Лесли Пирс

Чужое гнездо

Глава первая

Чезвик, Лондон, 1990

— Подойди сюда, моя милая, и возьми меня за руку. Ненавижу мелодраматические эффекты, но, по-моему, я умираю.

Дэйзи как раз выходила из спальни, потому что решила, что ее мать крепко спит. Услышав эти слова, она резко обернулась, испуганная и потрясенная.

У Лорны Бучен был рак. Два года она мужественно боролась с ним, пройдя все — облучения, операции и бесчисленные альтернативные методы терапии, и не теряла надежды, что ей станет лучше. Но два месяца назад врач сообщил ей, что рак дал метастазы по всему телу. Смирившись с этим, она отказалась от дальнейшего лечения в клинике, потому что хотела провести свои последние недели дома, с мужем и детьми.

В одно мгновение Дэйзи оказалась у постели матери.

— Я вызову врача, — проговорила она, чувствуя, как сердце бешено заколотилось от страха.

Лорна слабо улыбнулась дочери.

— Нет, милая моя, не стоит. У меня ничего не болит, и мне по-настоящему спокойно. Просто посиди со мной.

Дэйзи охватило смятение — не могла же она просто так, ничего не предпринимая, сидеть и смотреть как умирает ее мать. Но и спорить с ней в такую минуту она тоже не могла. Поэтому она стала поглаживать мать по голове, раздумывая, что необходимо сделать.

После радиотерапии Лорна лишилась своих чудесных волос цвета светлого меда, а те, которые отросли вместо них, были белесыми и мягкими, как у ребенка. Ее лицо исхудало и осунулось, потому что она сильно потеряла в весе, и даже ее синие глаза выцвели, став блекло-голубыми.

Какая несправедливость, подумала Дэйзи, что именно ее матери выпала такая участь. Ей всего пятьдесят, она была яркой, крепкой и здоровой, всегда модно одетой женщиной. Из-за живого и дружелюбного характера в окрестностях ее знали все и каждый. Лорна была из тех стойких женщин, которые могут без устали заниматься подготовкой к школьному празднику, а потом, в конце дня, когда любой другой на ее месте валился бы с ног от усталости, вдруг пригласить всех помощников к себе на импровизированную вечеринку и с наслаждением танцевать и веселиться до тех пор, пока не уйдет последний гость. Но — и это казалось чудом — на следующий день, еще до завтрака, весь дом уже сверкал чистотой и свежестью, словно накануне ничего не происходило.

— Я должна позвонить папе, — сказала Дэйзи после минутного колебания.

— Ни в коем случае, — на удивление твердо отозвалась Лорна. — Сегодня днем у него важная встреча, и я не хочу, чтобы он в панике мчался домой — это при таком-то движении на дороге.

— Но я должна сделать хоть что-то. Позволь мне позвонить в колледж и велеть близнецам вернуться домой.

— Нет, не стоит, они и так скоро будут дома.

Дэйзи бросила работу месяц назад, когда болезнь матери зашла так далеко, что ее уже нельзя было оставлять дома одну. Это вовсе не было жертвой — Дэйзи находила свою нынешнюю работу отвратительной, как находила отвратительными и прежние, которых насчитывались уже десятки. Вести же домашнее хозяйство и ухаживать за матерью ей нравилось, это у нее неплохо получалось, и она привыкла считать, что в состоянии справиться с любой неожиданностью. Но сейчас Дэйзи совершенно определенно знала, что в одиночку с этой ситуацией ей не совладать.

— В конце концов, я должна позвонить врачу, — решительно проговорила она.

Лорна упрямо отвернулась, словно пытаясь разубедить ее. Несмотря на это, Дэйзи сняла трубку телефона, стоявшего у кровати, и торопливо набрала номер хирургического отделения. — В этом нет никакой необходимости, мне нужна только ты, — произнесла Лорна слабым голосом, когда Дэйзи положила трубку. — Кроме того, мне нужно поговорить с тобой кое о чем.

— Хорошо, я серьезно займусь своей карьерой, — торопливо пробормотала Дэйзи, полагая, что именно это имела в виду мать. Ей уже исполнилось двадцать пять, и она знала, что родителей приводят в отчаяние ее беспомощность и отсутствие амбиций. — Я тут подумала — может быть, мне стоит поступить в полицию?

Лорна улыбнулась.

— Это совершенно не для тебя, ты терпеть не можешь, когда тобой командуют, и у тебя такой мягкий характер, что ты приглашала бы всех преступников домой на чашку чая.

— Ага, выходит, поговорим о Джоэле? — спросила Дэйзи.

Джоэль был ее приятелем-полицейским, они встречались уже целый год, что было настоящим рекордом по сравнению с другими ее романами. Он нравился родителям, и Дэйзи подумала, что, возможно, мать собирается убедить ее, чтобы она вышла за него замуж.

— Нет, не о Джоэле. Ты сама прекрасно управишься с ним. Я хотела поговорить с тобой о твоей настоящей матери.

Дэйзи с ужасом взглянула на мать:

— Я не хочу говорить о ней сейчас, — сказала она.

— Зато я хочу, — возразила Лорна. — Больше того — я хочу, чтобы ты разыскала ее, когда я умру. Я думаю, это тебе поможет.

При этих словах глаза Дэйзи наполнились слезами.

— Никто и ничто не заменит мне тебя, — горячо прошептала она. — Ты — моя настоящая мать. Мне больше никто не нужен.

О том, что ее удочерили, Дэйзи знала с самого раннего детства. Лорна и Джон сказали ей, что она стала для них даром Божьим, потому что они сами выбрали ее, в то время как у обычных родителей нет и намека на выбор. Даже когда ей исполнилось пять, и родились близнецы, — что было настоящим чудом, поскольку врачи сказали Лорне, что она бесплодна, — даже тогда ничего не изменилось. У Дэйзи никогда не возникало чувства, что родители любят их больше; она даже считала, что родители завели Тома и Люси только для того, чтобы доставить ей удовольствие. И ни разу за все эти годы не проявила ни малейшего интереса к своей кровной матери. Раз и навсегда она — Дэйзи Бучен, кем бы там она ни родилась.

— Это ты сейчас так думаешь, Диззи, — Лорна произнесла ее семейное прозвище с любовью, — но опыт подсказывает мне, что смерть в семье всегда порождает массу неожиданных вопросов и чувств. Я считаю, что если ты ее разыщешь, это поможет тебе пережить трудные времена.

Дэйзи не знала, что ответить. Лорна была не из тех, кто необдуманно говорит подобные вещи. Достоверно убедившись, что умирает, она организовала все — от ритуала собственных похорон до готовых блюд, которыми заполнила морозильник. В этих приготовлениях не было ничего ненормального, она всегда была такой, все просчитывая заранее, облегчая жизнь близких и делая ее более комфортной. И тем не менее, Дэйзи никак не могла понять, почему ее мать считает, что если она разыщет женщину, которая избавилась от нее много лет назад, когда она была еще совсем крошкой, это каким-то образом поможет ей пережить горе утраты близкого человека.

Она в задумчивости перевела взгляд на сад, разбитый на заднем дворе, который, как и все в доме, нес на себе отпечаток планомерных и терпеливых усилий Лорны. Сад был прекрасен, цветочный бордюр только начинал распускаться, а за ним стеной стояли голубые, розовые и лиловые цветущие растения. Жимолость почти полностью оплела кровлю старого игрушечного теремка, в котором Дэйзи и близнецы провели столько счастливых часов в детстве. Лорна не позволила теремку развалиться и не дала снести его, когда дети подросли и играть в нем стало некому. Каждую весну она высаживала цветы на подоконниках и приводила теремок в порядок. Дэйзи знала, что если сейчас войдет туда, то обнаружит, что все горшочки и баночки, стулья и стол аккуратно стоят на своих местах.

Конечно, Лорна надеялась, что когда-нибудь там будут играть ее внуки. Глаза Дэйзи наполнились слезами при мысли о том, что матери уже не придется хлопотать, готовясь к свадьбе, к рождению ее первенца, или приложить руку к его воспитанию.

— Я отыщу ее, если ты и вправду хочешь, чтобы я это сделала, — сказала Дэйзи, по-прежнему глядя в окно, чтобы мать не заметила ее слез. — Но кем бы она ни была, эта женщина никогда не заменит мне тебя.

— Подойди и приляг рядом со мной, — попросила Лорна.

Дэйзи знала, что мать всегда, даже на расстоянии, чувствовала, когда она плачет или несчастлива, поэтому сделала так, как она просила, — и свернулась калачиком рядом с Лорной.

Родительская кровать была для детей особым местом. Они с близнецами использовали ее как батут или представляли, что это корабль, необитаемый остров или больница. Здесь рождественским утром они разбирали свои чулки с подарками, здесь их укладывали, когда они болели, сюда они забирались по ночам, когда им снились страшные сны, и подростком Дэйзи тоже частенько лежала здесь рядом с матерью, доверяя ей свои мечты и горести. Но сейчас, когда Дэйзи прилегла, обняв мать, в голове ее возникли совсем недавние воспоминания: воскресные утренние часы, когда отец выходил гулять с Фредом, их скотч-терьером, или вечера, когда он работал у себя в кабинете. Тогда она приходила сюда излить душу, они говорили о Джоэле, о том, почему Дэйзи никак не удается найти работу по душе, о ее приятелях и подругах.

Большинство подруг Дэйзи считали, что не могут поделиться со своими матерями чем-то важным. А ей только стоило прилечь рядом с мамой, закутанной в одеяло, и она могла говорить о таких вещах, которые за пределами этой комнаты и представить было невозможно.

— Я брала тебя к себе в кровать, когда ты была еще совсем маленькой, — сказала Лорна, повернув голову на подушке, чтобы видеть Дэйзи. — Обычно я лежала и удивлялась тому, какая ты замечательная и как мне повезло, что тебя отдали именно нам. И хотя ты уже взрослая двадцатипятилетняя женщина, я по-прежнему думаю так же.

Она поймала завиток кудрявых волос Дэйзи и намотала его на палец.

— Сначала ты была совсем лысой, и я решила, что когда у тебя отрастут волосы, они будут светлыми и прямыми. Я никогда не предполагала, что получится кудрявый рыжик, — она негромко рассмеялась, и ее рука передвинулась, чтобы погладить Дэйзи по щеке. — Ты такая красивая, Диззи, милая, щедрая и великодушная. Я так горжусь тобой… Вот почему я хочу, чтобы ты нашла свою настоящую мать. Пусть и она разделит мою радость и увидит, как хорошо я о тебе позаботилась.

Как всегда, Лорна смотрела в корень. Дэйзи нуждалась в причине, чтобы поступить так, как ее просили, но сама никогда бы до этого не додумалась. И все равно она не могла бы поклясться, что поступит именно так. Никакая другая женщина не сможет сравниться с Лорной в роли матери.

— Помнишь, как у меня была ветрянка? — спросила Дэйзи, чтобы сменить тему, которая была слишком мучительна для нее.

— Угу-м, — сонно ответила Лорна.

— Я просто нарисовала несколько пятнышек кисточкой, — призналась Дэйзи. — Ты догадывалась об этом?

— Конечно догадывалась, — ответила Лорна почти беззвучно. — Мы с твоим отцом еще смеялись над этим. Мы думали, что, может быть, ты станешь актрисой, когда вырастешь. Ты всегда представляла вещи и обстоятельства более драматично, чем они были на самом деле.

— Я люблю тебя, мамочка, — прошептала Дэйзи.

Лорна пробормотала еще что-то насчет необходимости проверить свои чувства к Джоэлю, прежде чем выходить за него замуж, а затем, как показалось Дэйзи, погрузилась в сон.

Дэйзи полежала рядом еще несколько минут, но когда она передвинулась к краю кровати, чтобы встать и позвонить отцу, Лорна снова открыла глаза.

— Попрощайся за меня с отцом и близнецами, передай им, что я люблю их, — произнесла она хриплым, прерывающимся голосом.

Дэйзи мгновенно встревожилась. Эта слабость в голосе матери…

— Все они скоро будут дома, — сказала она. — Ты сама им это скажешь.

В ответ на ее слова не донеслось ни звука, веки Лорны не дрогнули, губы не пошевелились.

— О, нет! — выдохнула Дэйзи. В ужасе она опустилась на колени рядом с кроватью, приложила ухо к груди матери, но ничего не услышала. Она сжала ее запястье — пульса не было. — Мамочка, нет! — заплакала она, глядя в открытые, устремленные куда-то вдаль блекло-голубые глаза Лорны.

Дэйзи сознавала, что ее мать умерла, но по-прежнему не могла поверить, что это произошло так внезапно, без какой-либо агонии или стона боли.

Стояла такая тишина, что она слышала жужжание пчел и пение птиц. Был один из тех теплых солнечных дней, в которые Лорна обычно возилась в саду или стирала белье, которое быстро сохло на солнце. Она всегда была такой практичной и предсказуемой, ее дни подчинялись железному распорядку, изменить который могла только погода. Когда-то Дэйзи посмеивалась над этим; такая жизнь казалась ей чертовски скучной и однообразной. Но за последние несколько недель она и сама понемногу втянулась в рутинные хлопоты, научилась испытывать удовлетворение от решения повседневных, но таких важных задач. Она даже поверила, что наконец-то повзрослела.

Сейчас Дэйзи вовсе не чувствовала себя взрослой. Скорее беспомощной, как пятилетний ребенок. Она так и стояла на коленях у кровати, по ее щекам струились слезы, и она совершенно не знала, что делать.

Пронзительная трель дверного звонка раскатилась по всему дому. Залаял Фред, Дэйзи опрометью выскочила из комнаты и помчалась вниз по ступеням, страстно желая, чтобы за дверью оказался врач.

Это действительно был он, и ему хватило одного взгляда на ее искаженное горем лицо, чтобы тут же направиться в спальню…

В тот же вечер, около восьми, Дэйзи вернулась в свою комнату, захватив с собой Фреда. Она заперла дверь и, всхлипывая, рухнула на постель. Фред свернулся клубком рядом и принялся нежно облизывать ее лицо, словно понимая ее состояние.

Последние несколько часов были настолько странными и хаотичными, что Дэйзи показалось, будто весь ее мир рухнул. Вокруг не осталось ничего постоянного и привычного, ничего такого, за что можно было бы ухватиться. Хуже всего было то, как вели себя ее близкие.

Врач все еще был здесь, когда непривычно рано вернулся отец. Он уже собрался было на свою встречу, когда его неожиданно охватило ощущение, будто что-то случилось, и он прямиком направился домой. Однако, несмотря на иррациональное чувство, которое он испытал, отец никак не отреагировал на сообщение врача о том, что его жена скончалась всего несколько минут назад. Просто стоял в гостиной, глядя сквозь врача невидящим взглядом.

Но и потом он продолжал вести себя не менее странно, словно впав в оцепенение. Он даже не попытался подняться наверх, чтобы взглянуть на Лорну, а вместо этого любезно поинтересовался у врача, что тот предпочитает — чай или кофе. Дэйзи отчаянно нуждалась в утешении, ласке, в том, чтобы ее спросили, какими были последние минуты матери, чтобы ее успокоили, сказав, что она все сделала правильно, но ничего этого не последовало. Ее просто не замечали, зато близнецы как будто приобрели особую важность в глазах отца, потому что как только врач ушел, он сразу же позвонил в колледж и попросил директора, чтобы их немедленно отправили домой.

Свидетельство о смерти лежало на кухонном столе. Джон Бучен взял его, прочел и, наконец, поднялся наверх, к Лорне. Дэйзи услышала, как с мертвенным щелчком захлопнулась дверь спальни, и неожиданно почувствовала себя совершенно одинокой.

Джон все еще оставался в спальне, когда появились Люси и Том. У них были светлые, как у матери, волосы и голубые глаза, но на этом сходство заканчивалось. Кроме того, у Люси была несколько приземистая и коренастая фигура, похожая на фигуру Лорны, но лицо почти все время оставалось хмурым. Том был высоким и стройным, как отец, и постоянно широко улыбался.

У обоих раскраснелись лица, и они запыхались от быстрого бега.

— Маме стало хуже? — в один голос спросили близнецы.

И тут Дэйзи расплакалась.

— Она только что умерла, — вырвалось у нее. — Папа сейчас наверху, с ней…

Том шагнул к Дэйзи и обнял ее. Он зарылся лицом в ее волосы, и Дэйзи услышала, как он тихонько заплакал. Но Люси, к ее изумлению, набросилась на нее:

— Папа был здесь, когда она умерла? — тоном обвинителя спросила она.

— Нет, — всхлипывая, ответила Дэйзи. — Только я. Папа пришел, когда здесь уже был врач.

— Почему ты не вызвала нас? — спросила Люси, и ее голубые глаза стали холодными и подозрительными.

Дэйзи была не расположена пускаться в объяснения.

— Все произошло слишком быстро… Мама сказала, что ей кажется, будто пришел ее час, и тогда я спросила, хочет ли она, чтобы я позвонила в колледж и папе, но она сказала, что не нужно. Она не хотела, чтобы я звонила даже доктору, но я все-таки сделала это. Он пришел через несколько минут после того, как она умерла.

— Тебе следовало позвонить нам, ты не имела права лишать нас возможности побыть с ней, — гневно бросила Люси, а затем, разразившись сдавленными рыданиями, бросилась наверх. Том оторвался от Дэйзи, скорчил какую-то странную гримасу и торопливо последовал за сестрой.

Они втроем оставались наверху больше часа, так что у Дэйзи возникла твердая уверенность, что она там лишняя. Эта уверенность не имела под собой никакой почвы, никогда прежде с ней не обращались иначе, чем с остальными детьми, никогда не давали почувствовать, что она как-то отличается, и сейчас ей было больно думать о том, что близкие могут вообразить, будто ее горе не так велико, как у них.

Она сидела в кухне в компании Фреда и плакала в одиночестве, когда, уже много позже, сверху спустился отец. Он сразу же сухо и резко заговорил с ней о том, что предстоит много хлопот, и, среди прочего, необходимо позвонить владельцу похоронного бюро, чтобы забрали тело. Дэйзи знала об этом и без него, но у нее мелькнула мысль, что он мог бы найти пару минут, чтобы поинтересоваться, как она себя чувствует, и поговорить о том, что произошло.

Не зная, чем заняться, Дэйзи принялась было готовить ужин, но отец заметил, что не понимает, как в такой день она может думать о желудке. Тем не менее, и он, и близнецы с аппетитом поужинали немного позже, а она оказалась единственной, кому кусок не шел в горло. После того как приехали из похоронного бюро и увезли Лорну, она осталась, чтобы прибрать в кухне, а все остальные перешли в гостиную, не пригласив ее присоединиться.

Джоэль высказал самое горячее сочувствие, когда она позвонила ему, но приехать не смог, так как находился на дежурстве. Однако он сказал, что она не должна принимать происходящее слишком близко к сердцу, ведь большинство людей ведут себя неадекватно, когда на них обрушивается такое.

И теперь Дэйзи осталась одна в своей комнате, где все мучительно напоминало о матери: бесчисленные мягкие игрушки, одетые в трико, которые она еще подростком выигрывала на соревнованиях по гимнастике, висящий на двери отделанный рюшами голубой халат, который Лорна сшила для нее в прошлом году, любовно вставленные в рамки фотографии — однажды Лорна заявила, что никому больше не позволит портить обои липкой лентой.

Знала ли мама о том, что когда она уйдет, все повернется именно так? Неужели только на ней и держалась эта семья, и она догадывалась, что без нее все мгновенно рухнет? Это казалось невероятным, но почему же она так настаивала, чтобы Дэйзи занялась поисками своей настоящей матери?

Дэйзи крепче прижала к себе Фреда, зарылась лицом в его шерсть и всхлипнула. По крайней мере, пес не бросил ее…

От негромкого стука в дверь спальни Дэйзи вздрогнула. Она села на постели и торопливо вытерла слезы.

— Войдите, — проговорила она, полагая, что это Том, который частенько приходил к ней поболтать поздно вечером. Но, к ее удивлению, в дверях стоял отец.

На мгновение он задержался на пороге, глядя на нее, и от него наверняка не укрылись ее покрасневшие глаза. Отец работал консультантом-оценщиком в страховом обществе, которое специализировалось на предметах старины, занесенных в каталоги, и частенько шутил, что его самого пора заносить в каталог, потому что его каштановые волосы уже серебрились сединой, а некогда стройная фигура начала расплываться. На самом деле, для мужчины, стоящего на пороге шестидесятилетия, он все еще замечательно молодо выглядел и сохранил привлекательность. Ему удавалось поддерживать форму, регулярно играя в бадминтон и выходя в море на яхте, как только представлялась такая возможность. Но сейчас в его карих глазах пряталась боль, и Дэйзи подумала, что никогда еще не видела отца таким робким и подавленным.

— Нам нужно поговорить, — мягко произнес он. — Прости меня, Диззи, я настолько поддался собственным чувствам, что не мог думать о том, каково сейчас тебе.

Домашнее прозвище появилось вскоре после рождения близнецов, когда они еще не научились правильно выговаривать ее имя, и приклеилось к ней навсегда. А все из-за ее характера. По сравнению с отцом и близнецами, которые обладали академическим складом ума, Дэйзи выглядела недалекой и импульсивной, она перепробовала массу занятий и увлечений, но так ни на чем и не остановилась. Если она читала книгу, то это всегда было что-нибудь легкое и пикантное, ей нравились комедии, танцы, коньки и гимнастика — все, что быстро движется и бросается в глаза. Однако одним из ее главных достоинств было умение легко прощать, поэтому стоило ей увидеть, как страдает отец, она тут же забыла о своих оскорбленных чувствах.

— Все нормально, папа, — сказала она. — Входи.

Он устроился на краешке кровати и ласково потрепал Фреда перед тем, как расспросить ее о том, что произошло. Дэйзи рассказала, как Лорна настояла, чтобы она не звонила ни ему, ни близнецам.

— Это в ее духе, — печально проговорил отец, почесывая Фреда за ушами. — Полагаю, что в любом случае я бы не сумел вернуться быстрее. Но я оказался не готов к тому, что это случится так внезапно, Дэйзи. Ведь прошлой ночью она совсем неплохо себя чувствовала.

— И сегодня утром, когда я помогала ей принять ванну, с ней тоже все было в порядке, — сказала Дэйзи, прижимаясь к отцу. — Она говорила о том, что ближе к осени надо бы посадить новые хризантемы. Попозже я пошла взглянуть на нее и подумала, что она спит. Вот тогда она и сказала, что ей кажется — это конец, и попросила подержать ее руку.

Здесь Дэйзи не выдержала и расплакалась. Отец обнял ее.

— Она оставила такую огромную пустоту в нашей жизни, — скорбно произнес он. — В следующем месяце исполнится тридцать лет со дня нашей свадьбы… Я всегда надеялся, что мы состаримся вместе.

Теперь, когда он обнимал ее и вел себя почти так, как обычно, Дэйзи почувствовала себя лучше. Они еще некоторое время проговорили о том, кому следует сообщить о случившемся немедленно, а кто может подождать до завтра.

— С ужасом представляю себе, что придется повторять это снова и снова, — устало произнес отец, приглаживая волосы. — Но, поскольку необходимости во вскрытии нет, похороны можно организовать достаточно быстро.

— Я могу позвонить кому-нибудь вместо тебя, — предложила Дэйзи.

— Нет, — вздохнул он, — я должен сделать это сам. Ее друзья будут оскорблены, если кто-нибудь вместо меня сообщит им обо всем. Но скажи-ка мне, Дэйзи, о чем вы говорили перед тем, как это произошло?

Она не собиралась ничего рассказывать, во всяком случае не сейчас, но теперь у нее не оставалось выбора.

Выслушав ее, отец недовольно поморщился.

— Она и мне говорила об этом в последнее время, — сказал он. — Ты знаешь, какой она была, Дэйзи, она хотела всех сделать счастливыми, сгладить все шероховатости и недоразумения. Видишь ли, ее мать умерла, когда Лорне было всего девять лет, а спустя пару лет ее отец снова женился. Она не приняла свою мачеху, а отец, как мне представляется, пошел по пути наименьшего сопротивления и не желал даже говорить с Лорной о ее покойной матери. Так что у нее осталось множество вопросов, на которые она не получила ответов. Я полагаю, она решила, что ты испытываешь те же чувства.

— Нет, — запальчиво возразила Дэйзи. — Меня совершенно не интересует моя биологическая мать. Все, что мне нужно, у меня есть в нашей семье, даже если Люси иногда злится и вредничает.

— Она немного ревнует, — примирительно произнес отец. — Я думаю, она вбила себе в голову, что ты была любимицей мамы. Это пройдет.

— Надеюсь, папа, — тихо ответила Дэйзи. — В конце концов, у нее есть Том, они всегда вместе. Это я осталась в одиночестве.

— Никто из них не пойдет в колледж до окончания похорон, так что у нас будет время поговорить обо всем и облегчить душу, — сказал он, вставая. — Мне пора начинать обзванивать друзей и знакомых, а тебе, я думаю, стоит поспать. Сегодня был невероятно тяжелый и мучительный день.

Дэйзи уснула почти сразу же, но вскоре проснулась. Включив свет, она увидела, что еще только два часа ночи. Попытки снова уснуть ни к чему не привели, и она спустилась вниз согреть себе молока.

Раньше Дэйзи не раз уезжала из дому, чтобы пожить вместе с подругами, или снимала комнату с пансионом для себя одной, однажды даже для того, чтобы выйти замуж. Но как бы высоко она ни ценила свободу, дом и мама всегда притягивали ее обратно. Лорна и Джон не стали основательно перестраивать это просторное здание викторианского стиля с большими эркерными окнами и чудесными оконными переплетами, украшенными свинцовыми загогулинами, сохранившимися с прошлого века. Пол в столовой был отшлифован и покрыт лаком несколько лет назад, кухню расширили и модернизировали, но Лорна и Джон слишком любили комфортабельные викторианские диваны, обтянутые бархатом, роскошные набивные ткани от Уильяма Морриса и полированное дерево, чтобы чересчур далеко отступать от первоначального замысла архитектора.

Большинство их нынешних соседей были состоятельными людьми, но когда Дэйзи была маленькой, все выглядело иначе. В те дни Бедфорд Парк был районом, в котором селились семьи среднего достатка, и почти все они имели по трое-четверо детей. Дети запросто ходили друг к другу в гости, оставались ночевать, играли и вместе ходили в школу. Их родители тоже дружили между собой, и опять-таки все держалось на Лорне, она без конца устраивала какие-то посиделки с кофе по утрам, ужины и всяческие празднества в саду летом.

Однако старые друзья один за другим переезжали, не в силах устоять перед фантастически высокими суммами, которые им предлагали за их недвижимость. У вновь прибывших для присмотра за детьми имелись няни, подросших детей они отправляли в закрытые частные школы. У женщин не находилось времени, чтобы вместе пить кофе по утрам.

Дэйзи вошла в гостиную и уселась за письменный стол матери. На нем лежал список людей, которым собирался позвонить отец. Судя по галочкам, которые стояли рядом с некоторыми фамилиями, он добрался примерно до середины.

Она повернулась на стуле, оглядывая комнату, и ее охватила невыносимая печаль от сознания того, что она никогда больше не увидит, как мама за этим столом пишет письма, шьет или читает. В комнате было полно вещей — книг, картин, рисунков, фотографий и безделушек. Лорна ни за что не хотела расставаться ни с одной мелочью, по ее мнению, они представляли собой память семьи. Поэтому здесь хранилось все — от маленьких стеклянных зверюшек, купленных Дэйзи, Томом и Люси на дни рождения или ко Дню матери, до уродливого табурета из настоящей слоновьей ноги, который как-то преподнес Лорне ее дед. Убрать гостиную в одиночку казалось непосильной задачей, и Дэйзи действительно не представляла, как они тут будут управляться, когда ей придется вернуться на работу.

Проблема с работой заключалась в том, что Дэйзи предпочитала домашнее хозяйство всему прочему. Она была совершенно счастлива, занимаясь приготовлением еды, уборкой или копаясь в саду, тогда как работа в конторе или магазине угнетала ее обилием мелочных требований и правил. Поэтому она выглядела белой вороной среди своих подруг, которые были настоящими яппи, помешанными на том, чтобы заработать побольше и обзавестись собственным домом. У нее не было абсолютно никаких амбиций — в школе Дэйзи не особенно блистала. На самом деле, ей хотелось того, что имелось у ее родителей — прочного брака и двоих детей. Но в наши дни признаться в этом было бы равносильно признанию в склонности к каннибализму.

А вдобавок еще и Люси. Ее сегодняшняя враждебность не была чем-то необычным, она всегда цеплялась к Дэйзи, называя ее ленивой, тупой и оторвавшейся от современной реальности. Отчасти Люси была права. Если Дэйзи посылали купить что-нибудь, она частенько забывала, что именно. Ее интимная жизнь всегда отличалась чрезвычайной запутанностью и драматизмом, она была эмоциональной, щедрой, расточительной и крайне импульсивной.

Люси, напротив, была очень способной девушкой. Школу она закончила круглой отличницей, а сейчас изучала экономику. Она тщательно выбирала друзей, ухитрялась жить по средствам и никогда ничего не забывала.

Но, странное дело, вовсе не разница характеров стала причиной охлаждения их отношений, а успехи Дэйзи в гимнастике. И еще то, что она крайне несвоевременно их продемонстрировала. В начальной школе Дэйзи была кем-то вроде «звезды» и выиграла массу соревнований, но к тому моменту, когда ей исполнилось четырнадцать, спорт ей приелся, и она продолжала занятия только ради собственного удовольствия.

Люси прекрасно играла на фортепиано и на кларнете, чем Дэйзи искренне восхищалась, поскольку знала, что у нее самой никогда не хватило бы терпения освоить эти инструменты. Как-то летним вечером, лет шесть назад, вся семья сидела в саду, а Люси играла на пианино в гостиной. Французские двустворчатые окна, доходившие почти до пола, были распахнуты, так что музыка была хорошо слышна.

Дэйзи понятия не имела, зачем она сделала это — скорее всего, как позже заявила Люси, потому что не любила, когда все внимание обращено на сестру. Когда Люси начала особенно волнующий музыкальный фрагмент, Дэйзи шагнула к двери кухни и спустилась в сад, выполнив в воздухе сальто спиной вперед, а затем поднялась обратно в кухню в стойке на руках.

Том и родители разразились восторженными криками, прервав сольный фортепианный концерт. Люси с грохотом захлопнула крышку инструмента и прокричала что-то вроде: «Тебе нужно работать в цирке, это все, на что ты годна!» — после чего удалилась наверх в крайне скверном расположении духа.

Позже Дэйзи извинилась, но Люси так и не простила ее. Похоже, что в этот день установились некие новые стандарты отношений, не подлежавшие изменению. Нормой стала открытая вражда, и Люси пользовалась любым поводом, чтобы дискредитировать или унизить Дэйзи.

Все только усугубилось от того, что Люси неожиданно вымахала до пяти футов девяти дюймов, приобрела изрядное количество подростковых прыщей и стала носить одежду четырнадцатого размера. Разве Дэйзи была виновата в том, что ее фигура стройнее, ростом она всего лишь пять футов и пять дюймов, а прыщи ее совершенно не беспокоят? Люси вела себя так, будто какая-то злая колдунья наложила на нее заклятие.

Она без конца обвиняла Дэйзи в отсутствии сообразительности, она прятала ее любимые наряды — для того, чтобы понаблюдать за лихорадочными поисками, а потом еще раз констатировать, какая та тупица. Дэйзи, в свою очередь, только ухудшала положение, оскорбляя Люси, называя ее толстой зубрилой и предлагая патентованные средства для очистки кожи лица. Теперь она испытывала стыд, но ведь Люси окончательно достала ее, без конца шпионя за ней, обыскивая в отсутствие Дэйзи ее комнату и при этом «задирая нос».

Когда Дэйзи переехала в свою первую квартирку, состоявшую из спальни и гостиной, они стали относиться друг к другу немного лучше. Но стоило ей вернуться домой, как все началось снова. Дэйзи к этому времени уже исполнился двадцать один год, она стала терпимее и умнее, и поэтому попыталась завоевать расположение Люси, приглашая ее отправиться вместе в кино или в поход по магазинам. Но Люси казалась буквально одержимой духом противоречия, так что довольно часто эти походы заканчивались перебранкой…

Когда Дэйзи добрела до кухни, Фред поднял голову из своей корзины и завилял хвостом, полагая, что сейчас самая пора прогуляться.

— Никаких прогулок, — сказала Дэйзи, наклоняясь, чтобы погладить его, — середина ночи.

Она налила в кружку молока, жалея, что так и не нашла времени поговорить с матерью о своих отношениях с Люси, — может быть, Лорна посоветовала бы ей, как следует себя вести. Все, что касалось их отношений, всегда оставалось между девушками; они никогда не выказывали своей неприязни перед родителями.

«Я просто не буду отвечать на оскорбления, — сказала она себе, ставя кружку с молоком в микроволновую печь. Ее на миг захлестнуло чувство вины за бесчисленные стычки, которые возникали между ними, когда родителей не было рядом. — Теперь мы должны стать взрослыми».

Ночь была теплой. Дэйзи достала сигареты из сумочки и вышла в сад покурить. Фред мягко пошлепал следом.

Она никогда не дымила при родителях, это казалось ей неправильным, поскольку и мать, и отец не курили. Чаще всего она курила тогда, когда отправлялась гулять с приятельницами, но дома тем местом, где ей нравилось иногда выкурить сигаретку, был именно сад. Тут сигарета казалась восхитительно вкусной из-за своей «незаконности». Джоэль не одобрял курения, а Люси, разумеется, считала курильщиков величайшими глупцами. Тем более, что и Том не отказывал себе в этом удовольствии, и они с Дэйзи часто покуривали вдвоем по вечерам в саду.

Дэйзи уселась на качели, а Фред устроился рядом. Она закурила и принялась медленно раскачиваться в темноте, думая о Джоэле и гадая, сможет ли он выкроить время, чтобы прийти на похороны.

Неожиданно Фред негромко заворчал. Обернувшись, Дэйзи увидела, что в сад спускается Том, одетый в пижаму.

— Привет! — прошептала она, стараясь никого не разбудить. — Тоже не можешь уснуть?

Он покачал головой.

— Просто не могу в это поверить, Диззи. Она так хорошо выглядела, когда я сказал ей утром «до свидания»…

Дэйзи дала ему сигарету, и он уселся рядом с ней на качелях. Несмотря на внешнее сходство с Люси, характер у Тома был совершенно иным. Он был столь же умен, как и сестра, но ему нравилось прикидываться простачком. Он был намного более заботливым и тактичным по сравнению с ней, и гораздо щедрее делился с другими своими временем, привязанностями и деньгами. Том пользовался популярностью и у преподавателей, и у однокурсников, был неплохим спортсменом, увлекался рок-музыкой и обладал превосходным чувством юмора.

Они немного поговорили о матери и о ее смерти, а потом Том заплакал:

— Я не знал, что будет так больно, — прошептал он. — Я думал, что почувствую облегчение, когда это произойдет, потому что она больше не будет страдать. Но меня разбирает злость, Диззи, я не могу отделаться от мысли — почему именно она? Посмотри на этих жалких никчемных людишек, которых полным полно кругом! Почему не кто-либо из них?

Дэйзи чувствовала, что он не ждет от нее ответа, а просто изливает душу. Поэтому просто обняла его, позволяя выплакаться, и внезапно осознала, что отныне ей придется занять место матери в семье, потому что и он, и Люси без Лорны какое-то время будут чувствовать себя потерянными.

Никто из близнецов еще никогда не уезжал из дома, они ходили в один класс, начиная с детского сада, оба выбрали колледж в западном Лондоне, вместо того, чтобы уехать в университет, и их близость хранила их от одиночества, издевательств и прочих мелочей, которые заставляют страдать других детей. Дэйзи помнила, как завидовала Тому и Люси, когда те были совсем маленькими. Еще не научившись толком говорить, они пользовались каким-то тайным языком, которого она не понимала. Они часто спали в одной кровати и делились друг с другом всем, что имели.

И тем не менее, мама играла очень важную роль в их жизни. В доме они ходили за ней по пятам. Даже когда обоим исполнилось двадцать, эта связь не прерывалась — они никогда не сбегали гулять по вечерам, как Дэйзи в их возрасте, и были вполне счастливы, не покидая родительского крова.

— Все будет хорошо, — попыталась она успокоить Тома. — Мы по-прежнему остаемся одной семьей, будем вместе следить за домом и садом. И я буду с вами, как и раньше.

— Такты не собираешься переезжать? — спросил он, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Люси говорит, что ты смотаешься отсюда на первой космической скорости.

— Любопытно, почему это она так решила? — спросила Дэйзи.

Он пожал плечами.

— Да я, собственно, не знаю. Но она слышала, как несколько дней назад отец с матерью разговаривали, ну, ты понимаешь… о том, как папа будет управляться без мамы. Отец сказал, что, вероятнее всего, продаст этот дом и купит что-нибудь поменьше, чтобы не требовалось столько сил для ухода, поскольку он не может рассчитывать, что ты навсегда останешься с нами.

Дэйзи с минуту поразмыслила над услышанным.

— Не думаю, чтобы мне захотелось остаться здесь навсегда. Я могу выйти замуж, и то же самое может произойти с тобой и с Люси. Так что папе действительно стоит подыскать другой дом. И все-таки я не могу понять, почему Люси считает, что я сбегу немедленно.

— Потому что мама оставила каждому из нас немного денег, — сказал он. — Люси и я не можем получить свою долю, пока нам не исполнится двадцать один, но ты можешь взять их прямо сейчас.

Дэйзи почувствовала, как в ней закипает гнев. Она ничего не знала о наследстве, это могло бы стать приятной неожиданностью, но как раз в духе Люси было использовать завещание как повод для ядовитых уколов.

— Ну, на этот раз Люси ошибается. Я не умчусь, как ракета, есть у меня деньги или нет, так и передай ей, — решительно проговорила Дэйзи. — Мама хотела, чтобы я оставалась здесь до тех пор, пока все не уляжется, и я так и сделаю. А теперь нам лучше отправиться спать, потому что с утра у нас чертовски много дел.

В день похорон шел дождь, ровный и несильный, именно такой, как любила Лорна, потому что он питал и насыщал влагой ее сад. Народу было много — родственники, включая самых дальних, старые друзья и соседи, — и дворик перед крематорием оказался заполненным цветами.

Служба показалась Дэйзи очень короткой, и хотя викарий сказал о Лорне очень теплые слова, она все-таки решила, что самое главное в ее характере он упустил. Вероятно, Дэйзи не стоило говорить об этом вслух, когда они вернулись домой, но многие старые соседи, еще тех времен, когда она и близнецы были маленькими, заглянули к ним, чтобы выпить рюмку-другую, и речь зашла о том, что им больше всего нравилось в Лорне.

— Я бы хотела, чтобы викарий сказал о том, что ее величайшим даром была способность внимательно выслушивать людей и беседовать с ними, — сказала Дэйзи. — Понимаете, что я имею в виду? Она не просто советовала, как поступить в том или ином случае, она усаживала человека поудобнее, угощала чашечкой чая и обсуждала с ним всю проблему — от начала и до конца.

Почти все старые друзья Лорны закивали в знак согласия. Одна женщина принялась рассказывать, как Лорна изо дня в день поддерживала и утешала ее, когда от нее ушел муж. Причем получалось это у нее намного лучше, чем у профессионального психоаналитика, потому что у нее был дар заставить человека смеяться даже тогда, когда ему казалось, что он погружается в пучину отчаяния.

Тут вмешалась еще одна старая подруга Лорны, которую Дэйзи и близнецы всегда называли «тетушка Мадж», живая и общительная особа весом в добрую сотню килограммов. Тетушка Мадж звонила Лорне не реже, чем раз в неделю, сколько они себя помнили.

— Ты унаследовала этот дар, Дэйзи, — одобрительно проговорила она. — Смотри, не растеряй его, он дается далеко не каждому.

Люси, которая сидела на одном из диванов вместе со своей лучшей подругой Алисой, казалось, не слушала, что говорят вокруг. Но хотя Дэйзи стояла спиной к дивану, она почувствовала, как напряглась ее сестра, и в комнате внезапно повеяло холодом.

Позже, когда гости разошлись и Дэйзи возилась с посудомоечной машиной, вынимая из нее чистые и загружая грязные посуду и стаканы, в кухню вошла Люси, прислонилась к косяку двери и скрестила руки на груди. На ней было изжеванное длинное черное платье и тяжелые ботинки. Это был ее обычный стиль; Люси мнила себя феминисткой и полагала, что женщины, которые эффектно одеваются и пользуются косметикой, — пустые кокетки.

Лорна ненавидела эти ботинки лютой ненавистью, и Тому пришлось уговаривать сестру одеться поприличнее хотя бы ради такого случая, однако Люси проигнорировала его просьбу, а у Джона, который совершенно расклеился, не хватило духу сделать ей замечание, хотя, вероятно, и стоило.

— Что-нибудь не так? — поинтересовалась Дэйзи. Том только что поднялся наверх с отцом, чтобы разобрать кое-какие бумаги, и в доме было совершенно тихо.

— Ты ничего не унаследовала от мамы, да и как, интересно, ты могла это сделать, когда вы с ней даже не родня? — произнесла Люси звенящим от бешенства голосом.

Дэйзи уже собралась сказать в ответ что-нибудь резкое, но потом решила, что сегодня — не такой день, чтобы ссориться.

— Тетушка Мадж выразилась фигурально, — ответила она, пожав плечами. — Все, кто присутствовал, прекрасно знают о том, что меня удочерили. Но ведь можно воспринять какие-то черты, если долго общаешься с человеком.

— И как же вышло, что ты не унаследовала хотя бы капельку мозгов?

— Люси, прекрати, — нетерпеливо оборвала Дэйзи. — Не язви хотя бы сегодня. Иначе мне придется спросить, почему ты не унаследовала от своей матери ни ее чувства меры, ни такта и дипломатичности.

Она сочла, что этого достаточно, чтобы сестрица убралась в свою комнату, но вместо этого Люси внезапно набросилась на Дэйзи, схватила ее за волосы и ударила кулаком в лицо.

— Как насчет чувства меры? — взвизгнула она, словно обезумев. — Я весь день наблюдала, как ты подлизывалась к этим нудным старым соседям. Как давала им понять, что только ты ухаживала за мамой, будто одну тебя в семье это и заботило. А ведь единственная причина, по которой ты торчала здесь — это то, что тебя вышибли с последней работы.

В носу у Дэйзи жгло, по лицу ручьем текла кровь, капая на платье. Она была слишком ошеломлена, чтобы дать сдачи, а кроме того, знала, что не справится с младшей сестрой, пока она в такой ярости.

— Я ни к кому не подлизывалась, — произнесла она, стараясь не расплакаться. — Я просто была вежливой, потому что это мамины друзья, и многие из них проделали долгий путь, чтобы попасть сюда. А с последней работы, к твоему сведению, меня уволили потому, что я без конца отпрашивалась, так как мама болела. Что-то я не припомню, чтобы ты когда-нибудь предложила отвезти ее в клинику на обследование или помогла ей принять ванну, или вообще сделала хоть что-нибудь, если на то пошло.

Люси с угрожающим видом шагнула вперед, и Дэйзи схватила французский кухонный нож, который лежал на столе.

— Только прикоснись ко мне еще раз, и я угощу тебя вот этим, — зашипела она.

