иностранной валюты, нет данных о фиксированных контактах с зарубежным связником. Ничего подобного! В «деле» присутствует только «царица доказательств» — признания подследственного, самооговор, ничем не подкрепленный, никак не проверенный. При нормальном судопроизводстве подобным признаниям грош цена и обвинительное заключение неминуемо рассыпается как карточный домик.

Что двигало Яковом Абрамовичем? Неужто один только звериный страх за собственную шкуру, стремление упрочить свою карьеру на фундаменте из чужих костей?

Вне всякого сомнения, эти мотивы в действиях Дейча присутствовали и многое объясняют. Однако, по разумению автора, существовали и дополнительные побуждения, столь же, впрочем, низменного характера — обыкновенная черная зависть и злорадство. Артузов уже при жизни был легендой и контрразведки, и разведки, с его именем связаны их самые громкие (хоть и тайные) победы и достижения. Ему «верил как самому себе» Дзержинский, в чьей честности, слава богу, и сегодня не рискуют усомниться самые яростные злопыхатели.

«И я ему не могу не верить…» — сказал об Артузове Дзержинский.

Между прочим, так назвали свою книжку два автора — Теодор Гладков и Николай Зайцев (М.: Издательство политической литературы, 1983).

Артузова высоко ценил Менжинский, чей авторитет тогда еще и после смерти оставался незыблем. Наконец, его лично знал и поручал ему ответственнейшие задания лично Сталин.

А кто такой Яков Дейч? Всего лишь высокопоставленный чиновник НКВД, никакой не оперативный работник, а так, делопроизводитель, хоть с тремя ромбами в петлицах и двумя орденами на груди, на чье место в любой момент могли прислать любого другого номенклатурщика из ЦК вроде заместителя Шапиро, который, к слову, через два месяца займет его место, чтобы, в свою очередь, слететь с него прямиком в камеру смертников при очередном новом наркоме — Берия.

Методика Дейча была проста до примитивности, полностью соответствовала его убогому интеллекту и рептильному характеру. Он выбирал нужные ему факты из материалов разведки НКВД или Разведупра, ответов Артузова на свои вопросы и компоновал их таким образом, что они превращались в грозные обвинения — и признания соответственно — в измене, шпионаже и прочих смертных грехах. Однако, будучи невеждой в разведывательных делах, агентурной работе, анализе информации, внешней политике, он не замечал внутренних противоречий в «конечном продукте» своих фальсификаций. Артузов, без сомнения, их видел, но… не поправлял. Наоборот, порой, словно издеваясь (а может, и вполне осознанно), подбрасывал самые несусветные глупости, в которых легко бы разобрался и никогда не занес бы в протокол в качестве доказательств мало-мальски квалифицированный следователь профессионал.

Для чего это делал Артузов? Тут может быть только одно объяснение: как и многие другие арестанты первых месяцев Большого Террора, он полагал, что на заседании Военной коллегии Верховного Суда СССР откажется от сделанных по ходу следствия под нажимом Дейча признаний и легко докажет их полную абсурдность и несостоятельность. Он понятия не имел, как в действительности теперь проходят заседания Военной коллегии, этот фарс на правосудие. К тому же Артузов был полностью отрезан от внешнего мира, не имел ни малейшего представления, что происходит за толстыми стенами Лефортовской тюрьмы. Радио в камерах не было, газет не полагалось, контролеры разговаривать с заключенными права не имели. За сутки — только несколько заученных фраз, строго по инструкции, чисто служебных.

По Дейчу, Артузова завербовали немцы на идейной основе симпатий к нацизму еще… 1925 году (когда германская разведка, сведенная союзниками по Версальскому договору до жалкого минимума, почти не подавала признаков жизни) через Отто Штейнбрюка. Почему именно через него? Штейнбрюк, многолетний сотрудник Артузова и по ИНО, и по Разведупру, также корпусной комиссар РККА, был натуральным австрийцем, бывшим капитаном австро-венгерской армии. (Для Дейча австрийцы и немцы — одно и то же.) К тому же он восемнадцать лет проработал именно по германской линии, в том числе не один год в самой стране с нелегальных позиций, так что сомневаться в том, что он, конечно, немецкий шпион, не приходилось. По разрозненным репликам Дейча Артузов понял, что, арестованный еще 21 апреля умница Отто Оттович дает «признательные» показания за гранью абсурда, явно с тем, чтобы отказаться от них на суде и разбить аргументацию следствия.

С поляками связать Артузова было просто. Вполне достаточно того, что в свое время Артузов пригрел и Сосновского, и Кияковского, и других. Правда, Сосновский, из которого после нескольких месяцев избиений выбили признание, что он польский шпион, Артузова не оговорил. Кияковский этого сделать тем паче не мог: был давно мертв. В таком случае Дейч счел самым подходящим вербовщиком Маковского, арестованного еще в 1935 году за растрату казенных денег, а не за шпионаж.

В какой-то момент Артузов наконец осознал в полной мере весь трагизм и безысходность своего положения: вцепившийся в него бульдожьей хваткой Дейч уже не выпустит его на свободу. Никогда. Даже в тюрьму не выпустит, не то что в лагерь. Он долго не мог понять того, что поняли арестанты, оказавшиеся во Внутренней тюрьме, Лефортове, Бутырках, секретной Сухановке: никакие логические доводы, аргументированные возражения, тем более активные протесты и ссылки на законы на следователей не действуют. Следователь может прекрасно знать, что никакой вы не шпион, не диверсант, не террорист, но все равно отправит или в подвал к исполнителям ВМН, или лет на двадцать в Магадан.

В деле Артузова есть копии двух писем к Менжинскому и одного к Сталину, в его деле остались черновики пяти (!) писем наркому Ежову, а также конспект его выступления на партактиве НКВД. Все эти записи относятся к первым четырем месяцам 1937 года.

Артузов писал всесильному наркому так, как не писал ему никто, выступал на партактиве так, так больше не выступит никто, он открыто говорил о вещах, о которых многие его сослуживцы и знакомые боялись даже подумать наедине с самим собой.

А еще в деле есть записка Артузова, написанная его кровью на обороте крохотной тюремной квитанции. Вот ее текст:

«Гражданину следователю

Привожу доказательства, что я не шпион.

Если бы я был немецкий шпион, то:

1. Я не послал бы в швейцарское консульство Маковского, получившего мои документы. Я сохранил бы документы для себя.

2. Я позаботился бы получить через немцев какой-либо транзитный документ для отъезда за границу. Арест Тылиса был бы к тому сигналом. Докуме…».

Текст записки обрывается, ее не дал дописать контролер-надзиратель. Написал записку Артузов еще до того, как начал давать «признательные» показания. В следственном деле Артузова сохранился рвущий сердце человеческий документ — дневник, который в виде писем мужу вела Инна Михайловна, пока не пришли и за ней самой.

Вот один день из ее дневника:

«25 мая. Артурик! Сегодня, проходя мимо Внутренней тюрьмы и увидя кусочек крыши, той, под которой ты находишься (Инна Михайловна не знала, что Артур Христианович содержался в Лефортовской), мне стало так нехорошо, просто ужас, к горлу поднялась какая-то сладость, и дурно, и дурно стало. Милый, хотелось крикнуть, что я тут, что люблю тебя нежно, что волнуюсь за твое сердечко, за твое здоровье, и хоть бы увидеть тебя! Опять не приняли деньги. (Это уже подлость Дейча — разрешение на передачи зависело от следователя.) Ну что за ужас! Ведь у тебя ни мыла, щеточки зубной нет! Дают ли молоко тебе? Как меня терзает все это…».

На допросе 20 июня Инну Михайловну обвинили в шпионаже в пользу французской разведки на том лишь основании, что она дважды ездила «под предлогом лечения» в Париж, где ее завербовали. Позднее это станет обычной, весьма удобной практикой в работе следователей. Если советский специалист командировался, к примеру, на стажировку в Англию, его делали английским шпионом. Если дипломат работал в советском полпредстве во Франции, становился, естественно, французским. Советские разведчики, и легалы, и нелегалы, объявлялись агентами разведок именно тех стран, в которых и против которых работали. В конце концов дело дошло до того, что перепуганные граждане первой в мире страны победившего социализма как черт от ладана открещивались даже от кратковременных командировок за границу, о которых раньше только могли мечтать.

Как ни нажимал следователь, Инна Михайловна категорически отказалась признать себя виновной, отвергла и все обвинения в адрес Артура Христиановича:

«Никогда шпионажем не занималась и понятия не имею, что это значит. Артузов Артур Христианович является моим мужем, живу с ним с 1934 года. Никогда никаких антисоветских проявлений я со стороны Артузова не замечала. Он вел себя как настоящий коммунист».

Содержалась Инна Михайловна во Внутренней тюрьме номер 2.

Инна Михайловна верила Артуру Христиановичу так же, как верил ему Феликс Эдмундович Дзержинский.

Глава 24. В особом порядке

Сегодня через многие десятилетия трудно представить последние дни Артура Христиановича Артузова. И все же сохранились документы, проливающие свет на его судьбу.

В пятидесятые годы минувшего столетия было еще много людей, знавших Артузова. Были и те, кто присутствовал при его аресте и допрашивал. Это Баштаков и Аленцев.

При аресте Артузова присутствовал оперуполномоченный того же 8-го (Учетно-регистрационного) отдела, лейтенант госбезопасности Леонид Баштаков, впоследствии возглавивший этот отдел, называвшийся тогда уже 1-м Спецотделом НКВД СССР.

«Артузова я лично знал с 1932-го по 1937 год, то есть по день его ареста, по совместной работе в органах ОГПУ — НКВД. В первой половине 1937 года я работал в подчинении у Артузова на протяжении полутора — двух месяцев.

…Артузов человек большой культуры, с большим опытом оперативной работы, к подчиненным был внимателен, отзывчив. Знаю его по работе в школе органов, там он как лектор пользовался большим авторитетом и уважением».

Л. Ф. Баштаков по совместительству несколько лет был руководителем одной из спецдисциплин в Центральной школе ОГПУ — НКВД, где иногда А. X. Артузов читал лекции. С января 1942 года и до выхода в отставку Л. Ф. Баштаков был начальником Высшей школы НКВД — НКГБ — МГБ СССР.

«Арест Артузова для меня был полной неожиданностью. Произошло это таким образом. В день ареста Артузова я работал в кабинете Артузова, так как он был на партийном активе в клубе НКВД. Часов в 12 ночи Артузов возвратился с актива в возбужденном состоянии. На мой вопрос, что случилось, Артузов, волнуясь, беспрестанно ходя по комнате, стал ругать Фриновского и говорил примерно следующее: "Этот выскочка, недоучка ни за что оскорбил меня на активе, назвав меня шпионом. Мне даже не дали возможности отпарировать его выступление".

Спустя 20–30 минут работники Оперода арестовали Артузова.

В моем присутствии производилась опись документов в кабинете Артузова. Что это были за документы, я сказать не могу, так как не читал их. Не знаю я дальнейшей судьбы этих документов».

Это показал генерал-майор в отставке (с 1947 года) Леонид Фокиевич Баштаков 20 апреля 1955 года, будучи приглашенным в КГБ при Совете Министров СССР.

Что такое Оперод? Сотрудники Оперода осуществляли наружное наблюдение, обыски, аресты, перлюстрацию корреспонденции и т. п.

Артузов справедливо назвал Фриновского — недоучка. Комкор, впоследствии командарм первого ранга (перескочив через ранг второй) и нарком Военно-Морского Флота Фриновский получил примечательное образование. Он окончил духовное училище, один класс Пензенской духовной семинарии и… шестимесячные курсы при Военной академии РККА.

У читателя могут возникнуть вопросы: почему Баштаков находился в кабинете своего начальника Артузова? Что он там делал? Разве не имел он собственного рабочего места? Кстати, как известно читателю, Артузов в новой должности занимал крохотный кабинетик-клетушку на первом этаже. Места для второго письменного стола там не было. Почему Баштаков не торопился домой? Почему Баштаков работал там аж до двенадцати часов ночи? Может, по просьбе Артузова отбирал для него материалы к очередной главе будущей книги и не успел этого сделать днем? Баштаков упоминает скромно, что при нем производилась выемка документов, обнаруженных в кабинете Артузова, но что за документы, он не знает, так как их не читал. Правдивы в заявлении только последние два слова — «не читал». Но о чем они, знал прекрасно, ибо на каждой папке, изымаемой из сейфа, была надпись, которая и заносилась в опись.

И напрасно скромничает уполномоченный 8-го отдела лейтенант госбезопасности Баштаков — он не просто присутствовал при этой процедуре. Он самолично составлял опись изъятого. О чем свидетельствует его подпись под оной.

В сейфе Артузова было обнаружено множество следственных «дел», среди них «дело» Сиднея Рейли, «дело» о похищении генерала Кутепова — этими материалами он пользовался для работы над историей ВЧК — ОГПУ. Копии двух писем Менжинскому. Копии пяти писем Ежову. Рукописный обрывочный текст выступления на партактиве. Некоторые личные документы. И последнее, очень важное — копии письма Сталину.

Вот личный обыск Артузова действительно производился лишь в присутствии Баштакова. Его проводил младший лейтенант госбезопасности П. Васильев. При этом было изъято:

Партийный билет за номером 1018779.

Служебный пропуск в Кремль за номером 079.

Удостоверение НКВД за номером 35.

Пропуск в Наркомат обороны.

Знак «Почетный чекист» за номером 33 и грамота к нему (в форме удостоверения личности, несколько большего размера).

Нож перочинный в кожаном футлярчике.

Два письма и три записки.

Девять почтовых марок.

А вот соображения по поводу нахождения Баштакова в кабинете Артузова такие: он там находился в столь поздний час неслучайно. Нахождение в чужих кабинетах без служебной надобности в середине ночи никогда в НКВД не поощрялось, особенно в кабинетах начальников, тем более в их отсутствие. Стало быть, какая-то служебная надобность (оформленная в виде устного приказа) имелась.

Возможно, вопрос об аресте Артузова был окончательно решен в самую последнюю минуту, возможно, после окончания собрания партактива, иначе его могли арестовать раньше, а не приглашать в зал. Партактив — не партсобрание, на которое обязаны были являться все члены данной парторганизации. Партактив — всегда для избранных, ответственных. Рядовых коммунистов туда приглашали, если их присутствие было необходимо. Баштаков работал в одном отделе с Артузовым, состоял в одной с ним партячейке. Значит, то было не партсобрание, на котором присутствовал бы и Леонид Фокиевич, а именно узкий партактив, иначе не выступал бы на нем первый замнаркома и начальник ГУГБ Фриновский.

Сейчас можно только предполагать. Так вот одно из предположений, что Баштакова кто-то из высших руководителей (не исключаю, что тот же Фриновский) подсадил под благовидным предлогом в кабинет начальника, чтобы Артузов, почуяв неладное, вдруг не смог бы уничтожить хранящиеся у него какие-либо документы или, что совсем уж нежелательно, не покончил жизнь самоубийством (таких случаев в системе НКВД уже было несколько).

На следующий день после ареста Артузова на его квартиру по 3-й Тверской-Ямской явились сотрудники Оперода Гродек и Молюков (инициалы ни в ордерах, ни в протоколах не проставлены). При обыске в качестве понятых присутствовали дворник Андрющенко П. Н. и… Артузова И. М. (Их инициалы в протоколе указаны.)

Ордер на арест Артузова подписали Комиссар Государственной Безопасности 2-го ранга Лев Бельский и Комиссар Государственной Безопасности 3-го ранга Николай Николаев-Журид.

Вот что изъяли при обыске на квартире Артузова:

Статуты к знакам «Почетный чекист» номер 6 и 34 (в протоколе ошибка, следует 33).