— Почему бы тебе не убраться к своему свинячьему приятелю? — прорычала Люси, оставаясь, однако, на безопасном расстоянии. — Ты здесь никому не нужна. Мама, может, и терпела тебя, но только потому, что была вынуждена делать это. Папа, Том и я, мы все презираем тебя. Ты просто кукушонок в чужом гнезде.

— Лучше кукушонок, чем старая ворона, — парировала Дэйзи. — Посмотри на себя, ты просто ходячая реклама оголтелого феминизма! Ты то и дело подчеркиваешь, какая ты умница, но только полная идиотка могла вырядиться так, как ты, в день похорон собственной матери. Как ты думаешь, что чувствует отец, видя тебя такой? Если он кого-то и презирал сегодня, так это тебя.

Она двинулась вперед, намереваясь обойти сестру и по-прежнему держа нож в руке, но когда она протискивалась в дверь, Люси снова схватила ее за волосы и запрокинула ей голову. Когда Дэйзи попыталась защититься, лезвие зацепило руку Люси.

Визжа, как недорезанная свинья, Люси тотчас отпустила Дэйзи, выскочила в коридор и помчалась вверх по лестнице.

— Она ударила меня ножом, ударила меня ножом! — выкрикивала она изо всех сил. — Папа, скорее иди сюда, Дэйзи свихнулась.

Дэйзи схватила несколько бумажных салфеток, чтобы остановить кровь, которая продолжала течь из носа, заливая платье и пол. Затем она услышала, как по лестнице с грохотом скатываются вниз отец и Том, требуя, чтобы им объяснили, что здесь происходит. Нижние ступени лестницы из кухни не были видны — коридор поворачивал под прямым углом, поэтому пока Дэйзи прижимала салфетки к носу, она не могла видеть отца и Тома с Люси, у которой началась истерика. Она орала так, будто стала жертвой абсолютно беспричинного и коварного нападения. Дэйзи уже собралась выйти к ним и поведать свою часть истории, но внезапно у нее закружилась голова, она почувствовала непреодолимую слабость и мешком рухнула на пол.

— Перестань вопить и сядь, — произнес отец, обращаясь к Люси, затем его голос отдалился — он повел ее в гостиную, чтобы осмотреть руку.

В кухню вошел Том. Он замер от неожиданности, увидев окровавленную Дэйзи.

— Что здесь происходит? — быстро спросил он.

— Она ударила меня ни с того ни с сего, — ответила Дэйзи едва слышно. — Я что, действительно зацепила ее ножом? Я не хотела, я схватилась за нож только потому, что она собиралась ударить меня снова. Она вцепилась мне в волосы, когда я проходила мимо.

— Папа сейчас осматривает ее руку, — гневно сказал Том. — Что с вами обеими происходит? Неужели мало того, что мама умерла — теперь еще и это?

Такое проявление чувств казалось необычным для Тома. Обычно его было трудно вывести из себя. Невозмутимый и спокойный, он всегда предпочитал оставаться в тени.

— Она начала первая, — твердила Дэйзи. — Если она наткнулась на лезвие, то так ей и надо… ведь она посоветовала мне убираться из дома и жить с Джоэлем, и еще она сказала, что вы все презираете меня.

— Я собираюсь отвезти Люси в больницу, чтобы там осмотрели рану, — крикнул отец из коридора. — С тобой, Дэйзи, я поговорю, когда вернусь, — с угрозой добавил он, и входная дверь с грохотом захлопнулась.

— Я не хотела причинить ей боль! — Дэйзи умоляюще взглянула на Тома. — Она настоящая сучка, Том. Держу пари, сейчас она плетет отцу невесть что.

Неизвестно, поверил ей Том или нет, однако он достал из морозильника леди стал прикладывать его к носу Дэйзи, пока кровь не остановилась.

За это время она успела в подробностях рассказать как было дело, но Том, похоже, все равно считал, что во всем виновата она.

— Почему ты просто не промолчала? — спросил он, и его обычно улыбающееся спокойное лицо исказилось от волнения. — Ты же знаешь, что на нее иногда находит.

— Я не могу молча выслушивать такие вещи, — устало пробормотала Дэйзи. — И никто не может. Ты что, не в состоянии представить, как мне обидно, когда меня называют кукушонком в чужом гнезде? Или я действительно кукушонок? Это правда, Том, что вы с отцом презираете меня?

— Нет, разумеется, — ответил он, качая головой. — Люси просто приревновала, потому что весь день ты была в центре внимания. Все восторгались пирожными и пирогами, которые ты приготовила, и снова и снова повторяли, как хорошо ты присматриваешь за домом и как маме должно было быть приятно, что ты за ней ухаживаешь. Люси чувствовала себя уязвленной, что ей не досталось похвал.

— Но ведь она и не сделала ничего, чтобы их заслужить, — гневно парировала Дэйзи. — Проблема не в том, что я старалась все сделать сама. Если ты помнишь, она и не пыталась мне помогать. Я подавлена так же, как и все, смертью мамы, но не могу позволить себе сидеть и давиться слезами у себя в комнате; кто-то же должен позаботиться обо всем.

Том бросил на нее тот же полный безысходного отчаяния взгляд, который она часто подмечала у отца. Папа был из тех людей, которые избегают открытых столкновений, и не любил, когда от него требовалось принять чью-либо сторону.

— У тебя нос совсем распух, — сказал Том, и это выглядело попыткой увести разговор в сторону от сестры. — Я принесу бренди, и, наверное, тебе лучше лечь в постель.

Дэйзи ничего так не хотелось, как уснуть. Она была на ногах с шести утра, помогая готовить угощение, и сейчас чувствовала себя совершенно опустошенной.

— Хорошо, но ты передашь папе мою версию случившегося, когда они вернутся? — спросила она.

Том кивнул.

— Может быть, мне и в самом деле лучше уехать? — проговорила она.

Какое-то мгновение он смотрел на нее, не произнося ни слова.

— Ты считаешь это наилучшим выходом, правда? — спросила она, и глаза ее снова наполнились слезами.

— Я не знаю, Дэйзи, — устало ответил он, в растерянности проводя ладонью по волосам. — Но я знаю, что мне осточертела роль миротворца.

Глава вторая

Дэйзи открыла глаза, когда Фред вспрыгнул на кровать, чтобы облизать ее лицо.

— Отстань! — сонно пробормотала она, натягивая на себя пуховое одеяло. Но Фред просунул под него нос, и она окончательно проснулась и вспомнила события прошлой ночи.

Она слышала, как отец и Люси вернулись из больницы примерно около половины одиннадцатого, но они прошли в гостиную вместе с Томом и закрыли за собой дверь. Должно быть, позже кто-то заходил к ней, чтобы проверить спит она или нет, иначе Фред никак не смог бы попасть к ней в комнату, но она ничего не слышала. Ей пришло в голову, что это мог быть только отец, который хотел до конца разобраться в истории с ножом.

Она осторожно потрогала нос. Он сильно болел, и Дэйзи потянулась за зеркалом на ночном столике у кровати, заметив при этом, что сейчас всего лишь семь часов.

Нос распух, под обеими глазами красовались синяки, но это, по крайней мере, служило доказательством того, что Люси не была невинной жертвой. Джоэль сказал, что заедет за ней вечером, и они поужинают где-нибудь в тихом месте, но теперь об этом и думать не приходилось — выглядит она так, будто побывала в автокатастрофе.

Дэйзи снова легла и попробовала уснуть, но ее мозг продолжал перебирать события минувшего дня. Ее жег стыд, что такой печальный и значительный день завершился дракой между ней и Люси, и она жалела, что не ушла сразу и ввязалась в перепалку с сестрой. Если бы Джоэлю не нужно было возвращаться на работу сразу после похорон, может быть, ничего бы и не случилось. Люси всегда держала себя в руках в его присутствии.

И тем не менее она назвала его свиньей. Зачем ей это понадобилось — чтобы еще больше разозлить Дэйзи, или она втайне ненавидела и его?

Дэйзи глубоко вздохнула. Одна из черт, нравившихся ей в Джоэле, заключалась в том, что он умел находить общий язык со всеми. После длинной череды приятелей, которых не одобрял никто, было так приятно видеть рядом человека, которым восхищались и которого уважали. Это так похоже на Люси — попытаться подорвать веру Дэйзи в то единственное, на что она могла опереться.

Она закрыла глаза и стала припоминать, как они с Джоэлем познакомились в винном баре в Хаммерсмите около года назад. Дэйзи сразу обратила внимание на рослого парня в облегающей черной тенниске и джинсах, который сидел за соседним столиком. Собственно говоря, болтая с подружками, она даже шепотом назвала его секс-бомбой. После нескольких стаканчиков Дэйзи уронила на пол сумочку, и ее содержимое, большей частью не предназначенное для посторонних глаз, рассыпалось по всему полу. Парень с готовностью бросился на помощь и отпустил несколько шутливых замечаний по поводу того, что она носит с собой гаечный ключ и отвертку, высказав предположение, что эти инструменты предназначены для взлома сейфов.

В то время Дэйзи снимала жилье в складчину с несколькими девчонками как раз через дорогу от винного бара, и с ее уст не сходили шуточки насчет того, что в наши дни невозможно найти платежеспособного, доброго, надежного, достойного доверия и, к тому же, сексуального мужчину. Однако оказалось, что Джоэль обладает всеми этими качествами и еще массой других. Он умел ее развеселить, был сильным, крепким и, вдобавок, очаровательно старомодным.

Джоэль был сторонником классического ухаживания. На первом свидании он появился с цветами и не пытался затащить ее к себе до третьей встречи. Но стоило им забраться в кровать, как они уже не вылезали из нее. Никогда прежде Дэйзи не испытывала такого блаженства с мужчиной.

Хорошо, что у них тогда была такая страстная любовь, потому что все неожиданно изменилось. Сначала Джоэль поступил в Хендонскую полицейскую академию, потом Дэйзи вернулась домой, потому что заболела мать, и их встречи стали редкими и короткими, у них едва хватало времени для объятий и поцелуев на бегу.

«Хочешь ли ты выйти за него замуж?» — спрашивала она себя, вспоминая слова матери о том, что она должна быть совершенно уверена во всем. Год назад она без колебаний ответила бы на этот вопрос «да», однако новая карьера Джоэля и болезнь мамы привели к изменениям в их отношениях. Она все так же любила его, но у них больше не было времени на развлечения. Они походили на давно женатую пару, которая встречается за чашкой чая, чтобы поболтать, если не считать того, что давно женатые пары живут вместе, а потому имеют возможность заняться сексом.

Разумеется, она чересчур торопила события. Джоэль, случалось, заговаривал о женитьбе, но как-то вскользь, как об отдаленном будущем, и не торопился сделать ей предложение по-настоящему. Дэйзи, в свою очередь, полагала, что если сама спросит Джоэля, стоит ли ей переехать к нему, то он согласится, но действительно ли она хотела этого?

Она просто не знала. Джоэль так много работал, причем в самое неподходящее время; у нее же работы не было вовсе, а покинуть дом только из-за Люси было бы серьезной ошибкой. Но, в конце концов, она была специалистом по серьезным ошибкам — похоже, она уже совершила их все без исключения. Оглядываясь назад, она видела, что ее жизнь смахивает на плывущий по течению кусок коры, который швыряет из стороны в сторону. Похоже, что и решений она никогда не принимала сама.

После того, как она ушла из дома в возрасте шестнадцати лет, ей следовало бы заняться поставками продовольствия или гостиничным бизнесом, поскольку у нее были способности к приготовлению пищи, и она легко находила общий язык с кем угодно. Но ее тогдашний бой-френд не хотел, чтобы она работала в то время, когда все отдыхают. Теперь, оглядываясь назад, это можно было счесть шуткой, потому что сам он не работал вообще, и они только и делали, что торчали в его неопрятной комнатушке, смотрели телевизор и занимались любовью. Вдобавок, через некоторое время он бросил ее ради медсестры, а ведь у медсестер, как известно, самый неудобный рабочий график.

Следующий серьезный роман возник у Дэйзи с торговцем запасными частями для автомобилей. Он жил в Лейчестере, и она оставалась с ним в его гостиничном номере всякий раз, когда ему приходилось заночевать в Лондоне. Поскольку считалось, что она должна спешить к возлюбленному по первому зову, Дэйзи упустила возможность поступить в вечернюю школу. Впоследствии она обнаружила, что торговец запчастями женат и у него трое детей, и ей понадобилось немало времени, чтобы оправиться от этого предательства.

Вот так все и текло. Работой она интересовалась ровно настолько, чтобы раздобыть немного денег, а главным ее делом оставалось удовлетворение прихотей очередного мужчины в ее жизни. Разумеется, выпадали довольно продолжительные периоды, когда у нее никого не было, но ее мозг всегда был нацелен на поиски очередного возлюбленного. Ей и в голову не приходило, что, может быть, стоит потратить некоторое время, чтобы выяснить, что же ей самой действительно нужно.

Дэйзи задумалась, сравнивая себя со своими подругами. Кэти увлеклась компьютерами, Сара стала финансовым советником, а Труди работала в туристическом агентстве. Что в них было такого, что делало их такими амбициозными и трудолюбивыми?

Конечно, все они учились лучше нее, а после окончания школы продолжали образование на всевозможных курсах, но у всех троих была одна общая черта, которую она как-то упускала из виду раньше: все ее подруги вышли из другой среды.

Она внезапно поняла, почему они так часто подтрунивали над ней. Труди выросла в муниципальной квартирке в Хаммерсмите, Сара и Кэти отдалились от своих семей и с восемнадцати лет жили самостоятельно. Ни одна из них никогда не имела ни материального достатка, ни любящих и умных родителей, которые помогали бы им в жизни. Поэтому неудивительно, что они так стремились к обладанию благами, и, в отличие от Дэйзи, добиться их могли только упорным трудом.

Дэйзи стало стыдно за себя. Она встала с кровати и натянула джинсы и тенниску, чтобы вывести Фреда на прогулку. Пока она шла вниз, по направлению к Турнхам Грин, а Фред упрямо тянул поводок, стараясь добраться до травы, мысли ее вернулись к Люси. Ей хотелось знать, сильно ли поранила руку сестра, и смогут ли они сегодня помириться.

Небо было грязно-серого цвета, собирался дождь. Но прогулка с Фредом немного улучшила ее настроение — уж очень забавно он обнюхивал каждое попадавшееся на пути дерево, фонарный столб или скамейку.

Последние несколько дней и пес пребывал в большой растерянности. Он то и дело подходил к спальне родителей и заглядывал в двери, словно надеясь увидеть там Лорну. Когда она начала проводить целые дни в постели, он взял себе за правило являться туда, чтобы составить ей компанию, хотя до ее болезни вход в спальню был для него категорически воспрещен. Теперь отец снова прогонял его вниз, и бедный Фред не мог взять в толк, что случилось с Лорной.

«А ведь он, — подумала Дэйзи, — теперь фактически стал моей собакой».

В этом заключалась еще одна проблема: что делать с Фредом, когда Дэйзи вернется на работу? Вряд ли будет справедливо держать его целый день взаперти, он не привык к такому обращению.

Дэйзи гуляла намного дольше обычного, потому что Фред норовил удрать всякий раз, как только она пыталась взять его на поводок. Когда она открывала входную дверь, отец как раз спускался вниз по лестнице, уже одетый в домашние брюки и хлопчатобумажную трикотажную рубашку.

Он нахмурился, увидев ее.

— Я думаю, нам следует поговорить, — резко бросил он.

Дэйзи поставила чайник на огонь и начала накрывать стол к завтраку.

— Оставь это, — нетерпеливо сказал отец. — Я хочу знать, о чем ты, ради всего святого, думала, когда ударила Люси ножом.

— Я не делала этого, — с возмущением произнесла она и попыталась объяснить, что Люси сама виновата, поскольку схватила ее за волосы.

— Все это мне известно, — бросил отец. — Том рассказал мне. Но как ты могла додуматься до того, чтобы угрожать ножом сестре?

— Потому что она набросилась на меня безо всякой причины, — ответила Люси, дотрагиваясь до носа. — Она вела себя как безумная. Я схватила нож, чтобы она оставила меня в покое. Ты бы слышал, что она говорила!

— Это не оправдание, — настаивал он. — Люси только что побывала на похоронах своей матери, и Господь свидетель, она была вне себя. Ведь ты же видела, что она не может контролировать свои поступки?

— Это были похороны и моей матери, и я тоже была расстроена, — звенящим от обиды голосом выкрикнула Дэйзи. — Мне начинает казаться, что ты разделяешь мнение Люси о том, что я — кукушонок в чужом гнезде и что у меня нет никаких прав или чувств, — добавила она, и глаза ее наполнились слезами.

— Конечно, я так не считаю, но ты на пять лет старше, и можно было бы ожидать от тебя большей сдержанности, — сказал он, побагровев от раздражения. — Я больше не потерплю никаких скандалов между вами.

Дэйзи всегда недоставало выдержки, наоборот — она шла напролом там, где следовало бы остановиться и поразмыслить. Уязвленная тем, что отец, судя по всему, считает ее виновницей вчерашней стычки, она выпалила:

— Ну что же, большое тебе спасибо, папочка, за то, что ты не забыл, как я ухаживала за мамой все эти недели. Люси было наплевать на нее, пока она была жива, потому что она ни разу даже не вымыла ей голову. Я одна занималась этим все последние дни, не получая никакой помощи!

Она остановилась перевести дух, и не обнаружила ни малейших следов сочувствия на лице отца — только еще не угасшее раздражение.

— Я уеду прямо сейчас и найду себе какое-нибудь жилье, — добавила она. — Тогда, может быть, ты поймешь, какова на самом деле эта маленькая дрянь — Люси.

Дэйзи повернулась и выбежала из кухни. Пока она взбегала наверх, к себе, по лицу ее текли слезы. Она второпях швырнула кое-что из вещей в большую сумку, и спустя несколько минут уже с грохотом захлопнула за собой входную дверь, поспешно направляясь к машине. Достойно удивления, но ее «фольксваген» завелся с полуоборота, хотя обычно ему требовалось немало времени, чтобы решиться на такой подвиг, и Дэйзи поехала по направлению к Эктону, где жил Джоэль.

До того, как они с Джоэлем познакомились, он служил в военно-морском флоте, а вернувшись в Лондон, купил себе жилье. Он с большой неохотой показал Дэйзи свою «резиденцию» вскоре после их первого свидания, и она сразу поняла, почему. Это была крохотная квартирка с двумя спальнями на третьем этаже в обветшалом муниципальном доме. Единственным ее достоинством была дешевизна. У Джоэля не было мебели, если не считать кровати, холодильника и газовой плиты; даже занавески на окнах — и те отсутствовали.

Ожидая начала занятий в полицейской школе, он многое здесь переделал. Сменил обои и развесил ковры, так что в комнатках теперь стало довольно уютно, но из-за грязных и ободранных бетонных лестниц и площадок между этажами дом все равно производил гнетущее впечатление.

Дэйзи открыла собственным ключом, потому что не рассчитывала застать Джоэля дома. К ее изумлению, когда она закрывала за собой входную дверь, он появился в прихожей, облаченный в одни трусы.

— Вот тебе и раз! — удивленно воскликнул он, и тут Дэйзи разрыдалась.

Джоэль был крупным парнем — шесть футов сплошных мускулов. У него были коротко остриженные, как у рядового-первогодка, каштановые волосы и мощная шея. Но лицо оставалось на удивление мальчишеским, с молочно-розовой кожей, длинными ресницами и мягкими полными губами. В нем сочеталось множество прямо противоположных качеств. Он выглядел суровым, но умел проявлять поразительную нежность; он играл в регби, но увлекался поэзией. В машине у него вечно гремел хэви-метл, но дома он предпочитал классическую музыку.

Дэйзи рассказала обо всем, что случилось, и он отвел ее в спальню, усадил на неприбранную кровать и отправился на кухню заваривать чай.

Как обычно, его жилье напоминало свалку. Всякий раз, попадая сюда, Дэйзи наводила порядок и складывала его одежду, но в следующее посещение вновь заставала полнейший беспорядок. Гладильная доска использовалась самым причудливым образом. Сейчас на ней стояли ботинки Джоэля. Нередко ей приходилось видеть на ней пустые коробки из-под готовой еды, пивные банки, но крайне редко — утюг. Тем не менее, Джоэль был очень чистоплотен. Ногти его всегда были аккуратно подстрижены, от него пахло мылом и чистой кожей, даже ноги у него не потели, как у большинства мужчин, которых она знала.

— Я думаю, тебе не стоило удирать таким образом, — безжалостно произнес он, вернувшись с дымящейся чашкой чая для нее. — Твой отец сейчас переживает самый серьезный кризис, который когда-либо выпадал на его долю, и он не справится с ним, если ты будешь продолжать скандалить с Люси.

— Но ведь это все она! — с негодованием воскликнула Дэйзи. — Я хотела, чтобы мы были друзьями, а она — нет. Она просто ненавидит меня.

Джоэль выглядел встревоженным.

— Я хотел бы побыть с тобой еще немного и поговорить об этом, но мне пора на работу, — произнес он, направляясь к стулу, на котором висела его форма. — Вернусь не раньше шести. Конечно, ты можешь остаться здесь, но я не думаю, что это наилучшее решение.

— Ну что ж, спасибо за понимание. Я думала, что ты на моей стороне, — резко бросила Дэйзи.

— Конечно, на твоей, — заверил он. — Люси — просто маленькая ревнивая тварь, я видел таких десятки раз. Думаю, ее мерзкая натура дала о себе знать из-за того, что у вас случилось.

— К кому или к чему ей меня ревновать?

Джоэль рассмеялся, и его карие глаза заблестели.

— Посмотри в зеркало, Дэйзи. Ты красива, а она самая обычная, ты искришься, а она как выдохшееся пиво. Все, что у нее есть, это интеллект, но не думаю, чтобы это могло ее утешить.

Перед уходом он попрощался с ней долгим поцелуем и прошептал, что сегодня ночью они непременно наверстают упущенное.

— Постарайся расслабиться, — сказал он. — Во многом эти проблемы вызваны тем, что ты переутомилась и находишься на грани нервного срыва. Но у меня есть одно волшебное средство, чтобы все исправить.

Расслабиться, однако, не удалось, Дэйзи физически не могла этого сделать в таком бедламе. Она сменила постельное белье, перемыла гору грязных тарелок, а затем убрала всю квартиру.

Она сидела с чашкой чая в руках, собираясь после обеда посмотреть фильм, когда раздался звонок в дверь. Джоэль говорил, что единственные, кто к нему заходит, это коммивояжеры, продающие товары по каталогам, поэтому она рассчитывала увидеть одного из них.

Открыв дверь, она застыла, будто пораженная громом. На площадке стоял ее отец.

— Могу я войти? — спросил он.

— Откуда ты узнал, где я? — спросила Дэйзи.

Отец криво улыбнулся.

— Чтобы вычислить это, не нужно быть семи пядей во лбу. Не беспокойся, я не собираюсь насильно тащить тебя домой, если ты хочешь остаться. Но я не мог позволить тебе уйти, не сказав, что я люблю тебя и надеюсь, что ты изменишь свое решение.

Эти слова сразу же обезоружили ее. Она провела все утро, воображая, как он радуется тому, что она ушла.

Он вошел и уселся в гостиной, пока Дэйзи готовила кофе.

— Здесь чисто и довольно уютно, — сказал он, обводя комнату одобрительным взглядом. — Джоэль не перестает меня удивлять.

— Я только что закончила уборку, — призналась Дэйзи. — Я рада, что ты не появился раньше, а то у тебя сложилось бы совсем другое впечатление.

— Вообще-то мне нравятся люди, у которых есть недостатки, — он слабо улыбнулся. — Это делает их более человечными. Мой заключается в том, что я хочу, чтобы все всегда шло гладко, но не знаю, как этого добиться. Недостаток Люси в том, что она клокочет от ревности, а Тома — в том, что он слишком озабочен тем, чтобы сохранить нейтралитет. Ты же, Дэйзи, слишком импульсивная и горячая. Неужели мы не сможем найти способ жить в мире, без ссор и скандалов? Мне так плохо без Лорны, и я знаю, что тебе тоже. Только вместе нам станет немного полегче.

Дэйзи молча разглядывала свои руки. Ей было просто нечего сказать. С Люси что-то было не в порядке, и они оба знали это.

— Мы не справимся без тебя, — продолжал отец. — Никто из нас не умеет готовить или присматривать за домом. Нам нужны время и опыт, прежде чем мы сможем управляться своими силами. Я знаю, это звучит так, будто мы нуждаемся в тебе только в качестве домохозяйки, но я уверен, что ты знаешь, как все обстоит на самом деле.

Дэйзи никогда не представляла себя в образе Золушки. Задолго до того, как мама заболела, она помогала по хозяйству и готовила еду, потому что это ей нравилось. В том, что сказал отец, был свой резон, и в глубине души она хотела вернуться домой. Было бы несправедливо причинять ему еще большую боль, когда он и без того страдает и скорбит.

— Но я не могу вернуться, если Люси хотя бы немного не изменится, — проговорила она. — Я не могу спокойно жить, когда она все время пристает ко мне.

— Она не просто ревнует — ее мучают еще и угрызения совести, — сказал он. — Она знает, что могла бы сделать больше для своей матери в последние месяцы, она призналась в этом прошлой ночью. Чем меньше делала она, тем больше приходилось делать тебе: так все и шло, цепляясь одно за другое, образуя замкнутый круг, и она начинала нервничать еще сильнее.

— Хорошо, но разве нельзя все забыть и начать с чистой страницы? — спросила Дэйзи.

— В этом замечании, дорогая моя Диззи, и заключается принципиальное различие между вами. Ты можешь сделать это, все стереть с доски и начать заново. А Люси не может. Ее характер — полная противоположность твоему. Она все видит в контрастных тонах — либо белое, либо черное, для нее не существует оттенков. Люси раскладывает свою жизнь по полочкам — на одной колледж, на другой — дом, на третьей — общественная жизнь, и так далее. Ты кладешь ее на лопатки, потому что ты — гибкая, умеешь приспосабливаться к обстоятельствам и не просто видишь оттенки черного и белого, а весь спектр цветов.

— Это правда? — удивилась Дэйзи.

Он коротко рассмеялся.

— Это была не самая точная аналогия, но ничего лучшего в данный момент я не могу придумать. У вас обеих есть сильные стороны. Люси обладает целеустремленностью, амбициями и аналитическим умом. В тебе есть тепло, сострадание и замечательное умение создавать праздник из ничего.

— Иногда мне хотелось бы обладать достоинствами Люси, — с грустью заметила Дэйзи.

— Она тоже не прочь заполучить твои способности, — заметил он, наклоняясь вперед и беря ее руки в свои. — Но больше всего на свете ей хочется поддерживать с кем-нибудь такие же легкие и ровные отношения, как те, что были у тебя с Лорной. Вчера ночью Люси сказала, что когда она слышала, как вы смеетесь и болтаете вдвоем, она начинала ненавидеть себя за то, что не может вести себя так же. Она не решалась признаться собственной матери, что тоже любит ее. Я думаю, Люси вбила себе в голову, что если бы она успела вернуться домой до того, как мама умерла, то успела бы сказать ей это.

— Кажется, я понимаю, — задумчиво произнесла Дэйзи. В мгновенном озарении она вдруг на самом деле осознала, почему Люси набросилась на нее в тот день. — Но ведь это просто глупость, мама знала все о каждом из нас. Она принимала нас такими, какие мы есть.

— Со временем и Люси это поймет, — успокаивающе сказал отец. — Поэтому я предлагаю, чтобы ты осталась у Джоэля на выходные, а в понедельник вернулась домой. Том и Люси снова отправятся в колледж, а ты сможешь начать поиски работы. Я же постараюсь побыстрее найти женщину, которая могла бы заниматься уборкой в доме. Несправедливо ожидать, что ты будешь вечно возиться с хозяйством.

— А что думает Люси по поводу этого плана?

— Ну, сегодня она снова была в своем «особом» настроении, — он криво улыбнулся. — Все то же «раскладывание по полочкам». К тому же она в ужасе от того, что ей придется готовить, убирать, да еще и учиться в колледже. Так что она испытает облегчение. Что касается Тома и меня, то мы просто хотим, чтобы ты вернулась туда, где твое настоящее место.

Для Дэйзи этого было достаточно. Она подсела к отцу и обняла его.

— Хорошо, я вернусь в понедельник утром. Я сделаю все, что угодно, лишь бы ты не грустил.

— На меня словно накатывает время от времени, — задумчиво проговорил он. — В какие-то мгновения я радуюсь тому, что она больше не страдает, а спустя минуту готов продать душу дьяволу, чтобы вернуть ее. Все в доме напоминает мне о Лорне, иногда ее образ становится настолько ярким и отчетливым, что мне кажется, будто она снова с нами. Возможно, когда я снова займусь делами, мне станет легче.

— Что это? — спросила Дэйзи, внезапно заметив сумку, которую отец принес с собой.

Он широко улыбнулся.

— Собственно, это для тебя. Я подумал, что сейчас самое время разобрать ее. Здесь, в этой коробке, все, что связано с тобой еще с тех пор, когда ты была маленькой. Ваша мать завела такую же для каждого из вас и скрупулезно складывала туда все, что считала важным. Рискну предположить, что там найдется и письмо для тебя, ты ведь знаешь, какой организованной она была.

Дэйзи открыла сумку. Внутри лежала продолговатая жестяная коробка с ручкой, оклеенная фотографиями и покрытая лаком.

— Вот ключ, — произнес отец, поднимаясь и извлекая его из кармана. — А теперь мне пора. Нужно принести Фреду собачьего корма и купить немного хлеба.

Проводив отца, Дэйзи уселась, поставила коробку на колени и принялась изучать ее содержимое. Она думала, что знает каждую вещицу в доме своих родителей, они никогда ничего не держали в тайне, но этой коробки она никогда раньше не видела и от этого испытывала еще большее волнение.

На всех фотографиях была она, это были семейные снимки, наклеенные безо всякой последовательности. Когда же мама успела это сделать? Некоторые фотографии были всего лишь годичной давности, а поскольку места для других не оставалось, то вероятнее всего, что Лорна заканчивала работу, уже догадываясь, что конец близок. Дэйзи осторожно открыла крышку, не зная, чего ожидать. Но при виде того, что там лежало, глаза ее наполнились слезами.

Это были газетные вырезки с сообщениями о ее достижениях в гимнастике, школьные табели, сочинение, которое она написала о своей семье, всевозможные безделушки, вспомнить которые она не могла, подушечка для иголок, которую она когда-то сшила для матери к Рождеству. В маленькой пластиковой коробочке лежали ее молочные зубы, фотография, на которой у нее не хватало передних зубов, а также фотография ее класса тех времен, когда она закончила начальную школу. Столько всякой всячины, которая не имела никакого значения ни для кого, кроме нее! Дэйзи была просто подавлена мыслью о том, с какой любовью и заботой все это собиралось.

Между фотографиями, газетными вырезками и прочим попадались крохотные листочки, исписанные рукой матери. В некоторых из них с юмором повествовалось о различных происшествиях, как, например, о ее падении в пруд во время школьной экскурсии — тогда Дэйзи пришлось ехать домой с учительскими перчатками на ногах, или же о школьном спектакле, в котором она играла роль Дороти из «Волшебника из страны Оз».

Многие заметки вызывали у Дэйзи улыбку — теперь она по-взрослому смотрела на события, о которых почти забыла, и могла составить представление о том, каким видела Лорна характер своей дочери. Но некоторые были серьезными, и они продемонстрировали ей, как сильно и часто беспокоилась о ней мать.

Одна из заметок относилась к тому времени, когда Дэйзи встречалась с Кевином. С тем самым парнем, который отговорил ее заниматься гостиничным бизнесом или поставками продовольствия, когда ей было шестнадцать.

«Я чувствую себя такой беспомощной и так боюсь за нее, — писала мать. — Я все время спрашиваю себя — может быть, я просто сноб, если мне противна даже мысль о том, что моя дочь проводит время с такой неотесанной деревенщиной? Я схожу с ума от страха, что она забеременеет и что ей придется сожалеть об этом всю жизнь. Я хотела бы, чтобы у меня хватило смелости запереть ее дома, чтобы она не виделась с ним, но, конечно, я понимаю, что от этого ее увлечение им стало бы еще сильнее. Так что я делаю вид, что, если и не одобряю его, то, по крайней мере, смирилась с фактом. Я даже стараюсь показать — в тех редких случаях, когда Кевин является к нам, — что он мне нравится. Я уверена, что любая мать считает свою дочь самым красивым, самым талантливым ребенком в мире и хочет для нее, как минимум, принца. Но я буду счастлива, если моей Дэйзи достанется просто хороший мужчина, который станет заботиться о ней, окружит любовью и уважением. Я бы не возражала, если бы им оказался обыкновенный рабочий человек».

Дэйзи почувствовала, что у нее перехватывает горло. До этой минуты она просто не понимала, какие чувства испытывала мать. Она помнила, какую деликатность Лорна проявила, когда Кевин в конце концов бросил ее, как она выслушивала все, что Дэйзи в ярости говорила о нем, но ни разу не позволила себе сказать: это хорошо, девочка, что ты избавилась от него.

Сегодня она не могла без содрогания даже вспоминать об этом парне, но какой же мудрой оказалась мама, не отзываясь о нем плохо! Дэйзи запросто могла найти равноценную замену, если бы узнала, как сильно мать презирает его. В шестнадцать лет девушки склонны вести себя именно таким образом.

Там были заметки и о Гарри, том самом женатом мужчине. Ее мать с самого начала заподозрила, что он женат, и писала о том, что опасается катастрофы; сердце Дэйзи будет непременно разбито. И снова, когда все закончилось, единственное, что сказала мама об этом, было: ни одна женщина не должна строить свое счастье на горе другого человека.

В коробке не было какого-то особенного порядка, похоже, мать часто перебирала вещи и документы, перечитывала записки и клала их обратно. Иногда рядом с заметкой о событиях, происшедших, когда Дэйзи было пять или шесть лет, лежали записи, касающиеся ее двадцатилетнего возраста. Было много воспоминаний о том времени, когда она была еще совсем маленькой, о проблемах с кормлением, визитах в амбулаторию, где ее взвешивали и делали прививки, даже юмористические заметки о том, как ее приучали пользоваться горшком. Но когда Дэйзи добралась до самого дна коробки, то обнаружила там два запечатанных конверта.

Сначала она вскрыла более толстый и обнаружила, что в нем лежат бумаги, касающиеся ее удочерения, первоначальное свидетельство о рождении, две выцветших черно-белых фотографии и короткое письмо от Лорны. Дэйзи вспомнила, что мама однажды уже пыталась показать ей эти документы — когда ей исполнилось тринадцать. Тогда Дэйзи наотрез отказалась даже взглянуть на содержимое конверта. В последующие годы это превратилось в традиционную шутку: Лорна спрашивала, готова ли она просмотреть бумаги, а Дэйзи снова и снова продолжала отказываться. На самом деле, ей хотелось этого, во всяком случае, захотелось однажды, когда ей вот-вот должно было исполниться шестнадцать, но она испугалась, что мать будет уязвлена такой переменой ее точки зрения.

Дэйзи пробежала глазами свидетельство о рождении и обнаружила, что ее настоящее имя было Кэтрин Пенгелли, ее мать звали Эллен Дороти, а факт ее рождения был зарегистрирован в Бристоле. Но самым прискорбным было пустое место в графе, предназначенной для имени и фамилии отца, — там было начертано «неизвестен».

Какое-то время Дэйзи просто сидела и смотрела на документ. «Неизвестен» — какое суровое и безжалостное слово, от него веяло ледяным холодом. Означало ли это, что ее мать не знала, кто был ее отцом? Или она отказалась назвать его имя по причинам, известным только ей?

Дэйзи знала, что ныне, если пара не состоит в браке, ребенок может носить фамилию отца или матери, но в любом случае отец должен присутствовать на церемонии регистрации. Должно быть, в шестидесятые все обстояло по-другому.

Конечно, сколько она себя помнила, Дэйзи всегда знала, что она незаконнорожденная, но это ее не тревожило. Многие девушки, с которыми она росла, были такими же. Кроме того, едва ли Эллен Дороти отдала бы ее на удочерение, имея прочные отношения с кем-либо. И все-таки у слова «неизвестен» был стойкий привкус одиночества и печали, оно навевало воспоминания о «Холодном доме» Диккенса.

Дэйзи сосредоточилась на фотографиях. На одной из них были запечатлены две маленькие девочки. Они были очень похожи — с вьющимися волосами, такими же, как у нее, и разница в возрасте между ними составляла, вероятно, не более двух лет. Надпись на обороте гласила: «Эллен и Джози, 1955 год. На ферме в Маунан Смит».

На второй фотографии была она сама, еще грудным ребенком. Дэйзи решила, что снимок сделан в больнице, потому что младенцу на нем едва ли было больше двух-трех дней. Лысая, как и говорила мама, а ручонки похожи на пару крохотных морских звезд.

После этого она прочла записку Лорны. Это был сухой перечень фактов, словно в процессе удочерения она второпях делала пометки, чтобы не забыть ничего важного, а комментарии появились значительно позже.

«Эллен Дороти Пенгелли, год рождения — 1947.

Оставила ферму родителей в Корнуолле, будучи беременной и не решившись сообщить родителям о своем затруднительном положении. Отказалась предоставить какие-либо сведения об отце ребенка, кроме того, что он белый, имеет русые волосы, голубые глаза, спортивную фигуру, а также интеллектуальные способности выше среднего уровня. В Обществе по делам усыновления решили, что он был женатым человеком.

Во время беременности Эллен Пенгелли работала гувернанткой в Бристоле. Впоследствии были предприняты шаги, чтобы поместить ее в дом матери и ребенка, но она отказалась. Удочерение осуществлялось частным образом, через врача. Дэйзи была передана приемной матери после обследования прямо из больницы. Эллен вернулась к своей работе в Бристоле.

Сведения о семье.

Эллен Пенгелли подавала большие надежды в школе. Летом 1963 года она получила восемь высших квалификационных аттестаций.

Отец — Альберт Пенгелли, фермер. Клэр, мать Эллен, умерла в 1948 году, когда Эллен было четырнадцать месяцев от роду. Вскоре после этого Альберт Пенгелли женился вторично. Еще одна дочь, Джози Мэй, родилась в 1949 году.

По слухам, Эллен и Джози были очень близки, но у Эллен возникли проблемы с мачехой.

Комментарий (1971).

У меня есть основания предполагать, что Эллен вынудили отдать Дэйзи на удочерение — вероятно, к этому имеет отношение та семья, в которой она в то время работала. Не обошлось и без содействия женщины-врача, которая все это организовала.

Я сделала такой вывод, прочитав письмо Эллен, которое мне переслала врач из Бристоля вместе с двумя фотографиями, на одной из которых Дэйзи в больнице, а на другой — Эллен с Джози на ферме.

К сожалению, оригинал письма утерян, но в нем Эллен писала, что не в силах забыть своего ребенка. Она просила меня сказать тебе, когда ты станешь достаточно взрослой, что ты должна понять — у нее не оставалось выбора. Она также попросила меня сохранить до этого времени и фотографии. Она добавила, что надеется встретиться с тобой когда-нибудь, чтобы все объяснить.

Письмо Эллен было полно глубокого сожаления о прошлом, но в то же время и благодарности за то, что ее дочь попала в любящую семью. Оно было написано без помарок, четким и аккуратным почерком, его стиль и тон свидетельствовали о том, что она была интеллигентной и чуткой женщиной. И хотя после легализации удочерения не рекомендуется вступать в переписку с биологическими родителями ребенка, я была так глубоко тронута, что переслала Эллен ответ через врача, приложив твою последнюю фотографию и сведения о твоих успехах в школе, а также написала о твоем чудесном отношении к близнецам. Я информировала ее, что коротко сообщила тебе об удочерении, и что позже, когда ты станешь достаточно взрослой, чтобы понять все, я расскажу тебе об этом со всеми подробностями. Я также написала ей, что, отдав тебя, она доставила нам такую божественную радость, которую она и представить себе не может.

Я была поражена сходством между твоей фотографией, которую я послала Эллен, и той, на которой запечатлена она сама. Если не обращать внимания на одежду начала пятидесятых, можно подумать, что это один и тот же ребенок.

Врача звали Джулия Фордхэм, она проживала по адресу: Бристоль, Клифтон, Пемброук Роуд, 7. В 1964 году ей было около сорока пяти лет. Мы несколько раз встречались и, кроме того, беседовали по телефону. Она произвела на меня впечатление чрезвычайно властной, но доброжелательной женщины.

Дэйзи, пожалуйста, помни о том, что нельзя судить о решениях, принятых в отношении тебя в начале шестидесятых годов, по стандартам нашего времени. Примерно до 1968 года матери-одиночки в нашем обществе были в буквальном смысле изгоями. Им оказывали крайне незначительную финансовую поддержку, и даже найти жилье им было нелегко. Благотворительные фонды, которые так или иначе помогали им, принадлежали, главным образом, церкви, и в большинстве случаев, если только отец не изъявлял желания жениться на девушке, или же ее семья не брала заботу о ребенке на себя, у матери-одиночки практически не было иного выхода, как отдать ребенка на усыновление. Появление противозачаточных таблеток и наступление эры хиппи с их этикой свободной любви всего за несколько лет радикально изменили отношение общества к этой проблеме. Работники служб социального обеспечения сворачивали горы, чтобы помочь молодым незамужним матерям, и конечно же, детей, отданных на усыновление, стало гораздо меньше. Поэтому не суди Эллен поспешно — все, что я узнала о ней из ее писем, свидетельствует о том, что она была приличной, славной девушкой, которая оказалась жертвой обстоятельств».

Дэйзи взяла в руки фотографию двух девочек и стала пристально изучать ее. Мама права, они очень похожи. И видимо семья Эллен была бедной, потому что платья девочек выглядели сильно поношенными.

Потом она вскрыла более тонкий конверт. В нем оказались письмо от матери, датированное апрелем этого года, и чек на шесть тысяч фунтов.

«Дорогая Дэйзи, — прочитала она. — Я всегда любила оставлять за собой последнее слово, правда? И вот, пока я сижу и пишу это письмо, собираясь положить его в коробку вместе с остальными памятными вещами, я искренне надеюсь, что врачи ошиблись в диагнозе и что через несколько лет мы с тобой вместе переберем содержимое коробки и посмеемся над ним.

Но если я не смогу заняться этим вместе с тобой, я надеюсь, что ты найдешь здесь утешение, потому что я собирала все это с большой любовью, а мои заметки, которые сейчас приводят меня в некоторое замешательство, на самом деле продемонстрируют, что я чувствовала в то время.

Ни одного ребенка не любили больше, чем тебя. Та огромная радость, которую мы испытали с твоим отцом, когда тебя отдали нам, все еще заставляет меня чувствовать комок в горле — даже теперь, когда прошло столько лет. Наверняка эта радость и помогла мне зачать близнецов пять лет спустя, хотя нас убеждали, что это невозможно.

Ты наполнила нашу жизнь счастьем после стольких лет горьких разочарований, и мы всегда гордились тобой. Оставайся рядом с близнецами, потому что проведенные вместе детские годы связывают людей почти так же крепко, как кровные узы. Я желаю тебе столько же радости и счастья, сколько было у меня, а печалит меня только то, что меня не будет рядом, чтобы увидеть моих внуков. Чек, который я прилагаю, это часть денег, оставленных мне моим отцом. Он тоже умер, не увидев внуков, о которых мечтал, и я выполнила свой долг, сохранив их для тебя, Люси и Тома. Поэтому трать их с умом, дорогая моя. Последнее «прости» не предполагает нравоучений, в прошлом ты и без того получила их достаточно. Поэтому сейчас я могу сказать только то, что люблю тебя и что буду присматривать за тобой и всячески оберегать тебя.

С любовью, Мама».

Дэйзи перечитала письмо триады, плача навзрыд. Это было так похоже на Лорну — предвидеть все настолько, чтобы оставить именно те строки, за которые Дэйзи могла бы ухватиться, найти в них опору. А ведь в то время, когда она писала письмо и запечатывала конверт, ей, должно быть, было очень страшно за себя.

Какой же невероятно мужественной и достойной всяческого уважения женщиной она была; полной сострадания к другим людям и наделенной неукротимым духом. Имея перед глазами пример такой твердости и великодушия, Дэйзи сознавала, что теперь она просто обязана привести свою собственную душу в порядок и оправдать веру матери в себя.

Немного позднее она снова вернулась к фотографии, где были запечатлены две маленькие девочки. Эллен на ней было около восьми, а ее сводной сестре — шесть лет. Они стояли поддеревом, обняв друг друга и улыбаясь. Слой эмульсии потрескался от старости, и весь вид снимка позволял предположить, что Эллен держала его у себя долгое время, прежде чем послать матери. Зачем?

Некоторое время Дэйзи напряженно размышляла об этом. Большинство людей послали бы фотографию, демонстрирующую их в самом выгодном свете, особенно если бы они находились в положении Эллен. Выходит, этот снимок был для нее чем-то важен. Но чем?

Глава третья

— Ты сумасшедшая, Эллен Пенгелли, совсем как твоя мать, — пронзительный голос Салли Тревойз перекрыл гомон шестидесяти ребятишек, высыпавших на тесную игровую площадку начальной школы Маунан Смит. — Ступай и прыгни с утеса, как она!

Конфликт между двумя восьмилетними девочками начался в классной комнате несколько минут назад. Обе рисовали, их мольберты стояли рядом, как вдруг Салли испортила рисунок Эллен, намалевав поперек него большой черный крест. Эллен отомстила — сжала в ладони тюбик с синей краской, и когда прозвенел звонок на перемену и они оказались на улице, схватила Салли за косы, полностью испачкав их.

На площадке воцарилась тишина, дети, казалось, были ошеломлены заявлением Салли не меньше, чем Эллен. В молчании они столпились вокруг девочек, ожидая, что начнется настоящая драка.

Но Эллен просто стояла и во все глаза глядела на Салли, растерянная и подавленная услышанным. Ее мать была дома, на ферме, как и всегда.

Родителям Салли принадлежал бакалейный магазин в деревне, и ее внешний вид свидетельствовал о том, что, по местным меркам, они богаты. На ней была стильная плиссированная юбочка, заметно отличавшаяся от множества дешевых изделий, которых было полным-полно на площадке и чьи складки расправлялись после нескольких стирок. Ее красный кардиган ручной вязки был подобран в тон юбке, а воротничок блузки под ним отделан настоящим кружевом. Носки Салли были снежно-белыми и доходили до колен, а на ногах красовались кожаные туфельки с ремешками. Она имела крайне самоуверенный вид, светлые волосы и голубые глаза, и только немногие замечали неприятное выражение ее узких губ и крохотный вздернутый носик.

Эллен, напротив, напоминала бродягу-оборванца. Ее рыжие вьющиеся волосы редко встречались с расческой, на подоле серого платья с передником красовалась неряшливая заплата, а джемпер утратил свой первоначальный бледно-желтый цвет, сделавшись похожим на старую слоновую кость. На ногах у нее были легкие парусиновые туфли на резиновой подошве и гольфы, которые собирались гармошкой на лодыжках.

Тем не менее, Эллен пользовалась популярностью и у взрослых, и у детей, потому что имела добрый характер и вся словно светилась изнутри. Миссис Палстоу, классная наставница, характеризовала ее как примерную ученицу, отличающуюся энтузиазмом и стремлением к знаниям. Никто не обращал внимания на ее поношенную одежду — в конце концов, она была дочерью фермера, и немногие родители в округе могли позволить себе наряжать своих детей так, как это делали Тревойзы.

— Это ты сумасшедшая, Салли, — крикнула одна из девочек постарше. — Я видела мать Эллен сегодня утром, или, по-твоему, мне встретилось привидение?

Салли набрала побольше воздуха и вызывающе скрестила руки на груди.

— Разве никто из вас не знает? — спросила она, обводя глазами свою аудиторию. — Она ей не настоящая мать; она пристроилась к мистеру Пенгелли после того, как мать Эллен убила себя. Себя и своего ребенка.

Дети разинули рты от изумления. Даже мальчишки, которые до этого были поглощены игрой в салки и чехарду, подошли поближе, почуяв, что происходит нечто весьма интересное.

— Я слышала, как об этом говорили мои мама и папа, — гордо добавила Салли. — Они сказали, что она была сумасшедшей и что если бы она не прыгнула с утеса, ее заперли бы в психушку.

При этих словах Джози Пенгелли, младшая сестра Эллен, протолкалась сквозь толпу. Девочки были похожи как две капли воды, с разницей в два дюйма роста и два года возраста.

— Ты все врешь! — выкрикнула она. — Я расскажу своему папе о том, что ты тут наболтала, и он пойдет и как следует отделает твоего отца. Так оно и будет.

— Заткнись, проныра Джози, — огрызнулась Салли. — Ты ничего об этом не знаешь, ты тогда еще даже не родилась. Эллен тебе — не настоящая сестра.

— Нет, настоящая! — завизжала Джози и накинулась на старшую девочку, размахивая кулачками. — Ты — грязная, лживая, заносчивая тварь!

В этот момент на игровой площадке появилась миссис Палстоу. Из окна учительской она заметила, что там что-то происходит, и, вспомнив, как Салли испортила рисунок Эллен, догадалась, что та все же отомстила обидчице. Увидев испачканные синей краской косы Салли, она решила, что справедливость восторжествовала, и подала сигнал свистком, означавший, что детям пора возвращаться в классы.

Все выстроились в колонну, за исключением Эллен, которая осталась стоять в одиночестве, растерянная и ошеломленная. Остальные дети уже скрылись в здании школы, а Эллен по-прежнему стояла как вкопанная.

— Пожалуйста, ступай и вымой руки, Эллен, — сказала миссис Палстоу, решив, что девочка ожидает наказания за свой проступок. — Не стоило пачкать волосы Салли краской, думаю, ее мать будет очень недовольна. Но я видела, что она сделала с твоим рисунком, и расскажу ей об этом.

Эллен не ответила. Она бросилась бегом к зданию школы и скрылась в туалете. Миссис Палстоу вернулась в классную комнату, занятая мыслями о рассказе, который намеревалась прочитать во время урока.

Эллен стояла в туалете, подставив руки под струю воды, и из головы у нее не выходили слова Салли. Ей очень хотелось забыть их и расхохотаться Салли в лицо. Противная девчонка подслушала чей-то разговор в бакалейном магазине своих родителей. Неужели в этом есть хоть капля правды?

Руки онемели от ледяной воды, но она не чувствовала холода. Перед ее глазами стоял образ женщины, прыгающей со скалы с ребенком на руках. Этого не может быть; матери всегда защищают своих детей. Она неожиданно вспомнила, как маленькая Джози начала ходить. Мать постоянно наставляла ее, чтобы она присматривала за младшей сестрой, и вечно Эллен оказывалась виноватой, если Джози шлепалась в грязь. От всех этих непостижимых вещей она расплакалась и, схватив свой дождевик с вешалки, выбежала из школы, пересекла игровую площадку и выскочила на улицу, оставив кран открытым.

Она шла домой короткой дорогой через поля, но путь все равно был не близкий, и у нее закололо в боку задолго до того, как она добралась до перелаза в живой изгороди, который вывел ее обратно на тропу. Осенний семестр начался всего три недели назад, но уже похолодало, и недавний сильный дождь превратил тропинку в непролазное болото. Она смутно сознавала, что ей влетит за все: за то, что сбежала из школы, за то, что не надела сапожки, и в особенности за то, что Джози придется возвращаться домой в одиночку. Но все это казалось не таким важным, как стремление немедленно увидеть отца и выяснить у него — правду ли говорила Салли.

Бикон-фарм, земля, принадлежащая семье Пенгелли, тянулась примерно на милю вдоль дороги, связывавшей Маунан Смит с Маунпортом. И хотя прохожему ферма могла показаться обширной, здешняя почва мало подходила для земледелия. Участок Пенгелли представлял собой узкую полосу, сбегавшую с утесов к морю. Здесь не было ни единого ровного клочка, на котором можно было бы посеять хоть что-нибудь — сплошные заросли кустарника и ежевики, да мелкие болотца. Только одержимый решился бы заняться здесь сельским хозяйством.

Впрочем, Пенгелли как раз и были такими одержимыми, или, по крайней мере, слишком упрямыми, чтобы убраться с этой земли. Она переходила от отца к сыну на протяжении вот уже трех поколений, и все они считали, что лучше кое-как перебиваться на собственном участке, чем идти к кому-либо на поклон в поисках работы.

Альберт, отец Эллен, вступил во владение фермой после смерти своего отца в начале второй мировой войны и вел хозяйство дедовскими методами. Он держал коров, кур и нескольких овец, а также выращивал кое-какие овощи. Даже если бы у него нашлись деньги на покупку современного оборудования, вряд ли бы он стал их тратить на это. Ему вполне хватало допотопного трактора и собственных мускулов. Когда приходилось совсем туго, Альберт отправлялся в Фальмут и на несколько недель нанимался на рыбачью лодку. Так поступали и его отец, и дед, и сам Альберт не знал другого способа подработать.

Их дом на ферме был своего рода символом убогого и скудного существования владельцев. Стоящий в низине и скрытый от дороги кронами деревьев, он пребывал в плачевном состоянии. Крыша просела, оконные рамы перекосились, а дощатые пристройки и клетушки в беспорядке лепились к основному каменному строению, состоявшему всего из двух комнат. Внутри было не лучше — какие-либо современные удобства отсутствовали, а мебель представляла собой пеструю коллекцию разрозненных предметов обстановки, переходящих из рода в род.

Но каким бы обветшалым ни выглядел жилой дом, вокруг царила сущая идиллия. Фасадом дом был обращен к морю, вокруг теснились поросшие лесом холмы, а склон перед главным входом постепенно переходил в маленькую каменистую бухточку. В любое время года отсюда открывался великолепный вид. Даже в разгар зимы, когда море приобретало зловещий черно-серый цвет, а с деревьев облетали листья, он оставался величественным. Волны разбивались о скалы в бухточке; наледь сверкала на голых ветвях. В расщелинах росли пурпурный и белый вереск, кусты шиповника были усеяны плодами. Весной ручей, протекавший правее дома, вздувался от талой воды и с шумом прокладывал себе путь по каменистому ложу к морю; на его берегах в изобилии цвели дикие ирисы, подснежники, примулы и фиалки. Встречались и густые пурпурно-розовые заросли рододендронов, а когда новорожденные ягнята принимались скакать вокруг маток, это место и впрямь становилось похожим на буколическую картинку. Летом листва деревьев образовывала сплошной свод, поля пестрели лютиками, а бухточка превращалась в рай для детей.

Сейчас, в конце сентября, повсюду были видны признаки приближающейся осени. Кусты украшала обрызганная росой паутина, луизианский мох окутывал живые изгороди, а ветки бузины гнулись под тяжестью пурпурных ягод.

Обычно, когда Эллен шла к дому по узкой тропинке через рощу, она ненадолго останавливалась, надеясь увидеть белку, или же пропускала сквозь пальцы ветки бузины с ягодами, чтобы раздавить их и окрасить ладошки в пурпурный цвет, или делала крюк и подходила к конскому каштану, чтобы проверить, как созревают его колючие плоды. Но сегодня она вовсе не замечала окрестностей. В голове у нее вертелись слова Салли, и ни о чем другом думать она не могла. Когда же Эллен наконец вышла на опушку прямо над домом и увидела отца, рубящего капусту внизу, то помчалась к нему, не разбирая дороги, а слезы ручьем потекли по ее лицу.

— Что случилось, моя хорошая? — встревоженно спросил он, поднимая ее на руки, чтобы приласкать и успокоить.

Альберт походил на цыгана — и не только рваной рубашкой без ворота, носовым платком, повязанным вокруг шеи, и молескиновыми брюками. Его продубленная кожа имела темно-коричневый оттенок, а длинные вьющиеся волосы струились за спиной, как флаг, когда он обходил свои поля. В молодости его волосы были такими же яркими, как удочери, — рыжие кудри всегда составляли фамильную гордость Пенгелли, но теперь, когда ему исполнилось тридцать семь, их припорошила седина, и они начали редеть. Никто не мог точно сказать, почему он никогда не стригся, но кое-кто из стариков в деревне утверждал, что таким образом он мстил своему отцу, который в детстве бил его смертным боем и стриг наголо, чтобы унизить.

Однако охотников подшучивать над длинными волосами Альберта или его упорством в обработке земли, которая приносила такой скудный урожай, не находилось. Несмотря на то, что его рост не превышал пяти футов восьми дюймов при довольно худощавой фигуре, из-за широких и мускулистых плеч, пудовых кулаков и репутации человека, с которым лучше не шутить, Альберта считали «крутым мужиком».

Конечно, Эллен понятия об этом не имела, потому что он был добр с ней и ласков с животными. Да и круг ее знакомств с другими мужчинами ограничивался фермерами-соседями, которые были такими же сильными и молчаливыми, как отец.

— Салли Тревойз сказала, что моя мама была сумасшедшей и прыгнула с утеса, — выпалила она. — Она еще сказала, что мама убила своего ребенка, и что Джози — не моя сестра.

Она почувствовала облегчение, выплеснув все сразу, и спрятала лицо у отца на груди, ожидая, что он засмеется и скажет, что все это сущая чепуха. Но вместо этого отец молчал, прижимая ее к себе.

— Ведь это неправда? — спросила она, не осмеливаясь поднять голову и взглянуть на него.

Альберт Пенгелли был оглушен и растерян. От природы тихий и спокойный, едва научившийся читать и писать и с трудом сводивший концы с концами на своей земле, за годы тяжелой, безрадостной жизни Альберт еще больше ушел в себя. Он всегда знал, что рано или поздно настанет день, когда ему придется рассказать Эллен о ее настоящей матери, но он не ожидал, что это случится так скоро. Про себя он поклялся рассчитаться с Мэг Тревойз за ее болтливый злобный язык. Как он мог объяснить восьмилетнему ребенку такую страшную и непостижимо сложную вещь, как смерть своей первой жены?

— Это ведь неправда, папочка? — снова спросила Эллен, на этот раз глядя ему прямо в лицо, и ее худенькое тельце напряглось от волнения. — Ведь это моя мамочка там, внутри? — добавила она, указывая на дом.

Альберт раздумывал недолго. Он мог солгать, и, возможно, на какое-то время она бы поверила ему, но в глубине души он сознавал, что это было бы всего лишь отсрочкой приговора. Пусть лучше она узнает правду сейчас — какой бы тяжелой она ни была — и от него. Ведь он, по крайней мере, не таил никакого злого умысла.

— Вайолет — твоя мачеха, — сказал он, а затем, опустив девочку на землю, взял ее за руку и повел по тропинке вниз к бухточке, подальше от дома. — Я женился на ней после смерти твоей мамы.

— Выходит, моя настоящая мама действительно убила себя? — тихо спросила Эллен. — Но почему? Разве она не любила меня?

Альберт так никогда и не смог согласиться с выводом коронера, что Клэр лишила жизни себя и ребенка в минуту помрачения рассудка.

— Я считаю, что она просто сорвалась с утеса, — ответил он.

— А зачем она взяла туда с собой ребенка? — спросила Эллен, глядя на него своими огромными карими глазами, которые так походили на его собственные. — Она пошла туда с детской коляской? А я тоже была там?

Альберт вздохнул. Он видел, что Эллен не успокоится, пока не получит исчерпывающее объяснение. Но он был не мастер объяснять и к тому же боялся, что может нечаянно сказать что-нибудь такое, чего ребенку лучше не знать.

— Нет, ты была со мной. Твоя мама просто пошла погулять с ребенком на руках. Когда она не вернулась, я пошел искать ее. Но знаешь, Эллен, — продолжал он внезапно охрипшим голосом, — ты должна верить тому, что говорю тебе я, а не слушать ту околесицу, которую несут те, кто и понятия не имеет об этом.

— Но ты не говорил мне, что Вайолет — не моя настоящая мамочка, — проговорила она, и слезы снова потекли по ее щекам. — Значит, и Джози мне — не настоящая сестра?

— Джози — твоя сводная сестра, — коротко ответил он, потому что всякие проявления эмоций обычно пугали его. — Она родилась после того, как я женился на Вайолет. Я не мог сказать тебе об этом раньше. Ты была слишком маленькой.

Эллен почувствовала, что больше от отца ничего не добьешься, но услышанного было явно недостаточно; миллион вопросов вертелся у нее на языке. Если же продолжать расспросы, отец рассердится.

— Где Джози? — спросил он, подтверждая, что считает тему исчерпанной.

— Все еще в школе, — призналась она и со страхом взглянула на него. Это было ее обязанностью — отводить Джози в школу и обратно. — Мама, наверное, рассердится на меня?

К этому моменту они достигли берега маленькой бухточки; начинался прилив, и волны накатывались на скалы, покрывая узкую полоску песка, на которой они с Джози играли во время отлива. Девочки всегда считали этот пляж своим и им не нравилось, когда кто-нибудь чужой появлялся здесь. По гребням утесов проходила пешеходная тропинка из Фальмута до Маунан Смит, и дальше до устья Хельфорда; летом на ней иногда появлялись туристы. Порой они сворачивали к дому и просили напиться.

На некоторых фермах в округе этих людей охотно принимали как гостей, которые платят за постой. У Тревойзов, позади их магазинчика, стоял жилой трейлер, который они сдавали внаем, и, случалось, они предлагали мистеру Пенгелли разрешить их постояльцам разбить палатки внизу, в бухточке, но тот не соглашался. Он терпеть не мог этих бездельников — они оставляли ворота открытыми, и скот разбредался по полям, они разбрасывали мусор после своих пикников, а иногда даже устраивали пожары. Альберт говорил, что Корнуолл принадлежит корнуолльцам, и если бы ему позволили все устроить по-своему, он никогда бы не разрешил посторонним даже глазеть на окрестности, не говоря уже о том, чтобы останавливаться здесь.

— По-моему, тебе лучше вернуться и встретить Джози, — сказал Альберт, кладя руку на плечо Эллен. — Я пойду в дом и поговорю с твоей матерью.

Эллен посмотрела на крутые скалы, вздымавшиеся по обеим сторонам бухточки, и попыталась угадать, где именно нашла свою смерть ее настоящая мама. Она даже не решилась спросить, как ее звали и как она выглядела. На скулах отца играли желваки — так бывало всегда, когда что-нибудь шло не так, как следует. Если кто-нибудь докучал ему, когда он пребывал в таком расположении духа, этот человек легко мог нарваться на неприятности.

Джози уже карабкалась на перелаз, когда подоспела Эллен.

— Почему ты убежала из школы? — негодующе спросила младшая. — Миссис Палстоу была очень встревожена.

— Не суй нос не в свое дело, — отрезала Эллен. Она знала, что если хоть что-нибудь рассказать Джози, на следующий день об этом будет знать вся школа.

— Мама будет тебя бранить, — парировала Джози.

И только когда они были у самого дома, в голову Эллен пришла неожиданная мысль. Мать была постоянно недовольна ею, она считала, что Эллен должна все время присматривать за Джози, помогать по дому и бегать с поручениями. Раньше Эллен и в голову не приходило, что за всем этим может скрываться какая-то особая причина, но в свете того, что она сегодня узнала, все представилось по-другому. Просто мать никогда не любила ее так, как Джози.

— Салли несла чушь, правда? — внезапно спросила Джози, прерывая размышления Эллен. — Я — твоя сестра, да?

И снова Эллен оказалась в безвыходном положении. Она не могла повторить того, что рассказал отец, — ему бы это не понравилось.

— Спроси маму, если хочешь знать, — резко бросила она. — Она знает все, а я — ничего.

Через оконце кухни в задней части дома Вайолет Пенгелли смотрела, как девочки идут по тропинке через рощу. Но вместо того, чтобы беспокоиться за Эллен, она злилась на нее.

Злоба постоянно бурлила в душе Вайолет из-за того, что на нее почти никогда не обращали внимания, — но удобный случай излить гнев выпадал редко. Теперь такая возможность ей представилась: она была убеждена, что ее приемная дочь намеренно сунула нос в события семилетней давности и навлекла таким образом позор на нее и всю семью.

Не в природе миссис Пенгелли было внимать голосу разума. Она была медлительной, туповатой, начисто лишенной воображения особой, которая никогда не умела связно и последовательно мыслить. Ей и в голову не пришло успокоить восьмилетнюю девочку, которая случайно узнала о том, что мамочка — на самом деле, ее мачеха. Миссис Пенгелли свято полагала, что единственной реакцией Эллен на давнюю историю самоубийства ее матери и гибели родного брата должна быть бесконечная благодарность новой матери.

Она редко набиралась смелости высказать Альберту то, что думала, но долго сдерживаемый гнев выплеснулся наружу, едва муж закончил рассказ о том, что случилось в школе. Настоящий же шок Вайолет испытала, когда он влепил ей пощечину и заявил, что она ведет себя бесчеловечно. Но разве бесчеловечно ожидать от ребенка проявления благодарности к женщине, которая взвалила на себя обязанность кормить его и ухаживать за ним, когда больше некому это сделать? А что она получила взамен? С ней обращались, как с прислугой, ею постоянно пренебрегали и, хуже всего, она стала замечать, что Альберт гораздо больше заботится об Эллен, чем о Джози.

Джози была для Вайолет единственным светом в окошке. Глядя на свою прелестную крошку, она тешила себя надеждой, что хотя бы дочь избавится от окучивания картофеля, кормления кур и выпаса коров. Если бы не эта надежда, Вайолет вполне могла бы последовать примеру Клэр Пенгелли и броситься вниз с утеса, имея для этого намного больше оснований. У Клэр было все то, чего не хватало Вайолет. Она была красива, происходила из состоятельной семьи, получила хорошее образование и, наконец, ее боготворил Альберт. Вайолет ненавидела эту женщину несмотря на то, что никогда не встречалась с ней, — ведь, если бы ей дали хотя бы десятую часть того, что имела Клэр, она наверняка не жила бы в доме-развалюхе. Да еще и загоняя себя в могилу непосильным трудом ради такого бессердечного человека, как Альберт.

Вайолет родилась в Хельстоне и была старшим ребенком в семействе с шестью детьми. Их отец работал на шахте по добыче оловянной руды, но вскоре после рождения Вайолет шахта закрылась, и он больше не смог найти постоянную работу. Жизнь в Корнуолле в двадцатые-тридцатые годы была жестокой и безрадостной для рабочего люда, но шахтерам с оловянных шахт приходилось хуже всех, так что многим семействам пришлось податься в работные дома. Отец Вайолет сумел избежать этого, но ее мать была болезненной, начисто лишенной чувства юмора женщиной, которая постоянно ныла и жаловалась; с рождением каждого нового ребенка эти жалобы только усиливались. Вайолет была некрасивой девочкой с гладкими, мышиного цвета волосами, неровными зубами и легким косоглазием, и на ее долю выпала неблагодарная задача управляться со всей этой оравой. Она даже не могла регулярно ходить в школу, поскольку вынуждена была сидеть дома и присматривать за младшими. В результате сверстники наделили ее прозвищем «меднолобая», потому что она едва-едва научилась читать и писать.

В четырнадцатилетнем возрасте Вайолет отправилась в Плимут работать прислугой, получив стол и пансион в гостинице. Работа была тяжелой, но впервые в жизни она ела досыта, ей не приходилось ни с кем делить кровать, и она была избавлена от вечного нытья и жалоб матери. Плимут с его военно-морскими верфями, супермаркетами и кинотеатрами был намного привлекательнее Хельстона, так что, несмотря на чувство оторванности от семьи, она все-таки сознавала, как ей повезло.

Однако в течение трех лет ей пришлось любоваться красотами города издали — примерно так, как ребенок рассматривает выставленные в витрине магазина игрушки. У нее не было подруг, с которыми она могла бы отправиться исследовать все эти чудеса. Другие девушки, с которыми она работала, были старше, умнее, красивее ее, каждая из них была личностью, а Вайолет оказалась слишком застенчивой, чтобы попытаться подружиться с ними.

Все изменилось с началом войны, когда ей исполнилось семнадцать. Более умудренные опытом и возрастом девушки покинули гостиницу ради перспективной работы в военной промышленности, а их места заняли деревенские девчонки, которые были ровней Вайолет. Ободренная тем, что внезапно оказалась выше новеньких на одну-две ступеньки в смысле опыта, Вайолет сумела преодолеть свою застенчивость, и скоро уже бегала вместе с ними на танцы в свободные от работы вечера.

Надевая нарядное платье и делая макияж, кружась в объятиях мужчин под сверкающими огнями, Вайолет чувствовала себя так, словно проснулась от долгой спячки. И хотя она не превратилась неким волшебным образом в красавицу, все-таки в ней была какая-то изюминка, поскольку она пользовалась постоянным успехом у моряков. Ей и в голову не могло прийти, что подобная популярность вызвана обычной нехваткой доступных девушек и мужчины признаются ей в любви только ради скорых плотских утех. Она верила, когда они обещали писать и навсегда вернуться к ней; когда же письма не приходили, утешалась в объятиях нового кавалера, убежденная, что уж на этот раз дело закончится свадьбой.

К моменту окончания войны, в 1945 году, Вайолет исполнилось двадцать три, и она лишилась последних иллюзий. Десятки девушек, с которыми ей довелось работать в эти годы, ушли из гостиницы, чтобы выйти замуж, или были помолвлены. Те немногие, которым семейное счастье не улыбнулось, нашли себе места получше, но Вайолет по-прежнему гнула спину на кухне. Оставаясь все такой же дурнушкой, она начала, к своему ужасу, прибавлять в весе. Но самым убийственным стало осознание того, что всю войну мужчины попросту использовали ее. У нее сложилась репутация девицы легкого поведения, и за спиной над ней уже начинали посмеиваться.

В годы войны приходилось несладко — бомбежки, продовольственные пайки и нехватка всего и вся, к тому же в гостинице постоянно царила суматоха из-за жен военнослужащих, сопровождающих мужей, штабных офицеров и тыловиков. Однако к 1946 году воцарились угрожающие покой и тишина — очевидно, немногие сохранили желание останавливаться в центральном отеле города, да еще и в таком, который явно приходил в упадок.

Вайолет получила уведомление об увольнении чуть ли не первой, несмотря на то, что была одной из самых надежных и безотказных работниц. Чувствуя себя уязвленной и не находя в себе сил вернуться домой, к родителям, она перепробовала несколько низкооплачиваемых работ в кафе и ресторанах. После шести месяцев мытарств и унижений, изнурительной работы днем и одиноких возвращений в пустую комнатушку вечером, она решила, что Плимуту больше нечего ей предложить, и села на поезд, идущий в Фальмут, намереваясь попытать удачи там.

Оказавшись в Фальмуте, она почувствовала себя гораздо лучше. Здесь не было стаек привлекательных и жизнерадостных одиноких девушек, как в Плимуте, которые напоминали Вайолет о ее ущербности, да и с репутацией доступной девицы было покончено. После безумия войны люди стремились отдохнуть где-нибудь в тишине и покое, в красивом и старомодном окружении, так что здешние гостиницы и бары процветали. Это позволило Вайолет найти работу в портовом трактире с номерами для гостей наверху. Она делала всю черную работу — от мытья полов, стирки и стряпни до обслуживания посетителей за стойкой, и хотя не была особенно счастлива, быстро привыкла к такой жизни.

В 1948 году, когда она уже жила в Фальмуте около двух лет, до нее дошел жуткий слух о самоубийстве Клэр Пенгелли. А между тем, Альберт Пенгелли привлек внимание Вайолет с их самой первой встречи в баре. Он резко отличался от прочих посетителей своими рыжими кудрями, а также стройной мускулистой фигурой, и, подобно многим женщинам, она нашла его чрезвычайно привлекательным и сексуальным. И хотя между ними ничего не возникло, они иногда болтали, чтобы убить время: Альберт дразнил ее любопытство, а она разрывалась от желания узнать в деталях историю скандала, который буквально потряс Фальмут.

Отец Клэр был известным лондонским адвокатом по имени Руперт Соумс. У него было пятеро детей, но единственной дочерью была Клэр. Постоянным местом жительства семьи оставался Лондон, но Соумсы имели роскошную летнюю резиденцию в Свонпуле, неподалеку от Фальмута, — туда семья наезжала в отпуск или на праздники. С началом войны Лондон превратился в осажденную крепость, поэтому, из соображений безопасности, миссис Соумс с детьми и гувернанткой переехали в Корнуолл.

Местные жители рассказывали, что мать и гувернантка не могли найти управу на троих старших отпрысков, среди которых была и Клэр, которой тогда исполнилось четырнадцать. Дети хулиганили и проказничали в окрестностях поместья, а также в гавани Фальмута, пока у их отца не лопнуло терпение и он не отправил двух мальчишек в школу-интернат. Но усмирить Клэр не удалось, и из девчонки-сорванца она превратилась в столь же неуправляемую молодую леди, которая не отказывала себе ни в чем и была полна нелепых романтических представлений о Корнуолле, особенно о рыбаках и фермерах. Вайолет слышала, что она сочиняет стихи и пишет акварелью, и что частенько Клэр можно видеть сидящей на скамье в гавани с альбомом для зарисовок.

Известие о том, что Клэр объявила родителям о романе с Альбертом Пенгелли, принес садовник Соумсов. Последовала жуткая ссора. Мистер Соумс кричал, что отречется от Клэр, если она будет держаться за свои глупые причуды, а с миссис Соумс случилась истерика. Но Клэр и не подумала отступить и предъявила ультиматум: если родители не дадут согласия на их брак, она все равно намерена жить с Альбертом, хотя бы и в грехе.

Весь Фальмут сгорал от нетерпения и любопытства. Альберт был на десять лет старше Клэр, его дом на ферме разваливался, и казалось невероятным, что получившая утонченное воспитание девушка, достойная самой блестящей партии, могла полюбить такого неотесанного работягу.

Когда в церкви Маунан Смит состоялась свадебная церемония, все решили, что Клэр беременна. Ни один из членов семьи Соумсов на церемонии не присутствовал, что означало высшую степень неодобрения. Если Клэр и в самом деле была в положении, то, скорее всего, она потеряла этого ребенка, так как Эллен родилась только в начале сорок седьмого, через два с половиной года после нашумевшей свадьбы. Вайолет отчетливо помнила это событие, поскольку именно тогда Альберт в первый раз по-настоящему заговорил с ней. Он с восторгом рассказывал о своей маленькой дочурке и без конца повторял, что он — самый счастливый человек в Корнуолле.

Ровно год спустя родился второй ребенок, мальчик, но в этот раз Альберт не появился в баре, чтобы отпраздновать событие. Пошли разговоры; фермеры, живущие по соседству, говорили о чрезвычайно странном поведении Клэр. Похоже, она начала сожалеть о том, что отказалась от семьи и от той роскоши, к которой привыкла, ради Альберта. А вскоре пронесся слух, что Клэр бросилась со скалы с сыном на руках, оставив Эллен, которой исполнилось всего лишь четырнадцать месяцев от роду.

Вайолет села в автобус и поехала в Маунан Смит навестить Альберта. Знакомым она сказала., что хочет взглянуть, как он управляется с малышкой и с фермой, но ею двигало вовсе не чувство сострадания. Альберт интересовал ее, у него была ферма, что, по ее мнению, означало деньги, и она знала — сокрушенный горем, он вряд ли прогонит ее прочь.

Альберт действительно скорбел. К тому же он был растерян, напуган и не мог одновременно справляться с фермой и присматривать за маленькой Эллен. Поэтому Вайолет заявила, что останется и поможет ему, а через неделю уже делила с ним постель.

Оглядываясь назад, она недоумевала, почему с самого начала не поняла, чем все это обернется. Альберт был к ней совершенно равнодушен, ферма оказалась еще более запущенной и убогой, чем та, на которой она жила в детстве, денег не было, а сельское хозяйство оказалось совсем не таким легким делом, каким она его себе представляла.

Сначала она искренне полюбила Эллен, потому что та была светлой и радостной девочкой и с ней было легко. Когда же Вайолет поняла, что тоже ожидает ребенка, первым ее чувством было полнейшее изумление. Даже во времена ее многочисленных военно-морских романов в Плимуте у Вайолет ни разу не было задержек месячных, и она уже решила, что бесплодна.

Альберт согласился жениться на ней, но дал понять, что считает это браком по расчету. Вайолет знала, что проигрывает в его глазах по сравнению с Клэр. Ей оставалось надеяться, что с рождением их общего ребенка все изменится, и что он в конце концов полюбит ее.

Но призрак Клэр оставался с ними. Вайолет все время ощущала ее присутствие. Альберт снял рисунки покойной жены со стены в гостиной и сжег их, уничтожил ее стихи, избавился от ее одежды, но она явно оставалась в сердце Альберта. Даже в момент рождения Джози она встала между ними, помешав дочери Вайолет унаследовать от матери какие-либо внешние черты — с самого начала стало очевидно, что девочка как две капли воды похожа на Эллен.

Собственно, Вайолет была рада, что ее ребенок столь очевидно принадлежит к роду Пенгелли, об этом свидетельствовал такой фирменный знак, как вьющиеся рыжие волосы. Это упрощало ее жизнь; те, кто поселился в округе недавно, не имели причин полагать, что она — вовсе не первая миссис Пенгелли. Постепенно сплетни и слухи вокруг них поутихли. Возможно, это произошло только потому, что люди знали Альберта как человека, которого лучше не выводить из себя, но Вайолет нравилось думать, что причиной стало проснувшееся уважение соседей к ней.

Однако, по мере того как девочки подрастали и у них начал формироваться характер, Вайолет начала испытывать острые приступы ревности по отношению к Эллен. Та была редкой умницей, а Джози заметно отставала в развитии от сводной сестры. Кроме того, именно Эллен, а не Джози, всегда вызывала симпатию у людей.

Вайолет могла смириться с тем, что ей приходится играть вторую скрипку в супружестве, но она не собиралась допускать, чтобы Эллен затмила ее собственную дочь.

Поэтому, как только девочки вошли в дом, Вайолет набросилась на Эллен и наотмашь ударила ее по лицу.

— Как ты посмела бросить Джози? — завопила она. — С ней могло случиться все что угодно!

Эллен разрыдалась. Отца не было поблизости, но она поняла — скорее всего, он сообщил матери о сегодняшних событиях, в противном случае та не знала бы, что Джози пришлось пройти большую часть пути в одиночку. Но почему она не проявит хотя бы немного сострадания?

— Я ничего не могла с собой поделать, — всхлипнула Эллен. — Мне пришлось уйти из школы, чтобы спросить папу, правда ли… Я не подумала о Джози…

— Мне понравилось идти домой одной, — вмешалась Джози. Она совершенно не понимала, что происходит, и ей вовсе не нравилось смотреть, как бьют ее сестру. — Не ругай ее, мамочка!

Слова Джози не успокоили Вайолет, а распалили еще сильнее.

— Ступай наверх, — закричала она младшей, замахиваясь на нее полотенцем, словно дочь была курицей, сдуру забредшей на кухню.

Джози побежала наверх, а Вайолет снова накинулась на Эллен:

— А теперь послушай меня, барышня, — проговорила она, и лицо ее исказилось от злобы. — Я возилась с тобой, когда ты не была нужна ни единой душе. Мне пришлось много пережить из-за тебя и твоей матери, будь она проклята. Но если ты еще раз обмолвишься хотя бы словом об этой истории, в особенности с отцом, я сдеру с тебя кожу живьем. Ясно?

Эллен не требовалось повторять. Теперь она совершенно точно знала, что этой женщине, которую она считала своей матерью, нет до нее никакого дела.

Глава четвертая

1963

— И что ты собираешься делать дальше, Эллен? — спросила Джози.

Был жаркий июньский воскресный полдень. Девочки сидели на камнях на пляже в маленькой бухточке, а предметом обсуждения было дальнейшее образование Эллен.

— Не знаю, — ответила Эллен, опуская ноги в лужицу воды, образовавшуюся за камнем. — Одна моя половина хочет в сентябре вернуться в школу, чтобы получать оценки «отлично», другая же хочет заработать денег.

— То есть, ты не хочешь работать на ферме? — спросила Джози.

Эллен заинтересовалась — а не мать ли велела ей задать такой вопрос?

В возрасте шестнадцати и четырнадцати лет, соответственно, девочки по-прежнему поразительно походили друг на друга. Кто-то из соседей назвал их «парочкой красоток с коробки шоколадных конфет». Растрепанные кудри остались в прошлом; теперь’ обе без устали заботились о своих золотисто-каштановых локонах и цвете лица, толстым слоем нанося защитный крем, чтобы кожа не стала смуглой и продубленной, как у отца. У обеих были блестящие темно-карие глаза, пухлые, красиво очерченные губы, отличные зубы и стройные, но не худощавые фигурки, так что их часто путали, когда видели поодиночке. Но когда они были вместе, разница сразу же бросалась в глаза.

Джози была хохотушкой и болтала без умолку, совершенно не умея сосредоточиться на чем-либо. Будучи, что называется, человеком настроения, она то впадала в меланхолию, то искрилась возбуждением, всегда готовая обидеться на любую критику в свой адрес. Она искренне полагала, что разбирается во всем лучше всех.

Эллен отличалась гораздо большей интеллектуальностью, прилежанием и, пожалуй, созерцательностью, предпочитая слушать, а не говорить. Людям нравилось то, что она проявляла к ним неподдельный интерес, да еще ее спокойная, но исполненная достоинства манера себя вести. Она вызывала доверие и восхищение, и местные жители часто восторженно отзывались о ее человеческих качествах.

Эллен стала молчаливой вскоре после того, как узнала правду о своей настоящей матери. Причиной послужил не столько шок от страшного открытия, сколько реакция мачехи на ее отчаяние и слезы. Несмотря на то, что тогда ей было совсем немного лет, Эллен поняла — эта женщина не испытывает к ней никаких добрых чувств, никакой привязанности, и поэтому старалась избегать стычек и неприятностей, оставаясь тихой и покорной.

Уже подростком Эллен осознала, что главной проблемой в ее отношениях с мачехой является ревность Вайолет. Мачеха хотела, чтобы Джози затмевала всех и вся, чтобы все любили и боготворили именно ее. Поэтому Эллен стала подыгрывать ей, постоянно пытаясь выдвинуть младшую сестру на первый план, стремясь не говорить и не делать ничего, что ожесточило бы Вайолет, и как можно реже попадаться ей на глаза. Что касается собственного мнения, то она научилась держать его при себе.

Все было бы намного хуже, если бы Эллен не нашла союзника в лице отца — тот всегда инстинктивно чувствовал, когда она хотела поговорить с ним, и тут же просил ее помочь управиться с каким-либо делом. Будучи человеком неразговорчивым, Альберт, тем не менее, с удовольствием выслушивал ее мнение по тому или иному вопросу, рассказы об успехах в школе. Когда Эллен добилась права продолжать обучение в средней школе Фальмута, он просиял от гордости и сказал, что это просто здорово. Чего оказалось достаточно, чтобы победить скептицизм мачехи.

Самое счастливое время для Эллен наступало тогда, когда она помогала отцу на ферме, и если бы не мачеха, она с готовностью согласилась бы провести остаток своих дней, работая вместе с ним. Но, разумеется, она не могла признаться в этом Джози, опасаясь, что та передаст ее слова Вайолет.

— Работать на ферме! — воскликнула она, поднимая брови, словно сама мысль об этом была слишком нелепой, чтобы относиться к ней всерьез. — Ни за что на свете!

Отказываться от своего подлинного призвания было обидно и больно. В глубине души она оставалась настоящей деревенской девчонкой, для которой высшее счастье состояло в том, чтобы жить на свежем воздухе, чувствовать на лице ветер, брызги дождя или солнечный луч и наблюдать, как растут вокруг кусты, деревья и трава. Она любила животных, ей нравилось выращивать овощи, водить трактор и даже доить коров. Она унаследовала не только внешность Пенгелли, но и семейную привязанность к земле. У Эллен было образование, которого им не хватало, она знала, что может выучиться и сделать ферму прибыльной.

Она подумывала о том, чтобы поступить в сельскохозяйственный колледж, а потом вернуться и работать рядом с отцом, но сознавала, что все это — пустые мечты. Ведь после того, как Джози не удалось по результатам тестов перевестись в среднюю школу, враждебность Вайолет только усилилась. И она бы отнеслась к решению Эллен остаться работать с отцом как к заговору, цель которого — лишить Джози ее доли наследства после смерти Альберта. Пребывая в дурном расположении духа, Вайолет часто отпускала ядовитые замечания по этому поводу.

Эллен все это казалось полной ерундой. Джози не проявляла ни малейшего интереса к фермерству, она мечтала только о том, чтобы удрать в Лондон и сделать карьеру фотомодели. К тому же Эллен и Джози были настолько близки, что даже если бы отец действительно когда-нибудь оставил ферму старшей, она бы позаботилась о том, чтобы Джози получила свою долю.

Искренняя дружба и любовь, которые связывали девушек, в то же время служили броней, защищавшей их от почти открытой обоюдной ненависти, которую испытывали их родители. Джози чувствовала, что отец недолюбливает ее, а мать терпеть не могла Эллен. Но когда они оставались вдвоем, все это отступало на второй план. Они были равными, им нравилось общаться друг с дружкой, нравились их приятели по детским играм, друзья и подруги; они прилагали все силы, чтобы не обращать внимания на недостатки отца и матери.

— Не понимаю, как ты можешь даже думать о том, чтобы провести в школе еще два года, — сказала Джози, спрыгивая в крохотную заводь за камнем и брызгая водой в Эллен. — Как только мне исполнится пятнадцать, я немедленно удеру оттуда.

Эллен облила водой сестру в ответ.

— И где же ты собираешься работать, в «Вулворте»? — Она произнесла это скороговоркой, мимоходом, не желая обижать сестру подчеркиванием ее неспособности к учебе. В конце концов Джози была капитаном школьной волейбольной команды и чемпионкой по плаванию. — Почему бы тебе не разузнать, как поступить на курсы секретарей? Тебе бы это понравилось, а с дипломом нетрудно получить хорошую работу в офисе.

Джози скорчила гримаску.

— Меня тошнит от учебы, я хочу развлекаться, иметь собственные деньги. Хорошо хоть, что мы живем так далеко от всех наших друзей. Я умру, если они хоть раз увидят, что я ношу дома.

В этом вопросе они были единодушны. У них не было приличной одежды. С понедельника по пятницу обе надевали в школу форму и выглядели при этом так же, как и все остальные. Но по выходным или в праздники они стеснялись навещать подружек или съездить на денек в Фальмут. Обе походили на беженок военного времени в своих сшитых дома платьях и грубых башмаках.