Паспорт серии МФ номер 646441.

Грамота к наградному маузеру номер 732.

Грамота к знаку «Почетный чекист» МНР.

Орден Красного Знамени номер 11512.

Знак «Почетный чекист» номер 6.

Старые служебные удостоверения — 12 штук.

Фотоаппарат «Лейка».

Папка с архивными материалами, принадлежавшими И. И. Межлауку.

Фотографии — 36 штук.

Произвели обыск и на бывшей квартире Артузова в Милютинском переулке, где по-прежнему проживали (вскоре их выселят) Лидия Дмитриевна и дети. Здесь изъято:

Именной наградной пистолет за номером 1696 с надписью: Артузову А. X. за разгром «52-й банды».

Восточная шпага.

Малого размера кинжал.

Большой монгольский кинжал с шелковым поясом.

Пишущие машинки — 2 штуки.

Книги Троцкого, Бухарина, Зиновьева и других запрещенных авторов.

Фотографии — 75 штук.

Записная книжка.

На даче по Зубаловскому шоссе изъято малокалиберная винтовка.

По окончании обыска Артузов был под конвоем препровожден в автомобиль и доставлен в Лефортовскую тюрьму. Для персонала тюрьмы он был личностью бесфамильной — «заключенный номер 10». В соответствии с номером одиночной камеры.

В составлении протоколов допросов, а затем и сомнительного обвинительного заключения Дейчу помогал его подчиненный, начальник 1-го отделения секретариата НКВД лейтенант госбезопасности Виктор Терентьевич Аленцев.

Через двадцать лет Аленцев, уже полковник КГБ, поначалу не признал, что имел отношение к «делу» Артузова, а когда ему показали его собственноручную подпись под протоколами допросов, сослался на плохую память и давность лет. Но кое-что, и существенное, все же в конце концов припомнил.

Вспомнил Аленцев: в следственном деле Артузова имеются всего два протокола его допросов, подписанные проводившими их Дейчем и Аленцевым. (Из тюремного журнала установлено, что «беспамятный» Аленцев трижды допрашивал Артузова уже после того, как было составлено и утверждено обвинительное заключение по его делу). Вопрос: с какой целью? У автора в качестве версии есть единственный ответ: видимо, Аленцев готовил подследственного к заседанию Военной коллегии Верховного суда СССР, уговаривал не отказываться от данных на следствии показаний. Скорее всего, такого согласия не добился, потому никакого суда и не было.

По закону каждая встреча следователя с подследственным должна быть запротоколирована и подшита в «дело». Отсюда может возникнуть представление, что за два месяца содержания Артузова в Лефортовской тюрьме его допрашивали всего два раза. Это протоколы, многостраничные, отпечатанные на машинке, оформлены вроде правильно, с указанием времени начала и завершения допроса, с непременной подписью арестованного не только на последней, но и внизу каждой страницы.

Однако на самом деле допросов Артузова было много больше, и подтвердил это невольно, то ли из-за юридической неграмотности, то ли из-за наплевательского отношения к закону… сам Дейч!

Аленцев рассказал: к середине августа следствие было завершено. И на основании всего лишь двух протоколов Шапиро велел ему составить обвинительное заключение. Когда Аленцев возразил, что сделать это на основании только двух протоколов при отсутствии материалов очных ставок (они не проводились), каких-либо улик, иных доказательств никак нельзя, Шапиро в грубой форме приказал ему: «Делай, как приказано!».

15 августа 1937 года, всего за два месяца, следствие по делу Артузова было завершено. (Следствие по делу расхитителя, директора какого-нибудь хозяйственного магазина в провинциальном райцентре и то заняло бы больше времени.) Лейтенант госбезопасности Аленцев по приказанию майора госбезопасности Шапиро составил обвинительное заключение на пяти листах. После чего, как уже известно, еще трижды вызывал Артузова на разговоры, оставшиеся незапротоколированными.

Заместитель наркома НКВД СССР комиссар госбезопасности второго ранга Бельский обвинительное заключение утвердил. В постановляющей части обвинительного заключения говорилось, что теперь следственное дело по обвинению Артузова подлежало передаче на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда СССР. Подлежало, но… так туда и не поступило. Впрочем, предстань Артузов перед некогда своим заместителем Ульрихом лично, на его судьбе это бы никак не отразилось. Комиссар госбезопасности третьего ранга Дейч получил новое назначение: начальником управления НКВД по огромному в те времена Азово-Черноморскому краю. (В сентябре после раздела АЧК его оставили начальником УНКВД Ростовской области.)

Передача дела в суд позволяла Артузову, как и сотням тысяч других людей, прошедших по этому скорбному пути, сохранять в душе призрачную надежду на справедливость, то есть на спасение. Они верили, что на суде откажутся от выбитых из них показаний, расскажут о пытках и истязаниях, может быть, даже добьются наказания своих мучителей.

Военная коллегия Верховного суда СССР заседала тогда в скромно трехэтажном здании по улице 25 Октября (теперь вновь Никольской), 23. Главный вход, однако, был на другой стороне — там, где стоит памятник первопечатнику Ивану Федорову, наискосок за его спиной. Впоследствии в этом здании много лет размещался Московский горвоенкомат.

Артузову не дано было пройти через фарс на правосудие, каковым являлись заседания Военной коллегии Верховного суда СССР. Явочным порядком, в нарушение даже тогдашнего, хоть и скверного, но все же официально существовавшего законодательства, всего лишь приказом наркома Ежова была введена новая форма внесудебной расправы, так называемая в особом порядке. Она применялась, как разъяснил Вышинский, в тех случаях, если «характер доказательств виновности обвиняемого не допускает использования их в судебном заседании». Так было узаконено полное, беспредельное беззаконие. Никаких приговоров на самом деле в судебном порядке не выносилось, поэтому родственников жертв к тому же еще и обманывали: им сообщали, что такой-то Военной коллегией приговорен к десяти годам лишения свободы в дальних лагерях без права переписки.

21 августа 1937 года тройка в составе председателя Военной коллегии Верховного суда СССР армвоенюриста Ульриха, заместителя прокурора СССР Григория Рогинского и заместителя наркома НКВД СССР Льва Бельского заочно за несколько минут вынесла решение умертвить Артура Христиановича Артузова и еще шестерых бывших чекистов.

Того же 21 августа на бланке Военной коллегии Верховного суда СССР с государственным гербом под номером 00166 за подписью председателя Военной коллегии армвоенюриста Ульриха от руки составлено следующее предписание:

«Коменданту военной коллегии

Верховного Суда Союза ССР

Т. Игнатьеву

Предлагаю немедленно привести в исполнение приговор Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР о расстреле в отношении:

1) Горб Михаила Савельевича

2) Гордона Бориса Моисеевича

3) Карина Федора Яковлевича (он же Крутянский Тодрес Яковлевич)

4) Кононовича Владимира Марковича

5) Лоева Якова Борисовича

6) Штейнбрюк Отто Оттовича

7) Артузова Артура Христиановича

Всего в отношении семи осужденных».

Подпись, круглая печать с гербом.

Предписание написано чернилами. Против каждой фамилии две галочки карандашом. Их проставил уже исполнитель в подвале Варсонофьевского. Первую галочку — когда принял обреченного, вторую — после того как выстрелил ему в затылок…

«Немедленно» и означало немедленно, то есть того же 21 августа. Ссылка на приговор Военной коллегии — фальсификация, она нужна не Ульриху, а коменданту Военной коллегии капитану Игнатьеву: без такой официальной бумаги на бланке он не имел права передавать числившихся за коллегией осужденных исполнителям.

В тот день в Москве было расстреляно тридцать восемь человек (!). В их числе, как установил автор, кроме семерых названных, были старый агент ИНО Виктор Илинич и бывший комендант Московского Кремля Рудольф Петерсон.

Об этом свидетельствует следующий документ (написан чернилами от руки):

«АКТ

Тридцать восемь (38) трупов нами приняты и преданы кремации.

Комендант НКВД.

П. нач. отд-ния первого отдела ГУГБ.

22. VIII.37».

Подписи сделаны простым карандашом. Подобных актов в Центральном архиве ФСБ РФ за подписями Василия Михайловича Блохина и Василия Яковлевича Зубкина многие сотни, а то и больше.

Родственникам Артура Христиановича уже в 50-е годы сообщили, что Артузов умер в заключении 12 июля 1943 года. Эта дата попала и в разные справочные издания. Как и ложь о приговоре Военной коллегии.

Арест Артузова явился страшным ударом для его родных и близких. Тут надо вникать в психологию нормального советского человека той эпохи. В конце 1936-го — первой половине 1937 года почти никто не понимал по-настоящему, что происходит в стране. Подавляющее большинство даже образованных людей простодушно верили, что арестовывают действительно врагов народа, изменников, шпионов, диверсантов, террористов. (Трагическая гибель Кирова сыграла в рождении этой слепой веры огромную роль.) Честному же человеку опасаться нечего. «Нет дыма без огня», коли арестовали, значит, есть за что.

Что тут сказать, что было, то было…

События после Артузова

Глава 25. Незавидная судьба многих чекистов

Оглядываясь на десятилетия назад, задумываешься о том, могло ли не произойти то, что произошло с Артуром Христиановичем Артузовым?..

1927 год был неудачным годом для органов ОГПУ. Целая сеть провалов выявила слабые места в разведывательных и контрразведывательных операциях ОГПУ за рубежом.

Провальный финал операции «Трест» отразился на карьере Артузова: в ноябре 1927 года он был отстранен от обязанностей начальника КРО ОГПУ, оставшись, правда, на посту второго помощника начальника Секретно-Оперативного управления ОГПУ (хотя первый помощник начальника СОУ Т. Д. Дерибас продолжал руководить работой Секретного отдела, удачно совмещая чисто канцелярскую работу с оперативной). Некоторые чины из руководства ОГПУ предлагали Менжинскому услать Артузова на работу на периферию, но тот, учитывая хорошие личные отношения, сжалился над провинившимся «отцом советской контрразведки».

С ноября 1927 года Артузов, оставшись в должности второго помощника начальника Секретно-Оперативного управления (СОУ), занимался чисто аналитической и по большому счету канцелярской работой (обработка информации, составление аналитических справок и т. д.).

Просьбы Артузова вернуть его на работу в оперативное подразделение ОГПУ оставались без ответа, ему предложили возглавить работу комиссии по организации годичных курсов по переподготовке личного состава ОГПУ, превратившихся позднее в Центральную школу ОГПУ — НКВД. Образовав эти курсы, Артузов стал там читать цикл лекций «Об оперативном искусстве чекиста».

Ситуация, сложившаяся в центральном аппарате ОГПУ, оставляла Артузову возможность выбраться из «второго эшелона» руководства и вернуть себе командные высоты. Развернувшаяся к этому времени война между двумя заместителями председателя ОГПУ Трилиссером и Ягодой давала ясные перспективы возможного роста для Артузова.

Трилиссер, воспользовавшись развернувшейся политической кампанией против «правого уклона» (а следует отметить, что Ягода входил в состав Московского комитета ВКП(б), сплошь состоявшего из сторонников Бухарина), пытался сместить Ягоду с поста заместителя председателя ОГПУ. Последний, используя болезнь Менжинского, все более и более активно стал прибирать управление органов госбезопасности в свои руки, чем и нажил себе врагов как в центральном аппарате, так и среди регионалов.

Артузов, как бывший начальник КРО, часто сотрудничал с Иностранным отделом, руководителем которого являлся Трилиссер, прекрасно ладил с Меером Абрамовичем. Отношения же с Ягодой нельзя назвать слишком безоблачными (конкуренция между ними проявилась, когда оба руководили отделами ОГПУ), хотя Ягода и умел терпеть около себя людей талантливых, трудолюбивых и независимых, каким был Артур Христианович.

Сталин, часто смотревший на интриги в государственном аппарате сквозь пальцы и исповедовавший правило «разделяй и властвуй», в тот момент не стал доводить ситуацию до абсурда и вмешался в события.

В октябре 1929 года был смещен Трилиссер, его направили на работу в Наркомат рабоче-крестьянской инспекции, убрав таким образом возмутителя спокойствия. Но вождь не встал безоговорочно и на позиции Ягоды, помня заветы Макиавелли, он поставил в руководство ОГПУ людей, взгляды которых на Ягоду были идентичны взглядам Трилиссера. Начальником СОУ ОГПУ (т. е. непосредственным начальником Артузова) стал Е. Г. Евдокимов, отношение которого к Генриху Григорьевичу было просто враждебным, вторым заместителем председателя ОГПУ был назначен С. А. Мессинг. В качестве сладкой пилюли для Ягоды стало назначение его первым заместителем Менжинского[55].

Положение в руководстве ОГПУ после «чистки» 1929 года не изменилось, теперь борьба развернулась между Ягодой и вторым заместителем Менжинского Мессингом. Последнего поддерживали Евдокимов, Бельский (полпред ОГПУ по Московской области), Воронцов (начальник АОУ ОГПУ).

Постоянная болезнь Председателя ОГПУ Менжинского вызвала стремление некоторых чинов из руководства ОГПУ занять место Председателя. Отъезд Менжинского в теплые края донельзя обострил борьбу за место председателя ОГПУ. Вероятный преемник — Генрих Ягода — отбивался от наседающих на него противников. Наиболее активным и опасным был начальник СОУ Е. Г. Евдокимов, он, как и Трилиссер, считал, что имеет серьезные позиции в Политбюро и ЦК ВКП(б). Все это давало ему повод для наступления на руководство.

Как мог себя вести в такой обстановке нервозности Артузов?

В создавшейся ситуации позицию Артузова нельзя назвать стабильной, он опять начал метаться между двумя группами, надеясь получить при победе свой «кусок пирога». Это привело к тому, что впоследствии ему пришлось оправдываться в своей непричастности к группе Мессинга — Евдокимова. Такое поведение Артузова совершенно не устраивало Ягоду: последний, имевший слабые позиции в Иностранном отделе и не надеясь на твердую поддержку со стороны Артура Христиановича, ввел в отдел (в качестве помощника, ставшего впоследствии заместителем начальника ИНО) А. А. Слуцкого (бывшего помощника начальника ЭКУ).

Метания Артузова были связаны с тем, что многие большевики с подпольным стажем (а таких в ОГПУ было много) считали его «примазавшейся молодежью карьерного типа».

Это беспокоило Артузова, он боялся совершить политическую ошибку больше, чем профессиональную. Первая могла поставить жирный крест на его карьере. Поэтому всякий раз, как в ОГПУ возникал очередной конфликт, Артур Христианович метался между противниками, соразмеряя попеременно их политический вес, чтобы, особо не рискуя, в последний момент примкнуть к победителям.

В декабре 1931 года Артузов получил пост начальника ИНО и вошел в Коллегию ОГПУ СССР (это произошло 1 августа 1931 года).

Артур Христианович опять сумел откреститься от связей как с Мессингом, Евдокимовым, Бельским, так и от связей с Ягодой, умудрившись при этом возглавить Иностранный отдел. Сталин надеялся, что такие люди, как Артузов, смогут обеспечить поддержку сталинского ставленника в ОГПУ Акулова.

Окончательно испортились отношения между Ягодой и Артузовым (а соответственно, и со Слуцким) после назначения в ОГПУ посланца ЦК И. А. Акулова. По мнению Ягоды и его ближайших соратников, Артур Христианович был излишне откровенен с Акуловым, в то время как практически все чекисты встретили приход «партийного варяга» в штыки. Вероятно, что именно таким путем Артузов стремился обзавестись поддержкой такого влиятельного партийного деятеля, как Акулов.