Дела на ферме шли теперь лучше, чем тогда, когда они были маленькими, потому что отец стал зарабатывать намного больше, продавая овощи и скот на рынке. Но все деньги уходили на ремонт дома и фермы. Пять лет назад к ним провели электричество. Амбар заново перекрыли, а когда окончательно поломался старый трактор, его тоже пришлось заменить. Девочки были в восторге, когда год назад в доме появились настоящие ванная и туалет, но пришлось распрощаться с надеждами на обновки. Эллен смирилась с этим легче, чем Джози, потому что ей редко хотелось бывать на людях. Но для Джози это было больное место — она считала, что их отец — просто старый скряга.

— Ты такая красивая, что никто не обращает внимания, во что ты одета, — заметила как-то Эллен, пытаясь подбодрить ее. — Даже в этих шортах ты выглядишь во сто крат лучше, чем Салли Тревойз, что бы она там на себя ни напялила.

Салли по-прежнему оставалась для Эллен бельмом на глазу. Во время учебы в начальной школе та постоянно травила и унижала ее, а потом, к ужасу Эллен, тоже сумела перейти в среднюю школу. Теперь они учились в одном классе и ездили домой на одном и том же школьном автобусе, поэтому избежать ее общества не удавалось. Обычно Салли торжественно шествовала по деревне, одетая по последней лондонской моде. По воскресеньям в церкви на ней было розовое, тесно облегающее фигуру платье с жакетом того же цвета, за обладание которыми и Эллен, и Джози продали бы душу дьяволу. Единственным утешением служило то, что Салли располнела и покрылась прыщами, вероятно, оттого что объедалась сладостями в магазине своих родителей. Так что и в розовом платье она все равно выглядела клушей.

Джози посмотрела на свои длинные, стройные, загорелые до черноты ноги, и хотя шорты цвета хаки были мальчишеского покроя — их отдал им кто-то из соседей несколько лет назад, — сидели они на ней как влитые.

— Ты видела ноги Салли? Они похожи на пивные бутылки, — хихикнула она.

Они до тех пор перечисляли всевозможные недостатки Салли, пока их обеих не разобрал безудержный смех.

— У нее появился парень, — отдышавшись, сказала Эллен, внезапно вспомнив, что она еще не говорила Джози об этом. — Он работает в обувном магазине в Фальмуте и тоже весь прыщавый, как и она.

— Я думаю, они дарят их друг другу, когда целуются. — Джози снова хихикнула. — Представь себе, на что будут похожи их дети, если они поженятся!

Джози внезапно умолкла, и по лицу ее пробежала тень. Эллен поняла, что эта внезапная перемена связана с тем разговором родителей, который они случайно подслушали несколько дней назад.

— Ты подумала о том, что говорила мама? — спросила Эллен. — Выбрось из головы. Она больше не может сказать ничего такого, что могло бы причинить мне боль.

Они тогда уже лежали в постели, все окна оставались открытыми, потому что ночь была очень теплой, и когда родители начали ссориться, их голоса были отчетливо слышны. Все началось с денег; мать говорила, что не может понять, что плохого, если они этим летом сдадут нижнее поле под кемпинг. Тогда можно было бы купить стиральную машину и телевизор.

Отец ответил, что не позволит посторонним вытаптывать его землю только для того, чтобы она просиживала вечера на своей жирной заднице в кресле, глазея в ящик. Тогда мать начала пронзительно кричать, что он скупой, эгоистичный человек и что после всех дневных нагрузок у нее есть право на отдых вечером, когда он отправляется в бар.

На это отец заявил, что Вайолет совершенно не помогает ему на ферме и что она слишком ленива даже для нормальной уборки в доме; мать, естественно, не осталась в долгу.

— Лучше быть ленивой, чем сумасшедшей! — выкрикнула она. — Да поможет Бог этой дрянной девчонке наверху, она унаследовала безумие в двойном размере и от тебя, и от своей мамаши. Она закончит сумасшедшим домом.

Похоже, отец ударил Вайолет, потому что она взвизгнула, а он выскочил из дома, с грохотом захлопнув дверь. Девочки молча лежали в своих кроватях, и ни одна не осмеливалась заговорить, потому что сделать это — означало принять чью-либо сторону и почти наверняка поссориться.

— Они все время ругаются, — грустно проговорила Джози. — Она говорит ему плохие слова, а он отвечает ей тем же. Вот настоящая причина того, почему я хочу бросить школу. Когда я заработаю достаточно денег, то уеду в тот же день. Ты — единственная, без кого я буду скучать.

Эллен охватило теплое чувство к сестре, потому что она понимала — в известном смысле положение Джози намного хуже ее собственного. Эллен знала, что отец никогда не станет возражать против того или иного решения, которое она примет. Он будет доволен, если она останется в школе, и придет в восторг, если по окончании школы Эллен поступит в колледж. Но даже если бы она заявила, что хочет бросить школу прямо сейчас и отправиться в Лондон, он не стал бы ей препятствовать.

Вайолет же вцепилась в Джози, как пиявка. День и ночь она донимала ее своими попреками, все ей было не так — школа, ее друзья и подруги, а все потому, что она ожидала от Джози большего, чем та могла когда-либо добиться. Иногда Эллен замечала, что сестра буквально сгибается под бременем амбиций своей матери. Но самое плохое было в том, что Джози знала истинную причину придирок Вайолет. В действительности та не хотела, чтобы ее дочь добилась успеха и зажила лучшей жизнью. Вайолет сделала ставку на то, что дочь спасет ее от тяжелого труда и несчастливого замужества, обеспечив ей в будущем легкую жизнь.

— Мы должны держаться вместе несмотря ни на что, — убеждала ее Эллен. — Не спеши бросать школу и хвататься за бесперспективную работу. Иначе придется горько пожалеть.

Джози устремила на нее задумчивый взгляд.

— Мне бы твое терпение, — с тоской проговорила она. — А я хочу иметь хорошую одежду, своего парня и свободу делать то, что взбредет в голову, идти туда, куда меня тянет. И все это прямо сейчас!

Эллен улыбнулась.

— Помнишь, как ты больше всего на свете хотела иметь игрушечную детскую коляску?

Лицо Джози просветлело. В то время ей было пять лет, и она без конца говорила о коляске, возвращаясь к желанной игрушке снова и снова.

— Какое это имеет отношение к тому, что я хочу сейчас? — спросила она.

— В конце концов ты ее получила, — напомнила Эллен. — Но поиграла с ней день-другой, а потом потеряла всякий интерес. Иногда мечтать о чем-либо гораздо приятнее, чем это иметь. Помечтай, подожди — и увидишь, что из этого выйдет.

— Иногда ты похожа на прорицательницу, — хихикнула Джози. — А ты о чем мечтаешь?

— Да почти о том же, что и ты, — ответила Эллен. Не могла же она рассказать о своей самой сокровенной мечте, которая заключалась в том, что в один прекрасный день ее мачеха решит убраться восвояси, а Эллен останется хозяйничать здесь вместе с отцом.

Крик, донесшийся со стороны дома, прервал их рассуждения о туманном будущем.

— Это мама, — мрачно сказала Джози. — Лучше бы нам пойти и узнать, что ей нужно.

Поднявшись по каменистой тропинке через нижнее поле, они увидели мать, стоявшую, уперев руки в бедра, возле садовой ограды. Даже на расстоянии было видно, что она крайне возбуждена.

Вайолет исполнился сорок один год, но выглядела она намного старше. За последние два или три года она набрала добрых два десятка килограммов лишнего веса, а в глубоких складках вокруг ее рта проступила горечь. Девочки привыкли к ее плохим зубам и косоглазию, но неряшливость матери приводила их в замешательство. Изо дня в день Вайолет носила одно и то же засаленное, бесформенное платье, редко мыла голову, и от нее всегда несло потом. Вот уже больше года она спала одна. Это произошло, когда она однажды заболела, и отец переселился в крохотную пустующую спаленку, да так и не вернулся обратно. Джози все время пыталась убедить ее начать следить за собой, но мать пропускала ее уговоры мимо ушей.

Насколько Эллен могла судить, единственным достоинством этой женщины было то, что она умела превосходно готовить. В то же время еда, не считая Джози, была единственным, что интересовало Вайолет, и она постоянно жевала. Джози порой вставала на ее защиту, напоминая Эллен о тяжелом детстве матери. Ведь она всегда недоедала, а уныние и вечно несчастный вид Вайолет связаны с тем, что папа совсем не обращает на нее внимания.

Но Эллен не могла себя заставить испытывать искреннее сочувствие к мачехе. Многие их соседи выросли в страшной бедности, но они не набивали желудок с утра до ночи. И если бы эта женщина сделала над собой усилие, чтобы выглядеть привлекательной, то и папа мог изменить свое отношение к ней.

— Где вы шляетесь? — заорала Вайолет, когда девочки подошли ближе.

— Мы просто были внизу, на пляже, мамочка, — оживленно крикнула в ответ Джози. — Что-то случилось?

— Я только что получила телеграмму, — ответила та. — Моя мать серьезно больна, и я должна немедленно отправиться в Хельстон. Ты, Эллен, ступай в деревню и спроси мистера Питерса, не сможет ли он подвезти меня, скажи ему, что это срочно. Джози, пойдем со мной, поможешь мне упаковать кое-какие вещи.

Девочки обменялись удивленными взглядами. Всего один раз их брали в Хельстон, к бабушке, это было лет шесть назад. Она была очень стара и неприветлива, а в доме у нее стоял полумрак и странно пахло. Насколько им было известно, с того дня их мать ни разу не виделась с бабушкой. Эллен и Джози были убеждены, что их бабушка — ведьма.

— Не стой столбом, — заорала Вайолет на Эллен. — Ступай сейчас же, и пошевеливайся!

Эллен не стала спрашивать, почему мачеха не хочет попросить отца отвезти ее на их стареньком грузовичке, потому что мысль о паре дней без Вайолет была слишком восхитительной. Она помчалась по тропинке к дороге, пробежала полмили без единой остановки, а потом перебралась через перелаз и вышла на пешеходную тропу, которая вела через поля к Маунан Смит.

Дом мистера Питерса — маленький опрятный коттедж — стоял в самом центре деревни. Мистер Питерс, в прошлом школьный учитель, выйдя на пенсию, переехал сюда из Эксетера. Иногда он подрабатывал, развозя местных жителей по округе за значительно меньшую плату, чем фальмутская таксомоторная фирма.

Мистер Питерс пропалывал садик перед домом, когда на дороге появилась Эллен. Этот человек ей нравился, потому что был одним из немногих взрослых в деревне, с кем по-настоящему интересно поговорить. Высокий и худощавый, сейчас он был в своем обычном летнем наряде, состоявшем из мешковатых шортов до колен, кричаще пестрой рубашки и потрепанной соломенной шляпы.

— Не могли бы вы отвезти маму в Хельстон? Наша бабушка тяжело больна, — задыхаясь, выпалила Эллен. От быстрого бега у нее сильно кололо в боку.

Мистер Питерс бросил грабли и улыбнулся.

— Это кто из вас? Эллен или Джози? — спросил он.

— Эллен, конечно, — сказала она, улыбаясь до ушей. Шутка была традиционной, он всегда так ее поддразнивал при встрече. Джози никогда не снисходила до того, чтобы заговорить с мистером Питерсом, тогда как Эллен обязательно останавливалась поболтать.

— Ну разумеется, — заметил он, сдвигая шляпу на затылок и широко улыбаясь. — Ты — та, у которой есть мозги в дополнение к красоте. Как прошли экзамены?

— Очень хорошо, — кивнула она. — Но результаты я узнаю чуть попозже. Так вы отвезете маму?

— Конечно, отвезу, — сказал он, хотя, похоже, такая перспектива его не особенно вдохновляла. Эллен подумала, что будет хорошо, если Джози сумеет убедить Вайолет принять ванну и переодеться перед поездкой. — Заходи и выпей чего-нибудь холодненького, милочка, пока я вымою руки и переговорю с миссис Питерс. Ты выглядишь взволнованной и, по-моему, вспотела.

Эллен последовала за ним в коттедж, с нетерпением оглядываясь по сторонам. Она очень любила, когда мистер Питерс приглашал ее в комнаты, потому что это был самый уютный маленький домик, который она когда-либо видела. Великое множество книг и картин, чудесные коврики на полу и красивая полированная старинная мебель. Иногда ей хотелось взмахнуть волшебной палочкой и превратить Бикон-фарм в такой же.

Мистер Питерс вышел через двустворчатое окно, доходящее до пола, чтобы предупредить жену, которая сидела в саду в шезлонге с рукоделием. Когда он заговорил с ней, миссис Питерс повернула голову и окликнула Эллен, чтобы та присоединилась к ним.

Эллен восхищалась миссис Питерс почти так же, как ее мужем, хотя и знала ее не так хорошо. Она была моложе супруга, носила изящные и аккуратные костюмы, жемчужные ожерелья, а ее тронутые сединой волосы были собраны в пучок. Эллен однажды была поражена, когда наткнулась на миссис Питерс, гуляющую по полям. На ней были бледно-голубые слаксы и отороченный шелковой тесьмой пиджак, идеально сочетавшийся по цвету со слаксами. Эллен тут же решила, что когда ей перевалит за пятьдесят, она ни за что не станет слоняться в скверных темно-серых обносках, а будет выглядеть так же замечательно, как миссис Питерс.

— Так значит твоя бабушка очень больна? — произнесла миссис Питерс, ее мягкий голос был полон сочувствия. — Она старенькая?

Мистер Питерс принес Эллен стакан лимонада и снова исчез.

— Я видела ее всего один раз, — ответила Эллен, отпивая глоток и разглядывая сад, который был даже красивее, чем тот, который располагался перед домом. Вокруг было множество цветущих розовых кустов. — Очень давно. Но уже тогда она выглядела невероятно старой.

— Как же вы, девочки, будете управляться с хозяйством, если вашей матери придется остаться в Хельстоне на некоторое время? — спросила миссис Питерс.

— С нами все будет в порядке, — заверила Эллен, стараясь не выглядеть при этом чересчур счастливой. — Мы обе умеем готовить, а я и в обычные дни все время помогаю папе на ферме.

— Если вам понадобится помощь, обращайтесь ко мне, — сказала миссис Питерс и, протянув руку, потрепала Эллен по колену, словно давая понять, что понимает, каково ей приходится.

Эллен частенько ощущала такое же безмолвное сочувствие со стороны деревенских жителей. Она полагала, что все знают о ее настоящей матери, и если бы она набралась смелости спросить, то ей, вероятно, рассказали бы намного больше, чем отец. Но такой поступок казался ей предательством по отношению к нему, к тому же, если бы он узнал об этом, то наверняка рассердился.

Однако Питерсы были именно теми людьми, которых она могла спросить. Эта пара так нежно и преданно относилась друг к другу, они всегда так старались помочь любому человеку в деревне, что было понятно — им можно доверять и они никогда не скажут постороннему ничего лишнего.

— Это очень любезно с вашей стороны, миссис Питерс, — сказала Эллен. — Мне очень нравится приходить сюда, ваш дом и сад просто великолепны.

— Господь да благословит тебя, милочка, — просияла миссис Питерс. — Но у меня нет ни малейшего сомнения, что с твоей внешностью и твоими способностями ты добьешься гораздо большего. Если чего-нибудь очень сильно желаешь, то желание сбывается, тебе об этом известно?

Этой же ночью, лежа в постели, Эллен снова вспомнила слова миссис Питерс. Она так хотела, чтобы ее мачеха уехала, и вот она действительно уехала. Так что, может быть, сбудутся и другие ее желания.

Обратно на ферму ее подвез мистер Питерс, и она с радостью заметила, что Джози все-таки сумела немного привести мать в порядок. Уезжая, Вайолет все еще выкрикивала распоряжения, одно из которых состояло в том, чтобы они втолковали отцу, куда и по какому поводу она уехала; возможно, она будет отсутствовать несколько дней.

Отец широко улыбнулся, когда Эллен сообщила ему новости. Ему даже не пришло в голову поинтересоваться, почему мать не разыскала его и не рассказала обо всем сама. Это был самый радостный вечер за долгое-долгое время; они пили чай, сидя на солнышке, потом Джози вымыла посуду, пока Эллен помогала отцу подоить коров и запереть кур. Затем, к их удивлению, отец предложил сыграть в карты, чего раньше никогда не делал. Когда пришло время ложиться спать, он поцеловал обеих девочек и сказал, чтобы они ни о чем не беспокоились, потому что вместе они прекрасно со всем справятся. Джози была в таком восторге, что Эллен показалась, будто она вот-вот лопнет.

Три дня спустя, как раз тогда, когда девочки уже собирались уходить, чтобы успеть на школьный автобус, почтальон принес записку от Вайолет. Отец прочел ее и бросил на стол.

— У бабушки случился удар, и вашей матери придется остаться там на какое-то время, чтобы ухаживать за ней, — сказал он. — Она пишет, что Джози должна приехать туда.

Джози в полном отчаянии взглянула на Эллен.

Эллен быстро размышляла. Одно дело — на несколько недель избавиться от мачехи, и совсем другое — лишиться Джози. Она вспомнила запущенный дом старухи. Джози там будет чувствовать себя несчастной.

— Она не может поехать, папа, ей надо сдавать экзамены за семестр, и учителям не понравится, если она их пропустит, — торопливо проговорила она.

В напряженном молчании они ждали, что скажет отец. Он почесал затылок, снова перечитал записку, потом свернул сигарету и задумчиво посмотрел на Джози.

— Разве ты не хочешь поехать?

Она яростно затрясла головой.

— Пожалуйста, не заставляй меня, папа, — взмолилась Джози. — Я хочу остаться здесь, с тобой и с Эллен.

— Ну что ж, довольно честно, — сказал он, но лицо его осталось непроницаемым. — Отправляйтесь в школу, а я сегодня выберу время и напишу ответ.

Джози вскочила на ноги — им придется бежать со всех ног, чтобы успеть на автобус.

— Спасибо, папа, — сказала она, задержавшись у двери, — только не пиши, что я не захотела ехать, это может причинить ей боль.

Они так никогда и не узнали, причинило ли это решение боль их матери. Через несколько дней Вайолет прислала еще одно письмо, но отец не сказал ни слова о том, что там было написано. Только заметил, что им обеим следовало бы самим написать ей, и при этом не забыть справиться о здоровье старой леди.

Обе девочки были совершенно счастливы оттого, что их мать задерживается на неопределенное время. Эллен наслаждалась тем, что теперь ей не нужно сносить издевки и критику мачехи, а Джози могла избавиться от бесконечных расспросов.

Казалось, все «тучи» рассеялись. Погода стояла жаркая и солнечная, отец относился к Джози гораздо внимательнее, чем обычно, и она платила ему тем, что без устали помогала на ферме, чего раньше никогда не делала. Эллен знала, что результаты выпускных экзаменов станут известны не раньше августа, но в последний день занятий директриса вызвала ее к себе и принялась убеждать остаться в школе.

— Я уверена, что ты успешно сдала все экзамены, — сказала она, — а с твоим умом ты запросто поступишь в университет.

Таким образом этот вопрос решился для Эллен раз и навсегда. Еще два года в школе — немалый срок, но дело того стоит.

В этот день всех отпустили с занятий пораньше, и Эллен решила отправиться домой пешком. Когда она добралась до пляжа в Свонпуле, то увидела на фасаде пляжного павильона объявление о том, что требуются временные работники. Владельцу нужны были две девушки на три дня в неделю — с сегодняшнего дня и вплоть до конца августа. Поэтому она тут же сказала, что вместе с ней будет работать сестра, и, к ее радости, хозяин согласился, даже не спросив, исполнилось ли уже Джози пятнадцать.

Когда Эллен пришла домой и сообщила новость Джози, обе пришли в неописуемый восторг. Даже отец веселился вместе с ними, а затем велел им отправляться купаться и оставить его в покое.

Было жарко как в печи, и они сгорали от нетерпения поскорее сбросить с себя школьную форму. Оставшись в купальных костюмах, девочки сбежали вниз, к бухточке, хохоча во все горло. Лежа на спине в воде, Эллен не могла вспомнить, чтобы она когда-либо раньше испытывала такое блаженство. Было так приятно думать о целых шести неделях каникул, о работе и деньгах, которые можно будет потратить как угодно. В тот день все казалось ей волшебным, спокойное море было пронзительно синего цвета, а над скалами дрожало жаркое марево. Они с Джози играли, ныряя и хватая друг дружку под водой за ноги, брызгались водой. Потом они лежали на раскаленном песке, погрузив ступни в воду, и, пожалуй, впервые делились друг с другом тем, что думают о родителях.

— Это мать все портит, — выпалила Джози. — Я думала, что все дело в грубости отца, но теперь, когда она уехала, я понимаю, кто во всем виноват.

— Мне кажется, она ничего не может с собой поделать, — сказала Эллен. Она была просто счастлива от того, что старые обиды забылись. — Я считаю, что она просто не годится в жены фермеру. Наверное, она вышла замуж за отца, рассчитывая когда-нибудь изменить образ его жизни.

— Она недавно сказала мне, что по-прежнему чувствует присутствие твоей матери рядом, — сказала Джози и хихикнула. — Он когда-нибудь говорил с тобой о ней?

— Нет, никогда, — ответила Эллен и рассказала Джози обо всем, что произошло между ней и отцом в тот день, когда она узнала, кем на самом деле приходится ей Вайолет. — Я даже не знаю, где моя мама похоронена.

— Правда? — удивленно спросила Джози. — Она лежит на церковном кладбище. Не на самом кладбище, а сразу за оградой. Мама говорила, что ее нельзя было хоронить в освященной земле, потому что она сама лишила себя жизни.

— Почему ты не рассказывала мне об этом раньше? — спросила Эллен. Ее покоробило от мысли, что кто-то может быть похоронен в неосвященной земле, особенно если этот кто-то — твоя мать, и еще неприятнее было от того, что ее младшая сестра знала об этом, но не проронила ни слова.

— Мама сказала, что я не должна говорить, и я не осмеливалась, — пробормотала Джози, на лице у нее появилось пристыженное выражение. — Прости меня, но я подумала, что ты наверняка знаешь это сама.

— Никогда больше не позволяй матери становиться между нами, — сказала Эллен. — Я уверена, что папа оттого иногда резок с тобой, что знает, как плохо мама относится ко мне. Если мы будем держаться вместе, то, может быть, это прекратится раз и навсегда. Разве тебе не хочется, чтобы у нас были нормальные мама и папа, чтобы мы жили в обычной семье, у которой есть все необходимое?

Джози кивнула в знак согласия.

Эллен тысячи раз мечтала об этом в прошлом, особенно тогда, когда у них не было электричества, а туалет располагался во дворе. Она смотрела на современные дома в Фальмуте, с их аккуратными садиками и занавесками из белого тюля на окнах, страстно желая тех удобств и комфорта, которые другие дети принимали как должное. Но в то же время ее другая половина сознавала, что у нее и Джози есть нечто такое, чего до смерти хотелось многим — этот пляж, домашние животные, леса и утесы. У детей в Фальмуте могли быть телевизоры, проигрыватели, всегда чистые и уютные дома, но порой все это им смертельно надоедало.

— Правда, наши родители такие, как они есть, так что бессмысленно желать других. Джози, мы заставим весь мир восхищаться нами… ты станешь знаменитой моделью, а я… — она внезапно умолкла, осознав, что еще не знает, кем на самом деле собирается стать.

— А ты кем хочешь быть? — спросила Джози, почувствовав, что ее сестра туманно представляет свое завтра.

— Я не знаю, может быть, учительницей или кем-то в этом роде.

— Чтобы добиться всего этого, нужно очень сильно захотеть, — сказала Джози. — Каждый вечер, укладываясь спать, я представляю себя моделью на подиуме.

После этого обе погрузились в дружелюбное молчание, позволяя солнцу ласкать кожу. Однако Эллен было немного не по себе от собственного открытия. Оказывается, она еще не знает, что делать в будущем. У нее возникло ощущение, что она не может заглянуть дальше сентябрьского возвращения в школу и перехода в девятый класс.

Потом они возвращались домой, взявшись за руки и во все горло распевая песенку «Я люблю жизнь», которую исполняли Джерри и группа «Пейсмэйкеры».

Внезапно Джози вырвала руку и толкнула Эллен локтем.

— Смотри, там стоит машина! Кто бы это мог быть?

— Не знаю, — ответила Эллен, глядя на светло-серый седан, на тропе рядом с домом. — Я никогда не видела ее раньше.

Подгоняемые любопытством, они пустились бежать, но замерли как вкопанные перед оградой сада, увидев мать в распахнутых входных дверях.

— О, нет! — выдохнула Эллен.

Джози не произнесла ни слова, но лицо ее побледнело.

— Так вот чем вы занимаетесь целыми днями, пока меня нет! — завопила Вайолет, как только они миновали калитку. — Они, видите ли, купаются! Одежда разбросана по полу! Кровати не убраны! Ну-ка немедленно в дом и марш наверх, наденьте на себя что-нибудь приличное. Как хорошо, что я вернулась за Джози! Я так и знала, что вам двоим — тебе, Эллен, и твоему отцу — нельзя ничего доверить.

Только теперь девочки заметили, что в кухне находится отец, сидящий с сердитым и напряженным видом. Там был и другой мужчина — низкорослый и толстый, одетый в темный костюм.

— Привет, мам, — заметно нервничая, проговорила Джози. — Как бабушка?

— Очень больна, — сухо ответствовала мать. — Этот вой дядя Брайан. Мне пришлось попросить его отвезти меня сюда, потому что мне совершенно ясно, что за тобой нужен глаз да глаз.

— Вайолет, с ними обеими все в порядке, — вмешался отец, и голос его дрогнул от едва сдерживаемого гнева. — Их сегодня отпустили пораньше, а день жаркий. Почему бы им не искупаться?

— Марш наверх! — Вайолет указала на лестницу и осталась стоять с поднятой рукой, будто намереваясь отвесить им по оплеухе, пока они проскальзывали мимо нее. — Упакуй свои вещи, Джози, мы выезжаем через несколько минут. Я и так заставила Брайана слишком долго ожидать.

Наверху девочки быстро сняли с себя мокрые купальные костюмы и переоделись.

— Я не могу ехать с ней, я там умру, — прошептала Джози. — Что мне делать?

Эллен тоже была в ужасе. В понедельник они должны приступить к работе, были у них и другие планы. Мысль о том, что их разлучат, была невыносимой, но Джози придется куда тяжелее.

— Я попытаюсь уговорить папу остановить ее, — быстро сказала она.

Но когда они снова спустились вниз, Эллен поняла — мать и ее брат приехали довольно давно, а отец уже успел рассказать о том, что девочки нашли работу. Теперь Вайолет, кипя злобой, разглагольствовала как раз об этом.

— Я не допущу, чтобы моя дочь работала в пляжном павильоне, — голосила она. — О чем ты думаешь, Альберт? Ее настоящее место рядом с матерью и бабушкой!

— Не заставляй ее ехать, — Эллен была настолько взволнована, что даже позабыла о том, как Вайолет ненавидит, когда падчерица вмешивается в разговор. — Ей будет плохо в Хельстоне, а в том, чтобы работать на пляже, нет ничего особенного. Большинство из тех, кто там работает — студенты.

— Плохо рядом с матерью? — взвизгнула Вайолет, и ее мучнисто-белое лицо побагровело от ярости. — Я даю ей возможность встретиться с ее настоящими родственниками, ее тетками, дядьями, двоюродными братьями и сестрами. Ты, конечно, как и твой отец, можешь быть счастлива, до конца своих дней выгребая навоз из коровника, но в отношении Джози у меня другие планы.

— Джози — и моя дочь, поэтому я говорю, что она останется здесь, — наконец прервал ее Альберт. — Твоим чертовым родственникам в Хельстоне глубоко наплевать на тебя, так с чего бы это они внезапно начали заботиться о Джози?

Он схватил обеих девочек за руки и вытолкал во двор, бормоча вполголоса, чтобы они спрятались куда-нибудь и не попадались на глаза.

— Послушай, женщина, — рявкнул он, вернувшись в дом, — я знаю, из-за чего сыр-бор. Ты хочешь выставить Джози напоказ как призовой трофей, потому что она — первая настоящая красавица в этом твоем проклятом семействе. Ну так вот, я не допущу, чтобы она из-за этого страдала. Возвращайся к своей ведьме-мамаше, пусть она вволю поизмывается над такой сиделкой, как ты, но будь я трижды проклят, если Джози станет тому свидетелем!

Снаружи девочки вцепились друг в друга, насмерть перепуганные, потому что когда их отец начинал в ярости произносить подобные тирады, от него можно было ожидать чего угодно.

— Но ведь Вайолет имеет право взять свою дочь с собой, — вмешался Брайан, пытаясь рассудительным тоном утихомирить зятя и сестру.

— А ты не лезь в это дело, — предостерег Альберт. — Я сказал, что Джози останется здесь, поэтому садись в свою тачку и катись отсюда.

— Я не могу доверить тебе Джози, — внезапно выкрикнула Вайолет. — Ты способен начать домогаться ее!

— Что ты сказала? — ошеломленно взревел Альберт, и девочки еще теснее прижались друг к другу, глядя на дверь, словно из нее вот-вот должен был вывалиться труп. — Я всегда подозревал, что в твоей коровьей башке водятся грязные мыслишки, но теперь меня от тебя просто тошнит. Убирайся отсюда немедленно!

Девочки бросились в лесок позади дома, но даже на таком расстоянии, они услышали хлесткий звук пощечины. Пронзительно вскрикнула Вайолет, а потом раздался шум, словно дрались двое мужчин, и грохот опрокидываемой мебели.

— Что же мне делать? — дрожа как в лихорадке, спросила Джози. Кровь отлила от ее лица.

— Не знаю, — ответила Эллен. Отец был так силен, что она боялась, как бы не вышло беды и брат Вайолет не получил тяжелых повреждений. Это может повлечь за собой уголовную ответственность. Но что напрочь выбило ее из колеи, так это слова мачехи о том, что отец способен домогаться Джози. Она совершенно точно знала, что это означает — всего несколько месяцев назад один мужчина из Пэдстоу был осужден за то, что изнасиловал собственную дочь, и в округе несколько недель подряд только об этом и говорили.

— Неужели папа действительно сделал бы это со мной? — жалобно протянула Джози, начиная плакать.

— Нет, — сердито прервала ее Эллен. — Она просто пыталась привлечь брата на свою сторону. За свои слова она и в самом деле заслуживает хорошей взбучки.

Джози не ответила, а просто пошла к дому, и Эллен ясно поняла, что лишилась всего завоеванного ею в отношениях с сестрой за последние несколько недель. Ее мачехе снова удалось восторжествовать, воздвигнув между ними преграду.

Эллен выждала в зарослях еще несколько минут, сожалея о том, что вообще открыла рот. Потом, сообразив, что отцу может понадобиться союзник, последовала за сестрой.

Дядюшка Брайан мешком сидел на одном из стульев во дворе, прижимая ко рту окровавленный платок. Отца нигде не было видно, но она слышала, как наверху мать с Джози гремят выдвижными ящиками комода.

Шокированная, Эллен бросилась в амбар и обнаружила там отца, который сидел на ящике и потирал разбитые костяшки пальцев.

— Она покидает нас совсем? — спросила Эллен. И хотя она была бы рада навеки распроститься с мачехой, о Джози она не могла этого сказать.

— Не может быть, чтобы мне так повезло, — мрачно проговорил он. — Она вернется, но к тому времени погубит девочку.

— Не позволяй ей забрать Джози, — взмолилась Эллен.

Он взглянул на нее — в темных глазах отца вспыхнули тревога и беспокойство.

— Я не могу остановить ее, — произнес он внезапно охрипшим голосом. — Я пытался, но… она приволокла с собой братца и вывела меня из себя настолько, что я отделал обоих и сам сунул голову в ловушку.

Эллен все поняла — если мачеха обратится в полицию, закон будет на ее стороне.

— Пожалуйста, пойди и поговори с Джози до того, как мать увезет ее, — умоляюще попросила она. — Не позволяй ей уехать с мыслями о том, что она тебе безразлична.

Когда он не пошевелился и ничего не сказал в ответ, она восприняла это как отказ, повернулась и вышла из амбара. Вайолет укладывала баулы в багажник автомобиля, ее брат уже сидел на месте водителя, а Джози с заплаканным лицом как раз выходила из дома.

— Мы с папой не хотим, чтобы ты уезжала, — сказала Эллен, беря сестру за руки. — Мы хотим, чтобы ты оставалась здесь.

Джози вырвалась.

— Не порти все окончательно, — сказала она, шмыгая носом и вытирая покрасневшие глаза.

— Садись в машину, Джози, — крикнула ей мать.

— Не надо винить меня и папу в этом, — шепотом сказала Эллен, стараясь, чтобы ее не услышала мачеха. — Помни о наших обещаниях. Мы больше не позволим ей встать между нами.

Джози молча пожала плечами. Эллен не смогла бы сказать, было ли это знаком согласия или же сестра просто хотела дать понять, что ее это больше не волнует. Джози забралась на заднее сиденье серого автомобиля, и он с ревом понесся к дороге.

Джози даже не обернулась, чтобы помахать на прощание.

Глава пятая

Когда Альберт спустился на кухню позавтракать, Эллен поставила перед ним яичницу с беконом.

— А ты? — спросил он.

— Я не голодна, — ответила она. — Я просто выпью чаю.

Было начало августа. Джози уехала две недели назад, и поскольку день обещал быть теплым и солнечным, Эллен знала, что предстоит масса работы в пляжном павильоне.

— Что случилось? — спросил Альберт. Ему показалось, что дочь выглядит изможденной и осунувшейся, к тому же обычно она предпочитала завтракать поплотнее. — Не нравится работа?

— С работой все нормально, — сказала она, но в голосе ее послышалась усталость, которую она не смогла скрыть. — Я просто скучаю без Джози, вот и все.

Она ожидала, что отец вспыхнет, но этого не случилось.

— Я тоже, без нее все как-то не так, — сказал он, взглянув на пустой стул. — Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что у нее все в порядке. Хельстон — типичная дыра, и мать непременно начнет доставать ее.

Альберт принялся за еду, и Эллен налила ему чашку чая. Ей особенно не хватало Джози по вечерам, они казались такими длинными и одинокими. Чтобы убить время, Эллен бралась за любую работу по дому, но когда, уже укладываясь спать, видела пустую кровать сестры, на глаза у нее наворачивались слезы.

— Мама привезет ее обратно, когда начнутся занятия в школе? — спросила она.

Альберт подобрал растекшийся желток куском хлеба.

— Я думаю, все зависит от того, какое положение она сочтет для себя наиболее выгодным.

— Что ты имеешь в виду?

Альберт презрительно фыркнул.

— Вайолет из тех людей, которые не придают особого значения обязательствам, долгу или даже любви. Она думает только о себе. И всегда думала.

— Но ведь вы, наверное, любили друг друга, когда поженились, — сказала Эллен.

Секунду или две он молчал, обдумывая ответ, а затем взглянул на нее.

— Полагаю, ты уже достаточно взрослая, чтобы знать правду. Вайолет просто оказалась рядом, когда твоя мать умерла, — с горечью произнес он. — Я едва был с ней знаком; она работала обыкновенной барменшей в одном из фальмутских баров. Она с порога заявила, что ее беспокоит, как я буду справляться с тобой и фермой. — На мгновение он умолк и сделал глоток чая. — А я не то что не справлялся, я не знал — день за окном или ночь, поэтому позволил ей кормить и пеленать тебя, убирать дом и все такое. Она осталась, потом бросила работу и окончательно переехала ко мне.

Для Эллен это было неожиданностью. Несмотря на холодность, с которой отец теперь относился к Вайолет, незначительная разница в возрасте между ней и Джози заставляла предполагать, что с самого начала это был брак по любви.

— Но почему ты позволил ей остаться? — спросила она.

Он поморщился.

— Надеюсь, ты никогда не окажешься в таком положении, чтобы понять все это, — сказал он. — Я сходил с ума от горя. Твоя мать была для меня всем в этом мире. Мне, по большому счету, было все равно, жив я или умер, разорился или нет. Но была еще и ты, четырнадцатимесячная, только-только начинавшая ходить. Как бы паршиво мне ни было, я знал, что о тебе нужно позаботиться.

— То есть, она осталась из-за меня?

Он едва заметно улыбнулся.

— В то время мне хотелось так думать. Господь свидетель, я не давал ей повода вообразить, что сильно нуждаюсь в ней. Но ей были нужны ферма и благополучие. Видишь ли, когда Вайолет появилась здесь впервые, была весна; она огляделась, увидела, как здесь красиво, и решила, что ей жутко повезло. Я был последним дураком, что пустил ее к себе в постель, теперь я и представить не могу, что на меня нашло, — и не успел я опомниться, как она уже ожидала Джози.

Мысль о том, что ее отец занимался сексом с Вайолет, буквально шокировала Эллен. Он всегда казался ей человеком строгих правил, не имеющим к этому никакого отношения.

— И тебе пришлось жениться на ней?

— Пришлось, я обязан был так поступить, — мрачно произнес он. — Я не мог выгнать ее, ведь она носила моего ребенка, и я испытывал признательность за то, что она заботилась о тебе.

— Ох, папа, — вздохнула Эллен, внезапно почувствовав себя в чем-то виноватой. — Но какая ей выгода сидеть в Хельстоне? Я не понимаю, что ты имел в виду.

— Возможно, она рассчитывает, что ее семья поможет ей, — сказал он с коротким и злым смешком. — Все ее братья и сестры добились успеха. У этого Брайана свое дело, ему принадлежит какая-то недвижимость; одна из ее сестер замужем за врачом. Но никто из них не желает ухаживать за матерью, и само провидение послало им Вайолет в ответ на их молитвы. Готов биться об заклад, что, оказавшись там, она начала свои бесконечные жалобы о том, как скучает без Джози, потому-то Брайан и привез ее сюда, чтобы забрать дочь. Я предстал перед ним не в самом выгодном свете.

Насколько Эллен знала, до того дня Брайан никогда не встречался с ее отцом, и разыгравшаяся сцена насилия должна была просто потрясти его.

— Так ты считаешь, что она хочет сыграть на сочувствии своих братьев и сестер в этом деле?

— Я думаю, она уже объявила им, что я — мерзавец и законченный неудачник, — он смущенно улыбнулся. — Теперь они получили доказательства, а возможно, поверят и тому, что я представляю опасность для Джози. Кто-нибудь из них просто обязан будет взять ее к себе.

Эллен сразу же поняла, что он имеет в виду, и пришла в ярость. Это настоящая подлость — намекать на приставания к дочери, чтобы получить то, чего тебе хочется.

Любые сплетни взрослых об отце Эллен всегда пропускала мимо ушей, но в данном случае ее волновало, как это скажется на Джози. Если родственнички начнут суетиться вокруг нее, покупать ей новую одежду и делать подарки, сестра может и в самом деле убедить себя, что обвинения, которые выдвигает ее мать, — правда.

— Но ты же не допустишь, чтобы это ей удалось? — спросила она.

Альберт беспомощно развел руками.

— Я ничего не могу поделать. Вайолет не позволит, чтобы в руки Джози попало письмо от тебя или от меня. Если я поеду туда, меня не подпустят к ней на пушечный выстрел. Если я попытаюсь вернуть ее через суд, то проиграю дело. Все против меня.

— Я просто не могу поверить, что Джози так легко нас забудет, — с надеждой проговорила Эллен.

— Не слишком полагайся на это, хорошая моя, — сказал он, вставая из-за стола. — Она — достойная дочь своей матери. В отличие от тебя, она не любит ферму, и с самого раннего детства ей вбивали в голову, что я не обращаю на нее внимания… Пожалуй, тебе следует поспешить, иначе ты опоздаешь на работу. Я приберу здесь сам.

Эллен поднялась из-за стола, шагнула к отцу, обняла его и спрятала лицо у него на груди. Теперь она знала, что он любит Джози и винит себя за произошедшее. Ему так же грустно, как и ей. Эллен хотелось сказать о своей любви к нему, но она знала — отец всегда презрительно относился к тому, что называл «сентиментальной чепухой».

Он крепко обнял ее, а потом отстранил от себя.

— Пора на работу. Сегодня день зарплаты, верно?

Эллен кивнула.

— Знаешь, тебе стоит потратить эти деньги на себя, — сказал он. — Сейчас для этого самое время. И не спеши домой, чтобы приготовить ужин. Погуляй с подружками или сходи в кино, что ли.

Заглянув в спальню, чтобы прихватить свитер, Эллен на мгновение задержалась и взяла в руки фотографию, которая стояла у ее кровати. На ней были сняты они обе. Эллен едва исполнилось восемь, а Джози — шесть лет, но снимал их настоящий фотограф для местной газеты. Он заглянул к ним летом 1955 года вместе с журналистом; они работали над статьей о здешних фермерах. Фотограф сказал, что они с Джози очень миленькие, и попросил разрешения сфотографировать их. Позже он прислал каждой из девочек по экземпляру снимка.

Для Эллен эта фотография была напоминанием о том счастливом времени, когда она еще не знала о своей настоящей матери, а весь ее мир ограничивался фермой и семьей. Но сейчас, глядя на нее в одиночестве, без Джози, она испытывала невыносимую горечь, потому что чувствовала — эта разлука изменит их обеих и ничто уже не будет таким, как прежде.

В павильоне было людно. Девушка, которая обычно работала вместе с Эллен, не вышла на работу, а на пляже Свонпула собралось намного больше народу, чем обычно. Обслуживая бесконечный поток клиентов, разнося подносы с чаем и мороженым, Эллен радовалась, что может отвлечься от мыслей о Джози и ее матери.

Приезжие приводили Эллен в восхищение. Их манеры, различия в говоре, то, как они обращались со своими детьми, было для нее окном в другой мир. Ее и Джози никогда не водили на пляж на целый день. Если они и ходили в свою маленькую бухточку, то всегда одни — самое большее, на что хватало матери, так это строго предупредить их, чтобы они не заплывали далеко. Плавать они научились сами так же, как научились ездить на велосипеде, играть в чехарду, стоять на руках или лазать по скалам. Пикник для них ограничивался яблоком на ходу, и Эллен просто не могла себе представить отца и мать сидящими на песке и попивающими чай из термоса, или плавающими на байдарке, или строящими вместе с детьми замки из песка, как это делали другие родители.

Но больше всего ее интересовали те места, откуда эти люди приезжали. Сама она никогда не бывала дальше Труро, поэтому большие города, такие как Лондон, Бристоль и Бирмингем, представлялись ей загадочными. Она считала, что они должны быть очень грязными, шумными и населенными неприветливыми и злыми людьми, поскольку туристы все время восторгались чистым воздухом Корнуолла, красивыми окрестностями и тем, как милы и дружелюбны местные жители.

Эллен с радостью пользовалась возможностью поболтать с приезжими. Она рассказывала им о местных достопримечательностях, на которые стоило взглянуть, и выражала сочувствие, когда они жаловались на обслуживание в местных пансионатах или кемпингах.

Ей хотелось бы поговорить с юношами и девушками, своими ровесниками, услышать, что они думают о жизни в городе, но она относилась к ним с опаской. Когда они собирались вместе, то зачастую начинали передразнивать ее корнуолльский выговор. Похоже, они считали ее простушкой из-за того, что она не могла им ничего рассказать о танцевальных залах или барах.

Но ведь Эллен жила слишком далеко от Фальмута, чтобы знать, что происходит там по вечерам, и то же самое можно было сказать о большинстве ее школьных подруг. Разумеется, ей было известно, что по вечерам в субботу во всех общинных домах или ратушах по всему Корнуоллу устраивались танцы, но она подозревала, что не это интересует опытных городских подростков.

Может быть, потеря Джози и стала причиной того, что она начала мечтать о своем парне. Ее интимный опыт не простирался дальше нескольких поцелуев в школьном автобусе в дни прошлого Рождества, да и целовалась она с мальчишками, которые выросли рядом с ней, но теперь она решила, что было бы совсем неплохо познакомиться с кем-нибудь еще.

Это лето могло быть совсем другим, если бы Джози осталась с ней, подумала Эллен. Вдвоем они могли бы быстро отшить девчонок, которые передразнивали ее, и даже набраться смелости, чтобы пофлиртовать с парнями.

К четырем пополудни в павильоне наконец наступило затишье, и Эллен беспрепятственно предалась мечтам; она вытирала стойку и убирала посуду со столиков, поджидая хозяина заведения. Тот приходил в половине пятого, чтобы закрыть павильон.

— Привет, красавица! — внезапно прозвучал совсем рядом мужской голос, заставив ее вздрогнуть от неожиданности.

Эллен покраснела до корней волос, потому что мужчина был необычайно красив. Ему было около двадцати пяти, он был рослым, светловолосым и голубоглазым, и на нем не было ничего, кроме узких черных плавок.

— Что вам угодно? — нервничая, спросила она.

— Поцелуй был бы весьма кстати, — сказал он, обнажая в широкой улыбке великолепные зубы. — Но, я полагаю, в меню он не значится?

Эллен засмеялась, но тут же скроила такую мину, будто постоянно слышит от мужчин подобные шуточки.

— Есть чай, сэндвичи, мороженое и шоколад. А поцелуев нет, — беззаботно ответила она.

Мужчина нахмурился.

— Это просто позор. Тогда скажите мне, где вы были сейчас?

Она снова покраснела от смущения.

— Сейчас? Я нигде не была.

— Были, были, я наблюдал за вами некоторое время, — сказал он, опираясь мускулистыми руками о стойку и заглядывая ей в глаза. — Вы прямо-таки утонули в собственных мыслях.

Эллен не могла поверить, что может заинтересовать кого-либо настолько, чтобы он стал изучать ее.

— О, я просто думала о своей сестре, — она снова усмехнулась. — Она уехала в Хельстон, и я скучаю без нее.

— А она такая же красивая, как вы? — спросил он.

У Эллен перехватило дыхание. Кожу мужчины покрывал бронзовый загар, а таких мышц она не видела раньше ни у кого, если не считать киногероев. Она снова пожалела, что Джози нет рядом, этот красавец произвел бы на нее неизгладимое впечатление.

— Мы очень похожи, — застенчиво ответила она. — Многие не могут нас различить.

— Близнецы?

Эллен покачала головой.

— Она на два года младше меня.

— А умеете вы обе танцевать, делать гимнастические упражнения или скакать на лошади? — спросил он.

Вопрос был настолько странный, что Эллен забыла о своем волнении.

— Зачем, ради всего святого, вы спрашиваете об этом?

— Потому что, если умеете, то можете сделать карьеру в цирке. Только представьте себе — вы обе, похожие как близнецы, в усыпанных блестками костюмах. Номер был бы потрясающий!

— Я умею держаться в седле, ведь я живу на ферме, — хихикнула Эллен. — Умею делать стойку на руках, кувырки и танцевать твист. Я также могу приготовить чашечку хорошего чая.

— Ну так угостите меня, — сказал он. — А попозже я проэкзаменую вас на предмет кувырков.

Наливая чай, она внезапно вспомнила, что на окраине Фальмута остановился передвижной цирк.

— Так вы из цирка? — спросила она.

Мужчина широко улыбнулся, обнажив великолепные зубы.

— Верно, — ответил он. — Смотрите!

К ее удивлению, он отошел на несколько шагов от павильона, а потом без видимого усилия подпрыгнул вверх, сделал в воздухе сальто назад и приземлился на ноги. У Эллен от восхищения отвисла челюсть. Несколько человек, оказавшихся поблизости, также выглядели изумленными.

Он вернулся к ней, даже не запыхавшись, и протянул руку.

— Пьер, один из «Летающих братьев Адольфо», — представился он.

— Так вы — француз? — недоверчиво проговорила она. Поначалу ей показалось, что у него выговор уроженца северной Англии.

Он подмигнул:

— Я такой же француз, как мои партнеры по номеру — мне братья, но для публики мы всегда устраиваем маленькое шоу. — Он взял ее руку и поднес к губам. — Vu es ires jolie, madame[1], могу я узнать ваше имя?

— Эллен, — ответила она, и когда он поцеловал кончики ее пальцев, по спине у нее побежали мурашки. — Но я не думаю, что смогу работать в цирке, я привыкла ездить на старых клячах, а мои гимнастические таланты не сравнить с вашими.

— Я мог бы позаниматься с вами, — сказал он, не отпуская ее руку и глядя прямо в глаза. — Я буквально вижу вас в лучах прожекторов, как вы беретесь за канат, чтобы подняться ко мне на трапецию, в изумрудно-зеленом костюме с блестками, а в волосах у вас сверкают маленькие серебряные звезды — просто сенсация!

Эллен понимала, что это всего лишь шутка, но какая-то часть ее существа хотела в нее верить. Она была в цирке один-единственный раз, когда ей было десять лет, будучи ученицей воскресной школы. Ничего прекраснее Эллен с тех пор не видела. И много недель спустя они с Джози играли в цирк: надевали свои купальные костюмы, а затем, используя старую тюлевую занавеску наподобие накидки, медленно вытанцовывали по амбару, изображая артистов на трапеции.

— Вот ваш чай, — сказала она, чтобы скрыть смущение. — Для меня не может быть никакого цирка, мне нужно проучиться еще два года в школе, а потом поступить в колледж или университет. Я просто подрабатываю на каникулах.

— Ага, значит кроме потрясающей красоты у вас есть и голова на плечах, — отозвался он. Улыбка его была очень теплой. — Ну, как бы там ни было, приходите сегодня вечером на представление. Я дам вам контрамарку, после представления познакомлю с другими артистами, а потом мы с вами поглядим на животных.

Эллен потеряла дар речи. Она не знала, приглашают ли ее на свидание или просто предлагают контрамарку на представление. Но каковы бы ни были его намерения, ей хотелось пойти.

— Ну, как? — спросил мужчина, вопросительно изгибая светлую бровь. — Хотите пойти?

Ей хватило одного взгляда на его красивое лицо с высокими скулами и улыбающимся ртом, чтобы понять — она готова пойти куда угодно, лишь бы снова увидеть его. При этом, однако, она отдавала себе отчет, что отцу это совершенно не понравится.

— Не знаю, — заколебалась она, быстро взвешивая все «за» и «против». Отцу совершенно не обязательно знать, где она была, кроме того, он сам сказал, чтобы она куда-нибудь сходила сегодня вечером. — Понимаете, мне нужно успеть на последний автобус, чтобы добраться домой, а он уходит из Фальмута в половине одиннадцатого. В котором часу заканчивается представление?

— Задолго до отхода вашего автобуса, — ответил он, протянул руку и потрепал ее по щеке. — А сейчас я еще немного поплаваю, это входит в мою ежедневную тренировку. Но билет будет ждать вас в кассе. Просто скажите, что Пьер обещал оставить для вас контрамарку.

Он повернулся и широко зашагал по пляжу, прежде чем она успела напомнить, что он не заплатил за чай.

Задыхаясь от волнения и нетерпения, Эллен влетела в небольшой магазинчик готовой одежды в Фальмуте за несколько минут до закрытия. Она намеревалась купить кремовое платье, которое примеряла несколько дней назад. К счастью, оно оказалось на месте. Схватив платье, она заплатила за покупку и побежала вниз по главной улице, проталкиваясь через толпу туристов. Она направлялась в «Дольчис», обувной магазин, который работал до половины шестого, чтобы купить туфли.

На каждом шагу висели рекламные плакаты цирка, и ее охватил трепет, когда она увидела на них братьев Адольфо, летящих под куполом, а под ними в клетках восседали тигры и львы, грозно рыча на дрессировщика. Вечернее представление начинается не раньше половины восьмого, так что, когда она купит туфли, у нее останется еще масса времени.

Дамская туалетная комната кафе «В гавани» была скудно освещена, но это было единственное место, о котором она знала, что там есть чистые полотенца и горячая вода, а посетителей немного. Она разделась, оставшись в одних трусиках и лифчике, быстро вымылась и надела новое платье.

Если бы не Пьер, Эллен ни за что не потратила бы весь свой заработок на такую непрактичную вещь. Но стоило ей надеть платье, как она перестала беспокоиться о том, сможет ли бегать в нем, скакать на лошади или ездить на велосипеде. Оно было чудесное. Кремовый цвет оттенял ее загар, покрой подчеркивал стройную фигуру, и Эллен чувствовала себя ровней любой девушке из большого города.

К тому времени, когда она привела в порядок волосы, накрасила губы и ресницы и надела новые босоножки с острыми носами, Эллен превратилась в совершенно другую девушку. Она ничем не напоминала ту, которая ушла с фермы сегодня утром с туго стянутыми в конский хвост волосами, одетая в бесформенную черную юбку и легкие спортивные туфли.

Еще раз взглянув на свои волосы, Эллен вздохнула: они были слишком непокорными и вились, как в голливудских фильмах сороковых годов. Сейчас в моде были короткие, гладко прилизанные прически, но даже постригшись, пригладить свои волосы ей все равно бы не удалось. Так что с этим ничего поделать было нельзя. Она сунула свою старую одежду и спортивные туфли в пакет и торопливо прошла через кафе, избегая любопытных взглядов посетителей.

И только встав в очередь к билетной кассе, Эллен почувствовала страх. Она будет выглядеть жутко глупо, если Пьер не оставил для нее билет. Что ей тогда делать? Заплатить самой, чтобы посмотреть представление? А что если он решит, что она преследует его?

Но билет ждал ее; Пьер даже приложил к нему записку. «Я буду смотреть только на вас, и улыбаться только вам», — писал он.

У Эллен снова побежали мурашки по спине. Окруженная толкающимися, возбужденными людьми, задыхаясь от острого запаха животных и оглушенная нестройным ревом органа на ярмарочной площади, она едва не потеряла сознание. Эллен просто не могла поверить, что отважилась на такой поступок.

Ее место оказалось совсем рядом с ареной — удобное, обитое бархатом кресло, выгодно отличавшееся от жестких, расположенных ярусами деревянных скамеек, на которых расположились остальные зрители. В цирке продавалась пестрая программка представления, где среди множества фотографий обнаружился и снимок Пьера с «братьями», которые выглядели просто потрясающе в своих облегающих небесно-голубых трико с блестками. Эллен опасливо окинула взглядом ряды скамей под куполом шапито, надеясь, что не обнаружит там никого из знакомых. Она твердо намеревалась рассказать отцу о том, что была в цирке, но признаться в том, что ходила туда одна, она не могла. Помянув недобрым словом свои бросающиеся в глаза волосы, Эллен вспомнила, сколько раз в прошлом они выдавали ее, когда она пускалась на какую-либо уловку.

Но никого из знакомых не было видно, а места вокруг нее быстро заполнялись. Наконец грянул оркестр и на арену с кульбитами и прыжками выбежала группа акробатов.

Чувства, которые Эллен испытала ребенком, впервые в жизни наблюдая цирковое представление, многократно усилились, потому что теперь она знала, что вовсе не магия позволяет людям балансировать на проволоке или заставляет больших кошек перепрыгивать с одной тумбы на другую, а годы упорного труда и тренировок. Она забыла, что пришла в цирк одна, и смеялась над клоунами, восхищалась красотой поднимающихся на дыбы белых лошадей, восторженными криками вместе со всем залом приветствовала морских котиков, жонглирующих мячами.

Следом на арену выбежали шестеро братьев Адольфо. Они выглядели потрясающе молодыми и красивыми в своих голубых трико с короткими, усеянными блестками пелеринами, но Пьер затмевал их всех. К ее восхищению, перед тем, как пройтись колесом по арене, он подошел к бортику, остановился и отвесил ей церемонный поклон.

С трепетом она наблюдала за тем, как он и остальные пятеро отбросили свои пелерины, а затем взобрались по канатам к трапециям. Над ареной была натянута страховочная сетка, но она не внушала доверия, и ее сердце билось как испуганная птица. Акробаты поднимались все выше и выше, под самый купол, а потом один за другим принялись раскачиваться на трапециях. Ей стало еще страшнее, когда трое из них, включая Пьера, остались висеть, согнув ноги в коленях. Они продолжали раскачиваться и ловили партнеров, выполняющих головоломные прыжки, за руки. Потом пришел черед Пьера раскачаться, прыгнуть и быть пойманным в самую последнюю секунду.

Эллен с трудом заставляла себя смотреть. Сердце ее бешено билось от страха, а на глазах выступили слезы, настолько прекрасным было это зрелище, походившее на балет в воздухе. Стоило Пьеру остаться на трапеции одному, как он посылал ей воздушный поцелуй, а по ее спине пробегал приятный холодок.

Почти с облегчением она дождалась финальной части номера: четверо мужчин образовали живую цепочку, держа друг друга за ноги. Раскачиваясь, они спускались все ниже и ниже, пока первый из акробатов не упал на сетку, оттолкнулся, сделал сальто в воздухе и приземлился на ноги уже на арене; за ним тут же последовали остальные. Но Пьер и его напарник по-прежнему оставались наверху. Вдруг, вместо того, чтобы спуститься вниз, они снова оказались в воздухе, на этот раз выполнив двойное сальто и поймав раскачивающуюся по другую сторону купола трапецию. Публика разразилась приветственными криками, многие вскочили с мест, хлопая в ладоши и топая ногами в знак одобрения.

Наконец, все «братья» оказались внизу и, подхватив свои пелерины, легкими шагами двинулись вдоль бортика, посылая зрителям воздушные поцелуи. Пьер опять остановился перед Эллен и низко поклонился, а потом бросил ей свою накидку.

— Это ваш парень? — прошептала женщина, сидевшая рядом с ней.

— Просто приятель, — шепотом ответила Эллен, сжимая в руках накидку, словно это был спасательный круг.

— Вам повезло, — сказала женщина. — Он выглядит как бог.

Когда начался парад-алле и лошади со слонами двинулись по арене, а все артисты и клоуны либо восседали верхом на них, либо торжественно вышагивали рядом, Эллен пришло в голову: ведь Пьер, бросая ей свою накидку, знал, что девушке придется задержаться и вернуть ее владельцу. Но к этому моменту она уже унеслась в мир фантазий. Пусть Салли Тревойз встречается со своим прыщавым мальчишкой из обувного магазина, зато она отправляется на свидание со светловолосым богом, разъезжающим верхом на слоне.

Когда зрители устремились к выходу из шапито, Пьер прошел к ней по опустевшей арене, накинув на себя нечто вроде халата.

— Пойдемте со мной, — сказал он, протягивая руку, чтобы помочь ей перебраться через бортик. — Вам понравилось представление?

— Все замечательно и просто потрясающе, — ответила она. — Но вы были особенно великолепны. Неужели вам не страшно там, наверху?

Он взглянул куда-то под купол и пожал плечами.

— Теперь это стало моей второй натурой, я никогда об этом не думаю. Что бы вы хотели посмотреть для начала?

— Животных, — с нетерпением вырвалось у нее. — Особенно ту обезьянку, которая выступала с клоунами.

Он провел ее через служебный вход, и Эллен оказалась среди кажущегося хаотическим скопления автоприцепов, грузовиков, палаток и клеток. Повсюду сидели, курили и пили чай артисты; в свете заходящего солнца их грим выглядел кричаще безвкусным.

По одну сторону стояли слоны, прикованные к массивным столбикам цепями, обмотанными вокруг их ног, в небольшой огороженный паддок вели лошадей, а в мелком бассейне с водой плескались котики. Но больше всего ее взволновали львы и тигры, которых уже заперли в тесные клетки, где они с трудом могли пошевелиться.

— Разве это не жестоко? — с тревогой в голосе спросила Эллен. Звери яростно рычали и били хвостами. Вблизи они выглядели далеко не так великолепно, как на арене; шерсть их была тусклой и свалявшейся.

— Они привыкли, — равнодушно ответил Пьер.

Запах помета хищников был настолько невыносимым, что Эллен пришлось зажать нос. Пьер рассмеялся:

— Вблизи все не так уж очаровательно, правда?

Он был прав. Остатки волшебства рассеялись, когда она увидела, что крошечный клоун, наряженный ребенком, оказался на самом деле довольно уродливым карликом, а девушки, которые выглядели такими молодыми и красивыми, когда гарцевали на лошадях в красных шелковых шортах и жилетах, оказались, на поверку, обрюзгшими дамочками лет тридцати; они слонялись по цирковому табору, небрежно сжимая в зубах сигареты.

Но странное дело, отсутствие волшебства и очарования возбуждали Эллен еще больше, ведь Пьер держал ее за руку и время от времени прикасался к ее щеке или волосам, шепча, какая она красивая. Он показал ей трейлер, в котором жил вместе с одним из своих «братьев», Джеком, или Жаком, как он именовался в программке. Трейлер был крохотным, но очень уютным и чистым, и Пьер сказал, что циркачам приходится быть очень организованными, поскольку их жизнь заполнена тяжелой работой и подчиняется суровой дисциплине.

— Мы никогда не можем позволить себе расслабиться, — продолжал он. — Когда гастроли заканчиваются, все необходимо сложить и упаковать. Затем мы порой по два-три дня добираемся до места следующего представления, и вся труппа помогает заново поставить шапито, расставить скамьи и наладить оборудование. Когда представлений нет, мы тренируемся, занимаемся рекламой, ремонтируем поломанный реквизит, да и костюмы следует выстирать и высушить. Пара дней дождей — и мы по колено в грязи, но представление все равно должно состояться, животных надо кормить и поить; так все и катится, без остановок и перерывов.

Внезапно Эллен обнаружила, что уже четверть одиннадцатого и ей пора уходить. Она почти ничего не успела увидеть, ей хотелось поговорить с другими артистами, познакомиться со всеми «братьями Адольфо», узнать, откуда родом Пьер и как он стал воздушным акробатом, но времени на это не оставалось.

— Мне нужно бежать, — с сожалением сказала она. — Автобус вот-вот уйдет.

— Как бы я хотел, чтобы вам не нужно было никуда уходить, — проговорил Пьер, беря ее лицо в ладони и заглядывая в глаза. — С момента нашей встречи на пляже я знал, что вы самой судьбой предназначены для меня. Я боюсь, что завтра вы можете не прийти, и мы больше не увидимся.

Его слова потрясли и ошеломили Эллен.

— Вы хотите увидеть меня снова? — прошептала она, не будучи в силах поверить, что такой человек, как он, может захотеть стать ее другом.

— Завтра, послезавтра, на следующей неделе — всегда, — сказал он.

Они стояли в окружении трейлеров; из каждого окошка струился свет, ложась крохотными озерцами золотистого сияния на вытоптанную траву. Со всех сторон неслись смех, выкрики и музыка, запахи кухни смешивались с запахом животных, и небо было усыпано звездами. Все выглядело так непривычно и странно, словно в чужой стране, было просто невозможно представить себе, что за скоплением трейлеров и палаток лежал маленький сонный Фальмут.

— Мне все-таки надо бежать, — проговорила она, сознавая, что если он попросит ее остаться, она подчинится, несмотря на неотвратимый гнев отца.

— Один поцелуй перед тем, как вы уйдете, — промолвил он и внезапно сжал ее в объятиях.

Когда их губы встретились, она тут же позабыла о своих страхах и сомнениях. Никогда еще она не испытывала такого сладостного и в то же время опасного чувства. Казалось, ее тело тает в объятиях Пьера, и каждый нерв звенит от блаженного напряжения.

— А теперь беги, не опоздай на автобус, — сказал он, держа Эллен за плечи и нежно лаская ее обнаженные руки. — Я бы пошел с тобой, но в таком виде, пожалуй, не стоит, как ты считаешь?

Эллен рассмеялась. В автобусе наверняка окажутся люди, с которыми она знакома, и можно вообразить, что будут болтать завтра в деревенской лавке, если ее увидят с мужчиной, тело которого облегает голубое трико, усыпанное блестками.

— Нет, тебе не нужно меня провожать. А где мы увидимся завтра?

— У нас есть еще и дневное представление. Приходи в цирк в половине третьего, а потом мы отправимся куда-нибудь перекусить. Вот и все, у тебя осталось только пять минут до отправления автобуса.

Эллен пришлось снять туфли и подобрать подол платья, но она была в таком восторженном состоянии, что могла бы пробежать без передышки все эти четыре мили до дому. Очередь пассажиров уже втягивалась в автобус, когда она, запыхавшись, влетела на остановку, кивками и улыбкой приветствуя тех, кого знала.

Автобус набрал скорость. Эллен прислонилась головой к стеклу и закрыла глаза, вызывая в памяти поцелуй Пьера. Внизу живота что-то томительно сжалось, и все ее тело охватило жгучее желание. В первый раз она порадовалась тому, что Джози нет дома. Она не хотела делиться своими чувствами ни с кем.

Глава шестая

В субботу утром у Эллен все буквально горело в руках. Она встала в шесть, а в семь уже копала картошку вместе с отцом, успев к тому же накормить кур, приготовить завтрак, подмести и вымыть пол на кухне.

— Ты прямо летаешь сегодня, — заметил Альберт, слезая с трактора, чтобы помочь ей собрать выкопанные клубни. Было еще только около десяти, Эллен уже наполнила дюжину больших мешков, но по-прежнему выглядела свежей и полной сил, как будто и не бралась за работу. — На это есть какая-то особенная причина?

Эллен улыбнулась и отерла локтем пот со лба, потому что руки у нее были покрыты коркой подсыхающей земли.

— Мне нравится такая работа, земля теплая и рыхлая, и она так хорошо пахнет. Это немного похоже на поиски клада.

— Мне такое и в голову не приходило, — сказал Альберт и тоже улыбнулся, потому что нынешний урожай выдался как никогда обильным. — Я помню времена, когда земля раскисала от дождей, а картошка была такой мелкой, что я с трудом отыскивал ее.

Он достал из кабины трактора термос с чаем, и они уселись на перевернутые ящики.

— Ты тоже тяжело работал на ферме, когда был такой, как я сейчас? — неожиданно спросила Эллен.

— Теперь, оглядываясь назад, я бы ответил — да, но ведь я не знал другой жизни, — ответил он, пожимая плечами. — Я считал себя счастливчиком, потому что у меня была горячая еда каждый день, а ведь многие люди умирали с голоду в тридцатых годах.

— Неужели тебе никогда не хотелось заняться чем-нибудь другим, уехать куда-нибудь? — с любопытством спросила она, внезапно осознав, что ей почти ничего не известно о прошлом отца.

— В то время, если человек не родился джентльменом, ему оставалось только фермерство, рудники или рыбная ловля. Знаешь, если бы мои братья не отлупили меня за то, что я хотел завербоваться в армию, когда началась война, все могло бы быть по-иному. Но кто-то из нас должен был остаться, и жребий пал на меня. Нашего Дика убили в сороковом во Франции, ему только-только исполнилось двадцать шесть. Он был на год старше меня, и его смерть подкосила нашего отца. Папа умер через год, так что у меня не было другого выхода, как остаться здесь.

— А я и не знала, что у тебя были братья! — удивленно воскликнула Эллен. — А где сейчас остальные?

— В живых только один — Эрик, он на два года моложе. Мы с ним расстались после смерти матери; ферма досталась мне, и вскоре он уехал. Не знаю, где он сейчас, ничего о нем не слышал с тех самых пор.

— Почему ты никогда не рассказывал об Эрике и Дике? — нерешительно спросила она. То, что отец никогда не упоминал о братьях, показалось ей странным.

Альберт пожал плечами.

— Не знаю. Я подумал, что раз мы не поддерживаем отношений, то и говорить об этом незачем. А потом я женился на Клэр, твоей матери. Она не годилась в жены фермеру, это слишком тяжело для женщины, которая рождена для другой жизни. Может, если бы я был плотником или строителем и купил бы маленький домик в городе, все было бы иначе.

Отец умолк, и Эллен поняла, что больше он ничего об этом не скажет.

Прихлебывая чай, девушка раздумывала над словами отца. Еще неделю назад она бы согласилась с ним, но встреча с Пьером открыла для нее новые горизонты. Интересно, полюбила бы она его, если бы он занимался чем-нибудь обыкновенным, например, водил грузовик или работал на стройке? Может быть, привязанность ее матери к Альберту Пенгелли отчасти объяснялась очарованием красивейшего места, в котором располагалась их ферма, и романтическими представлениями о том, что ее возлюбленный собственноручно выращивает овощи и доит коров.

— Возможно, — проговорила она. — Но я думаю, что это судьба. Люди влюбляются потому, что так и должно случиться.

Альберт коротко рассмеялся и взъерошил ее волосы.

— Ну-ка, ну-ка, интересно, что моя маленькая девочка знает об этом?

Эллен покраснела.

— Только то, что прочла в книгах, — пробормотала она. — Пожалуй, пора снова браться за работу. Я пообещала Джанет, что приеду к ней сегодня в город после обеда.

За завтраком она рассказала отцу, что вчера вечером вместе с Джанет, школьной подругой, побывала в цирке, и показала Альберту свои новое платье и туфли. Он, кажется, остался доволен ее выходом в свет и даже сказал, что следует почаще развлекаться. Эллен поняла, что он не будет возражать, если и сегодняшний вечер она проведет вне дома.

— Ближе к полудню заканчивай с картошкой, солнце слишком жаркое, чтобы работать под ним столько времени, — сказал он. — Кроме того, ты заслужила отдых, так что можешь остаться в городе, если хочешь. Я все равно сегодня пойду в бар.

Эллен просияла. Она не ожидала, что все пройдет так легко!

Дневное представление оказалось столь же блестящим и волнующим, как и вечернее, отчасти потому, что Эллен теперь кое-что знала об артистах, а также из-за большого количества детей в цирке. Их восторг и восхищение были заразительны.

Наконец на арену выбежали Пьер и его «братья», и так же, как и вчера вечером, Пьер приблизился к ней и бросил ей свою пелерину. Когда же он послал ей воздушный поцелуй, внутри у нее все сжалось от воспоминания о том, как они целовались в полумраке между трейлерами. Эллен не сводила с него глаз, пока он взбирался все выше к трапеции, бессознательно отмечая, как сильные мускулы на его бедрах и руках натягивают тонкую ткань трико.

Когда он выпрямился на трапеции и улыбнулся публике, она снова увидела его высокие скулы и полные губы. Интересно, ощущает ли Пьер свое могущество там, наверху, ведь он знает, что глаза всех зрителей прикованы к нему. Может быть, это льстит ему и тешит его тщеславие, или же он относится к своей профессии как к некоему лицедейству?

Единственное мужское тело, которое она видела обнаженным, принадлежало ее отцу, да и было это несколько лет назад, когда у них еще не было ванной и по воскресеньям отец купался в корыте на кухне. Эллен помнила, как удивлялась, зачем ему эта странная свисающая штука, окруженная волосами, и только несколько лет спустя, когда увидела, как жеребец взобрался на кобылу, поняла, что это такое.

Эллен хорошо представляла себе, как Пьер выглядит обнаженным — ведь когда она встретила его впервые, на нем были только почти символические плавки. У него прекрасное тело, наконец решила она, и задала себе вопрос — а что он подумает о ней самой, о ее теле? Эллен знала, что ей должно быть стыдно за такие мысли, но ничего не могла поделать с собой. Однажды она увидела свою кошку Флафф во время течки; за ней увивались сразу два кота. Флафф прижалась к земле, чувственно потягиваясь, извиваясь перед ухажерами — дразня и одновременно приглашая взять ее. Именно так Эллен чувствовала себя сейчас — ее вымытые волосы, покрытые лаком ногти на ногах и новое платье были всего лишь увертюрой. Она добивалась того, чтобы Пьер захотел ее.

В то же время это казалось ей непристойным, она как бы становилась на одну доску с обыкновенными грубо размалеванными девками, которые торчали на всех углах в Фальмуте и строили глазки проходящим парням.

Как и в прошлый раз, после окончания представления Пьер вернулся на арену, чтобы проводить ее за кулисы. Но теперь он обнял и поцеловал ее, не обращая внимания на то, что в проходах между скамьями еще толпились люди, направляющиеся к выходу. Эллен испытала мгновенный укол страха — ее мог увидеть кто-нибудь из знакомых, но этот страх тут же рассеялся. Гораздо важнее было то, что он горел желанием увидеть ее.

— Ты выглядишь как конфетка, так бы и съел тебя, — сказал он, хотя она была одета в то же платье, что и вчера. — Ты успела на автобус? Я беспокоился. Мне все-таки следовало пойти с тобой.

— Я успела в самый последний момент, — с улыбкой произнесла она, тронутая его галантностью.

Эллен подождала, сидя на ступеньках трейлера, пока Пьер переодевался и смывал грим. Затем он предложил сесть на паром до Сент-Моуза, пересечь устье реки и пообедать где-нибудь в уютном местечке. Пока она ждала, наблюдая за пробегающими мимо артистами, ей представилось, как она рассказывает о Пьере подружкам в школе: «Он — акробат, работающий на трапеции, и в самое первое свидание он пригласил меня в Сент-Моуз пообедать». Подруги будут просто поражены; это звучит совершенно по-взрослому.

Пьер вышел из фургона, одетый в джинсы и белую рубашку с короткими рукавами; выглядел он лучше любого киногероя.

— Я еще не бывал на той стороне дельты, — сказал он, взял Эллен за руку и уверенно повел через скопление прицепов и фургонов. — Но мне говорили, что там очень красиво.

— В Корнуолле везде красиво, — с гордостью заметила она. — А ты откуда родом?

— Ниоткуда, если честно, — сказал он. — Родился я в Лидсе, но мои родители все время переезжали, и дольше всего на одном месте я прожил в Илкли во время войны, пока они выступали перед солдатами.

— Они тоже были акробатами? — спросила она.

— Нет, мой отец был фокусником, а мать — его ассистенткой. Несколько лет назад он закончил карьеру, вышел на пенсию, и они вернулись обратно в Лидс.

— А как же вышло, что ты выбрал трапецию?

— Когда война закончилась, мой отец получил работу в цирке Блэкпула. Это было роскошное представление, в нем была масса самых разнообразных номеров. Я постоянно глазел на акробатов и гимнастов на трапеции, а вскоре они уже давали мне уроки мастерства. Я думаю, у меня были способности от природы, потому что спустя пару лет одна семья акробатов пригласила меня выступать с ними в летнем сезоне. Я тогда умел исполнять только самые простые трюки, но они взялись серьезно учить меня: я ездил к ним в выходные и по праздникам, ну и пошло-поехало.

Они уже были у самого парома, вокруг толпились люди, и Эллен пришлось прекратить свои расспросы, пока они не достигли противоположного берега.

Раньше она редко бывала в Сент-Моузе, последний раз — прошлым летом с Джози. С их точки зрения, местечко было так себе — слишком маленькое и тихое, а несколько местных лавчонок нагнали на них настоящую тоску. Однако теперь, когда Пьер принялся восхищаться старинными изящными коттеджами у гавани, чистотой и покоем городка и в конце концов заявил, что с удовольствием поселился бы здесь, Эллен посмотрела на Сент-Моуз совсем другими глазами.

— Ты и в самом деле хотел бы жить в таком сонном местечке? — спросила Эллен, пораженная тем, что он способен просто стоять и смотреть на садик перед коттеджем, не испытывая ни малейшей скуки.

— Таким я представляю себе рай, — мечтательно ответил Пьер. — Никакой вони, никакой грязи, никаких криков. Я бы завел себе маленькую лодочку и ежедневно отправлялся на рыбалку, а по вечерам садился бы у огня перед настоящим камином и читал.

— А как же твоя карьера артиста? — удивилась Эллен.

Он пожал плечами.

— Я же не могу заниматься этим бесконечно. Я хочу заработать как можно больше денег, пока я еще в форме, а потом уйду. Да и цирк постепенно теряет популярность. С появлением телевидения все изменилось; иногда мы выступаем перед полупустым залом. Сегодня настоящие деньги можно заработать, только выступая в кабаре, казино и подобных местах.

— Но ведь казино — это место, где люди играют на деньги? — она нахмурилась.

Он посмеялся ее наивности.

— Да, но некоторые казино — это великолепные дворцы, и там бывают фантастические представления. Особенно знаменито одно местечко в Бейруте. Я недавно встретил семейную пару цирковых, которые только что вернулись оттуда по истечении шестимесячного контракта. Они заработали столько, что смогли наконец пожениться и купить дом.

Сердце Эллен учащенно забилось. Если таковы были его притязания, то она поддерживала их целиком и полностью.

— Выходит, ты не прочь жениться на ком-нибудь? — спросила она, надеясь, что не покраснеет до корней волос.

Он обнял ее и легко поцеловал в губы.

— Если найдется достойная девушка…

В этот день Эллен частенько хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что она не грезит наяву. Все вокруг было прекрасным — и жаркое солнце, и сверкающее море, и восторг от того, что она рядом с таким потрясающе привлекательным мужчиной. Она заметила, что когда они идут рука об руку, на них поглядывают люди постарше, и впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему красивой. Весь мир лежал у ее ног. С Пьером было так интересно; его взгляды на жизнь в корне отличались от всего, что ей приходилось слышать до сих пор. Он побывал во всех больших городах — и в Англии, и на континенте. Он свободно говорил по-французски, по-испански и по-итальянски, будучи по-настоящему начитанным человеком. Пьер рассказал ей, что зимой, когда цирк закрывается, он часто нанимается на другую работу, например, в авторемонтную мастерскую, каменщиком или художником-декоратором — казалось, его талантам нет числа. Но больше всего ей нравилась в нем открытость. Эллен привыкла иметь дело с людьми, которые никогда не обнажали своих чувств, существовали в своем крохотном мирке, не позволяя посторонним даже заглянуть в него.

Кто-то из ее школьных учителей однажды заметил, что выходцы из Корнуолла — люди по природе скрытные и подозрительные. В то время эти слова показались Эллен преувеличением, и она не восприняла их всерьез, но теперь, благодаря Пьеру, внезапно поняла, что это правда.

Она рассказала ему о своем утреннем разговоре дома и о том, что до сегодняшнего дня не знала об отцовских братьях. На какое-то мгновение Пьер задумался, а потом заметил, что, по его мнению, ее отец просто боялся открыть ящик Пандоры, сомневаясь в правильности такого поступка.

Эллен не совсем поняла, что Пьер имел в виду, и уже хотела попросить его объяснить свои слова, но тут он поинтересовался, каково это — жить зимой на ферме, не чувствует ли она себя при этом отрезанной от мира, одинокой и ладит ли со своей мачехой. Было невероятно хорошо облегчить душу и поделиться с Пьером тем, как она обижена на Вайолет за то, что та принесла в их семью столько несчастий. Она также поведала ему о своих чувствах к Джози.

— Она всегда была моей лучшей подругой, и я очень скучаю без нее. Мне тошно даже подумать о том, каково ей приходится там, в Хельстоне. Ее мать без конца использует Джози и третирует ее. Я бы даже предпочла, чтобы Вайолет вернулась и взялась за меня с отцом, лишь бы сестра не была так несчастлива.

— Может быть, она даже счастлива, — сказал Пьер, крепче прижимая Эллен к себе. — Если она такая, как ты говоришь, она бы давно убежала оттуда. Но, видимо, дело обстоит иначе. Я постоянно сталкиваюсь с этим в цирке — среди цирковых есть дети, которые хотят нормальной жизни; другим же она нравится такая, как есть. Ты говоришь, ей четырнадцать? Этого достаточно, пора уже иметь свою голову на плечах. Кроме того, как я понял, — она не особенно любит ферму, поэтому единственная причина для нее вернуться туда — это ты, Эллен. Вы обе не забудете то хорошее, что было между вами, поэтому ступай своей дорогой, а она пусть идет своей.

У подножия замка они уселись на лужайке, глядя через реку на Фальмут.

— Как бы я хотел, чтобы этот день не кончался, — вздохнул Пьер. — Я не хочу сегодня снова выходить на арену, хочу просто сидеть здесь с тобой и смотреть, как садится солнце.

Когда они прилегли на траве, он надолго приник к ее губам, и от сознания того, что скоро их свидание окончится, поцелуй был еще слаще. Эллен чувствовала, что у нее все пылает внутри, и каждый следующий страстный поцелуй только сильнее разжигал это пламя. Когда он положил руку на ее грудь, она осторожно отвела ее, втайне страстно желая, чтобы рука немедленно вернулась, ведь ощущение было поистине божественным.

Но в пять часов пополудни им пришлось покинуть лужайку и наспех перекусить в какой-то забегаловке, потому что Пьер боялся опоздать к своему выходу. И тут же предложил, чтобы она, вместо того, чтобы снова смотреть представление, осталась в его трейлере. Тогда позже они смогли бы подольше побыть вдвоем…

Услышав музыку, под которую начинали свое выступление «братья Адольфо», Эллен улыбнулась про себя и представила, как Пьер легко выбегает на манеж, а потом небрежным и пластичным жестом срывает с себя пелерину.

Она чувствовала себя очень уютно, лежа на его койке в фургоне. На мгновение она прикрыла глаза, вспоминая, какой чудесный сегодня выдался день: поездка на пароме, их разговоры, поцелуи и объятия. К тому времени, когда они добрались до маленького кафе в гавани, она буквально умирала с голоду, и никогда еще яичница с ветчиной и жареной картошкой не казалась ей такой вкусной. На обратном пути паром был полупустым, и Пьер не выпускал ее из объятий, потому что поднялся холодный ветер. А потом они пришли сюда, в трейлер, и он приготовил ей чашку чая.

Ненадолго появился Джек и забрал свой костюм, заявив, что отправляется переодеваться в другое место. Ей было так легко и спокойно с Пьером, пока он мыл посуду и переодевался за крошечной занавеской, всего в шаге от нее, — и они продолжали беседовать так, будто проделывали это тысячу раз раньше. До того непривычно было видеть мужчину, накладывающего на лицо жирные мазки грима, что Эллен хихикнула, представив реакцию ее отца на это. Но Пьер объяснил, что в беспощадном свете прожекторов шапито или театра незагримированные артисты выглядели бы бледными и замученными, поэтому они просто вынуждены пользоваться красками.

Через открытое окно трейлера, несмотря на рычание львов, которые уже вернулись в свои клетки, до нее доносились восхищенные вздохи публики. Перед уходом Пьер сказал, что ему самому порой хочется зарычать, когда он возвращается в трейлер, зная, что ему предстоит два раза в день, неделя за неделей, отрабатывать один и тот же номер.

Эллен уже почти погрузилась в сон, но внезапно очнулась, заслышав какой-то шум совсем рядом. В испуге она открыла глаза — и увидела совершенно обнаженного Пьера.

— Это всего лишь я, — сказал он, погладив ее по щеке. — Я хотел тихонько переодеться, чтобы не разбудить тебя, но нечаянно сбил с полки чайную ложечку.

Эллен поначалу смутила его нагота, но Пьер объяснил ей, что костюм акробата надевается не иначе как на голое тело; он сбросил его, собираясь натянуть джинсы и рубашку, а попозже проводить ее к автобусной остановке. Она отвела глаза, а Пьер обмотал полотенце вокруг бедер и присел на край койки рядом с ней, чтобы избавиться от грима.

— Фрэнки сорвался сегодня вечером, — устало сказал он. — Он снова пил. Рольф отнес его в их трейлер.

Фрэнки был самым старшим среди «братьев»; Пьер однажды заметил при Эллен, что тот слишком много пьет и что никто из акробатов не чувствует себя в безопасности, когда он ловит их.

— Кто-нибудь пострадал? — спросила она.

— Никто, кроме него; к счастью, это случилось, когда он работал в одиночку. К завтрашнему дню у него будет дюжина синяков — падать с большой высоты на страховочную сетку довольно неприятно. Вся проблема в том, что это происходит снова и снова. Мы не можем на него полагаться, и я думаю, ему придется уйти.

— Как же вы будете работать без него? — спросила Эллен.

Пьер обернулся к ней и наклонился, чтобы поцеловать.

— Меня больше волнует, как я буду обходиться без тебя, когда нам придется уехать, — прошептал он.

Эллен почти забыла о том, что Пьер обнажен, если не считать полотенца на бедрах, и обняла его, прижимая к себе. За первым поцелуем последовал второй, затем третий, и когда его рука скользнула по ее спине, расстегивая молнию на платье, она не стала сопротивляться.

— Ты такая красивая, — горячо шептал он, стягивая платье и расстегивая лифчик. — Я еще никогда и ни к кому не испытывал такого чувства…

Ее обнаженные груди прижались к его груди, и это ощущение было таким восхитительным, что она тут же позабыла о том, что обещала себе — не позволять ему никаких вольностей, по крайней мере, сегодня. Эллен оказалась не готовой к волне ощущений, нахлынувших на нее, она просто теряла голову, когда он целовал ее, ласкал ее грудь, и мысль о сопротивлении растаяла, как утренний туман. Незаметным образом ее платье оказалось на полу, полотенце свалилось с бедер Пьера, а сам он принялся торопливо стаскивать с нее трусики.

— Мы не должны… — пробормотала она, но он задушил этот слабый протест еще одним долгим поцелуем. Его пальцы медленно погрузились в нее.

— Я люблю тебя, Эллен, — горячо зашептал он, уткнувшись лицом в ее шею. — Позволь мне показать, как сильно.

После этих слов ее последние защитные бастионы пали. Если он ее любит, тогда то, чем они занимаются, не может быть дурным, а если она любит его, то должна полностью довериться. Пьер взял ее руку и направил к своему члену, продолжая ласкать ее, Эллен почувствовала, что ее дыхание становится таким же тяжелым и учащенным, как у него.

Снаружи доносился шум — большие кошки, рыча, все еще выражали свое недовольство теснотой в клетках, слышались взрывы смеха и музыка, но странное дело, все это создавало ощущение безопасности и правильности происходящего. Чувства, которые Эллен испытала сегодня утром, когда он поцеловал ее, стали во сто крат острее, и теперь она знала, что жжение внизу живота означает зарождение настоящего желания. Она изумилась тому, что его руки и поцелуи способны заставить ее чувствовать себя невесомой и прекрасной, поэтому, когда он скользнул в нее меж ее раскрывшихся ног, Эллен хотелось этого не менее сильно, чем ему.

Ей стало на мгновение больно, и в какой-то момент она даже попыталась остановить его, но он обхватил ее ягодицы ладонями и закрыл рот поцелуем.

— Ты — все, о чем я мечтал, — прошептал Пьер. — Моя прекрасная, сладкая Эллен, расслабься и подари мне себя.

Хотя теперь она уже и не испытывала прежнего блаженства, ей казалось более важным дать Пьеру то, что ему было необходимо, поэтому она прижалась к нему, обхватила его ногами и позволила взять себя.

Внезапно он замер в неподвижности, и она почувствовала, как остывают капельки пота на его шелковистой спине. Она была удивлена тем, что все закончилось так быстро, почему-то она ожидала куда более драматичного финала.

— Ты действительно любишь меня? — прошептала она, неожиданно осознав, что ей не следовало позволять ему зайти так далеко.

— Конечно, люблю, — сонно пробормотал он, сползая с нее. Теперь его голова оказалась между ее грудей. — Я бы хотел, чтобы ты осталась со мной навсегда.