Бывший благодетель Артузова — Вячеслав Рудольфович Менжинский — терял контроль над своим ведомством.

Ослабляли авторитет Артузова непростые отношения со своим заместителем, А. А. Слуцким, который имел поддержку Ягоды, наступал на пятки своему начальнику. Влияние Слуцкого в Иностранном отделе постепенно возрастало. Артузов, пытаясь опередить своего соперника, пускался в опасные предприятия, считая, что таковые могут изменить отношение к нему со стороны власть предержащих. Слуцкий, наоборот, в отличие от своего шефа был «очень осторожен в делах», предпочитал отказаться от любой агентурной комбинации, если последняя опасна.

Сталин знал о трудных взаимоотношениях Артузова с Ягодой и Слуцким, тем не менее назначил на пост начальника ИНО ОГПУ.

Получив назначение на пост заместителя Я. К. Берзина — начальника Разведупра (РУ), Артузов все больше и больше отдалялся от дел внешней разведки. А пришло время, и «военные товарищи» его «выперли», как писал Артузов Ежову.

По возвращении Артузова в НКВД его к оперативной работе не допустили, хотя в Наркомате не было Ягоды и его сторонников. Каково такое было пережить опытному легендарному чекисту…

Менялось руководство чекистов. Менжинского сменил Ягода, его — Ежов, затем пришел Берия. Каждый из пришедших после Менжинского уничтожал тех, кто служил с прежними. Борьба кланов была жестокой. В огне этой борьбы сгорали лучшие кадры чекистов.

Наибольший размах массовые репрессии приняли в 1936–1938 годах. Жертвами произвола и беззакония стали около 20 тысяч чекистов, среди них были и те, кто сохранил верность революционным традициям, отказываясь нарушать социалистическую законность. В эти годы погибли многие бывшие руководящие работники ВЧК, соратники Дзержинского: А. X. Артузов, Г. И. Бокий, М. Я. Лацис, М. С. Кедров, В. Н. Манцев, Г. С. Мороз, И. П. Павлуновский, Я. X. Петерс, М. А. Трилиссер, И. С. Уншлихт, В. В. Фомин и другие[56].

В золотой фонд чекистов можно включить и Ольского. Кто он?

Ольский (Куликовский) Ян Калликстович (1897–1937). Сотрудник органов госбезопасности. Член РСДРП(б) с 1917 года. В ВЧК — ОГПУ с 1919 года: врид начальника ОО 16-й армии, начальник ОО 1-й Красной Польской армии. В 1921–1923 годах — председатель ЧК — ГПУ Белоруссии, затем начальник отделения и помощник начальника КРО ОГПУ СССР. С 1923 года — начальник Отдела погранохраны ОГПУ, с 1925 года — помощник начальника ОО и заместитель начальника КРО ОГПУ СССР. В 1927–1930 годах — начальник КРО ОГПУ, одновременно (до 1931 года) начальник ОО ОГПУ и помощник начальника СОУ ОГПУ СССР. В 1931 году откомандирован в распоряжение ЦК ВКП(б), в дальнейшем работал начальником Главного Управления столовых, ресторанов, кафе и буфетов «Союзнарпита». Расстрелян. Реабилитирован в 1955 году.

В середине 1924 года в ОГПУ создается отдел пограничной охраны, и первым его руководителем становится Ян Калликстович, одновременно назначенный главным инспектором войск ОГПУ и начальником Высшей пограничной школы. Даже по тем временам нагрузка на его плечи легла немалая. Охрана наших рубежей, по существу, только приобретала облик стройной системы, сочетающей войсковое прикрытие и чекистскую работу в местах наиболее вероятного проникновения противника.

Значительную активизацию оперативной работы в приграничных районах отметил начальник КРО ОГПУ А. X. Артузов. Видимо, не без его участия Ольский реализовал свое стремление вернуться в контрразведку. В конце 1925 года он стал помощником Артузова, а через некоторое время — заместителем. Во второй половине 20-х годов Ольскому пришлось руководить многими операциями чекистов и лично участвовать в наиболее важных мероприятиях. В этот период его работа отмечена двумя знаками «Почетный чекист», а к десятилетию органов госбезопасности коллегия ОГПУ наградила его почетным боевым оружием с надписью «За беспощадную борьбу с контрреволюцией». В 1927 году Ян Калликстович сменил на должности начальника контрразведывательного отдела легендарного Артузова, возглавив фактически все органы борьбы со шпионажем после объединения КРО и особого отдела в единый Особый отдел ОГПУ.

Ветераны-чекисты вспомнили немало фактов столкновения Яна Калликстовича с заместителем председателя ОГПУ Ягодой. И если бы не поддержка таких известных чекистов, как Е. Евдокимов, С. Мессинг, С. Реденс, то очень сомнительно, что Ольский остался бы в центральном аппарате ОГПУ.

Однако конфликт с Ягодой усиливался, и кульминация его пришлась на лето 1931 года, когда принималось решение по малоизвестному в исторической литературе, но значительному по масштабам делу «Весна». Возникло оно на Украине, а вдохновителем и организатором всех мероприятий по нему стал печально известный Леплевский, расстрелянный впоследствии за грубейшие нарушения законности. При явной поддержке Ягоды он хотел раздуть дело «Весна» до масштабов «Промпартии», и это ему удалось. В числе арестованных оказались известные военные специалисты, такие как Верховский, Какурин, Линтау, Лукирский, Свечин, Снесарев и многие другие. Ольский и его непосредственный начальник Евдокимов резко выступили против арестов, проводимых по делу «Весна».

Они допросили многих содержавшихся под стражей военных, изучили большое количество документов и утвердились в своих предположениях: дело «Весна» — «липа».

Ягода был очень встревожен таким поворотом событий. Тем более что ему стало известно о намерении Ольского, Евдокимова и еще ряда крупных чекистов опротестовать не только дело «Весна», но и некоторые другие и довести до руководства страны, что ОГПУ сворачивает на путь чрезмерных репрессий. Ягода кинулся за советом к тогдашнему руководителю Московского горкома Лазарю Кагановичу. И не ошибся. Лазарь Моисеевич не терпел «гнилого либерализма», был сторонником применения жестких мер к любому, кто пытался противодействовать немедленному и тотальному подавлению даже потенциальных противников «генеральной линии» Сталина. Силы оказались неравными. На совещании в ЦК генсек поддержал Кагановича и Ягоду, и по предложению Сталина в августе 1931 года было единогласно принято кардинальное решение разогнать бунтарскую группу в ОГПУ, не останавливаясь перед увольнением ее членов и переводом их на работу в гражданские учреждения.

Грянул 1937 год! За Яном Калликстовичем пришли…

27 ноября 1937 года Военной коллегией под председательством небезызвестного Ульриха Ольский был приговорен к высшей мере наказания — расстрелу. В тот же день приговор привели в исполнение. Тяжелая участь постигла и семья Яна Калликстовича: жена отбыла длительный срок в северных лагерях, старшего сына отдали в детский дом, младшего — приютили родственники.

Дело Ольского вел Зельман Пассов. Когда-то этот «заплечных дел мастер» работал под руководством Яна Калликстовича, ловил каждое его слово, а после событий 1931 года быстро переориентировался на леплевских, гаев, фриновских и им подобных. Зная Ольского, Пассов и не пытался его уговаривать. С первых же допросов начались избиения. «Скажи, — требовал Пассов, — что ты шпион и по заданию польской разведки внедрился в органы ВЧК, а все, что делал потом, — это лишь игра поляков, продвигавших тебя в руководящее звено ОГПУ». От Ольского добивались не только самооговора, но и признания в том, что многие ответственные чекисты состояли вместе с ним в шпионской организации. В черный список попали Уншлихт, Мессинг, Пилляр, Медведь, Бортновский, Пинталь, Глинский и многие другие чекисты.

Погиб работавший под руководством Артузова Казимир Станиславович Баранский. Вот краткая справка об этом чекисте:

Баранский Казимир Станиславович (1894–1937). Майор госбезопасности (1935). Родился в д. Ленчно Петроковской губ. Царства Польского в семье крестьянина-середняка. Окончил сельскую школу, Петроковское городское училище, коммерческое училище. В 1918 году — служащий банка в Москве. В 1918 году окончил артиллерийское отделение 1-х Московских командных курсов. В декабре 1918 года вступил в РКП(б). С февраля 1919 года — в Красной армии, комиссар дивизиона легкой артиллерии, сотрудник регистрационного отдела (военная разведка) штаба Западного фронта. Был ранен.

С марта 1921 года в ИНО ВЧК, зам. легального резидента ИНО ОГПУ и Разведывательного управления Штаба РККА в Варшаве, с 1923 года — резидент ИНО под прикрытием должности секретаря полпредства СССР в Польше (псевд. «Кобецкий»). Вел работу против трех контрразведок — 2-го отдела польского Генштаба, 2-го отделения Варшавского корпуса и варшавской политической полиции. Благодаря добытой им информации были раскрыты и ликвидированы сети французской и польской разведок на Украине и западных губерниях РСФСР, на Правобережной Украине, польская разведывательная сеть в Киеве и Донбассе, банда атамана Трейко, штаб Волынской повстанческой армии.

Сообщенные сведения способствовали удачному завершению операций по выводу на территорию СССР Б. Савинкова и Ю. Тютюнника. Летом 1924 года во время конспиративной встречи с агентом был задержан и избит полицейскими, после освобождения покинул Варшаву.

В Москве работал уполномоченным в центральном аппарате ИНО ОГПУ. В 1930–1933 годах — начальник 6-го отделения (разведка в странах Востока) ИНО ОГПУ. С 1933 года — начальник 4-го отделения (разведка в Польше, Финляндии и Прибалтийских государствах) ИНО ОГПУ — ГУГБ НКВД. С 1936 года — начальник отделения 6-го (Транспортного) отделения ГУГБ НКВД СССР.

Награжден орденом Красного Знамени.

Арестован 11 мая 1937 года,14 августа приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания по обвинению в шпионаже и принадлежности к ПОВ («Польская организация войскова») и в тот же день расстрелян. Посмертно реабилитирован в 1956 году.

Печальной была участь Мессинга. Активным было его участие по захвату Рейли.

Мессинг Станислав Адамович (1890–1937). Зам. председателя ОГПУ, руководитель внешней разведки в 1929–1931 годах. Родился в Варшаве в семье музыканта. В 1907 году вступил в СДКПиЛ, был арестован, в 1908 году выслан в Бельгию. После возвращения в Варшаву в 1911 году вновь арестован. В 1913–1917 годах служил в армии в Туркестане, с 1914 года — на Кавказском фронте. В 1917 году был избран членом полкового солдатского комитета.

В октябре 1917 года в Москве, секретарь Сокольнического совета, председатель районной ЧК. С декабря 1918 года — член коллегии и заведующий секретно-оперативным отделом Московской ЧК, по совместительству с марта 1920 года — член Коллегии СТО РСФСР. С июня 1920 года — зам. председателя Московской ЧК, с июля — член Коллегии ВЧК; с января 1921 года — председатель Московской ЧК. В ноябре 1921 года назначен председателем Петроградской ЧК и полномочным представителем ВЧК по Петроградскому военному округу, с октября 1922 года также командующим войсками ГПУ Петроградского ВО. С июня 1922 года — член Коллегии ГПУ, затем начальник Петроградского губернского отдела ОГПУ и полномочный представитель ОГПУ в Петроградском (Ленинградском) ВО. С сентября 1923 года — член Коллегии ОГПУ. В 1926–1927 годах — член Северо-Западного бюро ЦК ВКП(б).

С октября 1929 года — заместитель председателя ОГПУ СССР (и по совместительству начальник ИНО ОГПУ). В августе 1931 года направлен на работу в Наркомвнешторг СССР: член коллегии и председатель объединения «Совмонтувторг». Расстрелян. Реабилитирован в 1956 году.

Легендарный пограничник Петров Тойво Вяха немало рассказывал автору о своих встречах с Мессингом. Пострадал и Филипп Демьянович Медведь, личный друг С. М. Кирова.

Медведь Филипп Демьянович (1889–1937). Член Коллегии ВЧК с 27 марта 1919 по февраль 1922 года, Коллегии ГПУ в 1922–1923 годах, Коллегии ОГПУ в 1931–1934 годах. Родился в деревне Масеево Пружанского уезда Гродненской губернии в семье рабочего. Учился в железнодорожном училище, затем в механико-техническом училище, из последнего был исключен за участие в забастовке. Работал чертежником, землемером, плотником. В 1907 году в Варшаве по рекомендации Ф. Э. Дзержинского был принят в члены Социал-демократии Королевства Польского и Литвы. Четыре раза был арестован, два года провел в заключении в тюрьме. Участник Первой мировой войны. С марта 1917 года работал в Сокольнических мастерских в Москве, участвовал в организации Сокольнической районной милиции, в октябре 1917 года входил в состав Сокольнического районного ВРК, командовал 1-м Московским революционным отрядом, до мая 1918 года являлся военкомом Сокольнического района.

С мая 1918 года — член контрольной коллегии ВЧК. С сентября — председатель Тульской губ. ЧК, 27 марта 1919 года утвержден членом Коллегии ВЧК. В мае — августе 1919 года — председатель Петроградского ЧК. В августе — октябре 1919 года — начальник особого отдела Западного фронта. В октябре — декабре того же года заведовал концентрационными лагерями и одновременно отделом принудительных работ НКВД РСФСР.

В декабре 1919 года вновь назначен начальником Особого отдела Западного фронта, одновременно с января 1921 года — полномочным представителем ВЧК по Западному краю. В ноябре 1921 года был отозван в Москву и назначен зам. председателя Московской ЧК, одновременно начальником Московской окружной транспортной ЧК. С декабря того же года по совместительству — начальник особого отдела Московского военного округа. В марте 1922 года был освобожден от работы в транспортной ЧК и назначен начальником Московского губ. отдела ГПУ с оставлением руководителем Особого отдела МВО. С июля 1922 года — член Коллегии ГПУ при НКВД РСФСР. После ликвидации в декабре 1923 года Московского губ. отдела ОГПУ в апреле 1924 года назначен полномочным представителем ОГПУ по Западному краю — председателем ГПУ при СНК Белорусской ССР и по совместительству начальником особого отдела Западного фронта. В декабре 1925 года освобожден от должности с объявлением выговора за допущенный инцидент на советско-польской границе, когда пограничники обстреляли партизан диверсионных отрядов Разведывательного управления Штаба РККА, проводивших т. н. «активную разведку» и уходивших от преследования польских жандармов. В феврале 1926 года переведен в Хабаровск полномочным представителем ОГПУ по Дальневосточному краю; с августа 1929 года одновременно возглавлял особый отдел вновь образованной Особой Краснознаменной Дальневосточной армии. В январе 1930 года был назначен полномочным представителем ОГПУ по Ленинграду и Ленинградскому военному округу, по совместительству начальником Особого отдела ЛВО и Ленинградского окружного транспортного отдела ОГПУ (оба последних поста занимал до апреля 1932 года). В июле 1931 года приказом ОГПУ смещен с должности, но в августе того же года, видимо после обращения в вышестоящие инстанции первого секретаря Ленинградского обкома партии, личного друга Медведя, С. М. Кирова, приказ был отменен.

С 22 ноября 1931 года — член Коллегии ОГПУ СССР. В июле 1934 года после упразднения ОГПУ — начальник Управления НКВД Ленинградской области.

3 декабря 1934 года в связи с убийством С. М. Кирова был смещен с должности и арестован. 23 января 1935 года вместе с другими руководителями Ленинградского УНКВД приговорен за «преступно-халатное отношение к своим обязанностям по охране госбезопасности» к 3 годам исправительно-трудовых работ. Работал в системе Дальстроя НКВД начальником Южного горнопромышленного управления.