Только тогда она вдруг заметила, как темно снаружи — за окном трейлера ярко светил фонарь.

— Который час? — спросила она. — Последний автобус!

Опершись на локоть, он пошарил в поисках будильника.

— Почти четверть одиннадцатого, — сказал он. — Проклятье, я начисто забыл о времени!

В панике Эллен спрыгнула с кровати и бросилась собирать одежду. Внизу живота и в промежности она чувствовала что-то липкое, но была слишком смущена, чтобы спросить, может ли она вымыться. Ей никак не удавалось застегнуть лифчик, и Пьер помог ей, а потом затянул молнию на платье и отыскал ее туфли.

— Я пойду с тобой, — сказал он. — Не волнуйся, мы успеем.

В считанные мгновения он оделся и, взяв ее за руку, вывел из трейлера. Вскоре они уже бежали мимо припаркованных грузовиков к дороге.

— Не провожай меня до остановки, — задыхаясь, сказала она на ходу. — В субботу вечером он всегда набит битком, а я хочу рассказать о тебе отцу до того, как он услышит об этом от кого-нибудь другого.

Он торопливо поцеловал ее на прощание, и только когда Эллен оказалась в автобусе, она вспомнила, что они не договорились о том, когда увидятся снова…

Проснувшись в воскресенье утром, Эллен обнаружила, что за окном идет проливной дождь. Когда она вернулась домой вчера вечером, отца еще не было, и это ее обрадовало, потому что ее платье сильно измялось, а волосы совершенно растрепались. Наверняка он поинтересовался бы, что с ней случилось. Едва она успела забраться в постель, как раздались шаги отца, и он заглянул в ее спальню.

Эллен притворилась спящей, но по-настоящему заснуть ей так и не удалось. Она лежала без сна, слушая уханье сов, шорохи, издаваемые ночными животными, бродящими вокруг фермы, храп отца и все усиливающийся шум ветра, который принес с собой первый дождь за много недель.

Распорядок дня в воскресенье всегда оставался неизменным. Отец не брался ни за какую работу, только доил коров — и как только с этим бывало покончено, надевал лучший костюм и отправлялся с семьей в церковь, а затем домой, где всех ждал воскресный обед. После обеда он обычно дремал в кресле. Этот обычай оставался в силе и теперь, когда Вайолет уехала, так что Эллен знала: отец не отпустит ее после обеда в Фальмут — даже если бы погода была хорошей. Ну что ж, придется терпеливо ждать до понедельника. То есть, как ей представлялось, целую вечность.

На утренней службе в церкви Эллен настолько погрузилась в мысли о Пьере, что отцу пришлось несколько раз подталкивать ее локтем, если она забывала ответить священнику или продолжала сидеть, когда все опускались на колени.

Правильно ли она поступила, позволив Пьеру заняться с ней любовью? Действительно ли он любит ее? Поженятся ли они и будут ли жить долго и счастливо? У нее не было ощущения, что она сделала что-то неправильно, даже при мысли о Пьере ей хотелось улыбнуться. Тем не менее Эллен предвидела серьезные проблемы — вовсе не цирковым акробатом представлял себе отец ее будущего мужа. Альберт отнесется к Пьеру с предубеждением, даже ни разу не увидев его, и наверняка станет возражать против того, чтобы она последовала за ним, разделив его кочевой образ жизни.

Несмотря на все это, Эллен была полна оптимизма. Ведь Пьер сам говорил, что хотел бы жить в каком-нибудь тихом месте, кроме того, его разноообразные таланты могут пригодиться на ферме. Если ей удастся убедить отца, что она любит этого человека, возможно, он даст ему шанс.

— Ты прямо витаешь в облаках сегодня, — заметил Альберт, когда они уже уселись за обеденный стол. — Не проронила и двух слов.

Эллен взглянула на него и уже открыла рот, чтобы признаться во всем, но подозрительное выражение в глазах отца остановило ее. Еще слишком рано говорить об этом, он мог вспылить и запретить ей покидать ферму. Она подождет еще несколько недель.

— Я думала о картошке, — солгала она. — Завтра мне нужно быть на работе, управишься ли ты один?

— Я собрал уже все, что выкопано, — ответил он. — С той, что в земле, ничего не случится. Думаю, завтра к вечеру дождь кончится.

Эллен всегда нравились тишина и спокойствие, царившие на ферме, но в этот воскресный день они казались ей невыносимыми. Как только отец задремал в кресле, она поднялась к себе в комнату и уселась на подоконник, глядя сквозь оконное стекло на дождь. Обычно вид, открывающийся из ее окна, вызывал у нее воодушевление, какими бы ни были погода и время года. Лес, окружавший дом с двух сторон, отливал всеми оттенками зеленого, пастбища покрывал сплошной ковер полевых цветов. Эллен обычно нравилось наблюдать, как созревает урожай, она радовалась дождю, поившему растения, но сегодня пейзаж за окном представлял собой жалкое зрелище. Копыта скота и мелкий дождь превратили пастбище в покрытое рытвинами поле, а картофельная делянка, развороченная трактором, выглядела просто ужасающе. В бухточке, полукольцом замыкающей их землю, скалы, море и небо были сумрачно-серого цвета.

Эллен повернулась спиной к окну, но вид комнаты не улучшил ее настроения — комната выглядела такой же унылой, как и раньше. Окно было крохотным и располагалось невысоко над землей: за исключением ярких солнечных дней, здесь всегда было темновато. Скудная обстановка состояла из двух кроватей, накрытых вылинявшими бледно-голубыми покрывалами, расшатанного комода и нескольких крючьев на стенах, где она развешивала одежду. Доски пола покрасили несколько лет назад, но теперь краска облупилась, побелка потемнела и пошла пятнами, а плакаты «Битлз» и Элвиса Пресли, которые Джози прикрепила кнопками к стене, покоробились и перекосились.

Когда они были вместе с Джози, Эллен никогда не задумывалась о том, насколько запущенный и неуютный вид имеет их спальня, но ведь тогда она не чувствовала себя такой одинокой. Ни с того ни с сего она вдруг представила, что ей придется жить с отцом еще целых два школьных года, и эта мысль наполнила ее страхом и отвращением. Если бы у нее был проигрыватель или телевизор, все было бы не так скверно, но даже приемник на кухне работал с перебоями. В глубине души она прекрасно сознавала, что отцу не понравится ни сам Пьер, ни его имя, ни профессия, ни возраст. Господи, что же теперь делать?

На следующее утро дождь прекратился, и Эллен отправилась на работу в павильон с приподнятым настроением. Однако несмотря на яркое солнце погода выдалась прохладнее, чем в последнее время, и купальщиков на пляже оказалось совсем немного. Пользуясь отсутствием клиентов, Эллен принялась протирать полки за стойкой, но голова ее была занята мыслями о Пьере.

Снова и снова она перебирала в памяти каждое мгновение их субботнего свидания, а в ушах все еще звучали его слова о том, что он никогда не испытывал ничего подобного к другим девушкам. Со временем все образуется, Эллен была уверена. Может быть, пока лучше помалкивать о Пьере и просто видеться с ним, когда он окажется в каком-нибудь городке поблизости, но с этим вполне можно смириться.

С другой стороны, Пьер говорил, что зимой часто работает в Лондоне, так что, возможно, ей удастся перебраться туда и устроиться на работу. Несколько девчонок из их школы сумели найти места в общежитии для девушек; она может сходить к их родителям и узнать адреса подружек в Лондоне. Скорее всего, отец не будет возражать, в особенности, если она найдет приличную работу.

В половине пятого пришел владелец павильона, чтобы забрать выручку и закрыть заведение, а Пьер так и не появился. Она уже собралась было отправиться к цирку на поиски Пьера, как вдруг на старом грузовичке подкатил отец.

— Мне нужно было заказать кое-какие семена, — крикнул он, направляясь к ней. — Поэтому я решил подгадать так, чтобы подвезти тебя домой. Хочешь мороженого?

Отец тепло улыбался, и Эллен, понимая, что он хотел сделать ей приятное, постаралась изобразить радость. Купив два рожка мороженого, Альберт предложил съесть их на свежем воздухе, а не в душной кабине.

Сейчас на пляже было больше людей, чем днем, многие пары привели с собой детей. Кое-кто готовился к пикнику на песке.

— Именно здесь я встретил твою мать, — внезапно сказал Альберт. — Тогда пляж был огорожен колючей проволокой, потому что шла война, а она сидела на складном стульчике и рисовала. Я остановился взглянуть, и мы разговорились.

В том, что он выбрал как раз эти день и место для рассказа о матери заключалась какая-то злая ирония, и вместо радости Эллен испугалась — вот сейчас появится Пьер и увидит их вдвоем. Она никогда не стыдилась своего отца, но сейчас ее охватило именно это чувство, потому что в своей грубой рабочей одежде отец ничем не отличался от бродяги.

— Я никогда не говорил тебе этого, но она была родом из состоятельной семьи, — продолжал он. — Их дом стоял вон там. — Он указал на постройки на вершине холма рядом с озером по другую сторону дороги. — Если хочешь, мы можем подняться туда, и я покажу тебе его.

— Нет. Не сейчас. Я хочу домой, — сказала Эллен, поднялась и зашагала к грузовику.

Позже, в тот же вечер, Эллен стояла в маленькой бухточке, наблюдая, как заходит солнце, и горько сожалея о том, как поступила с отцом. По дороге на ферму он не произнес ни слова и сразу же взялся за картошку, но ей ли было не знать — она причинила ему сильную боль.

Почему она испугалась того, что ее увидят вместе с ним? Это было чудовищно, ведь раньше она никогда не испытывала ничего подобного.

Слезы потекли у нее по щекам. Она чувствовала, что внутри нее, там, где всегда были порядок, спокойствие и безмятежность, теперь все перемешалось. Неужели виной этому любовь? И неужели это чувство заставляет людей отворачиваться от собственной семьи, как поступила ее мать, выйдя замуж за человека, которого не одобряли ее родители?

Самое печальное заключалось в том, что теперь ей уже никогда не услышать всю историю целиком. Отец специально приехал встретить ее, показав таким образом свои любовь и признательность. Она знала, что теперь, наткнувшись на неожиданный отпор, он будет хранить молчание и переживать в течение долгих недель. И никакие извинения не помогут. Да и что она может сказать в свое оправдание?

На следующее утро Эллен не нужно было идти в павильон, но она встала вместе с отцом и отправилась помочь ему с дойкой. Он едва кивнул, ничем больше не проявив своих чувств, и Эллен, усевшись на низкий табурет, прижалась к теплому боку коровы и почувствовала, как по ее щеке сбежало несколько слезинок.

После завтрака, прошедшего в молчании, Эллен вымыла посулу, а потом прямиком отправилась на картофельное поле. Альберт сидел за рычагами трактора, заканчивая выкапывать последние картофельные рядки, поэтому Эллен взяла из стопки мешок и начала собирать в него клубни. Часа через два такой работы у нее заболела спина, и она выпрямилась, чтобы взглянуть на отца. Он собирал картофель с соседнего рядка, двигаясь ей навстречу, и работал так быстро, что походил на машину. Неожиданно жалость к отцу сменилась обидой. Много раз она была свидетелем того, как подобным образом он заставлял умолкнуть Вайолет или Джози, и если он сейчас намеревался так поступить с ней, то она не собиралась обращать на это внимания.

— Я, наверное, съезжу в город, в библиотеку, — крикнула она. — Приготовить тебе чай перед тем, как я уйду?

— Хорошо, — прокричал он в ответ. — Сколько мешков ты собрала?

— Пять, и больше не могу, у меня разболелась спина.

Он никак не отреагировал на ее сообщение. Ну что ж, пусть пьет свой чай, а она не собирается переживать из-за того, что оставляет его в одиночку заканчивать работу. Через четверть часа Эллен села на велосипед и отправилась разыскивать Пьера.

У нее не было возможности долго выбирать, что одеть в цирковой табор. Ехать можно было либо в шортах, либо в очень поношенных слаксах — платье или юбка для езды на велосипеде не годились. Победили шорты, и хоть они тоже были далеко не новыми, но зато хорошо сидели, открывая ее красивые загорелые ноги. В блузке без рукавов, легких парусиновых туфлях и с волосами, собранными в конский хвост на затылке, она ничем не напоминала ту почти взрослую девушку в кремовом платье — но ведь она и не хотела, чтобы Пьер подумал, будто она его преследует.

По дороге в город, Эллен и думать забыла об отце. Все ее мысли были о том, как она снова увидится с Пьером. В корзину на багажнике своего велосипеда вместе с библиотечной книгой она сунула купальный костюм и полотенце. Как знать, может Пьер захочет пойти с ней на пляж.

Но уже поднимаясь из Фальмута на холм, она еще издали увидела — купол шапито исчез. Деревья скрывали трейлеры и грузовики, а скат холма был слишком крутым, чтобы по нему взобраться на велосипеде. Поэтому Эллен пришлось слезть с седла и продолжать подъем пешком, катя велосипед рядом с собой, и все это время сердце готово было выскочить у нее из груди от страха. Ведь не могло же случиться так, что Пьер уехал, не повидавшись с ней?

Наконец она добралась до вершины холма и перед нею открылось большое поле. Но там не было ни трейлеров, ни грузовиков, ни палаток. Они исчезли, и только на месте шапито бурела оголенная изрытая земля.

В страшном смятении она пересекла дорогу и ринулась на велосипеде вниз. Ни души! Ограждения паддоков, в которых держали лошадей, были убраны, а на том месте, где стояли грузовики и трейлеры, топорщилась желтая вытоптанная трава. Повсюду были видны глубокие колеи от колес грузовиков, грязь после недавнего дождя, кучи навоза и мусор, пустые жестянки и бутылки, обертки от конфет и сладостей, палочки от сладкой ваты, пачки из-под сигарет и выброшенные зрителями программки. Слетевшиеся птицы жадно клевали крошки, да возле переполненного мусорного бака, принюхиваясь, вертелась бродячая собака.

Эллен застыла, не в силах сдвинуться с места, и глаза ее наполнились слезами, когда она увидела красный воздушный шарик, который подгонял легкий ветерок. Он показался ей олицетворением ее одиночества и заброшенности. Вот-вот наткнется на что-нибудь острое и лопнет.

Почему Пьер не сказал ей, что они уезжают сегодня? Неужели он только делал вид, что любит ее?

На дальней стороне поля она заметила маленький пикап и мужчину, который рылся в мусоре. Она бросилась к нему, решив, что он работает в цирке, но приблизившись, разглядела на его комбинезоне эмблему городской мусороуборочной корпорации.

— Когда они уехали? — спросила она мужчину. Он был невысокого роста, полный, с задубевшим от ветра и непогоды лицом.

— Вчера, — ответил тот. — Оставили после себя настоящий свинарник, а мне выгребай.

У него был сильный корнуолльский акцент, и вдобавок он слегка заикался. До Эллен ему не было никакого дела.

— А вы не знаете, куда они направились дальше? — спросила она.

— Не знаю, они же как цыгане, разве нет?

— Но кто-то же должен знать. — Она больше не могла сдерживать слезы. — Кому принадлежит это поле?

— Не имею понятия, — ответил мусорщик, покачивая головой. — Меня прислали сюда убирать, вот и все, а больше мне ничего не известно.

Всхлипывая, Эллен вернулась к велосипеду. Она дрожала, все вокруг было как в тумане, но это не помешало ей отчетливо вспомнить то, что она сказала Пьеру: в понедельник она весь день будет работать в павильоне на пляже. И существовала только одна причина, которой можно было объяснить его внезапный отъезд. Она для него ничего не значила!

Глава седьмая

Во второе воскресенье сентября, около часу дня, Эллен собирала в саду мяту, чтобы приправить ею молодую баранину, как вдруг с дороги послышался звук мотора.

Сердце ее судорожно подпрыгнуло в груди, как бывало всякий раз, стоило ей теперь услышать этот звук. А вдруг Пьер приехал за ней?

К сожалению, она понимала, что это практически невозможно. Он не уехал бы не попрощавшись, если испытывал к ней хоть какие-нибудь чувства. Даже если что-то чрезвычайно важное помешало ему в тот день навестить пляжный павильон, он вполне мог прислать письмо. И тем не менее она продолжала надеяться.

С того дня, как цирк уехал из города, ее словно окутала черная туча. Эллен не хотелось есть, она не могла спать, ее ничто не интересовало. Она старалась внушить себе: знакомство с Пьером было настолько непродолжительным, что вскоре она забудет его. Однако рана в душе продолжала кровоточить, как и месяц назад. Снова и снова Эллен билась над неразрешимым вопросом — зачем ему понадобилось делать вид, что она так много для него значит? Это казалось лишенным всякого смысла.

День стоял теплый, почти безоблачный, и Эллен надела прямое платье без рукавов, которое сшила сама из красивой бело-зеленой хлопчатобумажной ткани. Фасон ей подсказала миссис Питерс. Недели три назад она окликнула Эллен в деревушке, чтобы поболтать с ней, и, похоже, почувствовав горе девушки, зазвала к себе на чашку чая. В ответ на ее расспросы, Эллен пожаловалась на то, что ей отчаянно одиноко без Джози, и миссис Питерс посоветовала ей заняться шитьем для разнообразия, предложив свою помощь.

С того дня Эллен стала частой гостьей в коттедже Питерсов. Она заглядывала туда под предлогом того, что ей нужна консультация в шитье, но на самом деле просто наслаждалась обществом Мэвис Питерс. Это помогало ей отвлечься от мыслей о Пьере. А сегодня утром в церкви миссис Питерс сказала, что у нее есть отрез шерсти цвета морской волны, который ей ни к чему. Из него может получиться превосходное зимнее платье для Эллен, и ей стоило бы заглянуть к ним завтра вечером, чтобы вместе его раскроить. Вот почему Эллен вернулась домой из церкви в чуть более приподнятом настроении, чем обычно, к тому же от бараньей лопатки, которую она оставила томиться в духовке, шел восхитительный аромат. А сейчас к ним едет гость и, может быть, его появление станет еще одним приятным сюрпризом. В сад спустился и Альберт, он тоже услышал шум мотора. Когда машина показалась на дороге, оба не смогли сдержать изумления. Это оказалось такси. На переднем сиденье рядом с водителем сидела Вайолет, а позади расположилась Джози.

— Будь я проклят! — воскликнул Альберт, ведь от Вайолет не было никаких известий с того самого дня, когда она увезла Джози с собой.

Как на крыльях, Эллен полетела к автомобилю и рывком распахнула дверцу.

— Джози! — восторженно закричала она. — Как хорошо, что ты вернулась! Ты не представляешь, как я соскучилась!

Джози не ответила на приветствие Эллен, она неуклюже выбралась из машины, как побитая собака, а на лице Вайолет каменела неприязненная гримаса. Водитель достал из багажника сумки и чемоданы, поставил их на землю и спустя мгновение вновь оказался за рулем. Развернулся он с такой скоростью, словно его преследовали.

— Как себя чувствует твоя мать? — с ледяной вежливостью поинтересовался Альберт.

— Она умерла десять дней назад, — коротко бросила Вайолет. — Поэтому мы и вернулись.

— Сожалею, — сказал Альберт, полагая, очевидно, что случившееся и было причиной мрачного выражения лица Вайолет. — Тебе следовало дать мне знать.

Эллен окинула взглядом все семейство. Ее не удивило поведение Вайолет, оно было вполне в ее духе. Но она не могла себе представить, что стряслось с Джози и почему она такая подавленная. На сестре было чудесное бледно-голубое платье и белые сандалии, но глаза ее оставались холодными, а губы были сердито поджаты. Что до отца, то он выглядел озадаченным.

— Мы как раз собирались обедать. Сейчас я принесу еще овощей для вас, — сказала Эллен, надеясь разрядить ситуацию. — Но сначала помогу Джози распаковать ее вещи.

Эллен подняла оба чемодана и направилась в дом, Джози последовала за ней. Родители остались снаружи.

— Я так рада, что ты наконец-то вернулась, — сказала Эллен, обернувшись к сестре, когда они поднимались по лестнице. — Но что там у вас случилось? Ты разве не рада снова оказаться дома?

— Нет, не рада, — Джози влетела в спальню и с размаху бросилась на кровать. — Мать словно с цепи сорвалась. Ты даже представить не можешь, как ужасно она вела себя со мной и всеми остальными. Я ее ненавижу; и я больше не хочу жить в этой убогой лачуге. Посмотри на эту комнату, Эллен! Разве тебе не кажется, что мы заслуживаем лучшего?

Эллен была потрясена до глубины души. Джози никогда раньше не жаловалась.

— Думаю, стены пора побелить. С этим мы и сами вполне справимся, — сказала она. — Да что с тобой стряслось в конце концов, почему ты сама на себя не похожа?

— Пока я не могу ничего говорить, она меня прибьет, если унюхает, что я сказала тебе хоть слово, — ответила Джози, понизив голос и с испугом поглядывая на дверь. — Иди вниз и займись овощами. Я сама распакую чемоданы. Не хочу, чтобы мои новые вещи окончательно измялись.

Но Эллен не могла уйти, оставив Джози в таком состоянии. Она присела на кровать рядом с сестрой и взяла ее за руки.

— Что бы ни произошло между тобой и матерью, это не имеет никакого отношения к нам двоим, — напомнила она. — Я люблю тебя, Джози, и чертовски по тебе скучала. Не будь такой врединой.

Губы у Джози задрожали, а глаза наполнились слезами.

— Я тоже по тебе скучала… И все расскажу попозже. Просто я так зла на мать, что ничего не могу с собой поделать.

Занимаясь новой порцией овощей с подливкой, Эллен все время поглядывала в окно на родителей. Они сидели спиной к кухне, так что она не могла видеть их лица, и находились слишком далеко, чтобы услышать их разговор. Но по тому, как чопорно они восседали и жестикулировали, можно было понять, что встреча отнюдь не походила на счастливое воссоединение супругов.

Завтра как раз начинались занятия в школе, и Эллен подумала, что может быть именно поэтому Вайолет и привезла Джози обратно. От нее не ускользнуло, что за прошедшее время внешний вид ее мачехи кардинальным образом изменился. Она остригла волосы и сделала завивку, а голубое с белым платье на ней было новым. Кажется, она еще и похудела вдобавок. Но как бы ни радовалась Эллен возвращению Джози, она не могла заставить себя испытывать те же чувства к Вайолет. Она сердцем чувствовала, что всех их ожидают большие неприятности, и в первую очередь они коснутся именно ее.

За обеденным столом царила напряженная тишина. Вайолет сидела, неодобрительно поджав губы, а Джози и вовсе не поднимала глаз. Эллен старалась изо всех сил, отпуская комплименты Вайолет по поводу ее внешнего вида и припоминая последние деревенские сплетни, однако та не обращала на нее никакого внимания.

— Девочки, ступайте-ка погулять, — сказал отец после того, как с обедом было покончено, а посуда вымыта. — Нам с Вайолет нужно кое-что обсудить.

Мать бросила на Джози зловещий взгляд, как бы предупреждая не раскрывать рта, но не стала возражать против предложения Альберта.

— Мама глупа и думает только о себе, — выпалила Джози, не успели они спуститься в бухточку. — Она все, все испортила.

По тому, как нервничала Джози, Эллен поняла: той обещана грандиозная взбучка, если она проговорится.

— Никто не узнает о том, что ты мне расскажешь, — заверила она сестру. — Я скорее проглочу собственный язык и умру.

Джози бледно улыбнулась: они придумали эту глупую клятву и пользовались ею, когда были маленькими.

— Ох, Эллен, даже не знаю, с чего начать, — вздохнула она. — Я не хотела уезжать отсюда, я думала, что возненавижу Хельстон, но все оказалось совсем иначе…

Выяснилось, что пока Вайолет ухаживала за матерью, оставаясь в ее крошечном домишке, Джози поселилась у дяди Брайана и его жены Сьюзен. У них было двое детей, семнадцатилетний Джон и Марк, которому исполнилось пятнадцать, все они жили в роскошном особняке с шестью спальнями, огромным садом и теннисным кортом. Похоже, после войны Брайан сделал состояние на торговле недвижимостью. Джози понравились и Марк, и Джон, и с самого начала она чувствовала себя как в раю, потому что ее тетка и дядя обращались с ней по-родственному. Они покупали ей новую одежду и стремились всячески угодить. Джози начала брать уроки танцев, а позже, благодаря стараниям тетушки, стала принимать участие в работе любительского театрального кружка, что нравилось ей еще больше.

— Я действительно была там счастлива, — сердито выпалила она. — Не только из-за того, что они возились со мной, а просто чувствовала — меня любят. Я скучала без тебя, но это было единственное, чего мне недоставало. У меня была чудесная комната; я слушала пластинки, играла в теннис, ходила купаться с ребятами, смотрела телевизор и ходила в кино. Я чувствовала себя среди них своей.

Слушая рассказ Джози, Эллен погрустнела, но не могла не посочувствовать.

— И что же случилось? — спросила она.

— Бабушка сказала, что после ее смерти дом останется матери, — Джози недовольно скривилась. — Не понимаю, зачем он ей понадобился, он просто ужасен. Но мать решила, что сможет привести его в порядок, и собиралась найти работу в Хельстоне. Она была рада, что я останусь у дяди Брайана и пойду там в школу. По-моему, ей взбрело в голову, что если она оставит меня у них, то Брайан станет заботиться и о ней. Потом бабушка умерла, тут-то и выяснилось — дом принадлежит вовсе не ей. Дядя Брайан выкупил его много лет назад, чтобы бабушке не пришлось платить за аренду. Он сказал, чтобы мать и не мечтала о наследстве, поскольку он намеревается отремонтировать дом и сдавать приезжим.

Эллен с трудом подавила смешок — она вспомнила слова отца о том, ради чего Вайолет отправилась в Хельстон. Она бы даже добавила: «Так ей и надо», не будь Джози так расстроена.

— Мать просто взбесилась, — продолжала Джози. — Она начала вопить, что ухаживала за старой занудой все эти долгие недели, в то время как остальным членам семейства было на нее наплевать, и что заслужила право на компенсацию за свои хлопоты. Она едва не лопалась от ненависти ко всем, особенно к дяде Брайану, и они в конце концов поняли, что она приехала ухаживать за матерью, надеясь извлечь из этого какую-нибудь выгоду.

Эллен поморщилась; она-то знала, насколько отвратительно вульгарной может быть Вайолет.

— Дядя Брайан всыпал ей по первое число, ты бы слышала, что он ей наговорил! Он даже сказал, что и меня она зачала только для того, чтобы заставить отца жениться на ней. А потом заявил: «Тебе вообще не нужна наша помощь, у тебя в руках курица, которая способна нести золотые яйца!» Он имел в виду нашу ферму. Дядя Брайан сказал, что если у нее осталась хоть капля мозгов, ей следует вернуться сюда и открыть отцу глаза, на каком золотом дне он сидит.

Эллен нахмурилась. Она ничего не понимала. С какой это стати следует считать ферму «золотым дном»?

— Но ведь это же чепуха! — воскликнула она. — Что дядя Брайан имел в виду?

— Сначала я тоже не сообразила, но мой двоюродный брат Джон объяснил мне, — сказала Джози. — Понимаешь, эта земля из-за ее местоположения стоит целое состояние, по крайней мере для того, у кого есть воображение и деньги. Он говорил о гостинице, коттеджах для сдачи в аренду и всяком таком. Дядя Брайан видел ферму всего один раз, но он занимается этим бизнесом, поэтому знает. Он полагает, что на сегодняшний день ферма может стоить до миллиона фунтов, кроме того, отец все равно может построить себе здесь небольшой домик и оставить за собой какой-то участок. Одним словом — испечь свой пирог и съесть его.

Эллен была поражена.

— Но отец никогда не продаст ферму, — сказала она. — Мать должно быть окончательно рехнулась, если решила, что сможет убедить его.

Джози передернула плечами.

— Я тоже так думаю, но мать все равно будет добиваться своего и предполагает, что я помогу ей в этом. Вот почему мы вернулись.

— Знаешь, я рада твоему приезду — сказала Эллен, пытаясь не думать о том, что ее ожидает, если Джози не захочет остаться здесь.

Они сидели на скале, внезапно Джози вскочила на ноги, схватила камешек и со злостью запустила его в воду.

— А вот я ни капельки не рада; я хочу вернуться в Хельстон, там есть парень, который мне по-настоящему нравится.

Еще шесть недель назад Эллен сочла бы эту причину неуважительной, но теперь она смотрела на вещи иначе.

— Ох, Джози, — вздохнула она. — Как я тебя понимаю…

Джози начала рассказывать о мальчике по имени Дэйв, который был настоящим франтом и ездил на «ламбретте», а затем пустилась в бесконечное описание того, что почувствовала, когда он поцеловал ее, и как невыносима разлука.

Эллен молча кивала. Слова Джози касались самых чувствительных струн в ее душе.

— Я люблю его, — воскликнула наконец Джози. — Я умру, если не смогу быть с ним!

Внезапно она умолкла, с любопытством уставившись на Эллен.

— Ты не шутила, когда сказала, что понимаешь меня? Неужели ты тоже встретила кого-то?

Эллен чувствовала себя слишком униженной, чтобы думать об осторожности. Она с готовностью выложила всю историю с Пьером, включая и то, что они занимались любовью.

— Эллен! — выдохнула Джози, и глаза ее изумленно расширились. — Я просто не могу в это поверить. Ты всегда была такой рассудительной!

— Не думаю, что влюбившись по-настоящему, кто-нибудь в состоянии сохранить рассудок, — с грустью проговорила Эллен. — Можно было поклясться, что Пьер действительно верит в нашу любовь, но он уехал даже не простившись.

— Может быть что-то ему помешало? Я тоже не смогла проститься с Дэйвом.

Эллен покачала головой.

— Вряд ли, теперь я знаю правду. Он просто использовал меня. Будь он влюблен по-настоящему, он оставил бы для меня хотя бы записку в павильоне.

Джози схватила Эллен за руку и сжала ее.

— Мне невыносима даже мысль о том, что кто-то может причинить тебе боль!

— Я уже почти справилась с этим, — ответила Эллен, но слезы, заблестевшие у нее в глазах, свидетельствовали об обратном.

Какое-то мгновение Джози пристально смотрела на нее.

— Ты ведь не могла забеременеть, а? — спросила она.

— Не говори так, — воскликнула Эллен. — Я и без того чувствую себя ужасно. С первого раза ведь нельзя забеременеть, верно?

Джози пожала плечами.

— Не знаю. Но тетя Сьюзен как-то провела со мной беседу, когда заметила, что я обнимаюсь с Дэйвом. Она рассказала мне о дочери одной из своих подруг, которая забеременела от моряка с линкора «Калдроуз», приписанного к морской базе возле Хельстона. Матросик уплыл за моря, оставив ее решать свои проблемы в одиночку.

Внезапно Эллен охватил страх. Она даже не думала о беременности, ей и без того хватало хлопот со своим разбитым сердцем, но теперь она припомнила, что последние месячные были у нее еще до того, как она встретила Пьера. То есть больше пяти недель назад.

— С тобой все в порядке? Ты так страшно побледнела! — забеспокоилась Джози и придвинулась поближе к сестре, чтобы обнять ее. — У тебя ведь нет задержки, о чем волноваться…

— Кажется, есть, — едва шевеля губами, проговорила Эллен.

— Наверное, это оттого, что ты расстроена и нервничаешь, — сказала Джози, нежно поглаживая щеку сестры. — У меня тоже не всегда начинается в один и тот же день. И дернул же меня черт брякнуть такое!

— Мы с тобой славная парочка, правда? — со вздохом промолвила Эллен. — Ты не хочешь жить здесь, а я не смогу, если окажется, что я и в самом деле беременна. Отец и мать будут все время собачиться… Черт побери, что же нам делать?

— Давай убежим вместе, — предложила Джози.

На какое-то мгновение эта дикая идея показалась Эллен заманчивой. Но здравый смысл все же восторжествовал.

— Ничего не выйдет. Ты еще недостаточно взрослая, чтобы бросить школу. И смотри, отцу с матерью ни слова об этом, договорились?

— Конечно, — пообещала Джози. — Но прежде чем мы вернемся домой, я должна рассказать тебе еще кое-что.

— Кое-что? Надеюсь, ты не сделала ничего подобного?

Джози рассмеялась.

— Нет-нет, хотя искушение было большое. Дэйв такой милый! Я просто хочу сказать, что дома мне придется изображать из себя настоящую зануду и великомученицу. Это единственный способ убедить мать отправить меня обратно к дяде Брайану. Мне придется быть грубой с тобой, а это непременно расстроит папу. Однако когда мы останемся наедине, я буду вести себя, как всегда. Но только не в доме!

Эллен равнодушно пожала плечами. Она так испугалась, так сильно пала духом, что ничто на свете не могло расстроить ее еще больше.

— Хорошо. Ну а если я и в самом деле беременна, то плохие отношения между нами могут послужить уважительной причиной для моего отъезда.

— Ты не должна делать этого! — глаза Джози тревожно расширились. — Я этого просто не переживу.

— Но ведь придется, разве нет? — сказала Эллен, и глаза ее наполнились слезами. — Папа будет в ярости от такой новости. И даже если он остынет и согласится поддержать меня, то можешь себе представить, как отнесется к этому мать?

Джози отвернулась, улыбка исчезла с ее лица. Когда вчера они собирали вещи, чтобы ехать домой, мать предъявила ей ультиматум. Она должна всеми правдами и неправдами подтолкнуть Эллен к решению покинуть ферму, если же Джози не сделает этого, то не видать ей Хельстона как своих ушей. Вайолет вбила себе в голову, что если Альберт лишится поддержки Эллен, то ей будет проще простого убедить его продать землю.

Когда перед Джози было поставлено это условие, она так погрузилась в мысли о побеге Эллен, что и на секунду не задумалась над тем, как жестоко поступает мать по отношению к сестре. Но то, о чем она только что узнала, было способно разрушить все ее планы. Если Эллен беременна, то она скорее откроет правду, чем сбежит. Уж такая она и другой не станет. Отец будет вне себя, но в конце концов примет сторону Эллен. А когда родится ребенок, у матери не останется ни единого шанса убедить отца продать ферму. И что тогда прикажете делать ей?

— Не думаю, что ты и вправду беременна, — с надеждой сказала Джози. — Не стоит перегибать палку. А пока нам придется притвориться, что мы с тобой поссорились насмерть. Зато потом в любом случае мы сумеем помочь друг другу.

К середине октября месячные так и не начались, поэтому Эллен пришлось признать, что ее худшие опасения начинают оправдываться. Она гнала от себя эту мысль, но в глубине души знала, что это правда. Груди ее стали мягче, иногда по утрам, когда до нее доносился запах жареного бекона, ее подташнивало, а полистав кое-какие книги в библиотеке, она окончательно убедилась, что налицо все симптомы беременности.

Днем Эллен удавалось не думать об этом. Учеба в девятом классе давалась ей легко, расписание было не таким напряженным, как в других классах. Ей нравились школа и учителя. Но стоило вернуться домой, как ее вновь охватывала тревога, потому что атмосфера там была удушающей.

Вайолет, как и прежде, не упускала случая унизить ее или обвинить в несуществующих грехах. Поэтому Эллен старалась как можно чаще удирать из дома под предлогом помощи отцу на ферме, но это далеко не всегда удавалось, потому что в школе много задавали на дом. А Джози только ухудшала положение, твердо придерживаясь своего плана не заговаривать со старшей сестрой, когда они не были одни.

Отец совершенно замкнулся и стал практически недоступен. Он появлялся в доме только для того, чтобы торопливо поесть, и сразу же уходил. На лице его читалось страдание, и Эллен догадалась, что стоило ей с Джози оказаться вне дома, как Вайолет принималась донимать его разговорами о продаже фермы, а возможно даже пыталась шантажировать его, предлагая навсегда оставить в покое, если он обеспечит ей безбедное существование.

Эллен изо всех сил пыталась найти возможность остаться наедине с отцом и сказать ему, что она полностью на его стороне, но Вайолет не теряла бдительности, постоянно находя для нее работу. Временами мачеха впадала в умиротворенное расположение духа, но только для того, чтобы поразглагольствовать о том, какие блестящие возможности открываются перед молодыми девушками в больших городах, так что только дурак может сиднем сидеть в Корнуолле.

Отец даже изменил своему правилу отдыхать по воскресеньям. Октябрь был одним из самых напряженных месяцев, когда надо вспахать зябь, отремонтировать навесы и амбары перед надвигающейся зимой, но раньше это никогда не мешало ему сходить в церковь или подремать после обеда. У Эллен подкатывал к горлу комок, когда она видела, что он проводит целые дни под открытым небом. Она знала, какое значение имела для отца религия, и чувствовала, что он свалится с ног, если не отдохнет хотя бы немного.

Пляжи опустели, туристы и отдыхающие горожане разъехались, с деревьев опали листья и начались осенние штормы. Пробираясь изо дня в день к дороге, борясь с ветром и непролазной грязью, Эллен уже не восхищалась белками, перепрыгивающими с дерева на дерево, или случайно попавшейся на глаза лисицей или барсуком — все ее мысли вертелись вокруг безысходного положения, в котором она оказалась.

Она больше не мечтала о возвращении Пьера и смирилась с мыслью о том, что понадобилась ему исключительно для секса. Ничего не поделаешь, она оказалась набитой дурой, поверившей в любовь бродячего акробата.

Все радужные планы Эллен на поступление в колледж или даже университет рассыпались в прах. Май будущего года она встретит с ребенком на руках, без мужа и без гроша за душой. Эллен понятия не имела, что будет делать дальше.

Спустя несколько недель после начала четверти, в самом конце октября, Вайолет послала Эллен за покупками. Раньше Эллен всегда работала вместе с отцом во время каникул и по праздникам, но теперь Вайолет запретила ей делать это. С присущим ей коварством мачеха старалась выглядеть перед Альбертом заботливой матерью и сумела убедить его в том, что ему не следует обращаться к Эллен за помощью, ведь той нужно заниматься. Но на самом деле она страстно желала только одного — разлучить их.

Шел сильный дождь, и Эллен знала, что никакой необходимости тащиться в деревенский магазин нет, просто Вайолет лишний раз стремилась продемонстрировать свою власть и унизить ее. Но все-таки, несмотря на сырость и холод, она с радостью выбежала на воздух, потому что Джози стала просто невыносимой в своей грубости. Порой в поведении сестры проскальзывала самая настоящая ненависть.

Она зашагала по тропинке через поля, а приближаясь к перелазу на дальней околице деревушки, заметила Мэвис Питерс, которая выгуливала свою собаку. Одетая в кремовый дождевик, шляпку того же цвета и сверкающие высокие коричневые сапожки, миссис Питерс даже под дождем выглядела элегантной.

Она приветствовала Эллен теплой улыбкой.

— Привет, дорогая моя. Как замечательно, что мы встретились! Я ужасно соскучилась, но, полагаю, причиной тому — огромное количество домашних заданий, которое вам задают в школе.

Эллен кивнула, хотя правда состояла в том, что Вайолет запретила ей заходить куда-либо после школы. И тем не менее миссис Питерс настойчиво просила ее заглянуть к ним с мужем после того, как девушка сделает необходимые покупки. Ради возможности снова оказаться в теплом и уютном коттедже Питерсов, где можно просто поболтать и выпить чашку чая, стоило рискнуть навлечь на себя гнев Вайолет. Поэтому Эллен с готовностью согласилась.

Мистер Питерс отсутствовал, и как только Эллен устроилась в удобном кресле перед камином, миссис Питерс принялась осторожно расспрашивать ее об атмосфере в доме после возвращения Джози и мачехи. Эллен не могла больше сдерживать себя, ей просто необходимо было поговорить с кем-нибудь, и она выложила все до мельчайших подробностей.

Одна из причин, по которой Эллен всегда чувствовала себя легко и раскованно в обществе Питерсов, заключалась в том, что они ничем не походили на «застегнутых на все пуговицы» местных жителей. Они не были сплетниками, с этими образованными людьми, которые много читали и путешествовали, всегда было интересно. По вечерам, когда Эллен занималась шитьем в обществе Мэвис Питерс, они обсуждали политику, религию, искусство, книги и музыку, и Эллен всегда поражала неожиданная современность взглядов этой пожилой женщины. Но больше всего Эллен восхищалась ее способностью понимать других. Мэвис никогда не осуждала и не критиковала, казалось, она настолько хорошо знает человеческую природу, что уже ничему не удивляется.

Помимо всего прочего, Эллен приводила в восторг способность миссис Питерс всегда выглядеть опрятной и привлекательной; она следила за модой, никогда не пренебрегая косметикой. Но вовсе не кремы, пудра или помада, а живые голубые глаза и широкая улыбка Мэвис заставляли ее выглядеть куда моложе пятидесяти восьми. Произношение миссис Питерс было безукоризненным, как у дикторов «Би-би-си», и Эллен страшно хотелось научиться говорить так же.

Пока Эллен рассказывала, как идут дела на ферме, миссис Питерс время от времени молча кивала.

— Ох, дорогая моя, — наконец вздохнула она. — Должна признаться, я беспокоилась из-за возвращения Вайолет. Но увидев ее в церкви такой нарядной и похорошевшей, понадеялась, что, может быть, все у вас образуется.

— Она вернулась только из-за слов дяди Брайана, что наша ферма стоит целое состояние, — с неприкрытой горечью возразила Эллен. — Джози так же несчастна, как и я. Ей понравилось в Хельстоне. Что до отца, то он ни во что не вмешивается.

Они выпили чаю, Эллен съела кусочек домашнего вишневого пирога и вдруг, без какой-либо внешней причины, призналась, что беременна. Может быть, виной тому было ощущение тепла и уюта, охватившее ее, или доброе отношение миссис Питерс. А может она отдавала себе отчет в том, что скоро это и так будет очевидно всем и каждому, поэтому лучше рассказать миссис Питерс самой, чем позволить ей услышать об этом от досужих деревенских кумушек.

Запинаясь, всхлипывая и сморкаясь, Эллен выложила всю историю от начала до конца, и тут ее охватил ужас от того, что она натворила. Она ожидала гнева миссис Питерс, которая могла вытолкать ее за дверь, осыпая оскорблениями. Но та не была шокирована и не ужаснулась, наоборот — постаралась выразить сочувствие, а вопросы, задаваемые ею, были осторожными и участливыми.

Когда она умолкла, Мэвис Питерс встала, присела на ручку кресла Эллен, обняла и прижала ее голову к своей груди.

— Бедняжка, — ласково произнесла она. — Я как чувствовала, что случилось нечто ужасное, когда ты перестала заходить к нам. Ты меня испугала во время воскресной службы в церкви — на тебя страшно было смотреть, изможденную и осунувшуюся, но при Вайолет мы не могли поговорить. Можешь не беспокоиться — твоя тайна умрет вместе со мной. Я обещаю, что не скажу никому ни словечка, и помогу тебе чем только смогу.

У Эллен словно гора с плеч свалилась. В голосе пожилой женщины она не услышала и намека на отвращение.

— Что же мне делать? — спросила она. — Не могу же я вечно скрывать это, как вы думаете?

— Нет, конечно нет, дорогая, — ответила миссис Питерс, и голос ее прозвучал спокойно и рассудительно. — Самое логичное — это прямо сейчас рассказать все твоему отцу, но я подозреваю, что ты не решишься.

Эллен кивнула.