Награжден 2 орденами Красного Знамени, 2 знаками «Почетный работник ВЧК — ГПУ».

В мае 1937 года отозван в Москву. 7 сентября 1937 года был арестован. Приговорен в высшей мере наказания в особом порядке. Расстрелян. Реабилитирован посмертно в 1957 году.

Трагической была судьба и сына Медведя Миши. Его арестовали. После мытарств в Московской тюрьме Миша получил свой пятилетний «срок» и был отправлен в Верхнетуровскую исправительную колонию НКВД.

«Я отбыл два года пять месяцев из пяти лет, которые мне дали, и сам не знаю до сих пор за что», — писал Миша сестре. Миша Медведь погиб во время катастрофы на лесоповале. Обстоятельства катастрофы неизвестны.

Репрессии по отношению чекистов продолжались и после окончания Великой Отечественной войны. Правда, их масштаб был уже не тот. Расстреляли Лаврентия Берия и его соратников. Что о них сказать? Руки их по локоть в крови. Они совершили тяжкие преступления, злоупотребляли властью. Но шпионами и изменниками не были. В годы военного лихолетья они активно участвовали в противоборстве с противником[57].

Получили же они «по заслугам» за старое, когда выбивали показания у арестованных. Один из таких «заплечных дел» — расстрелянный Залман Пассов.

У нас много проходило кампаний. Была кампания, когда некоторые руководители НКВД соревновались, кто больше разоблачит врагов. Кампанию сажать через годы сменила кампания реабилитации.

В массу реабилитированных попали и такие, кого не следовало прощать.

Справедливость восторжествовала в отношении сотрудников Артузова, активно участвовавших в операции «Трест».

Например, была установлена невиновность Сосновского (Добржинского).

СПРАВКА

По архивно-следственному делу № 612526

На Сосновского (Добржинского) Игнатия Игнатьевича

Сосновский (Добржинский) И. И., 1897 года рождения, уроженец гор. Риги, поляк, гражданин СССР, со средним образованием, бывш. член ВКП(б) с 1921 года, исключен в связи с настоящим делом, до ареста — зам. нач. УНКВД по Саратовской области, был арестован ГУГБ НКВД СССР в конце 1936 года.

Сосновский обвинялся в том, что он:

«1. Будучи руководящим участником "Польской организации войсковой" (ПОВ), в 1920 году в качестве эмиссара Пилсудского и резидента 2-го отдела польского главного штаба, проник в аппарат ВЧК — ОГПУ — НКВД и на протяжении всего времени, вплоть до ареста, занимался активной диверсионно-вредительской работой в пользу фашистской Польши.

2. Являлся активным участником антисоветского заговора в НКВД, руководимого Ягодой»

(из обвинительного заключения, т. 1 л. д. 218).

Во 2-м томе дела Сосновского имеется протокол допроса его от декабря 1936 года (протоколы отпечатаны на машинке и никем не подписаны). Из содержания их видно, что допрашивал Сосновского особоуполномоченный НКВД Фельдман, что Сосновский обстоятельно рассказал о том, как он прибыл в Россию (по заданию польской разведки со шпионскими целями), как был арестован ЧК и как затем преданно служил Советской власти, работая в органах ОГПУ — НКВД.

В отношении Роллера и Недзвяловской в этих протоколах имеются следующие показания Сосновского;

«Ответ: Он (то есть Роллер) никакого отношения не имел. Я его не знал, но встречал в тюрьме, когда поехал на Зап. фронт с Дзержинским, он хотел бежать в Польшу из России, а мы тогда собирали сведения, что ПВУ имело колоссальное значение для самого падения Пилсудского».

Далее:

«Еще когда Кияковский сидел, мы с Артузовым поехали в Смоленск ликвидировать Борейко, его арестовали и привезли в Москву. В Смоленске я уже был сотрудником, но даже ни Медведь, ни Апетер не знали этого. Тут состоялась встреча и привлечение к чекистской работе Марчевского и Роллера, это было в Смоленске. Как это было? Мы ставили себе задачу — работу среди военнопленных, среди арестованных, с тем чтобы вербовать себе сторонников. Поставлена задача была политически — ПОВ против ПОВ, и выбирали для этой работы самых подходящих. Говорили о том, что капитан Витковский осужден в Польше на 18 лет за коммунистическую агитацию, и он при помощи поляков и при помощи Дриммера — офицера 2-го отдела — бежал из Двинска. Привели этого Витковского из тюрьмы, ободранный, босой, замазанный, как черт, и с Витковским вопрос решился довольно быстро, потому что он действительно осужден. Его тут же освободили. Второй экземпляр был Роллер. Он австрийский унтер-офицер, сидел в плену в Сибири и смывался из плена домой. Он сидел в одной камере с Витковским (он же Марчевский). Витковский сказал, что Роллер человек подходящий. Через несколько дней был выпущен Роллер. Мы приехали, обогащенные еще Витковским и Роллером.

Вопрос: Роллер тоже был разведчиком?

Ответ: Роллер никогда разведчиком не был, он был обыкновенным строевым фельдфебелем вроде Паукера. В разведке Роллер никогда не работал, поскольку я знаю…

В Вильно мы выпустили воззвание.

Вопрос: Заторская его тоже подписала?

Ответ: Да, мы все подписали. Мы написали воззвание, где приводили всякого рода случаи самоубийства и т. д., зачитали Ревкомитету, тут же воззвание было отпечатано и привезено в Минск, но не распространялось. Роллера от нас отделили, что он вел — неизвестно, а Кияковский уехал в Москву ликвидировать свою сеть.

Через некоторое время из Полоцка сообщают, что там будет переходить серьезная группа ПОВ. Поехали ликвидировать Квятковский и Кияковский, фамилию возглавляющего я сейчас не помню. Была там Марылька Недзвяловская — жена Роллера. Их, кажется, пять человек, но кто именно, я сейчас не помню. Всех их забрали и привезли. Оказывается, что они были посланы из штаба через штаб Украинского фронта ехать в Москву. Первейшая задача их была угробить меня, а затем заниматься работой в том же стиле. Рассказала об этом Марылька Недзвяловская, и поэтому ее выпустили. Послали мы второе воззвание за ее подписью, где было сказано, что там посылают, а они переходят к нам. Это там произвело колоссальное, прямо ошеломляющее впечатление. Там же была выпущена книжка, что ПОВ на стороне революции, об этом еще Дзержинский говорил в своем докладе на пленуме Моссовета и говорил, что я это вскрыл, на самом деле я не вскрыл, но просто так политически надо. Значит, этих всех посадили. Офицера, который их возглавлял, расстреляли. Там была еще одна женщина-красавица, ее обменяли, а Марылька вышла замуж за Роллера.

Я не знал, что делается по польским делам, так как у меня и Маковского были плохие отношения, хотя Ольский дружно относился ко мне, но я знал некоторые данные о выемке документов. Я тогда был назначен помощником начальника ООМВО и сидел больше там, чем в Шестом (отделении) КРО. Пилляр звонит и спрашивает, где я. Я явился, и он говорит, что в польбюро ЦК явился Ковальский, которого я хорошо знал, заявился к Дзержинской, ссылаясь на знакомство с ней. Он был главным резидентом польской разведки здесь, и не только польской, но даже французской. Он сказал, что хочет разговаривать со мной. Я пошел в польбюро, где мне показывают его фотокарточку. Мы условились, что он придет на следующий день. Пришел Ковальский, и я был очень рад, так как мы были с ним очень близки, он заявил, что хочет работать с нами, идейно разочаровался и обижен на то, что его послали резидентом, когда его сверстники стояли по положению выше. Правда, он любил выпивать, и я с ним ни о чем не говорил. Его видел Хальтман и отвел в гостиницу "Савой".

Моя работа заключалась в очень большой мере с Ковальским. Он мне рассказывает, что его начальник — майор Кобелянский — человек беспринципный, бывший адъютант Пилсудского, человек, которому нужны деньги, и мы поставили с ним задачу совершенно конкретную — вербовать этого Кобелянского. Кобелянский — педераст, который после мне говорил, что практически он занимается этим делом давно, что это чуть ли не врожденное. Он был влюблен в Ковальского, как в женщину, и даже сильней, поэтому мы решили это использовать в смысле влияния на него. Он мне сказал, что Кобелянский говорил, что, когда кто-нибудь приезжал в Москву, обязательно меня искали. У них был страшный интерес ко мне. Он рассказал, что Кобелянский нуждается в деньгах, что он является моим дальним родственником, каким — я и сейчас не знаю. Они здорово пили, а денег у них не хватало, и решили, почему бы им не заработать деньги у Добржиньского. И вот однажды он приходит ко мне, я с ним тогда почти каждый день встречался на к/к (конспиративной квартире), на Сивцев Вражек, и говорит, что он (Кобелянский) идет на все. Тогда я говорю — ты иди и скажи, тогда Ковальский говорит, что он просил передать, что это только планы. Тогда я ему сказал, а ты скажи, что понял его неверно, и сказал мне всю правду, и предлагаешь свои услуги. Он страшно испугался, что я его провалю, и мы условились с Ковальским, что он его приведет на квартиру к Пузицкому. Тут состоялась его вербовка, и он заявил, что хочет 20 тысяч долларов, так как только за деньги. Он начал выдавать целый ряд людей, ту сеть, которую полтора года выдавал Ковальский, и он до сих пор не знал об этом, что Ковальский уже давно работал. Он никаких условий не предъявлял, но просил немного денег, так как у него было тяжелое материальное положение… и ему дали 3 тысячи долларов. Но без выдачи этих денег Ковальский выдал громадную сеть».

На допросе 23–25 апреля 1937 года Сосновский показал, что на территорию РСФСР он прибыл в ноябре 1919 года со шпионскими заданиями от разведорганов Польши, а в июне 1920 года был арестован ЧК в Москве. Дело на него вели Артузов и Пилляр.

Далее Сосновский показал, что по шпионской деятельности на территории СССР в 1919–1920 годах с ним были связаны: Стецкевич (Кияковский) Виктор Степанович (он убит в Монголии в 1932 году), Завадский Юлиан Мартынович, Квятковский Вацлав, Мартыновский Виктор Иосифович, Войцеховская Галина, Левандовский Сигизмунд и ряд других лиц, в числе которых Роллер (Чиллек) К. Ф., Недзвяловская М. М. и Штейнбрюк О. О. не упоминаются. На этом допросе Сосновский также заявил, что он еще до ареста пересмотрел свои взгляды на советскую власть, а в дальнейшем Менжинский, Мархлевский, Артузов и другие в беседах убедили его прекратить борьбу с советской властью.

В собственноручном заявлении от 11 мая 1937 года Сосновский писал, что он до дня своего ареста в 1937 году был польским разведчиком, вел борьбу против советской власти, внедрял своих людей в аппарат ВЧК: Кияковского, Гурского-Табартовского, М. Недзвяловскую и других (Роллер-Чиллек и Штейнбрюк не упоминаются).

На допросе 11 мая 1937 года Сосновский на вопрос следствия, кого именно ему удалось внедрить в аппарат ВЧК, показал:

«По договоренности с ними я доставил в особый отдел скрывавшихся от ареста моего дядю Гриневского Георгия, Мартыновского, Марию Плотух — резидентку в Орше — и, наконец, Стецкевича-Кияковского.

Из них, кроме меня, на первых порах внедрился в аппарат ВЧК Кияковский. Так как остальные были неподходящие, с моей точки зрения, для этой цели. Впоследствии в аппарат ВЧК были таким же путем обработаны мною Роллер, Витковский, он же Марчевский, Гурский, он же Табартовский, Недзвяловская (позже жена Роллера), моя жена Юна Пшепелинская и Заторская Ирена.

Все эти лица в разное время переброшены со шпионскими целями в Советскую Россию» (том 1, л. д. 37, 38.).

На допросе 12 мая 1937 года Сосновский также дал показания в отношении Роллера и Недзвяловской (выписка из протокола допроса имеется в деле на Роллера).

В ряде последующих допросов Сосновский дал обширные показания о своей шпионской и заговорщической деятельности в органах госбезопасности.

15 ноября 1937 года Сосновский в особом порядке осужден в ВМН.

Ст. следователь 1-го отдела Следуправления КГБ при Совете Министров СССР капитан Кульбашный

8 октября 1956 года.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ

Военного трибунала Московского военного округа в отношении Сосновского Игнатия Игнатьевича

от 2 января 1958 года.

Определение № н-229/Д

Военный трибунал Московского военного округа в составе председательствующего полковника юстиции Гуринова и членов: полковников юстиции Русакова и Абрамского рассмотрел в заседании от 2 января 1958 года надзорный протест Главного военного прокурора на постановление НКВД и Прокурора СССР от 15 ноября 1937 года, в соответствии с которым арестованный в ноябре 1936 года заместитель начальника управления НКВД по Саратовскому краю комиссар государственной безопасности 3-го ранга Сосновский, он же Добржиньский, Игнатий Игнатьевич, 1897 года рождения, уроженец города Риги, подвергнут расстрелу.

Заслушав доклад полковника юстиции Абрамовского и заключение пом. Главного военного прокурора СССР подполковника юстиции Борисова, поддерживающего протест, военный трибунал УСТАНОВИЛ:

Сосновский обвинялся в том, что, будучи эмиссаром Пилсудского и 2-го отдела польского главного штаба, в 1920 году проник в аппарат ВЧК — ОГПУ — НКВД и вплоть до ареста занимался диверсионно-разведывательной деятельностью против СССР, а также участвовал в заговоре, возглавляемом Ягодой.

В протесте предлагается прекратить дело за отсутствием состава преступления ввиду того, что проведенной тщательной проверкой установлена необоснованность привлечения Сосновского к ответственности.

Прокурор указывает, что, как установлено проверкой, Сосновский действительно был арестован в 1920 году в Москве как резидент польской разведки, но выдал всю шпионско-разведывательную сеть ПОВ и по указанию Дзержинского Ф. Э. был привлечен к сотрудничеству с советской разведкой. В дальнейшем Сосновский работал на ответственных постах в органах государственной безопасности и никаких данных о какой-либо преступной его деятельности проверкой не добыто.

По материалам бывшего 2-го отдела польского генштаба Сосновский числится как лицо, «изменившее Родине и перешедшее на сторону красных». Польская разведка принимала меры к физическому уничтожению Сосновского, в связи с чем был направлен в СССР польский агент Борейко в 1920 году. По свидетельству бывшего ответственного работника НКВД Артузова, органы ВЧК при непосредственном участии Сосновского сняли всю польскую агентурную сеть в период советско-польской войны 1920 года. По личному представлению Ф. Э. Дзержинского и по рекомендации виднейших деятелей польского коммунистического движения Сосновский был принят в 1921 году в члены РКП(б). В том же году по представлению Ф. Э. Дзержинского Сосновский был награжден орденом Красного Знамени за раскрытие плана польских диверсантов относительно захвата штаба Западного фронта в г. Минске. За активное участие в поимке Б. В. Савинкова Сосновскому в 1924 году постановлением ЦИК СССР объявлена благодарность.

Что касается показаний Сосновского, в которых он признавал свою вину как польский агент и участник заговора Ягоды, то эти показания не заслуживают доверия, поскольку, кроме себя, Сосновский оговорил еще 45 человек, якобы являвшихся сообщниками его преступной деятельности, однако все эти лица в настоящее время реабилитированы. Не заслуживают доверия и выписки из показаний арестованных по другим делам, в которых говорится о проведения совместной с Сосновским контрреволюционной деятельности. Проверкой установлено, что лица, оговаривавшие Сосновского и самих себя, были репрессированы необоснованно (Уншлихт, Пилляр и др.). По показаниям Ягоды и Буланова Сосновский не проходит.

Находя, что проверкой установлена невиновность Сосновского в возведенных на него обвинениях и что он, перейдя на сторону Советской власти, проявил себя стойким и мужественным чекистом, прокурор просит о реабилитации Сосновского.

Проверив материалы дела и соглашаясь с протестом, военный трибунал

ОПРЕДЕЛИЛ:

Постановлением НКВД и Прокурора СССР от 15 ноября 1937 года в отношении Сосновского (Добржиньский) Игнатия Игнатьевича отменить и дело о нем прекратить за отсутствием состава преступления.

(Подлинное за надлежащими подписями.)

Уже далеко позади тридцатые годы — расцвет репрессий, настали мирные послевоенные, но судьба многих чекистов оказалась печальной. Расстрелян Виктор Семенович Абакумов, ряд других чекистов.

Прославившийся в годы войны СМЕРШ не обошли репрессии и прочие неприятности. Из 16 начальников Управлений контрразведки «СМЕРШ» фронтов восемь были лишены генеральских званий. Среди них Александр Семенович Быстров, Александр Анатольевич Вадис, Павел Васильевич Зеленин, Николай Андрианович Королев. Начальник Управления контрразведки «СМЕРШа» Наркомата ВМФ СССР тоже лишен генеральского звания за дискредитацию «себя за время работы… и недостойный в связи с этим высокого звания генерала». Генерал-майор Сиднев Алексей Матвеевич был арестован, затем оказался в психиатрической больнице. Хапнувший без меры трофейного имущества Н. А. Зеленин более двух лет провел в заключении, неоднократно подвергался изуверским пыткам. (От него требовали получить признание в измене и «соучастии в заговоре Абакумова, имевшего целью захватить власть».) Многократно пытали и генерал-лейтенанта Николая Николаевича Селиванского, заместителя В. С. Абакумова, затем зам. министра государственно безопасности. За Селиванским не было никакой вины, хотя при пытках ему сломали руку.

Условно применим термин «борьба кланов». Так вот она продолжалась. Были и подковерные игры. Они и сегодня имеют место.

Автор испытал такое и на себе. Во время одного из торжественных мероприятий в Кремле два офицера-пограничника Забелин и Владимир Булатов так «опекали» автора, что он не мог ни на шаг отойти от них. Цель «опеки» была простая, чтобы тот не смог поговорить с одним из руководителей. Зато уж вскоре при встрече с президентом России, где «опекунов» не было, автор говорил с ним, о чем хотел.

Что касается этих двух «опекунов», то они из категории тех, кто неукоснительно выполняет приказы и пожелания начальства, какими бы те ни были. Приспособленцы всегда были и есть, с чем в жизни приходится смириться.

Многие десятилетия прошли, промелькнули после гибели Артузова. Много событий с тех пор произошло в нашей стране.

Повысился образовательный уровень чекистов, как и всего населения великой державы. Успешно развивалась наука, в частности историческая. Конечно, и здесь приспособленцы показали себя. Десятки известных профессоров, докторов наук, искажая исторические события в угоду тому или иному государственному лицу, добровольно лжесвидетельствуют ради карьеры.

Глава 26. О своих врагах чекисты не забывали

В тридцатые годы не ушел от возмездия генерал Кутепов.

В секретной инструкции, разработанной Кутеповым для боевиков-террористов, подчеркивалось: «План общей работы представляется в следующем виде — террор против… советских чиновников, а также тех, кто ведет работу по развалу эмиграции».

В конце 1929 года генералом Кутеповым было решено активизировать диверсионно-террористическую работу против СССР. Стали готовить группы офицеров-боевиков, в планы которых входило привлечение к работе абсолютно проверенного бактериолога с целью оборудования своей лаборатории для разведения культур инфекционных болезней (чума, холера, тиф, сибирская язва). Культуры бацилл на территорию СССР предполагалось доставлять в упаковке от духов, одеколона, эссенций, ликеров и др. Целями терактов должны были служить все областные комитеты ВКП(б), губернские комитеты ВКП(б), партийные школы, войска и органы ОГПУ (у боевиков в наличии был список подобных 75 учреждений в Москве и Ленинграде с точным указанием адресов).

Личность Кутепова представляла серьезную опасность для Советского государства. Что-то нужно было сделать… Заманить генерала на советскую территорию, как это было с Савинковым и Рейли-Розенблюмом, не представлялось возможным. И тогда было решено похитить главу РОВС Кутепова. Тем более что стратегической целью руководства РОВС являлось вооруженное выступление против советской власти. Кутепова поддерживала английская разведка. Благодаря ей он в конце 1927 года получил 200 тысяч французских франков. Операция по похищению Кутепова проходила так. Бывший агент России во Франции генерал Дьяконов, ставший агентом ОГПУ, вывел чекистов на Кутепова. С помощью Дьяконова Кутепову написали записку, в которой неизвестное лицо выразило желание встретиться с ним по денежному вопросу в воскресенье. Кутепов вышел из своей квартиры в доме № 26 по рю Русселе утром в 10 часов 30 минут 26 января 1930 года. Жене он сказал, что идет на панихиду по генералу Каульбарсу в церковь Союза галлиполийцев. В 11 часов на углу рю Удино и рю Русселе к Кутепову подошли двое и посадили его в стоявший там серо-зеленый автомобиль. В машине Кутепова усыпили хлороформом и в спящем состоянии доставили в Марсель к борту стоящего там советского парохода. На борт судна Кутепова провели под видом сильно пьяного члена экипажа. После этого пароход взял курс к советскому берегу. Однако слабое сердце Кутепова не выдержало наркоза, и он умер на борту парохода. Так закончил свои дни председатель РОВС генерал-лейтенант Александр Павлович Кутепов, убежденный монархист, ярый враг Советского государства.

Расследование исчезновения Кутепова проводила французская полиция. Было установлено, что генерал вышел из дома с намерением направиться на панихиду, а перед этим встретиться с одним хорошо известным ему человеком. Но на панихиду он так и не пришел, и больше его никто не видел.

Расследование французами исчезновения Кутепова ни к чему не привело. В организации похищения генерала, врага советской власти, принимали такие опытные чекисты, как заместитель начальника контрразведывательного отдела (КРО) ОГПУ Сергей Васильевич Пузицкий, активный участник операции «Трест» (расстрелян в 1937 году, реабилитирован в 1957 году), и Яков Исаакович Серебрянский (Бергман) — начальник 1-го отделения Иностранного отдела (ИНО) ОГПУ (нелегальная разведка).

О похищении генерала Кутепова и об участниках этой операции до недавнего времени знали лишь те немногие исследователи, по тем или иным причинам знакомые с самыми секретными операциями советской разведки.

В отдельной камере под № 110 внутренней тюрьмы Главного Управления государственной безопасности НКВД находился арестованный Иванов Петр Васильевич. Кто он? И как оказался там? Это был генерал-лейтенант Евгений Карлович Миллер, профессиональный военный. В августе 1917 года он был направлен в Италию представителем Ставки Верховного Главнокомандующего при итальянской Главной квартире. Там его и застала Октябрьская революция. Миллер не признал новую власть и был заочно осужден судом революционного трибунала.

В январе 1919 года Миллер прибыл в оккупированный англичанами Архангельск и был назначен Главнокомандующим войсками Северного правительства Чайковского. В феврале 1920 года части Миллера были разбиты, а их остатки на ледоколе «Козьма Минин» и яхте «Ярославна» ушли в изгнание. О деятельности Миллера в Архангельске писал во французской газете «Информасьон» от 24 апреля 1920 года ее корреспондент эсер Борис Соколов:

«Я был свидетелем последнего периода существования правительства Северной области, а также его падения и бегства генерала Миллера со своим штабом. Я мог наблюдать разные русские правительства, но никогда не видел таких чудовищных и неслыханных деяний. Поскольку правительство Миллера опиралось исключительно на правые элементы, оно постоянно прибегало к жестокостям и систематическому террору, чтобы удержаться наверху. Смертельные казни производились сотнями часто без всякого судопроизводства…

Миллер организовал каторжную тюрьму на Иокомском полуострове на Белом море. Я посетил эту тюрьму и могу удостоверить, что таких ужасов не было видно даже в царское время. В бараках на несколько сот человек размещалось свыше тысячи заключенных. По приказу Миллера начальник тюрьмы Судаков жестоко порол арестованных, отказывавшихся идти на каторжные работы. Ежедневно умирали десятки людей, которых кидали в общую могилу и кое-как засыпали землей…

Генерал Миллер, убегая, захватил с собой всю государственную казну, около 400 000 фунтов стерлингов (10 миллионов рублей золотом), которые принадлежали Северной области».

Вот так обрисовал генерала Миллера эсер Б. Соколов, друг Керенского, далекий от симпатий к большевикам человек. Следует заметить, что даже по законам Российской империи присвоение казенных денег считалось тягчайшим преступлением.

В эмиграции Миллер продолжил антисоветскую деятельность. Похищение Кутепова нанесло сильный удар по РОВС. От боевой организации не осталось почти ничего: основная часть боевиков погибла в вылазках на советскую территорию, оставшиеся были деморализованы разоблачением «Треста» и похищением Кутепова. Миллер, возглавивший РОВС, считая, что неудачи Кутепова были связаны с отсутствием у него опыта конспиративной работы, первым делом в октябре 1930 года организовал при РОВС небольшой контрразведывательный отдел. Начальником этого отдела стал генерал-майор Глобачев, занимавший посты охранного отделения в Петрограде и Варшаве. Миллер продолжал генеральную линию Кутепова, перенес основные усилия на создание хорошо законспирированных подпольных ячеек, которые могли бы в нужный момент возглавить вооруженное восстание.

После похищения Кутепова и ряда других чекистских операций доверие к РОВС и спецслужб Англии и Франции, на чьем содержании ранее он находился, заметно пошатнулось. Генерал Миллер и другие руководители РОВС переориентировались в своей деятельности на нацистскую Германию, совместно с которой они рассчитывали вторгнуться на территорию СССР и возглавить оккупационный режим гитлеровцев.

«РОВС должен обратить все свое внимание на Германию, — заявил генерал Миллер. — Это единственная страна, объявившая борьбу с коммунизмом не на жизнь, а на смерть».

В Москве принимают решение сорвать сближение белогвардейской эмиграции с нацистами. Для этого намечалось похитить генерала Миллера и доставить его в Москву.

Чекисты полагали, что в случае исчезновения Миллера заменить его на посту руководителя РОВС реально мог только генерал Скоблин, который был агентом резидентуры НКВД в Париже (псевдоним Скоблина — «Фермер»). Такой вариант позволил бы советской разведке полностью контролировать деятельность РОВС. Была также мысль связать похищенного Миллера с организацией широкомасштабного судебного процесса над ним. Этот процесс мог бы не только разоблачить связи белогвардейцев с нацистами, но и ослабить негативное впечатление международной общественности от политических процессов над военными — маршалом и генералами Красной армии, «доказать» их связь с белогвардейской эмиграцией и иностранными спецслужбами.

О том, как оказался Миллер в камере № 110, пойдет дальше наше повествовании.

«Будучи тотчас связан — рот, глаза, руки и ноги — и захлороформирован, я в бессознательном состоянии был отвезен на советский пароход, где очнулся лишь 42 часа спустя — на полпути между Францией и Ленинградом. Таким образом, для моей семьи я исчез внезапно и бесследно 22 сентября прошлого года».

Из письма генерала Миллера Народному Комиссару Внутренних Дел Союза ССР и генеральному комиссару государственной безопасности Ежову 27 июля 1938 года.

Так и было, как писал Миллер. Для его похищения Скоблин должен был заманить генерала на конспиративную квартиру. 22 сентября 1937 года в 11 часов утра Миллер вышел из штаб-квартиры РОВС и направился на встречу со Скоблиным. Хитрый и осторожный Миллер на всякий случай оставил у начальника канцелярии генерала П. С. Кусонского конверт, который попросил вскрыть в том случае, если он не вернется.

В конверте была записка следующего содержания:

«У меня сегодня в 12.30 час. дня рандеву с генералом Скоблиным на углу рю Жасмен и рю Раффе, и он должен везти меня на свидание с немецким офицером, военным агентом в прибалтийских странах Штроманом, и с г. Вернером, состоящим здесь при посольстве. Оба хорошо говорят по-русски. Свидание устроено по инициативе Скоблина. Может быть, это ловушка, на всякий случай оставляю эту записку.

Генерал Миллер, 22 сентября 1937 года».

Миллер встретился со Скоблиным, который отвез его на квартиру, где генерала якобы для важного разговора ожидали немецкие офицеры. Но в этой квартире Миллера встретили не немцы, а Георгий Косенко и Вениамин Гражуль. Миллеру вкололи большую дозу наркотика, после чего поместили в деревянный ящик и на грузовике «Фору 23 KB советского посольства перевезли в Гавр. Там ящик опечатали дипломатической печатью, погрузили на пароход «Мария Ульянова», который находился под разгрузкой партии бараньих шкур. Не дожидаясь окончания разгрузки, пароход немедленно отплыл из Гавра и взял курс на Ленинград. Через неделю Миллер был доставлен в Москву и помещен во внутреннюю тюрьму НКВД как заключенный № 110. Было это 29 сентября 1937 года.

В Париже вечером 22 сентября генерал П. А. Кусонский и заместитель председателя РОВС адмирал М. А. Кедров, обеспокоенные длительным отсутствием Миллера, вскрыли оставленный им конверт и прочитали записку. Немедленно послали за Скоблиным. Тот отрицал факт встречи с Миллером в этот день, а когда Кедров предложил ему пройти в полицейский участок для дачи показаний, воспользовался моментом и бежал. Расследование французской полиции доказало причастность Скоблина и его жены Плевицкой к похищению Миллера. Плевицкая в декабре 1937 года судом была признана виновной в похищении Миллера и осуждена на 20 лет каторги. Скоблин был вывезен в Испанию.

Время шло, а Миллер находился в камере № 110. Проводить процесс с участием Миллера не понадобилось.

Сталин понимал, что в канун новой мировой войны продолжение судебных процессов над военными, в которых предполагалось использовать Миллера, может окончательно деморализовать Красную армию, и отказался от этой идеи. Вождь сместил Н. Ежова с поста наркома внутренних дел и возложил на него творимые в стране произвол и беззаконие. Секретный арестант внутренней тюрьмы был уже не нужен. 11 мая 1939 года Л. Берия, сменивший Ежова на посту наркома внутренних дел, подписал распоряжение о расстреле генерала Миллера, осужденного Военной коллегией Верховного суда СССР.

«АКТ

Приговор в отношении сего Иванова, осужденного Военной Коллегией Верхсуда СССР, приведен в исполнение в 12 часов 5 минут, сожжен в крематории в присутствии

Комендант НКВД Блохин (подпись)

Н-к Внутр. тюрьмы ГУГБ НКВД Миронов (подпись)

11/V.39».

Возможно, что даже комендант НКВД Блохин, непосредственный участник расстрела Миллера, не знал, кем был сожженный в московском крематории «Иванов».

Похищение Миллера, вызвавшее немало шума, нанесло РОВС сокрушительный удар. Новый председатель генерал-лейтенант А. П. Архангельский занял пост 22 марта 1938 года, но он не мог восстановить былой авторитет РОВСУ, который превратился в отжившую свой век организацию.

Похищение генерала Миллера, проходившего в НКВД под псевдонимом «Дед», организовали и осуществляли чекисты: заместитель начальника 7-го отдела ГУГБ Шпигельглас Сергей Михайлович (псевдоним «Дуглас»), резиденты внешней разведки Александр Орлов, Станислав Глинский («Петр»). В похищении Миллера также участвовали Георгий Косенко («Фин»), Михаил Григорьев («Александр») и Вениамин Гражуль (во Франции Белецкий).