— От этого дома станет еще хуже. Я не хочу ребенка, миссис Питерс. По крайней мере до тех пор, пока не выйду замуж и не обзаведусь собственным домом. Мне страшно представить, как вся округа будет перешептываться обо мне. А когда он или она подрастет и пойдет в школу, все будут дразнить его ублюдком…

Миссис Питерс хорошо помнила, каким образом Эллен узнала про свою настоящую мать и ее смерть. Совершенно очевидно, что девушке по-прежнему больно и стыдно думать об этом, она не хочет повторения такой же истории с ее малышом.

От Фрэнка, своего мужа, миссис Питерс знала о том, что Бикон-фарм вряд ли можно назвать уютным местечком. Ей также было известно, какой ведьмой слыла Вайолет, и если Эллен, родив, останется там, не придется долго ждать, чтобы она бросилась со скалы вместе с малышом — точно так же, как поступила ее мать.

— Есть люди, которые смогут тебе помочь, — осторожно начала она. — Тебе не придется оставаться на ферме, существуют специальные заведения для девушек в твоем положении. Там работают хорошие люди, которые всегда дадут разумный совет и помогут решить, хочешь ты оставить ребенка или нет.

Она объяснила, каким образом происходит процедура усыновления, рассказала о том, что существует множество бездетных супружеских пар, страстно желающих иметь ребенка, которого они могли бы любить всем сердцем; в общем, Эллен стоит подумать о таком варианте.

— Но все это в будущем, — добавила она. — А сейчас меня беспокоит твое состояние, ты в отчаянии и, по правде говоря, я думаю, что тебе лучше как можно быстрее уехать из дома, чтобы спокойно прожить оставшееся до родов время.

— Я бы уехала хоть завтра, если бы знала куда, — сказала Эллен, едва сдерживаясь от слез. — Я мечтаю только об одном — чтобы прекратились измывательства Вайолет и Джози, и еще не могу видеть, как отец избегает меня.

— Существуют дома матери и ребенка, но туда ты сможешь попасть только в последние шесть недель беременности, — сказала миссис Питерс. — Тем не менее всегда можно заранее договориться о месте в одном из них, перебраться поближе и подыскать работу, чтобы продержаться, пока не подойдет срок.

— А как же школа? — спросила Эллен.

— Сейчас это не самое важное, — сказала миссис Питерс и потрепала Эллен по плечу. — Такая умная девочка, как ты, всегда сможет сдать экзамены на «отлично», занимаясь в вечерней школе.

— Но ведь из этого ничего не получится, если я оставлю ребенка себе, — пробормотала Эллен, и из глаз у нее снова покатились слезы. — И как я могу оставить его? Для этого нужны деньги…

У самой миссис Питерс было двое дочерей, которые были далеко не ангелами, особенно, младшая — Изабел. Но они всегда обсуждали и решали семейные проблемы вместе. Теперь обе девушки счастливо вышли замуж, у Мэвис появилось четверо внуков; тем острее она чувствовала, в каком одиночестве оказалась Эллен.

Альберт был замкнутым и необщительным человеком, упрямым и с тяжелым характером, а его супруга мало чем отличалась от дешевой проститутки. Мэвис считала, что восприимчивость и душевная тонкость достались Эллен от ее покойной матери. Мэвис с Фрэнком полюбили девушку, веря, что она добьется успеха — тем более ужасным был минутный порыв, который поставил ее будущее под угрозу. И хотя обычно она не одобряла вмешательства посторонних в отношения детей и родителей, случай с Эллен можно было считать редким исключением.

— Если хочешь, я могу навести для тебя справки о домах матери и ребенка, — предложила она Эллен. — Я даже знаю один такой в Бристоле. Моя дочь Изабел — член его опекунского совета. Может быть она сумеет найти приличную семью, которая нуждается в услугах гувернантки, и ты сможешь там жить, пока не наступит время родов.

В глазах Эллен вспыхнул огонек надежды.

— О, прошу вас, миссис Питерс, это было бы просто замечательно!

Но не успели эти слова слететь с ее губ, как она помрачнела.

— А как же я уеду? Нельзя же просто взять и исчезнуть, это причинит отцу боль.

— Нет, конечно, даже и не думай об этом, — твердо сказала миссис Питерс. — Но если семья, которую найдет моя дочь, предложит тебе работу, это станет весомым поводом для отъезда, верно?

— Он огорчится, когда узнает, что я хочу оставить школу. И мои учителя тоже.

— Да, это правда, но твой отец должен понимать, каково тебе приходится с Вайолет. Он сочтет это уважительной причиной.

Какое-то мгновение Эллен сидела молча. Обдумывая предложение миссис Питерс, она чувствовала себя так, будто с плеч свалилась тяжкая ноша. Внезапно она подалась к Мэвис и обняла ее.

— Вы так добры ко мне, на душе у меня теперь стало намного легче. Огромное вам спасибо.

Вскоре после ухода Эллен появился Фрэнк Питерс, и Мэвис, которую точил червячок сомнения из-за того, что она вмешалась не в свое дело, рассказала ему обо всем.

— Ты поступила правильно, — сказал он. — Сказать об этом Альберту было бы настоящим безумием. Если Эллен уедет, потом она сама сможет спокойно решить, что лучше для нее и ребенка.

— Он страшно рассердится, когда узнает об этом, — заметила Мэвис.

Фрэнк пожал плечами.

— Ну и что? Не надо было держать девочек в такой изоляции. Я не слишком ему сочувствую — как бы там ни было, Альберт вынудил мать Эллен выйти за него замуж. Поговаривают даже, что своей ревностью он довел ее до самоубийства. Малышка Эллен не должна оказаться прикованной к этой ферме до конца своих дней, она заслуживает лучшей участи.

— Я позвоню Изабел сегодня вечером, — сказала Мэвис, ободренная поддержкой мужа. — Лучше, если Эллен уедет на Рождество или сразу после него, пока никто еще ничего не заметил.

— Хотел бы я знать, призналась ли она во всем Джози? — проговорил Фрэнк.

— Эллен ничего не говорила об этом.

— Надеюсь, что не призналась, молодые девушки иной раз способны на предательство, — задумчиво заметил Фрэнк. — Мне кажется, Джози сделана совсем из другого теста, чем Эллен, несмотря на их внешнее сходство.

Глава восьмая

Джози отказалась ехать на вокзал в Труро, чтобы проводить Эллен на поезд, идущий до Бристоля. В последнее время Джози вела себя особенно безобразно. Сестра даже не сказала Эллен «до свидания», когда та усаживалась в отцовский грузовик, а заперлась в спальне и дала волю бешенству, колотя по подушкам кулаками.

Было двадцатое декабря, и приготовления к Рождеству шли уже целую неделю. Во дворе стояла елка, ожидая, пока ее внесут в дом, но два дня назад Эллен неожиданно получила письмо с приложенным к нему железнодорожным билетом от семьи из Бристоля, где она должна была начать работать. В письме говорилось, что ее наниматели настаивают на как можно более быстром приезде Эллен для ухода за детьми.

Эллен могла бы и не ехать, во всяком случае, не сейчас, перед самым Рождеством, но Джози чувствовала, что сестре просто не терпится. Она рассчитывала, что Эллен уедет в январе, это и было причиной ее ярости. Джози собиралась погостить у дяди Брайана на святках, а если получится, то остаться там до конца каникул. Но Эллен смешала все ее карты. Мать неожиданно передумала, и поездка Джози сорвалась.

Это было несправедливо. Ей так хотелось побывать на семейном празднике по случаю Нового года, повеселиться с кузенами, посмотреть пантомиму и поучаствовать во всех остальных затеях, на которые был мастером дядя Брайан. Но больше всего ей хотелось снова увидеть Дэйва.

Он казался Джози сказочным принцем с угольно-черными кудрями, темно-карими глазами и самыми длинными ресницами, которые она когда-либо видела. Ей нравилась его прическа по принятой в колледже моде, скутер и даже парка с капюшоном, отороченным волчьим мехом. Летом он уже катал ее на скутере, и, не считая поцелуев, это было самым восхитительным ощущением, которое она когда-либо испытывала.

Ни на секунду Джози не поверила словам матери: мол, ей нельзя уехать потому, что нехорошо лишать отца обеих дочерей сразу, да еще во время рождественских праздников, которые принято встречать в семейном кругу. Как будто Вайолет интересовало, что он чувствует! Единственная причина, по которой мать удерживала ее, заключалась в том, что она боялась оставаться наедине с отцом.

За эти месяцы Джози частенько приходилось слышать, как они ругаются по ночам. Мать вопила, что раз их больше ничего не связывает, почему бы Альберту не дать ей денег, а она уедет и начнет новую жизнь в другом месте. Отец отвечал, что денег на это у него нет, и затем мать снова заводила речь о продаже фермы. Заканчивались их препирательства всегда одинаково. Отец заявлял, что ферма принадлежит семье на протяжении трех поколений и не будет продана никогда и ни за какие деньги.

Иногда до нее доносились звуки ударов, звон бьющейся посуды, грохот швыряемых горшков и кастрюль, но Джози понимала — если бы не их с Эллен присутствие в доме, стычки родителей могли стать намного более серьезными. Вот почему мать хотела, чтобы Джози была рядом — она боялась, что отец однажды потеряет контроль над собой.

Джози слышала, как грузовичок загромыхал вверх по проселку и как мать вернулась на кухню: надо было покрывать глазурью рождественский пирог. Ее так и подмывало спуститься вниз и рассказать матери об Эллен, которая уехала в Бристоль, чтобы скрыть беременность. Но хоть она и ненавидела в этот момент свою сестру, позволить себе так поступить с ней Джози не могла.

Поездка в Хельстон показала Джози, как живут нормальные семьи. Там говорили обо всем на свете, вместе смотрели телевизор, всей семьей выходили на прогулки, подшучивали друг над другом, открыто выражая свои чувства и привязанности. Вернувшись сюда, она сразу же поняла, почему ее родители всегда казались чужими и непохожими на других. Дело было вовсе не в том, что они вели большое хозяйство и жили в уединении. Причина заключалась в отсутствии любви между ними. Джози постоянно ощущала их обоюдную ненависть и со временем стала презирать родителей за то, что они заставляют ее жить с ними.

Она откинулась на подушки и с отвращением в тысячный раз оглядела свою комнату. Мать заставила ее перебраться из спальни, которую Джози делила с Эллен, в эту клетушку, никем долгие годы не использовавшуюся. Вайолет выкрасила стены в розовый цвет, сшила новые занавески и скатерть с оборками для старого расшатанного туалетного столика. Она рассчитывала, что дочь будет очарована и почувствует благодарность, но ничего подобного не произошло. Джози нравилось жить с Эллен в старой большой комнате, где они могли болтать по ночам или забираться друг к другу под одеяло, когда становилось холодно. Однако Джози была не глупа и понимала, что именно по этой причине мать заставила ее переселиться. Новая комната походила на тюремную камеру, и находясь в ней, Джози ежеминутно вспоминала, как хорошо было в Хельстоне.

С сентября все пошло вкривь и вкось. План Джози игнорировать Эллен в присутствии родителей обратился против нее самой, и единственной, кто в результате пострадал, оказалась она сама. Эллен, похоже, не обращала на сестру ни малейшего внимания, не говоря уже о том, чтобы нервничать или сердиться. Отец же практически не бывал в доме, поэтому ему было все равно. Джози с тоской вспоминала, как они с Эллен играли по вечерам в настольные игры, листали журналы, причесывали друг друга или просто болтали. Когда же мать расселила сестер, у них уже не было возможности побыть друг с другом наедине.

В последний раз они по-настоящему поговорили ноябрьским вечером, встретившись на окраине Фальмута после школы; именно тогда Эллен рассказала ей о месте гувернантки, которое намеревалась получить в Бристоле, добавив, что узнала об этой работе из журнального объявления. Тем же вечером она намеревалась сообщить родителям о своем желании пожить хотя бы год в большом городе и затем решить, чему посвятить жизнь. Эллен заставила Джози поклясться, что та не расскажет им о беременности, ведь весной она собиралась устроиться в дом матери и ребенка, а сразу же после рождения отдать младенца на усыновление.

Джози знала, что отношения между ними уже никогда не будут прежними. Эллен в считанные месяцы стала совсем другим человеком, серьезным и взрослым. Но хотя Джози довелось нареветься в тот день из-за скорого отъезда сестры и потери самой близкой подруги, какая-то часть ее существа втайне радовалась. Она рассчитывала, что мать наконец-таки успокоится, облегчив и ее собственное существование.

Но теперь не приходилось надеяться и на это. Рождество в их семье никогда не было особенно веселым, а уж в этом году, без Эллен, оно будет просто чудовищным. Январь и февраль с их ненастной, холодной погодой тянутся бесконечно долго, ферма промерзает насквозь, и по дороге в школу Джози придется в одиночку сражаться со льдом, снегом и дождем.

Кроме того, Джози догадывалась: отец однозначно обвинит ее в том, что именно она вынудила Эллен уехать. Он был просто убит, когда Эллен сообщила ему об отъезде в Бристоль. Он торопливо вышел во двор, и Джози показалось, что на глазах у него были слезы. Уезжай она куда-нибудь, отец не проронил бы и слезинки!

— Джози, иди сюда!

Уловив недовольные нотки в голосе матери, Джози вздохнула и неохотно сползла с кровати. Она во всех отношениях проиграла: мать велела ей подтолкнуть Эллен к решению уехать, но теперь, когда сестра и в самом деле уехала, Джози засомневалась, что Вайолет заплатит за это благодарностью. Пожалуй, теперь ей придется работать по дому за двоих.

— Почему ты не вышла и не попрощалась с Эллен? — взвизгнула Вайолет, когда Джози спустилась по лестнице.

Какое-то мгновение Джози, не удостаивая мать ответом, критически рассматривала ее. Вайолет пыталась следить за своей внешностью, пока они были в Хельстоне, но на ферме она снова дала себе волю. Ее химическая завивка распрямилась, а волосы стали такими сухими, что напоминали проволочную мочалку для чистки сковородок. Фартук, надетый поверх платья, был засаленным, ступни же выпирали из домашних шлепанцев, выставляя на обозрение рыхлую серую плоть. Но самым отталкивающим казалось Джози лицо Вайолет.

На нем явственно проступали следы желчи, насквозь пропитавшей ее мать изнутри. Губы Вайолет были всегда поджаты, а от вечного недовольства вокруг рта и на лбу залегли глубокие морщины. Кривые и покрытые коричневым налетом зубы, а также дряблая кожа отнюдь не улучшали общего впечатления. Она выглядела шестидесятилетней, хотя на самом деле ей недавно исполнился сорок один год.

— Какое тебе дело, попрощались мы или нет? — дерзко проговорила Джози. В последнее время, глядя на мать, она всякий раз испытывала приступы страха. Неужели и она со временем будет выглядеть так же?! — Ты ведь рада, что она уехала, а?

— Не в этом дело. Я не хочу, чтобы отец заподозрил, что мы этого хотели.

— Я ее не вынуждала, это ты.

Мать подскочила к ней и сильно ударила по лицу.

— Не распускай свой паршивый язык! — угрожающе выкрикнула она. — Я-то знаю, почему ты хочешь поехать в Хельстон! Совсем не для того, чтобы повидаться с родственниками, ты мечтаешь увидеть этого обормота со скутером, который тебя лапал. Маленькая шлюха!

— Я не шлюха, — Джози прижала руки к пылающему лицу и заплакала. — Если ты была такой, то это не значит, что и я тоже…

— Мне не послышалось?! — казалось, мать вот-вот взорвется от негодования.

— Ты забралась к отцу в постель, когда его жена еще не успела остыть в могиле, — выкрикнула ей в лицо Джози. — Только шлюха способна на такое!

Эти подробности за неделю до смерти сообщила ей бабушка. Разумеется, та была злобной старухой, способной на любые сплетни, и многое из того, что она бормотала, было чистейшей воды выдумкой — так говорил дядя Брайан. Но сейчас Джози было наплевать, правда это или нет, она просто хотела причинить матери боль в отместку за оскорбление.

Предвидя новую оплеуху, она круто развернулась, чтобы броситься наверх, но сильнейший удар в плечо сбил ее с ног. Джози упала на пол, пытаясь отползти в сторону. Прямо над ней стояла мать со скалкой, и лицо ее было искажено от ярости.

Одной рукой Вайолет схватила дочь за волосы, а другой нанесла еще несколько жестоких ударов.

— Ты маленькая сучка! — визжала она. — Все, что я делала, я делала для тебя, и вот какова твоя благодарность!

Джози показалось, что мать окончательно сошла с ума. Вайолет принялась осыпать ее градом ударов, беспорядочно колотя по голове, шее, спине и рукам, выкрикивая грязную ругань, причем так громко, что испуганные вскрики Джози были почти не слышны.

Внезапно входная дверь с грохотом распахнулась и в дом ворвался отец.

— Прекрати, Вайолет! — закричал он, оттаскивая ее от Джози.

Еще никогда Джози не испытывала такого облегчения при виде отца, но она была избита так жестоко, что мешком свалилась на пол, едва мать отпустила ее волосы. Будто сквозь туман девушка видела борьбу отца и Вайолет, как он с силой усаживает мать в кресло и бьет по лицу, пытаясь прекратить ее истерический визг.

Затем Джози почувствовала, что отец поднимает ее на руки, бережно прижимая к груди.

— Тебе мало отъезда одной из наших девочек, так ты решила избавиться и от другой? — услышала она его голос.

— Сама напросилась, — выпалила Вайолет. — Слышал бы ты, как она меня здесь поливала!

Джози изо всех сил вцепилась в отца, обхватила его шею, опасаясь, что Вайолет снова набросится на нее. Вероятно, Альберт почувствовал это, потому что велел матери убираться из кухни и не показываться, пока та не успокоится.

Впервые за много лет отец обращался с Джози с такой нежностью. Он уложил ее на кухонный стол, принялся ощупывать, проверяя, нет ли у нее переломов, а потом протер ей лицо и шею смоченным в холодной воде фланелевым полотенцем.

— Говори со мной, Джози, — настойчиво попросил он, беря ее лицо в ладони и глядя прямо в глаза. — Ты узнаешь меня?

Джози могла бы промолчать, заставив его поверить, что избита так сильно, что неспособна даже пошевелить губами — тогда эти мгновения отцовской ласки продлились хотя бы ненадолго. Но она тут же поняла, почему не должна этого делать — в карих глазах отца светились беспокойство и страх.

— Да, папа, — произнесла девушка. — Мать вела себя как сумасшедшая.

Он вздохнул и с облегчением прижал ее к груди.

— По-моему, ничего не сломано, — сказал он. — Но завтра у тебя появятся несколько здоровенных синяков. Из-за чего она взбеленилась, хорошая моя?

Ей было так тепло и уютно в его объятиях, что она расплакалась.

— Из-за того, что я не попрощалась с Эллен, — всхлипнула Джози. — А мне было очень тяжело, я слишком расстроилась из-за ее отъезда…

Он опять молча обнял дочь, потом снова намочил полотенце и приложил его сначала к ее щеке, а затем к виску.

— Ступай и ложись, — сказал он немного погодя. — Я принесу тебе чего-нибудь горячего.

Джози почувствовала, что не должна упускать такую возможность.

— Отправь меня в Хельстон, папочка, умоляю тебя! Теперь, после отъезда Эллен, я этого просто не вынесу. Пожалуйста, папочка, я боюсь, мать меня убьет!

— Будь там мои родственники, мы бы придумали, как сделать это, — ответил Альберт. — Но все обстоит иначе. Ты — моя дочь, и я сам позабочусь о тебе. Твое место здесь, Джози, рядом со мной.

— Вдруг она снова ударит меня? — спросила Джози, и слезы вновь потекли по ее щекам.

— Больше мать этого не сделает, обещаю тебе, — сказал отец. — Если она тронет тебя хоть мизинцем, я вышвырну ее отсюда.

Джози поднималась наверх в полном смятении. Из сказанного отцом она поняла: не видать ей каникул в Хельстоне, а о том, чтобы переехать туда навсегда, можно вообще забыть. Но теперь это уже не казалось таким важным. Ведь отец доказал, что любит ее.

Январь, февраль и март 1964 года оказались еще более гнусными, чем предполагала Джози. Холод пронизывал до костей, с неба сыпалась какая-то мерзкая морось, которая была в тысячу раз хуже снега, и она скучала по Эллен все сильнее. Память воспроизводила всякие мелочи — как Эллен моет голову шампунем над корытом, их болтовню по дороге к школьному автобусу или то, как они вместе приносили дрова для очага. Джози никак не ожидала такого от себя.

Между тем, мать стала относиться к ней лучше. Она никогда не упоминала о том дне перед Рождеством, когда набросилась на Джози. Не извинилась, ничего не объяснила, но стала добрее и мягче. Пекла к чаю домашнее печенье, по утрам согревала пальто Джози у камина и не слишком обременяла ее домашними обязанностями.

Должно быть, отец круто поговорил с ней — дошло до того, что мать стала отдавать Джози письма Эллен нераспечатанными. Впрочем, даже если бы она их читала, это не имело никакого значения, поскольку старшая сестра ни словом не упоминала о ребенке. Она с живостью описывала Бристоль, восторженно отзывалась о своих хозяевах, супругах Сандерсон, об их уморительных мальчуганах. В целом, не возникало ни малейшего ощущения, что она чем-то встревожена или обеспокоена.

Джози ответила Эллен, упомянув, что мать больше не читает ее писем, поэтому она может сообщать любые подробности. Но ничего не изменилось, сестра по-прежнему писала только о пустяках, ни словом не обмолвившись о том, как протекает беременность или как обстоят дела с устройством в дом матери и ребенка.

К марту Джози окончательно уверилась, что ее обвели вокруг пальца — никакого ребенка у Эллен нет и быть не может. Возможно, поначалу сестра действительно предполагала беременность, поэтому и подыскала себе работу в Бристоле. Но потом ее материнство оказалось мнимым. И все-таки Джози не могла понять, почему Эллен упорно молчала об этом, ведь они могли бы тайком отпраздновать такое событие. Даже если бы Эллен продолжала настаивать на том, чтобы уехать из родительского дома, она бы поняла и поддержала ее.

Когда-то они делились друг с другом всем на свете — от самых сокровенных мечтаний до чулок и трусиков. То, что Эллен позволила ей продолжать верить в свою ложь, Джози сочла больше чем предательством. С ней обошлись как с пустым местом, как с человеком, недостойным доверия.

Джози было невыносимо больно от того, что Эллен не обращала никакого внимания на ее чувства. Поэтому, когда мать отпускала саркастические замечания вроде: «И много пользы принесли Эллен эти ее отличные оценки? Да любая деревенская дура может ухаживать за детьми», — она не пыталась оборвать Вайолет, а порой даже соглашалась.

Однако в отсутствие Эллен ей оказалось проще убедить родителей, что не имеет никакого смысла посвящать школе еще год для сдачи экзаменов. В июле ей исполнится пятнадцать, а местная газета пестрела объявлениями о наборе младших клерков и помощников продавцов в Фальмуте и Труро. Впрочем, Джози не намеревалась связывать свое будущее с Корнуоллом. Она твердо решила отправиться в Лондон.

По ночам, ворочаясь на кровати, Джози боролась с одиночеством, представляя себя всемирно известной топ-моделью. Она укладывала волосы так, чтобы они образовали ореол вокруг головы, и принималась позировать перед зеркалом, завернувшись в простыню. Джози внимательно изучила десятки фотографий Джин Шримптон, и ей казалось, что она намного красивее «креветки»[2], а фигура у нее гораздо лучше, чем у знаменитой модели, о которой все говорили. Нужно лишь найти фотографа, подобного Дэвиду Бэйли, и весь мир окажется у ее ног.

Эта мечта поддерживала Джози, как только атмосфера в доме становилась невыносимой. Она же утешала ее, когда по результатам зачетов она оказывалась последней в классе, июль же и окончание школы казались бесконечно далекими.

В мае письма Эллен стали совсем короткими и приходили все реже. Джози никогда не любила работать на ферме, ее тошнило даже тогда, когда нужно было сделать сущую ерунду — например, покормить кур, но она лезла из кожи вон, чтобы угодить отцу, помогая ему высадить рассаду, прополоть гряды и вычистить коровник. Она чувствовала его тоску по Эллен, хотя отец никогда не говорил об этом, и приободрилась, ощутив толику той любви, которую он питал к старшей дочери.

По-настоящему ее беспокоило только одно — мать. Несмотря на то, что Джози презирала Вайолет за ее озлобленность и неряшливость, она все-таки оставалась ее кровью. Каково будет матери, когда Джози уйдет из дома?

Не было ни малейшего сомнения — отец никогда и ни за что не продаст ферму, а Вайолет не получит денег для покупки собственного дома. Вероятнее всего, оставшись с глазу на глаз, они вконец разругаются, после чего отец вышвырнет ее вон. Несмотря на молодость, Джози знала, что женщина в таких случаях вряд ли может надеяться на помощь закона, в особенности если у нее нет малолетних детей. Она также понимала: ее родственники из Хельстона не желают видеть там Вайолет. Поэтому единственной соломинкой, за которую мать могла уцепиться, была Джози.

Джози без конца читала в журналах статьи о жизни в Лондоне, и ей отчаянно хотелось почувствовать себя неотъемлемой частью гремящих дискотек, модных бутиков, сменяющихся чередой вечеринок и приемов. Но она не могла оказаться в этом мире, пока на ней тяжким бременем висела мать.

Иногда Джози казалось, что единственным выходом в этой ситуации было бы бесследно исчезнуть, оставив Вайолет разбираться со своими проблемами. Кое в чем она чувствовала себя виноватой, но в конце концов, разве ненависть родителей друг к другу была вызвана ею? Пусть живут как хотят. Надо смотреть на вещи трезво — она ничем не обязана своей семье. Отец всегда отдавал предпочтение Эллен, а та не снисходила даже до того, чтобы написать ей. И если бы мать не вела себя так отвратительно, родственники не отвергли бы ее. Вместе с тем перспектива бесследного исчезновения пугала Джози. А вдруг она не добьется успеха в Лондоне, что тогда делать?

«Но ты обязательно добьешься успеха, — снова и снова, словно заклинание, повторяла она про себя. — Ты не станешь такой неудачницей, как мать».

Пятнадцатилетие Джози, которое приходилось на июль, неожиданно стало поворотным моментом в ее жизни. День рождения отмечали в пятницу, и, как ни странно, мать разрешила дочери провести весь уик-энд со школьной подругой Розмари Паркс в доме Парксов в Фальмуте.

Утром, прежде чем отправиться к школьному автобусу, Джози проинспектировала подарки, с восторгом обнаружив, что родители купили ей черно-белое короткое платьице, которое она видела в одном из магазинов Фальмута и по которому буквально сходила с ума.

— По-моему, оно слишком куцее, — заметил отец, качая головой не то чтобы неодобрительно, а скорее озадаченно. — Но наверное я отстал от жизни.

Джози с восхищением разглядывала себя в зеркале. Платье было потрясающим, точно таким, как она мечтала. Оно открывало плечи, а немного расклешенная юбка в крупную клетку на три дюйма не доходила до колен. Теперь Джози выглядела словно модель со страницы журнала мод. Ей очень хотелось надеть обновку и пройтись по школе, но, смирившись, она все-таки натянула школьную форму, утешив себя тем, что будет носить платье на протяжении двух выходных.

Эллен прислала ей маленькую белую сумочку с длинным ремешком, а дядя Брайан из Хельстона приложил к своей поздравительной открытке десятифунтовую банкноту.

— Смотри, не потрать все деньги сразу, — сказала мать, увидев, что Джози прячет купюру в сумочку. — Тебе нужно будет купить какую-нибудь обновку, когда ты пойдешь на работу.

Джози ничего не ответила, это было совершенно в духе матери — попытаться испортить даже такой момент. Сразу после школы она должна была отправиться к Розмари, поэтому еще вечером Джози собрала небольшой чемоданчик. Чтобы не вытаскивать вещи и не укладывать их заново, девушка просто сунула в него сверху новое платье, за ним последовала и сумочка.

— Ты меня слушаешь? — резко бросила мать. — Веди себя хорошо у Парксов. Я не желаю слышать, что ты околачивалась в выходные на улицах.

— Хорошо, мама, — вздохнула Джози. — Мне пора идти, иначе я опоздаю на автобус. Я вернусь домой в воскресенье вечером. Меня подвезет отец Розмари.

Позднее ей стало казаться странным, что на прощание она поцеловала родителей, обычно Джози не делала этого. Удивительно, но отец также крепко обнял ее и пожелал хорошо провести время в Фальмуте.

К четырем часам пополудни следующего дня, когда занятия окончились, Джози, чересчур долго предвкушавшая предстоящий уик-энд, начала нервно хихикать и никак не могла остановиться. Был чудесный жаркий день, и прогноз предвещал, что такая погода продержится долго. Воскресенье они с Розмари собирались провести на пляже, вечером же отправиться потанцевать в общинный дом, рядом с которым жили Парксы.

Розмари пользовалась намного большей свободой, чем Джози, потому что была младшей из четырех сестер, и те без конца водили ее с собой по всевозможным увеселениям и покупали ей красивую одежду. Поэтому Розмари имела куда более стильный вид — темные волосы были коротко подстрижены, как у Силлы Блэк, она уже несколько недель носила мини-юбки, хотя у большинства девушек в Фальмуте они по-прежнему доходили до колен. Танцевала она великолепно, и она же научила Джози твисту и шейку. Розмари покуривала, пила сидр, у нее уже сменилось несколько ухажеров, она даже призналась, что потеряла девственность в пасхальные дни на заднем сиденье автомобиля с парнем, которому исполнился двадцать один год.

Обе девочки мечтали о покорении Лондона после того, как им исполнится шестнадцать, и родители Розмари вроде бы не возражали против этого. Но они были намного более открытыми и свободомыслящими, чем родители Джози. Парксы не были корнуолльцами, а приехали сюда из Суррея лет пять назад, открыв пансионат. Они считали, что в Корнуолле молодым девушкам делать нечего; две их старшие дочери уже уехали, став служащими одного из лондонских банков.

Выйдя из школы, девушки подхватили друг дружку под руку и зашагали к дому Розмари у гавани. Город был полон туристов, многие из них устало плелись с пляжа в свои пансионаты, нагруженные полотенцами, пляжными зонтиками, корзинами и лопатками, таща за собой хнычущих детей, которые явно перегрелись на солнце. Девушки пересмеивались, оборачиваясь вслед расплывшимся матронам в открытых платьях без рукавов, чьи мясистые руки и ноги завтра украсят солнечные ожоги, о чем дамочки еще не подозревали. Мужчины выглядели еще более нелепо, их отвислые белые животы выпирали из кричаще пестрых рубашек, у многих на головах красовались завязанные узелками по углам носовые платки. Но какими бы смешными ни казались приезжие, девушкам нравилось смотреть на них, потому что на несколько коротких недель те превращали Фальмут в шумный, процветающий городок, принося с собой пьянящую атмосферу удовольствий и безделья. Воздух был пропитан запахом жареных сосисок, из дверей лавчонок неслась поп-музыка, и девушки знали: попозже вечером, когда они решатся заказать себе какой-нибудь напиток покрепче апельсинового сока, владельцы питейных заведений будут уже настолько утомлены, что даже не поинтересуются, сколько лет юным клиенткам.

— Надеюсь, я получу место в какой-нибудь конторе морских грузоперевозок, — сказала Джози. Дама, занимающаяся поиском молодых перспективных сотрудников, уже посетила их школу на этой неделе и побеседовала со многими из будущих выпускников.

— Обязательно, — с улыбкой заметила Розмари. — С такой внешностью ты можешь ни о чем не беспокоиться.

Сближению Розмари и Джози помогло то, что младшая дочь Парксов открыто восхищалась своей подругой. Розмари тоже была хорошенькой девушкой с лицом эльфа, темными волосами и карими глазами, но при этом она постоянно твердила: «По сравнению с тобой, Джози, я не представляю собой ровным счетом ничего». Ей до смерти хотелось иметь такие же волосы, как, впрочем, и многим их одноклассницам, которые только делали вид, что насмехаются над Джози, называя ее «морковкой». Розмари твердо верила — подруге уготовано большое будущее в модельном бизнесе, и эта безоговорочная уверенность поддерживала веру Джози в собственные силы.

— Я пишу с ошибками, с математикой у меня, мягко говоря, нелады, — засомневалась Джози. Ей хотелось получить место младшего клерка в экспедиторской конторе, потому что там работало много молодых парней. Кроме того, начальная заработная плата там составляла семь фунтов в неделю, тогда как любая другая вакансия гарантировала максимум пять, да и это могло считаться удачей.

— Младшие клерки в основном занимаются тем, что заваривают чай да бегают с поручениями, — уверенно заявила Розмари. — Но к тому времени, когда они захотят заполучить тебя, ты уже будешь далеко. В общем, не беспокойся об этом.

Оказавшись у самых ворот дома Розмари, Джози испытала острый приступ зависти. Так бывало всегда, когда она видела его. Снаружи дом походил на все остальные дома викторианской эпохи — с террасами, тремя ступеньками, ведущими в садик, и узким высоким фасадом. Но светящаяся неоновая вывеска «Пансионат Буона Виста» выделяла его среди прочих. Джози нравились комнаты для гостей с пастельно-розовыми покрывалами на кроватях и обоями, разрисованными цветами, с ванными, где под фигуркой леди в кринолине прятался запасной рулон туалетной бумаги, и пушистыми ковриками — один из них украшал даже сиденье унитаза. Стены были увешаны картинами с изображениями щенков и котят, в столовой красовались фигурки испанских танцоров, а торшер, дополнявший интерьер общей гостиной, имел вид огромного ананаса. Когда его включали, он светился чудесным оранжево-розовым цветом. Для Джози пансионат был олицетворением восхитительной, полной соблазнов столичной жизни.

Спальня Розмари и одной из ее сестер располагалась в мансарде; для двух других дочерей, приезжавших из Лондона, приготовили гостевые комнаты. Джози нравилось, как семейство Парксов обставило гостиную в задней части пансионата, рядом с кухней. Там всегда было тепло и уютно, хотя, пожалуй, немного тесновато от обилия мебели, которая резко контрастировала с нищенским аскетизмом ее собственного дома.

Но странное дело — родители Розмари обращались с Джози так, будто она жила в намного более роскошном доме, чем их собственный. Слово «ферма» они произносили не без благоговейного трепета и частенько советовали останавливающимся у них гостям прогуляться по тропе вдоль утесов до Маунан Смит. Розмари рассказывала ей, что они с удовольствием упоминают о Джози, как о лучшей подруге их дочери.

Джози никогда никому не говорила, насколько их дом обветшал, о том, что у них нет телевизора или даже стиральной машины. Иногда ей казалось, что она умрет от стыда и неловкости, если миссис Паркс, с ее выкрашенными в цвет черного дерева пышными волосами и элегантными туалетами, увидит Вайолет.

— Я скажу о том, что мы собираемся вечером посидеть в кофейне, — прошептала Розмари перед тем, как ступить на порог холла. — Неделю назад я выпила там чересчур много сидра, и меня стошнило. С тех пор мама опасается отпускать меня одну. Но тебя она считает по-настоящему рассудительной, так что не будет возражать.

Джози захотелось признаться, что она никогда не пробовала ничего крепче молочного коктейля, да и это было год назад. Ее отец тоже любил выпить пива или сидра, но предпочитал делать это в баре, дома спиртного не держали. Вайолет точно хватит удар, если она узнает, чем собирается заняться родная дочь.

Их ждали булочки с рубленым бифштексом, жареный картофель и тосты к чаю. Есть нужно было быстро, ведь к ужину миссис Паркс ожидала восьмерых гостей и хотела, чтобы девочки не путались под ногами. Увидев, как она наполняет зеленью и очищенными креветками маленькие стеклянные бокалы, добавляя в каждый шерри с долькой лимона, Джози поклялась себе, что когда обзаведется своим домом, будет готовить такие же восхитительные штуки для гостей.

Девушки оказались в городе только без пятнадцати восемь. Джози надела новое платье, ее вьющиеся волосы были перехвачены атласной черной банданой, которую она позаимствовала у подруги. Розмари также была в новом платье, очень похожем на платье Джози, только в красно-белую клетку. Она зачесала волосы назад и собрала их сзади, что сделало ее на добрых три дюйма выше, наклеила накладные ресницы. Джози попробовала сделать то же самое, но у нее сразу заболели глаза, поэтому она ограничилась тем, что подвела их толстым черным карандашом и подкрасила брови. Теперь обе выглядели совсем взрослыми, да еще Розмари стащила немного водки из родительского бара, и в результате они уже были чуть-чуть навеселе. Вкус напитка Джози не особенно понравился, и она запила свой глоток лимонадом, но зато водка согрела и развеселила ее.

Все бары в окрестностях гавани были набиты битком, и к половине одиннадцатого Розмари уже была основательно пьяна. Джози ограничилась двумя порциями водки — почувствовав, что начинает вести себя глупо, она тут же перешла на лимонад. Им не пришлось платить за выпивку, молодые люди наперебой угощали обеих. Немножко пококетничав с ними, они отправлялись якобы в дамскую комнату, а оттуда — прямиком к соседнему бару, чтобы продолжить веселье.

Когда они во второй раз оказались в «Лорде Нельсоне», расположенном прямо посреди набережной, Джози заметила двух молодых людей, стоявших у парапета, и указала на них подруге.

— Вот с кем нам обязательно нужно познакомиться, — твердо проговорила она. — Ты только посмотри на них, умереть и не встать!

Обоим было чуть больше двадцати, они были одеты в светлые пиджаки, дорогие брюки и рубашки с открытым воротом. Даже неискушенным глазом было видно, что это — не обычные отдыхающие, и уж тем более не местные жители. Молодые люди были слишком хорошо одеты и очень стильно выглядели. Более рослый из этой пары был блондином, второй — шатеном, его волосы, длинноватые по корнуолльским меркам, прикрывали уши, но зато не были всклокоченными и совсем не напоминали прически «битлов», которым подражало большинство здешних парней.

— Может, они из какой-нибудь поп-группы, — с надеждой заметила Розмари. Щуря хмельные глаза, она силилась разглядеть молодых людей, и Джози понадеялась, что ее подвыпившая подруга не испортит знакомство. — Так или иначе, мы им не подходим, они похожи на коренных лондонцев.

— Тем лучше, — резко бросила Джози. — Все будет в порядке, если только ты не начнешь хихикать.

Алкоголь придал Джози смелости, к тому же она понимала, что времени у них остается немного, скоро бары начнут закрываться один за другим. Поэтому без долгих раздумий она направилась прямиком к стоявшим у парапета мужчинам, предоставив Розмари прикрывать тылы.

— Привет! — воскликнула она, одарив обоих самой обаятельной из своих улыбок. — А мы вас раньше здесь не видели. Вы в отпуске?

— Нет, обычная деловая поездка, — ответил шатен, улыбаясь при этом так, словно несказанно рад тому, что она обратилась к ним. — Мы как раз толковали о том, какое замечательное местечко Фальмут. Сегодня вечером тепло, словно на юге Франции.

Он говорил без малейшего акцента, глубоким, отлично поставленным голосом — как у диктора программы новостей «Би-би-си».

— Я — Джози, а это моя подруга Розмари. — Джози изо всех сил старалась, чтобы в ее речи не слишком выпирал местный выговор, поскольку считала, что это может оттолкнуть приезжих. — А вы разве не собираетесь представиться?

— Я — Уилл, это — Колин, — ответил темноволосый. — Здесь найдется куда заглянуть, когда бары закроются? Например, какой-нибудь ночной клуб?

Джози окинула взглядом Розмари, ожидая помощи, но та стояла столбом, глядя на мужчин стеклянными глазами. Поколебавшись, Джози прямо заявила:

— Извините, я не знаю. Я живу не в Фальмуте и редко бываю здесь по вечерам.

Уилл улыбнулся, и Джози мгновенно поняла, что, сказав правду, существенно выиграла в его глазах.

— Так вы — сельская жительница? — спросил он, делая шаг ей навстречу. — А что сельские девушки поделывают во время свиданий?

Джози не собиралась признаваться, что у нее еще не было настоящих свиданий, ведь ее единственный роман с молодым пижоном из Хельстона ограничился угощением жареной рыбой и картошкой да катанием на скутере.

— В такой теплый вечер неплохо пройтись, — сказала она, застенчиво опуская ресницы.

Розмари издала какой-то невнятный звук, а когда Джози обернулась, та, прижав ладонь ко рту, уже направлялась нетвердыми шагами к ограждению набережной. Ее явно тошнило.

— О, нет! — в ужасе выдохнула Джози. — Только не это!

Неожиданно оба мужчины рассмеялись, а Уилл потрепал Джози по плечу:

— По-моему, ей сейчас не до прогулок под луной.

Еще никогда младшая Пенгелли не оказывалась в таком дурацком положении. Можно представить, какое жуткое впечатление ее подруга должна была произвести на молодых людей, вдобавок на набережной полно народа. Чувство стыда стало еще острее, когда Розмари начало мучительно рвать: Джози захотелось бегом броситься домой.

— Господи, да вы буквально помертвели, — сказал Уилл, коснувшись ее обнаженной руки. — Не могу припомнить, сколько раз блевали мои приятели или тошнило меня самого. Не обращайте внимания, Джози, это проходит.

Джози пристыженно опустила голову.

— Полагаю, мне лучше пойти домой, — произнесла она едва слышным шепотом. — Хотела бы я, чтобы вы никогда не видели этого.

— Вам в какую сторону? — спросил он.

— Вон туда, вдоль гавани. Ее родителям принадлежит пансионат, — ответила она.

— Ну хорошо, мы пойдем с вами — как, Колин? — сказал Уилл. — Не бросать же двух молоденьких девиц в беде.

Джози показалось, что Колин скорее совершил бы прыжок с переворотом, чем отправился провожать пьяную девчонку — настолько вымученной была его улыбка, тем не менее он принес из ближайшего бара большой стакан воды для Розмари, заставив ее сначала прополоскать рот, а затем проглотить остальное. Вернувшись вместе с ней к Уиллу и Джози, он сказал, что сейчас Розмари необходим кофе покрепче.

Розмари, однако, почувствовала себя намного лучше уже через несколько минут прогулки, чему способствовал и кофе из торговавшего на вынос рыбного магазинчика, располагавшегося ниже по Хай-стрит.

— Расскажите мне, что вы оба делаете в Фальмуте, — попросила Джози. Она постепенно справилась со смущением и уже подумывала предложить новым знакомым завтра искупаться вместе.

— Колин работает на компанию морских грузоперевозок в Лондоне, — ответил Уилл. Его приятель шел впереди, держа Розмари под руку и смеясь над чем-то вместе с ней. — Ему нужно было проверить обстоятельства задержки выплаты по одному из полисов страховой премии, а я отправился сюда за компанию.

— А чем вы занимаетесь? — спросила она.

— Я — дизайнер, — сказал Уилл.

При этих словах Джози навострила уши.

— Дизайнер-модельер?

Уилл рассмеялся.

— Нет, я проектирую интерьеры магазинов и отелей. А почему вы спрашиваете? Хотите стать художником-модельером?

Джози хихикнула.

— Это не по мне, я вряд ли смогу даже провести ровную линию. Но я собираюсь стать манекенщицей.

Он остановил Джози прямо под фонарем, взял за подбородок и повернул ее голову вправо-влево.

— М-м, — промычал Уилл. — Я думаю, вы вполне можете стать ею.

— Обязательно стану, — сказала она, тряхнув головой. — В следующем году я доберусь до Лондона и попробую.