По-разному сложилась судьба этих людей: Шпигельгласа расстреляли 29 января 1940 года, реабилитирован посмертно в 1956 году. Орлов Александр Михайлович (Фельдбин Лейба Лазаревич) бежал на Запад, проживал в США под именем Игоря Константиновича Берга, умер в США в апреле 1973 года. Гражуль Вениамин Семенович (Соломонович) умер в 1956 году в своей постели. Чего не сказать о Георгии Николаевиче Косенко, во Франции он был по фамилии Кислов, резидент внешней разведки в Париже, псевдоним «ин», капитан госбезопасности, за операцию в похищении и вывозе Е. К. Миллера в 1937 году был награжден орденом Красного Знамени. А 27 декабря 1938 года по указанию Берии был арестован. С 20 на 21 февраля 1939 года был расстрелян, а его тело захоронено в безымянной братской могиле в районе совхоза «Коммунарка». Учитывая выдающийся вклад Георгия Николаевича Косенко в решение разведывательных задач, его имя занесено на Мемориальную доску Службы внешней разведки[58].

Грянула Великая Отечественная война. Еще до ее окончания в Восточную Пруссию в начале мая 1945 года по приказу Берии туда был направлен начальник УКР «СМЕРШ» Московского военного округа генерал-лейтенант Ф. Я. Тутушкин вместе с группой руководящих работников НКВД. В их подчинении было направлено 400 смершевцев 3-го Белорусского фронта.

За месяц, с середины мая по середину июня 1945 года, подчиненные генерала Тутушкина арестовали в тылах 3-го Белорусского и 3-го Украинских фронтов 675 немецких агентов и диверсантов, 161 СД, 938 активных нацистов, 35 активистов гитлерюгенда, еще около сотни вражеских элементов, в том числе 4 журналистов, изъяли чекисты и большое количество оружия и взрывчатки.

От этих, обычных в общем-то, чекистско-войсковых операций отличалась акция по очистке тыла расформированного 1 апреля 1945 года 2-го Прибалтийского фронта, предпринятая по инициативе уполномоченного НКВД комиссара ГБ 3-го ранга П. Н. Кубаткина с санкции Берии. В течение почти двух месяцев «силами 37 дивизий проведено прочесывание местности путем прохождения сплошного фронта развернутой цепью бойцов». К 6 июля чекистскими опергруппами в войсках (при каждом батальоне был уполномоченный «СМЕРШа») были арестованы укрывавшиеся в лесах вооруженные немецкие солдаты и прибалтийские пособники немцев — всего 1277 человек[59].

После освобождения территории СССР от немецких захватчиков органы советской военной контрразведки начали активно арестовывать реальных и потенциальных врагов в других странах.

В Болгарии в 1944 году был арестован и, по данным изданной в 1990 году брошюры «НТС. Мысль и дело», тогда же расстрелян редактор газеты НСНП «За Россию» Дмитрий Завжалов. Бывший дроздовец, офицер Русского корпуса, полковник В. П. Коньков провел 10 лет в лагерях и умер в 1957 году. Арестовали и бывшего военачальника армии Деникина и Врангеля генерал-лейтенанта Н. Э. Бредова.

В Германии среди прочих был арестован органами «СМЕРША» издатель «Нового слова» — центральной газеты русской эмиграции в Германии, финансировавшейся нацистами, — Владимир Деспотули, участник Гражданской войны, бывший адъютант генерала Н. Н. Баратова.

Уже к марту 1945 года сотрудниками «СМЕРША» в Румынии, Болгарии и Югославии были арестованы 169 деятелей РОВС, из которых 38 человек служили в немецких разведорганах, а также немало членов НТС.

В Югославии был арестован главный идеолог НСНП Михаил Алексеевич Георгиевский. Уроженец города Бежица Брянской губернии, он окончил Петербургский университет и к 1917 году в 29-летнем возрасте был уже приват-доцентом историко-филологического факультета. В 1917 году он переехал в Ростов-на-Дону, заняв там место доцента исторического отделения в эвакуированном из Варшавы университете, а в 1920 году ушел оттуда вместе с частями отступавшей белой армии и оказался в Югославии.

О судьбе белых эмигрантов, воевавших в Гражданскую войну, написал в своей «Энциклопедии белого движения» историк С. Волков, который приводит много сведений касательно арестов бывших белогвардейцев. Так, из Белграда был вывезен в СССР бывший председатель Югославского отдела НСНП забайкальский казак Георгий Перфильев. Впрочем, известный деятель и историк НТС Борис Прянишников считал, что Перфильев был советским агентом и за это негласно исключен из Союза. Это не кажется таким уж невероятным, поскольку известно, что в последующие десятилетия Перфильев сотрудничал в московской газете «Голос России», издававшейся Обществом по культурным связям с соотечественниками.

Один из руководителей НСНП Евгений Дивнич, председатель белградского отдела, работавший в министерстве по делам восточных территорий Германии, также был арестован и вывезен в СССР. Там он остался жить и после освобождения.

По предложению Берии 7 июля 1945 года аппараты уполномоченных НКВД на фронтах были преобразованы в аппараты уполномоченных НКВД при Группе советских оккупационных войск в Германии (генерал-полковник И. А. Серов), Центральной группе войск в Австрии, Венгрии и Чехословакии (генерал-лейтенант Павел Мешик), Северной группе войск в Польше (генерал-лейтенант Николай Селивановский) и Южной группе войск в Румынии и Болгарии (начальник войск по охране тыла 3-го Украинского фронта генерал-майор И. М. Павлов)[60].

В Советской зоне оккупации Германии сотрудники военной контрразведки по настоянию Серова, бывшего старшим оперативным начальником, не имели возможности вести оперработу среди местного населения, ограничиваясь работой в самих частях, что в итоге привело к конфликту между Абакумовым и Серовым.

Тем не менее, несмотря на сопротивление бывших соратников, военным контрразведчикам удалось к декабрю 1945 года ликвидировать 620 групп нацистских диверсантов «Вервольф».

Сотрудники «Смерша» вместе с органами НКВД и НКГБ участвовали в проверке военнопленных — бывших солдат и офицеров Красной армии, а также советских граждан, угнанных на работу в Германию, содержавшихся в проверочно-фильтрационных лагерях НКВД и проверочно-фильтрационных пунктах фронтов. Из 1 млн. 682 тыс. общей численности проверяемых советских людей было арестовано около 16 тыс. чел., почти 144 тыс. отправлены для продолжения проверки в ПФЛ НКВД, остальные были освобождены и направлены в армию и в родные места[61].

Судьбой 36 освобожденных из плена генералов РККА также занимались органы «Смерша». 25 из них в итоге обрели свободу, а 11 генералов «за сотрудничество с немцами» оказались в советской тюрьме под следствием «Смерша».

Органы «Смерша» участвовали в «фильтрации» — проверке военнопленных и репатриантов из числа советских граждан. Организацией всего этого занимался 2-й отдел ГУКР «Смерша», возглавляемый полковником Сергеем Карташовым.

Среди захваченных советскими органами безопасности власовцев оказался и бывший председатель Чехословацкого отдела НСНП Дмитрий Брунст. Уроженец Киева, инженер-строитель по образованию, он после недолгого ареста гестапо работал на немецкой радиостанции, которая вела вещание на советской территории, а затем был одним из руководителей русской секции и читал лекции в лагере подготовки административного персонала для оккупированных советских территорий в Вустрау. Неоднократно выезжал в командировки в оккупированные немцами Киев, Днепропетровск и другие города. В июне 1944 года Брунст был вновь арестован гестапо, но в апреле 1945 года освобожден вместе с другими вождями НТС по ходатайству Власова и принят на работу в штаб ВС КОНР. После ареста органами «Смерша» находился в заключении, но избежал высшей меры и умер уже после освобождения в 1970-х годах.

Из Чехословакии не по своей воле под конвоем вернулись на родину в 1945 году колчаковский военачальник генерал-лейтенант С. Н. Войцеховкий (активно работал по линии РОВС в Мукдене и Праге, умер в лагере в 1951 году); казачий генерал-майор Г. И. Долгопятов; начальник 6-го отдела РОВС капитан 1-го ранга Я. И. Подгорный (умер в Москве во время следствия); дроздовец полковник А. К. Фридман; сотрудник штаба Деникина и Врангеля полковник А. М. Шкеленко (до 1938 года служил в том же чине в армии Чехословацкой республики, умер в заключении) и др.

Из Харбина (вспомним, что организации русских фашистов были особенно сильны и многочисленны на Дальнем Востоке) в 1945 году насильственным образом в арестантском вагоне были возвращены на Родину служивший в армии Колчака, а затем бывший военным министром правительства братьев Меркуловых во Владивостоке деятель РОВС генерал-лейтенант Г. Ф. Вержбицкий; участник Гражданской войны на Урале и Дальнем Востоке полковник Г. Ф. Радоман (умер в заключении в 1947 году); бывший атаман Забайкальской казачьей станицы, начальник канцелярии переселенческого отдела Бюро русской эмиграции в Маньчжурии (БРЭМ) полковник М. Ф. Рюмкин (также умер в заключении); бывший начальник походного штаба Колчака, директор женской гимназии в Харбине С. И. Цветков (из 20-летнего лагерного срока отбыл половину, после освобождения в 1956 году жил на Алтае).

Из Мукдена были репатриированы полковник М. В. Кириченко, отсидевший 10 лет в лагерях (умер в 1963 году в Хакасии); из Дайрена — известный белый генерал, бывший военный министр в правительстве Колчака, начальник Дальневосточного отдела РОВС М. В. Ханжин (после освобождения в 1956 году жил в Средней Азии).

В китайском городе Чанчуне сотрудниками «Смерша» Забайкальского фронта был арестован Константин Владимирович Родзаевский, известный лидер русских фашистов в Маньчжурии.

В Харбине Родзаевский и его соратники по РФП при поддержке и под контролем руководителей японской военной миссии генерала Накамура и майора Акикуса основали Фашистскую академию, ректором который стал профессор Н. И. Никифоров, «Российское женское фашистское движение» и целую систему детских и молодежных организаций — «Фашистские крошки» (для детей от 5 до 10 лет), «Авангард» (для мальчиков от 10 до 16 лет) и «Антикоммунистический союз молодежи». Имелось у них и вооруженное подразделение — Учебный отряд русских фашистов под командованием бывших царских офицеров численностью 50 человек, имевший на вооружении винтовки и пулемет. Реальная численность членов РФП, по оценкам исследователей, достигала 4 тысяч человек, хотя сам Родзаевский говорил о 20 тысячах.

В августе 1945 года Родзаевский явился в советское посольство в Пекине, где ему даже предоставили жилье. Из Пекина на самолете его вывезли в Чанчунь. Там он и был арестован смершевцами, переправлен в Читу, а оттуда поездом в Москву. По иронии судьбы вместе с Родзаевским в тюремном вагоне ехал его бывший японский куратор Акикуса, ставший к тому времени генералом.

Из внутренней тюрьмы на Лубянке бывший вождь русских фашистов обратился с письмом к Сталину, в котором утверждал: «Сталинизм — это как раз то самое, что мы ошибочно называли "российским фашизмом", это — наш российский фашизм, очищенный от крайностей, иллюзий и заблуждений… Пять дней вагона… перековали меня и моих соратников из квазифашистов-антикоммунистов в национал-коммунистов, и беспартийных большевиков, и убежденных сталинцев»[62].

Впрочем, письмо не помогло. Родзаевский по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР был расстрелян 30 августа 1946 года. По этому же делу был приговорен к 20 годам лагерей его бывший секретарь Л. П. Охотин (умер в заключении в 1948 году), а его жена Е. Г. Охотина, возглавлявшая «Российское женское фашистское движение» и также арестованная в Харбине, провела в заключении 10 лет и была освобождена в 1956 году.

Сотрудники «Смерша» успешно действовали на освобожденных от японских самураев землях. Были арестованы опергруппами «Смерша» командующий Квантунской армии генерал Ямада, начальник разведотдела штаба полковник Асада Сабуро и его заместитель подполковник Кумазаки, руководители военной миссии в Харбине генералы Акикуса Шун и Янагита Гендзо (оба умерли в заключение в СССР), сотрудники военных миссий в Хайларе, убившие ранее сотрудников КВЖД и Дайрене во главе с генералом Такеоко Ютакой (они убили в августе 1945 года бывшего начальника УНКВД Дальневосточного края Генриха Люшкова, бежавшего в июне 1938 года через границу в Японию).

На Дальнем Востоке весьма активно действовали белогвардейцы, лютые враги советской власти. Но вот пришло время отвечать за свои деяния.

В Маньчжурии, где действовали тридцать пять оперативно-разыскных групп, сотрудниками ОКР «СМРШ» 6-й танковой армии Забайкальского фронта были арестованы известный белогвардейский атаман генерал-лейтенант Григорий Семенов (в предместье Дайрена 25 августа 1945 года), руководители и активисты «Российского фашистского союза» (РФС) во главе с Константином Родзаевским (305 чел). И прояпонского «Бюро русских эмигрантов» (БРЭМ) во главе с генералом-майором белой армии Львом Власьевским (75 чел.), 317 сотрудников и 349 агентов Японской военной миссии, 569 жандармов, 172 изменника Родине (в т. ч. 10 перевербованных японцами сотрудников Разведупра РККА), захвачены ценные трофейные документы и архивы (после разработки которых чекисты арестовали еще 639 японских шпионов и белоэмигрантов и более 50 тыс. агентов).

Всего в августе — декабре 1945 года сотрудники «Смерша» арестовали 5484 сотрудника и агента японских разведорганов, 1303 активных белоэмигранта и 1023 «враждебных элемента», ликвидировали 13 белоэмигрантских организаций[63].

Впрочем, следует отметить, что репрессиям подвергались не все белые эмигранты. Так, например, в той же Югославии до самой смерти благополучно проживали бывший начальник Морского управления Ставки Николая II контр-адмирал А. Д. Бубнов, преподававший в Югославской военно-морской академии (умер в 1963 году в Дубровнике); белые казачьи генералы А. П. Филимонов (умер в 1948 году в Осеке) и М. А. Фостиков (умер в 1966 году в Белграде); последний градоначальник императорского Петербурга генерал-майор А. П. Балк (умер 1957 году).

Те, кто был причастен к операции «Трест», никогда не забывали того непростого, но героического времени. Чекисты не забывали про деятелей белой эмиграции, особенно в Болгарии, Чехословакии и Югославии. Особое внимание уделялось членам РОВС. Кроме того, иной раз, хотя и редко, сводились и старые счеты времен революции и Гражданской войны. Но все же в основном эмигрантов арестовывали и предавали суду за сотрудничество с фашистами.

Что касается политических деятелей, с которыми у большевиков были старые счеты, то в первую очередь широко известен произведенный 24 декабря 1944 года смершевцами 3-го Украинского фронта арест в Югославии в городе Нови-Сад бывшего депутата Госдумы Василия Витальевича Шульгина. После Октября Шульгин стал одним из идеологов Белого движения, был среди основателей Добровольческой армии, членом Особого совещания и активным деятелем в стане Деникина и Врангеля, открыл газету «Великая Россия», на страницах которой боролся с новой властью.

По мнению Шульгина, он с 1931 года вообще отошел от политической жизни и поселился со своей второй женой Марией Дмитриевной, дочерью генерала Сидельникова, в Югославии в городе Сремски Карловицы, где было расположено последнее прибежище врангелевцев.

В октябре 1944 года Сремски Карловицы были освобождены Советской Армией совместно с югославскими партизанами, а в январе 1945 года Шульгин был арестован, препровожден в Москву и за активную антисоветскую деятельность приговорен судом к 25 годам лишения свободы. Отбывал он срок во Владимирской тюрьме.

В 1956 году Шульгин был досрочно освобожден и остался жить во Владимире. Сюда же из Югославии к нему приезжает жена.

Умер он тут же 15 февраля 1976 года на девяносто девятом году жизни.

В нашей стране были изданы и частично переизданы следующие его книги: «Письма к русским эмигрантам», «Годы», «Дни», «1920», «Три столицы». В возрасте 86 лет он снялся в фильме «Перед судом истории».

Окончание войны чекисты встретили с армией и народом. Военные контрразведчики приняли участие в Параде Победы в Москве 24 июня 1945 года. Штаб по обеспечению безопасности возглавляли начальник 1-го отдела ГУКР генерал-лейтенант Горгонов и его помощники генерал-майоры Коновалов, Рогов и Русак. «Оперативным обеспечением фронтовых колонн» руководили начальники УКР «Смерш» фронтов — 1-го Белорусского (генерал-лейтенант Вадис), 2-го Белорусского (генерал-лейтенант Едунов), 3-го Белорусского (генерал-лейтенант Зеленин), 1-го Украинского (генерал-лейтенант Осетров), 2-го Украинского (генерал-лейтенант Королев), 3-го Украинского (генерал-лейтенант Ивашутин), 4-го Украинского (генерал-лейтенант Ковальчук), 1-го Прибалтийского (генерал-лейтенант Ханников) и начальник ОКР «Смерш» Беломорского военного округа генерал-майор Б. В. Гоголев[64].

Глава 27. В штабе врангелевцев

В июне 2014 года автор посетил музей лейб-гвардии Его Величества Казачьего полка в Курдевуа. Потомки казаков, эмигрировавших во Францию, собрали коллекцию личных вещей, портреты всех атаманов казачьего войска, предметы обмундирования, снаряжения, оружия и знаков отличия, а также портреты императоров и картины сражений. Все экспонаты содержатся в хорошем состоянии. Работники музея ведут политическую и воспитательную работу, в которой чувствуется любовь к России. На видном месте портрет Врангеля. Он был одним из главных объектов внимания ОГПУ среди белой эмиграции в Европе, создатель и первый руководитель Русского Общевоинского Союза.

Барон Петр Николаевич Врангель родился в 1878 году. Окончил Ростовское реальное училище и Горный институт Императрицы Екатерины II в Санкт-Петербурге. На военную службу Врангель поступил 1 сентября 1891 года рядовым в лейб-гвардии Конный полк. В 1902 году он выдержал испытание на корнета гвардии при Николаевском кавалерийском училище и был произведен в корнеты с зачислением в запас. Во время русско-японской войны П. Врангель добровольцем отправился на фронт. Проявив себя храбрым офицером, он в декабре 1904 года был произведен в сотники 2-го Верхнеудинского казачьего полка, а также награжден орденами Св. Анны 4-й степени с надписью на эфесе «За храбрость» и Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом. В 1910 году поручик Врангель окончил Николаевскую академию Генерального штаба, после чего продолжил службу в лейб-гвардии Конном полку. С самого начала Первой мировой войны он находился на фронте и закончил ее в чине генерал-майора, командуя сводным конным корпусом.

Не приняв советскую власть, Врангель в августе 1918 года прибыл в Добровольческую армию. В годы Гражданской войны он командовал сначала бригадой, потом дивизией и корпусом, затем Добровольческой и Кавказской армиями, а в марте 1920 года был избран главнокомандующим ВСЮР. Получивший в ходе боев чин генерал-лейтенанта, Врангель показал себя талантливым военачальником. Он разбил части Красной армии под Ставрополем, нанес им поражение на Северном Кавказе и во главе Кавказской армии занял Царицын. На самой блестящей его операцией стала эвакуация из Крыма в октябре 1920 года 40-тысячной армии и 100 тысяч беженцев.

В Турции армия Врангеля была размещена в лагерях в Галлиполи, Чаталджи и Лемносе. Сам генерал, с честью выведший армию из тяжелого положения, пользовался у своих солдат непререкаемым авторитетом. Поредевшие в боях дивизии были сведены в полки, насчитывающие в общей сложности 80 тысяч хорошо подготовленных солдат и казаков. Разумеется, как командующий сильной и хорошо организованной армии, генерал Врангель вызывал в Москве серьезные опасения. Поэтому было принято решение ликвидировать генерала, представив убийство как морскую катастрофу.

Дело в том, что в Стамбуле штаб-квартирой Врангелю служила морская яхта «Лукулл». В этом был глубокий смысл, так как в любой момент яхта могла сняться с якоря и уйти в море, увозя с собой генерала, его штаб и охрану. Вечером 15 октября 1921 года Врангель покинул яхту для деловой встречи, хотя обычно в такое время находился на ее борту. Именно это обстоятельство и спало ему жизнь: как только стемнело, яхту, стоявшую на рейде около Галаты, протаранил итальянский пароход «Адрия». Удар пришелся точно в то место, где находились кабинет и спальня генерала. Яхта моментально пошла ко дну, погиб один офицер штаба Врангеля — мичман Сапунов, все ценности генерала и его архив затонули.

Так или иначе, но Врангель остался жив и продолжал руководить армией. К концу 1921 года его хлопоты об устройстве частей русской армии в Сербии и Болгарии увенчались успехом, и полки ушли из Галлиполи и с Лесноса. После этого Врангель, перебравшийся в сербский город Сремски Карловицы, поставил перед собой задачу объединить вокруг армии все политические организации белой эмиграции. Атак как со временем армия как вооруженная сила перестала существовать, то 1 сентября 1924 года Врангель издал приказ № 35, который был подтвержден 1 декабря того же года, согласно которому армия преобразовывалась в Русский Обще-Воинский Союз (РОВС).

На страницах нашей книги уже было рассказано об отношении Врангеля к «Тресту».

Понимая неизбежность поражения, Врангель заранее начал решать задачу эвакуации из Крыма всех солдат, их семей, а также тех гражданских лиц, которые пожелали уехать. Так как своих кораблей не хватало, Врангель обратился за помощью к союзникам. Союзники согласились помочь, но потребовали оплатить свои услуги. Не располагая, как Колчак, царским золотым запасом, Врангель пообещал отдать в качестве платы русские суда после перевозки людей в Турцию. Для того чтобы скрыть приготовления, командованию Красной армии была подброшена дезинформация о готовящейся десантной операции. В результате всех этих действий из Севастополя, Евпатории, Ялты, Судака и Керчи на 126 судах было эвакуировано 145 693 человека. При этом не был забыт никто; отправляли даже раненых. Последним поднявшись на борт крейсера «Генерал Корнилов», Врангель оставил после себя только пустой причал Севастополя. Восхищенные французы послали ему телеграмму следующего содержания: «Адмирал, офицеры и матросы французского флота низко склоняют головы перед генералом Врангелем, отдавая честь его доблести».

Последние месяцы белого Крыма неразрывно связаны с именем генерала, барона Петра Николаевича Врангеля. Сменив своего предшественника, генерала Антона Деникина, на посту главнокомандующего весной 1920 года, Врангель проявил себя не только как опытный военачальник, но и как замечательный организатор, который сумел в условиях катастрофы фронта и тыла осуществить невозможное: получив в наследство от своего предшественника деморализованную и разбитую армию, в предельно короткие сроки восстановил ее дисциплину и боеспособность.

Ушел в мир иной Врангель в 1928 году. Обстоятельства его смерти по сегодняшний день до конца не ясны. Помогли ли чекисты уйти из жизни Врангелю?.. Молчат архивы.

У работников музея Курдевуаре иной менталитет. Они патриоты России, их деятельность нужна и важна особенно в дни, когда нашу страну со всех сторон обложили недоброжелатели, враги. Общение с наследниками белого движения было доброжелательным. Они интересовались судьбой генерала Миллера, сегодняшней жизнью их родной России. Рассказали о посещении музея генералом Олегом Владимировичем Сыромолотовым. У этого чекиста заслуженный служебный путь. В 1998 году в результате реорганизации структуры ФСБ был образован Департамент контрразведки (1-й департамент), начальником которого с августа 2000 года стал заместитель директора ФСБ генерал-полковник О. В. Сыромолотов[65].

О. В. Сыромолотов в интервью в прессе дал такую оценку соотношению российской контрразведки со спецслужбами других государств:

«Двадцать лет назад, говоря об основном противнике, мы подразумевали прежде всего США, страны НАТО, Китай.

Сегодня все мировое разведывательное сообщество претерпело большие изменения. Существенно расширился круг спецслужб, работающих на нашей территории. К тому же само содержание их разведывательной деятельности изменилось… Сегодня в обиход контрразведчиков вошли такие официальные термины, как "противодействие", «сковывание». Ушло в небытие понятие "главный противник". Это не означает, что российская контрразведка должна занимать пассивную оборонительную позицию. Мы действуем наступательно с учетом постоянно меняющейся политической и оперативной обстановки. В последнее время в связи с объединением усилий многих стран в борьбе с международным терроризмом заметно расширились конфиденциальные контакты между спецслужбами, в том числе российскими и иностранными, повысился уровень их доверительности…».

В своем интервью О. В. Сыромолотов рассказал, что в результате долговременных и тщательно подготовленных операций были захвачены с поличным при проведении разведывательных акций иностранные граждане, привел их число. Поведал о разработке кадровых сотрудников иностранных спецслужб, о других результатах деятельности чекистов.

На сегодняшний день такие официальные высказывания представляют собой максимум информации о современной контрразведке России.

Добавим лишь то, что за последнее время «друзей» России заметно прибавилось. Действуют они весьма нагло.

Работа же контрразведчика тема для печати закрытая. Такова специфика ее деятельности.

Глава 28. Имя его не забыть!

В истории спецслужб Артур Христианович Артузов (Фраучи) был и остается единственным человеком, по крайней мере в истории России, последовательно руководившим контрразведкой, внешней разведки и военной разведкой. Казалось бы, происхождение Артузова, его воспитание и профессиональные склонности не располагали к той деятельности, которой он занимался многие годы. Однако так случилось, что он стал чекистом.

Чекист Артузов оставил след в истории Отечественной спецслужбы.

Артузов был бойцом невидимого фронта и до последнего своего дня оставался таким. Он очень ценил профессиональную честь. Говорил об этом: «Наша профессия в тени. И не потому, что она не почетна. Просто наш труд не афишируется. Часто наши победы и наши слезы миру не видны. Но я не придаю нашей профессии какой-то исключительности. Считаю, что она в ряду других интересных и трудных профессий. Работники таких профессий, как и мы, руководствуются идеями партии, ее совестью. И у них, как и у нас, любовь к Родине до обмирания сердца, до трепета души. Но, как они, так и мы ничего не достигнем без трудолюбия и усердия».

Чекист служит правому делу. Ему по душе атмосфера подлинности и достоверности. Это понятно и тому, кто стоит по ту сторону барьера. Именно потому чекисту свойственна способность сочувствия и сопереживания, понимания человека со всеми его обстоятельствами, слабостями и заблуждениями. Иначе говоря, все это мы называем человечностью. Нелишне нам напомнить поразительную по своей человечности инструкцию Ф. Э. Дзержинского, навсегда запомнившуюся чекистам моего поколения:

«…Пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать его в тюрьме, относятся бережно к людям, арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он представитель советской власти — рабочих и крестьян — и что всякий его окрик, грубость, нескромность, невежливость — пятно, которое ложится на эту власть».

Слова Артузова о незримом фронте, о героизме, о буднях чекистов актуальны и в наши дни:

«Наш фронт незрим. Прикрыт секретностью, некой дымкой таинственности. Но и на этом, скрытом от сотен глаз фронте, бывают свои "звездные" минуты. А чаще всего геройство чекиста заключается не в единственном подвиге, хотя история сохранила немало имен оперативных сотрудников, которые в решительный момент проявляли наивысшую революционную активность, в критически острых, переломных обстоятельствах делали то, что нужно делать, — а в будничной напряженной кропотливой работе, в той возвышенно-значительной борьбе, не знающей ни передышек, ни послаблений, в которой он отдает все, что имеет. Это можно назвать "тихим" героизмом. Его повседневно совершают обыкновенные сотрудники, командиры погранвойск, но необыкновенные в своей верности, партийной надежности и убежденности».

Те, кто работал с Артузовым, говорили о нем:

«Его хватало на все. Ярый враг безделья, он был нетерпелив и целеустремлен. Он все делал быстро: быстро ходил, быстро ел, мог думать одновременно о нескольких вещах и делать сразу несколько дел. Разрабатывал сложнейшие операции и был добровольным прорабом строящегося для сотрудников жилого дома. Изучал иностранные языки и шефствовал над одним из колхозов Подмосковья. Следил за новостями в металлургии и мечтал написать историю ВЧК — ОГПУ. Подготовил цикл лекций об оперативном искусстве чекиста и прочитал его в Высшей пограничной школе. Этот цикл можно назвать напутствием чекистской молодежи».

На расстоянии во времени не снижается интерес к личности Артура Артузова. Каким он был человеком? К чему стремился?

Он хотел, чтобы наши органы, а стало быть и каждый чекист, действовали со всей решительностью, если это касается подавления контрреволюции. Ильич всегда нас предупреждал: промедление смерти подобно. Вы только подумайте, что могло бы случиться 6 июля, когда эсеры, подталкиваемые иностранной агентурой, организовали заговор с целью свержения советской власти, уничтожения вождей революции. Только наша решительность сорвала их планы.

Запомните: тип политического преступника, как правило, есть тип сильного человека. В борьбе с ним необходима не только высокая идеологическая вооруженность, но и решительность.

В нашей профессии есть удачи и неудачи. Но чаще терпят неудачу те, кто нерешителен, у кого не развито чувство интуиции, наблюдательности, логической углубленности в порученное дело, умение вжиться в чужой образ, кто не понимает и плохо воспринимает характерные особенности информационной работы.

Среди нас, как, впрочем, и среди людей других профессий, есть разные по складу характера работники: забывчивые и рассеянные, строгие и сентиментальные, нервные и спокойные, торопливые и медлительные. Но все это остается для чекиста за порогом порученного дела. На моей памяти много примеров, когда с виду трусливый сотрудник с храбростью льва бросался в бой, под пули, нервный сжимался в комок, чтобы выстоять перед испытанием, которое ему устраивал противник, медлительный проявлял неимоверную активность и решительность, чтобы выполнить оперативное задание.

Решительность предполагает быстрые и оперативные действия. Нередко приходится руководствоваться, особенно в информационной работе, как при строительстве линкоров: мало, но быстро, ибо информация таит в себе внутреннюю ценность, которая с течением времени падает.

Артузов очень ценил верность. «Признак верности в любви хорошо известен, — говорил Артузов, — это такое состояние человека, когда он отдает щедро все, что может, в чем раньше отказывал». Любовь к Родине, верность ей неизменно вызывает ревнивую бдительность. Стало быть, в каждом из нас должен быть заложен этакий мощный «ген беспокойства» за безопасность Советского государства. Беспокойство — это в то же время и ответственность. Не отказывайтесь от ответственности — это и есть ваша совесть.

Сражения, которые мы ведем, требуют искусства, гнева, увертливости, напряжения всех сил. Бывает и так: чекист попадает в руки врага. И тут проверяется его верность. Сможет ли он «испытать больше, чем вытерпеть можно»? Этот вопрос задайте себе или хотя бы подумайте над ним. Такая постановка диктуется политической честностью чекиста.

Район «Сокол» — один из красивейших в столице. Одна из его достопримечательностей — дом № 75 по Ленинградскому проспекту. В нем жили военачальники, более 20 Героев Советского Союза. Председатель Совета Ветеранов этого района чекист Николай Емельянович Калашник немало сил приложил для популяризации героических дел старшего поколения в важном деле — военно-патриотическом воспитании молодежи. В районе «Сокол» живут потомки А. X. Артузова. Его внучка Наталья Сергеевна Бояршинова делилась воспоминаниями о своем известном деде. Как же не хватало Артузова в те перестроечные годы! Во внешней разведке и в ПГУ в целом уже с начала 80-х годов стала постепенно вскрываться обширная агентурная сеть иностранных разведок в Советском Союзе. Были разоблачены многие десятки западных агентов, в том числе и среди сотрудников наших спецслужб, завербованных от года и до тридцати лет. Многие из них продолжали действовать, некоторые находились на пенсии, другие полностью деградировали или ушли из жизни.

Жили на «Соколе» люди разные. Так, из сообщения ветерана российской разведки Александра Александровича Соколова[66], следует, что один из жителей, человек весьма активный, в 1946 году был в Хайфе завербован англичанами. Он уже ушел в мир иной, поэтому фамилии его называть не будем.

После развала Великой Державы в России кадровых сотрудников спецслужб иностранных государств меньше не стало. Многие из них выявлены и взяты в разработку. Их шпионская и иная подрывная деятельность была пресечена. Некто В. Гурджиянц очень хотел поработать за границей. Еще до развала Великой Державы всячески проявлял свою активность. Несколько раз обращался к автору с разными просьбами. Человек меркантильный, однако трусоватый. До чего доводит меркантильность, известно. Гурджиянц осуществил свою мечту, стал представителем «Аэрофлота» в Хараре (Зимбабве)[67]. Однако в апреле 1994 года в Москве Гурджиянц был арестован. Он был завербован иностранной спецслужбой. Об этом была публикация в «Московском комсомольце» под названием «Самый экзотический шпион». Гурджиянц передавал представителям разведки Зимбабве (там торчали американские уши) секретную информацию о сотрудниках российских спецслужб, работавших под различными прикрытиями в этой африканской стране.

Список таких «Гурджиянцев» немаленький. К сожалению, нет на них Артузова.

Долгое время начиная с 1937 года на имени Артузова висела клевета. Его имя нигде не упоминалось. Какой мерой измерить ту несправедливость, которая была нанесена по отношению к нему, к его соратникам?

И все же, все же… Потомки не забыли чекиста, контрразведчика. Обратно жизнь человека вернуть невозможно. Но можно вернуть память о нем, восстановить его жизненный путь в глазах потомков.

Через годы, через расстояния к людям вернулось доброе имя Артура Христиановича Артузова. Он был реабилитирован 7 марта 1956 года.

Сегодня в благодарной памяти чекистов те, кто заложил героические традиции чекизма, боролся, не жалея сил, с врагами государства, был основоположником контрразведки. Немеркнущим светом засияло среди них и имя Артура Христиановича Артузова.

Список литературы

1. Абрамов В. Контрразведка. Щит и меч против Абвера и ЦРУ. — М.: «Яуза», «Эксмо», 2006.

2. Василевский Л. Дни и ночи Мадрида. — М.: Издательство «Правда», 1974.

3. Велидов А. С. Красная книга ВЧК// Предисловие ко второму изданию. — М.: Издательство политической литературы, 1990.

4. Гладков Т. Награда за верность — казнь. — М.: «Центрполиграф», 2000.

5. Гладков Т. Тайны спецслужб III Рейха. — М.: «Яуза», «Эксмо», 2004.

6. Гладков Т., Зайцев Н. «И я ему не могу не верить…». — М.: Издательство политической литературы, 1983.

7. Гладков Т., Мозохин О. Менжинский — интеллигент с Лубянки. — М.: «Яуза», «Эксмо», 2005.

8. Дневник Рейли в деле «Трест» № 302330. Том 37. Центральный архив Федеральной службы безопасности. Москва.

9. Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. — М.: «Советская энциклопедия», 1983.

10. Зданович А. Интриги разведки. — М.: «Олма-Пресс», 2005.

11. Кочик В. Я., Лурье В. М. ГРУ. Дела и люди. — СПб.: Издательский дом «Нева»; М.: «Олма-Пресс», 2003.

12. Кук Э. Сидней Рейли STI. В паутине секретных служб. — Киев: Нора-Друг, 2003.

13. Ленчевский Ю. С. Трудные роли Тойво Вяхя // «Граница России», № 15,2001.

14. Ленчевский Ю. С. Отец советской контрразведки // «Граница России», № 33, 2002.

15. Ленчевский Ю. С. Из архива госбезопасности. Соратник Дзержинского // «Граница России», № 22–23, 2003.

16. Ленчевский Ю. С. История — память народа. — М., 2009.

17. Ленчевский Ю. С. Поединок. — М.: «Граница», 2011.

18. Ленчевский Ю. С. Сталинский СМЕРШ — лучшие спецоперации военной контрразведки. — М.: «Яуза», «Эксмо», 2013.

19. Ленчевский Ю. С. В невидимых поединках «скрещиваются шпаги» // «Граница России», № 47, 2013.

20. Мельников Ю. Русские фашисты в Маньчжурии // «Дальний Восток», № 3, 1991.

21. Неотвратимое возмездие // По материалам судебных процессов над изменниками родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок. — М.: Военное издательство, 1984.

22. Никулин Л. Мертвая зыбь: роман-хроника. — М.: Военное издательство, 1965.

23. Папчинский А., Тумшис М. Щит, расколотый мечом. НКВД против ВЧК. — М.: «Современник», 2001.

24. СМЕРШ. Исторические очерки и архивные документы. — М., 2003.

25. Смыслов О. С. Иуды в погонах. Они изменили присяге. — М.: «Вече», 2015.

26. Тумшис М. ВЧК: война кланов. — М.: «Яуза», «Эксмо», 2004.

27.Фомин Ф. Т. Записки старого чекиста // изд. 2-е, исправленное и дополненное. — М.: Политиздат, 1964.

Центральный архив Федеральной службы безопасности России. Москва.

28. Шеленберг В. Мемуары. — М.: «Прометей», 1991.

Примечания

1

См.:Ленчевский Ю. С. В невидимых поединках «скрещиваются шпаги» // «Граница России», № 47, 2013.

2

См.: Ленчевский Ю. С. Из архива госбезопасности. Соратник Дзержинского // «Граница России», № 22–23, 2003.

3

В различных источниках называются также даты: 16,17,18 февраля 1889,1891 и 1892 гг. — Прим. ред.

4

Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. — Москва: «Советская энциклопедия», 1983.

5

Гладков Т., Мозохин О. Менжинский — интеллигент с Лубянки. — М.: «Яуза», «Эксмо», 2005.

6

«ВИК» — инициалы Василия Ивановича Каменева — псевдоним В. И. Штейнингера.

7

Гладков Т. Награда за верность — казнь. — Москва: «Центрполиграф», 2000.

8

Там же.

9

Там же.

10

«Известия ВЦИК», № 264(816), 25 ноября 1919 г.

11

«Известия ВЦИК», № 267(819), 28 ноября 1919 г. // Сообщение отдела печати Народного комиссариата иностранных дел Об английском шпионе Дюксе.

12

Цит. по кн.: Кошель П. А. История сыска в России. Кн. 2. URL: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/koshel/14.php.

13

В конце февраля 1918 года Ф. Э. Дзержинскому стало известно, что один из работников ВЧК допустил грубое обращение с арестованным. Дзержинский лично провел расследование по этому делу. На протоколе допроса от 11 марта имеется пометка Дзержинского: «Комиссия рассмотрела и решила сделать самые энергичные внушения виновным и в будущем предавать суду всякого, позволившего дотронуться до арестованного. Ф. Дзержинский».

14

Исторический архив. — Москва: Госполитиздат, 1958. № 1. С. 5–6.

15

ЦГАОР. Коллекция документов по истории ВЧК, д. 1.

16

Главком штаба Добровольческой армии Московского района Н. Н. Стогов был осужден и приговорен к заключению в концлагерь. Оттуда бежал с подложными документами, сумел пробраться к белым. Врангель назначил его комендантом Севастопольской крепости. В эмиграции Стогов стал начальником военной канцелярии РОВС и председателем Общества офицеров Генерального штаб в составе РОВС. В деле «Национального центра» был серьезно замешан крупный русский ученый, директор Института экспериментальной биологии, будущий академик Николай Константинович Кольцов. Тогда он репрессирован не был и продолжил свою научную деятельность.

17

Хинштейн А. Подземелья Лубянки. — Москва: Олма-Пресс, 2005.

18

Ныне в перестроенной до неузнаваемости бывшей тюрьме расположены две столовые и кабинеты сотрудников. Сохранены в качестве своеобразных музейных экспонатов лишь шесть камер. Последним заключенным Внутренней тюрьмы КГБ СССР был американский летчик Фрэнсис Гэри Пауэре.

19

Текст приводится с сохранением орфографии, пунктуации и грамматики оригинала.

20

В. Ф. Джунковский 21 февраля 1938 года был расстрелян и захоронен на Бутовском спецполигоне НКВД.

21

Его подробная биография изложена в книге Михаила Тумшиса «ВЧК: война кланов» (М.: «Яуза», «Эксмо», 2004).

22

Так стали называть Царскосельский лицей после его переезда в Санкт-Петербург.

23

Гладков Т.,ЗайцевН. «И я ему не могу не верить…». — Москва: Издательство политической литературы, 1983.

24

Никулин Л. Мертвая зыбь: роман-хроника. — Москва: Военное издательство, 1965.

25

Тумшис М. ВЧК: война кланов. — М.: «Яуза», «Эксмо», 2004.

26

Гладков Т. Награда за верность — казнь. — Москва: «Центрполиграф», 2000.

27

Там же.

28

Гладков Т. Награда за верность — казнь. — Москва: «Центрполиграф», 2000.

29

Василевский Л. Дни и ночи Мадрида. — Москва: «Правда», 1974.

30

Ленчевский Ю. С. Трудные роли Тойво Вяхя // «Граница России», № 15,2001.

31

Из «пояснительной записки» В. А. Стырне, приложенной к делу Рейли № 249856 ОГПУ от ноября 1925 года.

32

Гладков Т., Зайцев Н. «И я ему не могу не верить…». — М.: Издательство политической литературы, 1983.

33

Гладков Т., Зайцев Н. «И я ему не могу не верить…». — М.: Изд-во политической литературы, 1983.

34

«Дневник Рейли в деле" Трест"№ 302330», том 37, стр. 366. — Центральный архив Федеральной службы безопасности, Москва.

35

Дневник «Трест» № 302330, том 37, стр. 300. — Центральный архив Федеральный службы безопасности, Москва.

36

Пепита Рейли.

37

Тумшис М. ВЧК: война кланов. — М.: «Яуза», «Эксмо», 2004.

38

Кук Э. «Сидней Рейли STI. В паутине секретных служб». — Киев: Нора-Друг, 2003.

39

Центральный Архив Федеральной службы безопасности России. Москва.

40

На фотографиях: Пепита Бобадилья. жена С. Рейли, и сам Рейли.

41

На самом деле в семье знали, что Иван Михайлович Петров — Тойво Вяхя.

42

Гладков Т., Зайцев Н. «И я ему не могу не верить…». — М.: Издательство политической литературы, 1983.

43

Никулин Л. Мертвая зыбь: роман-хроника. — М.: Военное издательство, 1965.

44

Гладков Т., Зайцев Н. «И я ему не могу не верить…». — М.: Издательство политической литературы, 1983.

45

Неотвратимое возмездие: По материалам судебных процессов над изменниками родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок. — М.: Военное издательство, 1984.

46

Абрамов В. Контрразведка. Щит и меч против Абвера и ЦРУ. — М.: «Яуза», «Эксмо», 2006.

47

Зданович А. Интриги разведки. — М.: «Олма-Пресс», 2005.

48

Ленчевский Ю. Отец советской контрразведки // «Граница России», № 33, 2002.

49

Лурье В. М., Кочик В. Я. «ГРУ. Дела и люди». — Санкт-Петербург, Издательский дом «Нева»; Москва, издательство «Олма-Пресс», 2003.

50

Гладков Т. Награда за верность — казнь. — М.: «Центрполиграф», 2000.

51

Там же.

52

Гладков Т. Награда за верность — казнь. — М.: «Центрполиграф», 2000.

53

Это мнение писателя, специалиста по истории спецслужб нашей страны Теодора Гладкова.

54

«Ложный закордон» — «ЛЗ», еще именовался «Мельница». Была разработана и проведена легендарным контрразведчиком Петром Федотовым.

55

Папчинский А., Тумшис М. Щит, расколотый мечом. НКВД против ВЧК. — М.: «Современник», 2001.

56

Велидов А С. Предисловие ко второму изданию «Красная книга ВЧК». — Т. 1. — М.: Издательство политической литературы, 1990.

57

Ленчевский Ю. Поединок. — М.: «Граница», 2011.

58

Ленчевский Ю. Сталинский СМЕРШ — лучшие спецоперации военной контрразведки. — М.: «Яуза», «Эксмо», 2013.

59

СМЕРШ. Исторические очерки и архивные документы. — М., 2003. С. 100.

60

Там же, с. 99.

61

Там же, с. 99.

62

Мельников Ю. Русские фашисты в Маньчжурии //Дальний Восток, № 3,1991. С. 163.

63

СМЕРШ. Исторические очерки и архивные документы. — М., 2003. С. 104.

64

Там же. С. 102.

65

Абрамов В. Контрразведка. Щит и меч против Абвера и ЦРУ. — М.: «Яуза», «Эксмо», 2006.

66

См.: Смыслов О. С. Иуды в погонах. Они изменили присяге. — М.: «Вече», 2015.

67

Абрамов В. Контрразведка. Щит и меч против Абвера и ЦРУ. — М.: «Яуза», «Эксмо», 2006.

Content

Юрий Ленчевский
Артур Артузов — отец советской контрразведки

Начало

Глава 1. Соратник Дзержинского Михаил Кедров

Глава 2. Вехи жизни

Глава 3. Менжинский и Артузов

Глава 4. Беспощадная борьба с контрреволюцией

В борьбе с врагами молодого государства

Глава 5. Документы ВЧК

Глава 6. Без передышки

Глава 7. Дело поэта Николая Гумилева

Глава 8. Эмиграция была разной

Легендированная контрразведывательная операция «Трест»

Глава 9. Замысел «Треста»

Глава 10. Александр Якушев

Глава 11. Борис Савинков — опасный враг

Глава 12. Рейли-Розенблюм

Глава 13. В карьере шпиона он поставил точку

Глава 14. Опперпут, он же Эдуард Стауниц. Конец «Треста»

Удачи и ошибки Артузова

Глава 15. Крах атамана Анненкова

Глава 16. Удачи Артузова

Глава 17. В чем ошибся Артузов?

Глава 18. Разведывательное управление (РУ) РККА

Зигзаги судьбы

Глава 19. Заместитель начальника разведуправления Штаба РККА

Глава 20. Мироныч — верный соратник Сталина

Глава 21. Снова в родных стенах

Глава 22. Разные судьбы: Виктор Аленцев и Леонид Баштаков

Глава 23. Следственное дело № 612388

Глава 24. В особом порядке

События после Артузова

Глава 25. Незавидная судьба многих чекистов

Глава 26. О своих врагах чекисты не забывали

Глава 27. В штабе врангелевцев

Глава 28. Имя его не забыть!

Список литературы

Примечания