— Зачем же ждать целый год? — удивился он. — Все это можно сделать прямо сейчас. Такая симпатичная девушка, как вы, легко получит работу в одном из новых лондонских бутиков. Обзаведитесь «портфолио»[3] и обойдите агентства. Я уверен, что вами заинтересуются.

Джози никогда не слышала слова «портфолио», но не собиралась демонстрировать свое невежество.

— Вы и вправду так думаете? — она лучезарно улыбнулась.

— Я думаю, что вы имеете больше шансов, чем многие девушки, — сказал Уилл.

Они сидели на парапете, болтали и попивали кофе. Молодые люди остановились в отеле «Ройяль», лучшем в Фальмуте, а то, как небрежно они об этом упомянули, выдавало привычку к дорогим гостиницам. Уилл сказал, что живет в той части Лондона, которая называется Бэйсуотер, и рассмеялся, когда Джози поинтересовалась, нет ли там поблизости реки. А затем пообещал устроить ей экскурсию по Лондону, если она все же приедет.

Немного погодя они оказались у ворот дома Розмари, где Джози спросила, не хотят ли молодые люди отправиться с ними завтра на пляж.

— Это было бы просто замечательно, — сказал Уилл, обнимая Джози за плечи и прижимая к себе. — Мы собирались остаться здесь до вечера, чтобы вернуться в Лондон на машине, когда движение транспорта станет не таким напряженным. День отдыха, да еще и в вашем обществе — просто чудесно.

— Шикарные парни! — шепотом заметила Розмари, поднимаясь по лестнице в свою спальню. — Они даже не пытались приставать.

Джози подумала, что это только к лучшему. Так и должны вести себя джентльмены. Однако вслух ничего не сказала, ведь подружка могла начать потешаться над ней.

— Полагаю, это из-за твоего состояния, — ядовито заметила она. — Ты бы стала целоваться с кем-нибудь после такого?

— Прости меня, — сказала Розмари, когда они оказались в ее комнате. — Сначала вроде бы все шло нормально, а потом вдруг закружилась голова. Наверное, виноваты те булочки с рубленым бифштексом.

Джози снова промолчала. Единственное, чего ей хотелось, это забраться под одеяло и помечтать об Уилле. Если он вправду появится на пляже Свонпула, она сделает все возможное, чтобы к концу дня он захотел увезти ее с собой в Лондон.

Глава девятая

К четырем часам пополудни следующего дня Джози окончательно решила — сегодня вечером она отправится в Лондон с Уиллом и Колином. Об этом пока не догадывались ни они сами, ни Розмари, но Джози уже все спланировала, даже подготовила варианты ответов на любой вопрос, который ей могли задать.

Когда девушки пришли на пляж Свонпула, Уилл с Колином уже были там, и Джози расценила это как добрый знак — значит, они им понравились. Она могла гарантировать, что к концу дня Уилл будет пылать к ней страстью — разве пляж не был наилучшим местом для демонстрации всех ее достоинств?

С самого раннего детства Джози обожала море и то ощущение свободы, которое давало ей минимальное количество одежды. И она, и Эллен часто плавали голышом в маленькой бухточке около фермы. К двенадцати годам большинство подружек Джози начали неосознанно стыдиться своего тела. Большинство, но только не она. Когда у нее начала развиваться грудь, она испытала самый настоящий восторг, поскольку это означало, что она превращается в женщину.

Впрочем иногда ей становилось не по себе. Стоило только взглянуть на бесформенную фигуру матери, как Джози с ужасом представляла, что и сама когда-нибудь может стать похожей на нее. Но, к счастью, она, как и Эллен, пошла в Пенгелли — обе были стройными, длинноногими, хорошо сложенными.

Джози чувствовала себя на пляже совершенно комфортно еще и потому, что здесь она могла избавиться от злополучной одежды, которая с головой выдавала в ней дочь нищего фермера. Купальный костюм делал ее неотразимой. Даже кудрявые волосы, никак не желавшие становиться прямыми, оборачивались здесь еще одним достоинством — намокнув, волосы самых очаровательных девушек делались похожими на спутанные водоросли, а ее медно-рыжая грива начинала виться колечками. Вдобавок Джози не страдала обычным проклятием рыжих — сверхчувствительной кожей, краснеющей и осыпаемой на солнце веснушками. Напротив, они с Эллен мгновенно покрывались ровным золотисто-коричневым загаром.

Кроме того, академические успехи также не имели у моря никакого значения. Джози плавала как рыба, быстро бегала, легко делала сальто назад и замечательно играла в мяч. Пляж был для нее сценой, где она могла продемонстрировать все свои таланты.

Проснувшись ранним утром с мыслями об Уилле, Джози вспомнила кое-что прочитанное ею в колонке «Дорогая Мардж» журнала «Женская собственность». Какая-то девушка спрашивала, как сделать так, чтобы понравиться молодым людям. Мардж не предлагала готовых формул, но давала совет: если в компании мужчин девушка будет казаться веселой и довольной, то привлечет к себе мужское внимание скорее, чем попытки изобразить из себя загадочную и таинственную особу.

Решив, что хочет отправиться в Лондон, Джози последовательно реализовывала эту идею. Она не пыталась флиртовать с Уиллом или Колином, не вела серьезных бесед, но относилась к ним так же, как ко своим школьным подругам и мальчишкам из деревни, которых знала. Она брызгалась водой, предлагала побегать наперегонки и много смеялась, словно была самым счастливым и беззаботным человеком на свете.

Розмари невольно помогала ей. Раньше Джози чувствовала себя неловко, когда подруга с благоговейным трепетом заговаривала о ферме ее родителей, словно они были чертовски богатыми. Но теперь Джози была этому только рада — у нее появлялась возможность лишний раз заставить молодых людей посмеяться, когда она, используя деревенские словечки, принималась рассказывать, как доит коров или выгребает навоз. Если они принимали это за шутку, Джози не собиралась протестовать. В конце концов, она ведь говорила чистую правду. Лгала как раз Розмари, утверждая, что ей семнадцать и она работает в одной из контор Труро. Джози же просто сказала, что помогает отцу, а если Колин и Уилл сочли, что ей тоже семнадцать, ее вины здесь не было.

Они перекусили рыбой с жареным картофелем, после чего отправились шарить по дну у подножия утесов в поисках крабов, причем Джози все отчетливее чувствовала растущую симпатию Уилла. Он постоянно брал ее за руку, когда они искали крабов, влюбленно смотрел на нее и говорил комплименты.

Впрочем, Уилл оказался вовсе не таким привлекательным, как ей представилось накануне. У него было милое лицо, чудесные темные глаза, но его вряд ли можно было назвать писаным красавцем. Грудь юноши оказалась тощей и впалой, а ноги — сухими и очень тонкими. Уилл много говорил о книгах или фильмах, даже названия которых ничего не говорили Джози, причем обнаружилось, что он является обладателем университетской степени в области графического дизайна, отчего девушка тотчас отнесла его к «яйцеголовым».

Но когда он увлек ее за большую скалу подальше от другой парочки и поцеловал, голова у нее закружилась, а ноги стали ватными.

— Ты должна непременно приехать в Лондон, — сказал он, обхватив ее лицо ладонями и покрывая его легкими поцелуями. — Обещай, что не забудешь меня. Я хочу увидеть тебя снова.

Она взглянула в его карие глаза и поняла: сейчас — самое время. Его неуклюжесть не имела принципиального значения, зато он был умен, обладал хорошими манерами, красивым голосом, а целовался просто потрясающе.

— Я могла бы поехать с тобой в Лондон прямо сегодня вечером, — на одном дыхании выпалила она.

Она ожидала, что он тут же пойдет на попятный, но Уилл только рассмеялся.

— А как к этому отнесется Розмари? — поинтересовался он. — Разве ты не у нее проводишь уик-энд? По отношению к ней получится не слишком вежливо.

Джози рассмеялась от облегчения. Такт и хорошие манеры не подвели его даже в такую минуту.

— Она не станет возражать, если я все объясню, — сказала она. — Понимаешь, я так давно мечтала о Лондоне, а Розмари не сможет уехать из дому еще целый год. Мне здесь нечего делать, тогда как в столице я смогу найти подходящую работу. Подвези меня и разреши несколько дней пожить у тебя, пока я не найду комнату. Я буду тебе очень признательна.

Когда он обеспокоенно взглянул на нее, Джози поняла — Уилл, должно быть, вообразил, что она хочет попасть в Лондон всего на несколько дней, а не навсегда.

— Твои родители не будут возражать? — спросил он. — Ты же не собираешься просто взять и уехать, не сказав им ни слова?

— Конечно, нет, — солгала она. — Я собиралась сказать о своем решении Розмари после того, как мы вернемся, а потом поехала бы домой, чтобы рассказать обо всем папе с мамой. Мы ведь можем встретиться с тобой вечером.

Уилл озабоченно нахмурился.

— Это не слишком поспешное решение — вот так взять и сбежать?

Джози пожала плечами.

— Вчера я подошла к вам и заговорила тоже немного поспешно, но все получилось как нельзя лучше, правда? Кроме того, ты сам сказал, что для такой девушки, как я, в Лондоне масса возможностей найти работу. А это просто обязывает меня быть там. Разумеется, если ты не хочешь брать меня с собой… — она умолкла, предоставляя ему возможность самому принять решение.

Уилл вздохнул.

— Не в этом дело, Джози. Я ничего не имею против того, чтобы взять тебя в Лондон, — проговорил он. — Но все это так неожиданно, и у меня так много работы… В общем, тебе, скорее всего, придется устраиваться самой. К тому же моя квартира — сущий кабак.

— Ну, с этим я справлюсь. — Она улыбнулась и потянулась вперед, поцеловав его. — И я совсем не против побыть в одиночестве. Ты не забыл, что вся моя жизнь прошла на уединенной ферме? У тебя еще будет возможность убедиться, какая я умница.

Однако Уилл по-прежнему колебался.

— Ты твердо решила, Джози?

— Конечно. Если у меня ничего не получится, я просто куплю себе обратный билет, — она снова улыбнулась. — Как говорится, никаких обязательств. Я же не прошу тебя заботиться обо мне, Уилл, а всего лишь подвезти и разрешить пожить у тебя, пока я не найду квартиру.

Она заметила, что озабоченность исчезла с его лица, и поняла, что все сделала идеально.

— Ну хорошо, — кивнул он. — Если ты уверена…

— Только ничего не говори Колину в присутствии Розмари, — настойчиво попросила она, беря его руку и крепко сжимая ее. — Не то она захочет поехать с нами, от нее всего можно ожидать. Она запросто может наделать глупостей, а завтра примется жалеть об этом. Я скажу ей обо всем, когда мы останемся вдвоем.

Уилл одобрительно кивнул, и она подумала, что ему было приятно услышать это, так как у Розмари ничего не выходило с Колином. Похоже, им не о чем было говорить, вдобавок Колина уже начало раздражать ее хихиканье.

— Жду тебя у отеля в девять. Но если ты не явишься вовремя, мы просто уедем! — предупредил он.

— Я буду там, — Джози снова улыбнулась. Даже если небо обрушится на землю, она твердо намеревалась быть там.

В половине девятого Джози притаилась на аллее рядом с отелем, крепко прижимая к себе свой чемоданчик. Она не хотела случайно встретить кого-либо из знакомых. Грандиозность того, что она собиралась сделать и в принципе уже сделала, не умещалась у нее в голове.

Она не сказала Розмари ни слова правды, просто не смогла, заранее зная — подруга попытается отговорить ее и начнет просить подождать еще год, чтобы уехать вместе. Не хотела она также думать и о рискованности поездки с двумя мужчинами, с которыми познакомилась меньше двадцати четырех часов назад.

Джози было стыдно за то, что она наплела Розмари в свое оправдание. До тех пор, пока они не вернулись к Парксам, она вела себя как обычно, обсуждая события прошедшего дня, посмеиваясь над Уиллом и Колином и предвкушая танцы, на которые они собирались попозже. Но стоило им оказаться в комнате Розмари, Джози принялась импровизировать, заявив о странном предчувствии — дома случилось что-то ужасное, поэтому ей непременно нужно вернуться.

Розмари пыталась всеми способами убедить ее, что ничего плохого случиться не могло, в результате чего Джози, якобы поддавшись на уговоры, приняла душ и высушила волосы. Но стоило ей надеть платье, как «тревожное чувство» вернулось к ней с удвоенной силой; она заторопилась, пообещав подруге — если дома все в порядке, она возвратится следующим же автобусом. Миссис Паркс поддержала ее, назвав Розмари эгоисткой и пожалев, что мужа нет дома — он бы подвез Джози. Наконец, в половине седьмого, Джози вышла на улицу с чемоданчиком в руках; Розмари осталась на пороге, крича вслед, что она непременно должна вернуться, а если в семье действительно неприятности — обязательно позвонить.

Джози чувствовала себя глупо, пробираясь кружным путем, ее так и подмывало двинуться напрямик к отелю, но здравый смысл подсказывал не делать этого. Уилл мог догадаться, что у нее не было времени съездить домой для разговора с родителями, и изменить свое решение.

Без десяти девять Джози подошла к отелю. Еще не начало темнеть, вокруг было много людей, поэтому она нервничала все сильнее, но, повернувшись к дверям, вдруг увидела выходящего из отеля Уилла с портпледом в руках.

Его лицо просветлело.

— Вот уж не думал, что ты появишься, — произнес он. — Как отреагировали твои родители?

Джози пожала плечами.

— Они сочли меня безрассудной, стали советовать не поддаваться внезапной прихоти, но принципиально не возражали. В моем возрасте отсюда уезжают все. Здесь хорошо летом, и туристы замечают только это, однако весной, осенью и особенно зимой здесь нечего делать.

— А Розмари?

— Слегка рассердилась. — Джози ухмыльнулась. — Но она уже на танцах, а если вдобавок немного выпьет, наверняка забудет обо всем. Как только я найду себе жилье, то предложу ей приезжать ко мне в любое время.

— Колин устроил мне выволочку, — с горечью признался Уилл. — Он заявил, что я знаком с тобой каких-то пять минут, и откуда мне знать, может быть ты беременна, поэтому стремишься уехать со мной в надежде, что я позабочусь о тебе.

Чтобы сгладить возникшую на миг неловкость, Джози расправила складки платья на животе.

— Разве я похожа на беременную?

— Нет, — ответил он. — Для этого ты кажешься слишком умной.

— Так оно и есть. Мне никто не нужен для персонального присмотра, — в голосе ее зазвучало негодование. — Когда мы прибудем, можете высадить меня на первом же углу.

Лицо Уилла смягчилось, он взял ее за плечи и поцеловал.

— Я в самом деле рад, что ты пришла, — сказал он. — Разумеется, высаживать тебя на первом же углу никто не будет. Я хочу, чтобы ты была со мной.

Поездка в Лондон оказалась долгой и страшно утомительной. Джози задремала на заднем сиденье, предоставив мужчинам беседовать друг с другом. Еще когда Колин вышел из отеля, присоединившись к ним, она почувствовала его недовольство происходящим, поэтому старалась болтать поменьше, надеясь таким образом умиротворить приятеля Уилла.

Проезжая Бристоль, Уилл указал на изящный мост с уходящими ввысь пролетами, залитый светом тысяч электрических огней.

— Клифтонский подвесной мост, — сказал он, и Джози вздрогнула от неожиданности. В Клифтоне жила Эллен. Одно из ее писем содержало упоминания и о мосте, и об ущелье Эйвон Гордж.

Думая о причинах поспешного отъезда сестры, Джози вдруг осознала всю свою неосторожность и глупость. На первый взгляд, она предусмотрела практически все, тогда как в действительности не подумала даже о самом необходимом.

Когда она не явится домой завтра вечером, отец сядет за руль грузовичка и поедет в Фальмут. Услышав от семейства Парксов о вечернем отъезде Джози, он наверняка решит, что ее похитили или даже убили.

Ее охватил страх. Розмари непременно расскажет ему об Уилле и Колине. Если отец заявит в полицию, а полиция явится к портье отеля, то они тут же определят лондонские адреса обоих молодых людей.

Джози резко выпрямилась на заднем сиденье, лихорадочно размышляя, как ей поступить. Машину вел Колин, а Уилл подремывал рядом на сидении. Разумеется, она могла выложить им всю правду, но тогда Колин, и без того косившийся на нее, рассвирепеет по-настоящему. Ведь ему придется развернуть машину и тащиться обратно в Фальмут, чтобы водворить беглую сумасбродку на место. В действительности, она вовсе не хотела возвращаться — ее ждал непокоренный Лондон.

Джози снова свернулась в комочек, пытаясь рассуждать логично. Если полиция выйдет на Уилла, у него могут быть неприятности — ведь она несовершеннолетняя. Значит необходимо как можно скорее расстаться с ним.

Сообразив, что до завтрашнего позднего вечера никто ее не хватится, Джози почувствовала себя в относительной безопасности. Она вполне может поехать к Уиллу домой, переночевать там, а на следующий день под каким-нибудь предлогом исчезнуть.

Она ощутила новый прилив оптимизма, когда вспомнила о наличии десятифунтовой банкноты, подаренной ко дню рождения. Этого хватит на первое время, пока она не найдет комнату и работу. Позже она отправит открытку родителям, в которой напишет, что у нее все хорошо, поэтому им не стоит волноваться из-за нее.

Но все же Джози было грустно от мысли о невозможности остаться с Уиллом. Он, казалось, знал в Лондоне все и вся, а ей совсем не улыбалось очутиться одной посреди незнакомого огромного города…

— Я предупреждал, что у меня кабак, — сказал Уилл, открывая дверь на втором этаже и пропуская Джози вперед.

Было четыре утра, еще совсем темно, когда же он включил свет, в глаза ей сразу же бросились разбросанная по стульям одежда и немытые тарелки на кофейном столике.

— Совсем неплохо, — искренне проговорила Джози. Все здесь вызывало ее любопытство. У окна стояло нечто напоминающее мольберт со всеми принадлежностями для рисования, письменный стол был завален книгами вперемешку с журналами. Квартира выглядела именно так, как она себе представляла жилище лондонского холостяка: простая современная мебель, белые стены, много модных черных и серых тонов в отделке.

— У меня всего одна спальня, но кушетка раскладывается, — зевая, сказал Уилл, одновременно снимая пиджак. — Я бы лег на ней сам, однако белье на кровати несвежее, а я слишком устал, чтобы менять его сейчас. Ванная здесь, — он толкнул дверь слева от себя. — Там кухня и спальня, — короткий жест направо и налево от гостиной.

Джози опустила чемоданчик. Она не видела смысла изучать квартиру, поскольку не собиралась задерживаться здесь надолго.

— Ты, должно быть, устал за рулем. Ложись спать, Уилл.

Он бросил на нее благодарный взгляд и потер покрасневшие глаза.

— Я разложу для тебя кушетку. Сделай себе чай или кофе, если хочешь. У меня деловая встреча сегодня, поэтому я поставлю будильник на час. С тобой ничего не случится, пока меня не будет? Я вернусь к пяти, а потом мы можем пойти куда-нибудь и пообедать.

— Не волнуйся, со мной все будет в порядке, — ответила она, чувствуя себя совершенно растерянной. Похоже, что Уилл уже жалеет о своей минутной слабости. Может, он вычислил ее реальный возраст?

На какое-то мгновение она едва не поддалась искушению выложить ему правду. Будет несправедливо, если сегодня вечером или завтра рано утром к нему начнет ломиться полиция. Интересно, считается ли уголовным преступлением, когда несовершеннолетнюю девушку увозят из дома?

Уилл справился с кушеткой, потом принес пару одеял с простынями. Пожелал спокойной ночи и удалился в спальню, закрыв за собой дверь и даже не попытавшись поцеловать девушку.

Джози сняла джинсы, блузку, повесила их на спинку стула и надела пижаму поверх нижнего белья. Она была уверена, что не уснет, ломая голову над тем, почему Уилл держался так отчужденно.

Кушетка оказалась удивительно удобной, намного удобнее, чем ее кровать дома, и раздумывая, в чем причина холодности Уилла, она крепко заснула.

Джози разбудил монотонный гул, но только спустя минуту или две она сообразила, что это шум уличного движения. Уже давно рассвело, часы на шкафу показывали половину двенадцатого. Девушка встала и подошла к окну, раздвинув занавески.

Гораздо позднее она узнала адрес квартиры Уилла: Бэйсуотер-роуд, магистраль, ведущая через Ноттинг-хилл к Оксфорд-стрит. Но первый взгляд на Лондон преподнес ей приятный сюрприз — противоположная сторона дороги с очень интенсивным движением представляла собой обширный парк.

По пути она успела разглядеть совсем немного — только то, что квартира находилась на втором этаже; везде уже гасили фонари. Уилл высадил Колина в месте, которое называлось Хаммерсмит, но оттуда до Бэйсуотер-роуд было не больше пятнадцати минут езды.

Ограду парка на другой стороне улицы украшали настоящие картины. Джози предположила, что это, должно быть, какая-то выставка, ведь вдоль ограды прохаживались люди, разглядывая живопись. Мимо проехал красный двухэтажный лондонский автобус, похожий на те, которые она видела в кино и на картинках, и ее охватило волнение. Наконец-то она здесь, и если не все шло так, как задумано, она все равно добилась своего. Теперь необходимо воспользоваться выпавшей ей удачей.

Спустя час Джози уже приняла душ и переоделась. Она вымыла посуду, прибрала на кухне и в гостиной, сложила кушетку.

Беглый осмотр показал, что Уилл был довольно организованным человеком — в шкафах и в холодильнике имелись продукты, у него нашлось даже чистящее средство для ванной. На чертежной доске рядом с кроватью были приколоты несколько фотографий девушек. Одна девушка оказалась почти копией Уилла, и Джози мысленно нарекла ее сестрой хозяина квартиры. Остальные, должно быть, просто подружки. В записной книжке, лежавшей рядом с телефоном, теснилась добрая сотня номеров, а оправленный черной кожей «ежедневник» подтвердил, что Уилл не обманул ее, сказав о запланированной на сегодня встрече.

Она ощутила легкий укол грусти из-за того, что не сможет пообедать с ним вечером или просто снова увидеть его. Не будь она такой упрямой, дома она могла бы получить место в компании морских перевозок, переписывалась бы с Уиллом или звонила по телефону, а спустя какое-то время приехала к нему — и тогда он достался бы ей навсегда.

— Ты сущий ангел — везде такой порядок! — воскликнул Уилл, появившись из спальни около часу дня с растрепанными волосами и темной щетиной на подбородке. — Что, не спалось?

— Я поспала немного, — ответила она, — но меня разбудил шум на улице. Я как раз поставила чайник, хочешь чаю?

— Кофе, пожалуйста, две ложки сахара. Я ополоснусь и побреюсь, у меня совсем мало времени.

Десять минут спустя Уилл вышел из ванной. Выглядел он теперь точно так же, как во время их первой встречи, если не считать легкого загара после целого дня, проведенного под лучами палящего солнца. Он залпом проглотил кофе и обеспокоенно взглянул на часы.

— Там есть запасной ключ, можешь пройтись по парку, — сказал он, подавая ей связку ключей, висевшую до этого рядом с дверью. — Смотри, не забирайся далеко, а то заблудишься. Перед тем, как уходить, на всякий случай запиши адрес и номер телефона. Ах да — в книжном шкафу карта Лондона, если тебе понадобится определить, где ты находишься. Не забудь поесть, ладно?

— Ты не жалеешь, что взял меня с собой? — не удержавшись, спросила Джози.

Лицо его смягчилось.

— Нет, конечно нет. Но нам нужно серьезно поговорить, когда я вернусь. Полагаю, это будет не позже пяти.

Она шагнула к нему и подняла лицо в ожидании поцелуя. Он легонько коснулся ее губ, хотя вряд ли это можно было считать настоящим поцелуем.

— Мне пора бежать, — воскликнул он, хватая большую плоскую папку, стоявшую у стены. — Увидимся!

К десяти часам вечера того же дня Джози очутилась в совершенно иной обстановке — в мрачной комнатушке под самой крышей трехэтажного дома на окраине района, который назывался Лэдброук Гроув, — и она плакала.

Взволнованная, полная надежд, она покинула квартиру Уилла и направилась в парк, где оккупировала скамейку, чтобы изучить карту Лондона. Обнаружив всего в нескольких кварталах от парка станцию метро Куинсуэй, она точно определила свое местонахождение.

Остановив нескольких проходящих девушек, которые выглядели немногим старше ее, она принялась расспрашивать, как можно найти жилье. Ей посоветовали для начала просмотреть объявления в «Ивнинг Стандарт», но эта газета не выходила по воскресеньям. Поболтав со сверстницами, Джози обнаружила, что Бэйсуотер, где обитал Уилл, был очень дорогим районом, комната здесь могла стоить от двенадцати до пятнадцати фунтов в месяц. Кто-то посоветовал ей пройтись по Ноттинг-хилл, обращая внимание на объявления в витринах магазинов — там могли отыскаться варианты подешевле. На вопрос, есть ли у нее работа, она ответила, что недавно приехала и как раз собирается заняться поисками места; тогда ей порекомендовали посетить одно из бюро по трудоустройству на Оксфорд-стрит.

Девушки были дружелюбны и милы, поэтому Джози ожидала такого же доброго отношения везде, однако два часа спустя, с натертыми ногами, она убедилась в обратном.

Найдя доску объявлений и переписав их, Джози принялась звонить по указанным номерам. Большинство телефонов молчали, а там, где хозяева были на месте, с ней разговаривали, как ей показалось, чересчур высокомерно. Эти люди задавали массу вопросов о том, кем она работала раньше, есть ли у нее рекомендательные письма от прежних квартирохозяев и банковские референции.

Тем не менее, двое из пятнадцати человек, которым она позвонила, пригласили ее приехать для осмотра комнаты, но едва Джози появлялась на пороге, как они, оглядев девушку с головы до ног, заявляли, что комната уже занята. Разумеется, сдать жилье так быстро было просто невозможно, и она решила, что ее молодость отпугивает владельцев квартир.

Поразило Джози также то, насколько быстро в районе, именуемом Ноттинг-хилл, фешенебельные дома сменялись жуткими трущобами. Некоторые улочки были вполне симпатичными, с подстриженными липами вдоль тротуаров и красивыми домами, но стоило свернуть за угол, как она натыкалась на переполненные мусорные контейнеры и перекошенные двери. Чем дальше Джози удалялась от Ноттинг-хилл, тем запущеннее становились дома, и вскоре в витринах магазинов стали попадаться уже не аккуратно отпечатанные на машинке объявления, а наспех нацарапанные карандашом клочки бумаги. Это позволяло надеяться, что здешние владельцы жилья не будут чересчур дотошными и щепетильными.

Она получила еще три приглашения осмотреть комнаты. Первая оказалась чудовищно грязной: Джози отказалась даже войти в нее под предлогом, что спешит на встречу с другим домовладельцем. Когда она поднималась по лестнице для осмотра второй, неряшливый маленький человечек, обладатель обширной лысины, погладил ее пониже спины, напугав до потери сознания. По третьему адресу находился дом, заселенный исключительно чернокожими. До этого она всего два раза в жизни видела африканцев, и то издали, поэтому настолько лишилась самообладания, что просто прошла мимо, не решившись даже постучать.

Наконец Джози добрела до района Лэдброук Гроув. Тут было просто ужасно. По улицам носились орды чумазых детишек, прямо на голой земле валялись мужчины, время от времени прикладываясь к бутылкам со спиртным, а на каждом шагу встречалось огромное количество индусов и негров. Можно было подумать, что она оказалась в чужой стране. Вывески магазинов покрывал толстый слой грязи, а впереди, высоко над улицей, виднелась насыпь железной дороги.

К этому времени Джози настолько устала, что у нее уже не было сил для новых поисков. Присев на невысокий каменный бордюр, она залилась слезами.

Ее страх перед чернокожими несколько уменьшился, когда к ней приблизилась огромная черная леди в розовом цветастом платье и поинтересовалась, отчего это она плачет. У дамы было славное лицо, мягкие печальные глаза и лишенный интонаций монотонный голос. Почувствовав расположение к чернокожей незнакомке, Джози собрала остатки мужества и поведала ей о своем затруднительном положении. После этого женщина отвела ее в кафе, угостила чашкой чая с клейкой булочкой и попыталась убедить вернуться домой, к матери.

— Лондон — не место для маленьких девочек без родителей, — сказала она, матерински похлопывая Джози по руке. — Все, что их ждет здесь — это большие неприятности.

Джози возразила, что не может поехать домой прямо сейчас, и спросила, не знает ли эта женщина, где можно снять комнату, чтобы протянуть до того времени, пока она не подыщет работу.

Вот так она и получила комнатушку под самой крышей на улице Вестбурн-Парк-роуд. Чернокожая леди, которая представилась как Фи, сказала, что знакома с владельцем, мистером Шерменом, и отвела Джози прямо к нему. Он согласился брать за комнату четыре фунта в неделю, а поскольку девушку привела Фи, даже не потребовал задатка.

Вообще-то Джози не знала, что такое задаток, но ведь хозяин не потребовал его — значит, он, как минимум, добрый человек. Новая постоялица выложила свои четыре фунта, и хозяин вручил ей ключи.

Но больше всего ее поразила забота Фи. По дороге та рассказала Джози кое-что о себе. По ее словам, они с мужем уехали с острова Тринидад десять лет назад, полные надежд на лучшую жизнь. Но несмотря на то, что ее муж работал теперь санитаром в больнице, им приходилось вместе с тремя детьми делить одну комнату. Она пожаловалась на плохое отношение белых англичан к чернокожим.

— Нас заставляют платить более высокую арендную плату и поручают самую грязную работу.

Джози была тронута: у этой женщины полно собственных проблем, и тем не менее она нашла время помочь ей. Уходя, Фи потрепала Джози по щеке, посоветовав быть хорошей девочкой.

— Я и вправду надеюсь, что ты вернешься к мамочке, моя сладкая, — сказала она. — Но если не получится, найди себе хорошую работу, а потом местечко для жилья получше. Хорошенько осмотрись и при первой же возможности беги из этого гиблого болота, пока тебя не засосало с головой.

Глава десятая

В то время как Джози плакала на Вестбурн-Парк-роуд, Эллен тоже всхлипывала, накрыв голову подушкой. Днем она еще держалась, но стоило ей уложить спать Николаса и Саймона — на нее наваливалась тоска.

Как только она сошла с поезда в Бристоле и чета Сандерсон вместе со своими малышами встретили ее на вокзале, ей показалось, что все проблемы остались позади. Сандерсоны оказались хорошими людьми, образованными, чуткими и чрезвычайно практичными. Они занимались оптовой торговлей бакалейными товарами, но при этом миссис Сандерсон приходилось разрываться между необходимостью помогать мужу, держать в порядке дом, а также присматривать за двумя маленькими детьми. Они были не менее счастливы приобрести помощницу, чем Эллен — работу и дом.

С самого первого вечера, проведенного в кругу этой семьи, у Эллен появилось чувство, что все идет наилучшим образом. Сандерсоны настоятельно попросили называть их Роджером и Ширли, к тому же Ширли отдала ей пару старых платьев для беременных, которые по-прежнему были очень красивыми. Эллен буквально влюбилась в мальчиков. Николасу исполнилось пять лет, Саймону — три. Они росли примерными, хорошо воспитанными, славными малышами и приняли ее всем сердцем, потому что отныне им не грозила перспектива сидеть с бабушками, тетками или соседями, пока мать занята на работе.

Дом Сандерсонов не отличался ни роскошью, ни размерами — обычная постройка, имеющая общую стену с домом соседей, в пригородном районе. Однако Эллен он представлялся раем — теплый, уютный, со всеми атрибутами достатка — телевизором, стиральной машиной, коврами, покрывающими полы в комнатах, и центральным отоплением, которого она раньше в глаза не видела.

Но самым приятным было то, что Сандерсоны оказались вполне современными людьми. Они были молоды, обоим едва за тридцать, и у этой пары сохранилось еще достаточно амбиций для того, чтобы стремиться к успеху. Кроме того, они любили повеселиться; у них постоянно гостили друзья, а почти в каждый уик-энд супруги отправлялись либо в гости, либо приглашали кого-нибудь к себе. Поэтому Эллен была предоставлена полная свобода действий в отношении детей.

Рождество давно миновало, но она редко вспоминала о своей семье. Как славно просыпаться утром, зная, что не будет безобразных стычек с Вайолет, а отец никогда не узнает ее тайну. Что касается работы по дому, то она оказалась не слишком обременительной, мальчики же были просто восхищены тем, что Эллен была всегда готова поиграть с ними, почитать книжку или отправиться на прогулку.

Только в январе, когда она прошла первое обследование, ее будущее снова напомнило о себе. Перспектива покинуть весной Сандерсонов, чтобы отправиться в дом матери и ребенка, нисколько не улыбалась Эллен.

Как-то поздним февральским вечером они с Ширли были на кухне. Уже второй день подряд шел снег; Эллен гладила белье, а Ширли сидела за столом, покрывая ногти лаком. Ее способность всегда выглядеть ухоженной и элегантной с самого начала поразила Эллен. Подтянутая и стройная, Ширли укладывала свои светлые волосы в прическу «улей» и никогда не выходила из дома без макияжа или свежего лака на ногтях.

Два дня назад работница службы социального обеспечения пригласила девушку в дом матери и ребенка осмотреться там, но Эллен призналась Ширли, что предстоящее переселение заставляет ее все сильнее волноваться.

— А ведь это вовсе не обязательно, — неожиданно заметила Ширли. — Мы стали воспринимать тебя как члена нашей семьи, и тебе лучше остаться с нами; когда подойдет время, мы сами отвезем тебя в больницу.

— Но… — начала было Эллен, осознав, что хотя это выглядело привлекательно, возвращаться с ребенком ей будет некуда.

— Я хочу сказать — мы будем рады, если ты и дальше будешь присматривать за мальчиками, — произнесла Ширли, словно прочитав ее мысли.

У Эллен комок подкатил к горлу. Она и не подозревала о такой привязанности к ней Ширли и Роджера.

— Но в конце концов мне придется уехать, — с сожалением пробормотала она. — Ведь они организуют усыновление и все такое прочее…

— Это можно сделать и через больницу, приложив гораздо меньше усилий, — решительно возразила Ширли, подув на кончики пальцев, чтобы подсушить лак. — Было бы жестоко оставлять тебя с ребенком в этом заведении на целых шесть недель после его рождения. Мне кажется, будет намного лучше, если ты и малыш расстанетесь сразу же после того, как он родится. Ты даже не успеешь привязаться к нему или к ней.

— Заведующая считает, что эти недели нужны для принятия окончательного решения, — ответила Эллен.

— Это справедливо по отношению к девушкам, имеющим парня, который может жениться на них, или же обеспеченную семью, готовую прийти на помощь, — сказала Ширли, нанося второй слой лака. — Но ведь у тебя нет ни того, ни другого, верно, милочка?

Предложение Ширли могло стать решением проблемы, поэтому Эллен с радостью позволила ей вникнуть во все свои дела и заняться подготовкой. Буквально через несколько дней они встретились с доктором Джулией Фордхэм, которая практиковала в Клифтоне, и параллельно занималась вопросами усыновления. Теперь Эллен была обязана проходить дородовые обследования у нее. Доктор Фордхэм сообщила ей, что позаботится о передаче ребенка приемной матери сразу после рождения.

В тот момент Эллен и представить себе не могла, что у нее может быть выбор — отдавать свое дитя или нет. Никто даже не намекнул ей на это, усыновление в ее ситуации считалось самым легким и безболезненным решением. Впоследствии Эллен, если захочет, сможет вернуться домой, найти себе работу либо поступить в колледж. Никто никогда не раскроет ее тайну.

Откуда ей было знать о том, какие бурные чувства и переживания вызовет в ней рождение маленькой дочки?

После родов, продолжавшихся семнадцать часов подряд, Эллен чувствовала себя опустошенной. Ей казалось, что когда все закончится, у нее останется единственное желание — уснуть, но как только акушерка вложила в руки Эллен младенца, одного взгляда на крошечное, сморщенное, сердитое личико новорожденной девочки оказалось достаточно для того, чтобы силы вернулись к ней.

Эллен знала все о таинстве рождения новой жизни. Несчетное число раз она помогала отцу принимать новорожденных ягнят и телят. Она видела, как овцы и коровы обнюхивают, облизывают своих детенышей, была свидетелем того, как взрослые животные защищали потомство порой даже ценой собственной жизни.

Она бережно погладила мягкую кожу дочери, а когда та своими крошечными пальчиками с неожиданной силой уцепилась за ее палец, Эллен внезапно охватило безудержное желание прижать малышку к груди, оставить ее с собой навсегда, какие бы трудности их ни ждали впереди. Чувство это оказалось чрезвычайно сильным, и для нее стала невыносимой мысль расстаться с малышкой хотя бы ненадолго, пусть даже только для того, чтобы ее искупали.

Она назвала девочку Кэтрин. Ей разрешили оставить ее всего на четыре дня, но даже в этот короткий промежуток времени Кэтрин постоянно отнимали у нее — то для того, чтобы искупать и сменить пеленки, то для медицинских обследований. Однажды Эллен принялась умолять старшую медсестру не забирать ребенка. Женщина внезапно обернулась, пристально взглянув на нее. «С чего бы это вдруг? Ведь вы все равно отдаете ее, не так ли?» — спросила она напрямик.

Когда Ширли пришла навестить ее, Эллен попыталась поделиться с ней своими переживаниями. Расплакавшись, она спросила, не знает ли Ширли, каким образом можно оставить Кэтрин. Та проявила сочувствие и понимание, однако ответила, что для девочки уже найдены приемные родители, поэтому единственная альтернатива для Эллен — вернуться с Кэтрин обратно в Корнуолл.

Имей Эллен больше времени, она бы, возможно, согласилась на такой вариант, поскольку даже мысль о том, как воспримет ее появление Вайолет, пугала ее куда меньше, чем ужас предстоящего расставания с дочерью. Но она была еще слишком слаба, чтобы отправиться в дорогу; у нее не было одежды ни для себя, ни для Кэтрин, не было и денег.

Внезапно, даже не предупредив Эллен, приехала приемная мать и увезла Кэтрин. Эллен же сказали, что ребенка забрали, чтобы искупать в детской палате. Когда она пришла взглянуть на малышку, то обнаружила только пустую кроватку с одиноко висящей биркой: «Новорожденная Пенгелли. Девочка, 6 фунтов 5 унций».

Удар оказался слишком жестоким. Ей не позволили проститься, поцеловать своего ребенка на прощание, не дали времени подумать, как оставить Кэтрин себе. Никому и в голову не пришло, что у нее есть какие-то права или чувства.

Когда позднее приехали Ширли с Роджером, чтобы забрать ее домой, они застали Эллен в слезах.

— Ты перевозбуждена, дорогая, обычно на четвертый день в груди появляется молоко, вызывая синдром «детской хандры», — сказала Ширли. — Возьми себя в руки, ведь ты сама это выбрала. Через неделю все забудется.

Старшая медсестра дала Эллен таблетки, предназначенные для того, чтобы подавить образование молока в груди. Жаль, что у нее не нашлось таких пилюль, при помощи которых можно было бы забыть свою дочь, приглушить невыносимые тоску и безысходность. Вместе с тем Эллен не могла позволить себе обнаружить свои истинные чувства — Ширли и Роджер помогли ей как никто другой, поэтому она должна была вернуться к ним, расцеловать обоих мальчишек и убедиться, что там все в порядке.

Вскоре после ее возвращения установилась теплая погода. Каждый раз, сопровождая мальчишек в парке или посещая городок аттракционов неподалеку, Эллен встречала женщин с колясками и терзала себя, подходя к ним, чтобы взглянуть на малышей. Она постоянно твердила — боль становится слабее, но в действительности этого не происходило. Подсознание безостановочно прокручивало одну и ту же пластинку, Эллен не могла думать ни о чем, кроме того, что ее девочку кормит, купает и пеленает женщина, с которой ей никогда не разрешат встретиться.

Единственным утешением были Николас и Саймон. Ей становилось легче, когда она держала их маленькие ладошки, усаживала к себе на колени, умывала или переодевала. Она могла излить на них ту любовь, которая предназначалась ее собственному ребенку. Ширли стала больше времени проводить в конторе, поэтому Эллен почти весь день посвящала мальчикам, и общение с ними действовало на ее душу подобно бальзаму. Но оставаясь по ночам одна в своей спаленке, она, как ни крепилась, принималась плакать, представляя свою малышку на руках у другой женщины.

В июле пришло письмо от отца. Из него она узнала о побеге Джози — и это заставило Эллен встряхнуться. Не считая открытки ко дню рождения, она не писала сестре уже много недель. Теперь к ощущению несчастья добавилось еще и ощущение вины — Эллен стало казаться, что Джози чувствовала себя всеми забытой, и это подтолкнуло ее к бегству.

Обратиться за советом Эллен было не к кому, кроме доктора Джулии Фордхэм. Несмотря на строгость последней, она полностью доверяла этой женщине. Во время предродовых обследований, а также двух встреч, состоявшихся уже после рождения Кэтрин, когда от Эллен потребовали подписать бумаги об отказе от материнских прав, она подружилась с Джулией. Доктор Фордхэм единственная из всех поняла, что чувствует Эллен, знала она и многое другое о ее семье и жизни на ферме.

— Почему бы тебе не поехать домой и не повидаться с родителями? — спросила она после того, как Эллен сообщила ей о побеге Джози. — Самое время это сделать, тебе нужно поддержать отца, а пока ты будешь там, сможешь поговорить с кем-нибудь из подруг Джози. Если им что-либо известно о том, где твоя сестра сейчас, они скорее скажут тебе, чем твоим родителям.

— Но я чувствую себя такой несчастной и жалкой, — пробормотала Эллен. — А если я случайно проболтаюсь о ребенке?

— Ты проболтаешься только тогда, когда этого захочешь, — твердо ответила Джулия. — Помни, там у тебя есть хороший друг — миссис Питерс. Ей можно довериться, а от того, что ты выговоришься, тебе станет только легче.

— Вайолет обвинит меня в побеге Джози, — вздохнула Эллен. — Мой приезд ее нисколько не обрадует.

Доктор Фордхэм взяла руки Эллен в свои. Она была маленькой женщиной с внешностью строгой учительницы, но ее серые глаза светились добротой.

— Эллен, дорогая моя, — сказала она, — тебе выпало суровое испытание, но теперь все позади. С Кэтрин все в порядке, ее новые родители любят ее. Ты можешь мне не верить, но то, через что тебе довелось пройти, сделает тебя сильнее: ты сумеешь одолеть Вайолет. Сейчас тебе нужно заново пересмотреть собственную жизнь, отбросить ненужное и решить, чего ты хочешь для себя. Невозможно это сделать до тех пор, пока не увидишь собственными глазами то, что осталось позади.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — произнесла Эллен.

— В свое время поймешь, — грустно улыбнувшись, ответила доктор. — А сейчас поезжай и взгляни на то, что тебе следует увидеть. По поводу твоей сестры помни — ты за нее не в ответе. Пожалуйста, люби ее, беспокойся о ней сколько угодно, но у нее своя жизнь, а у тебя своя, и собственную ты должна прожить достойно.

В начале августа Эллен села на поезд, идущий в Труро. Она ехала домой. Ширли и Роджер взяли детей с собой в двухнедельную поездку по Европе, поэтому никаких неудобств Эллен им не доставила.

За это время Джози отправила родителям только одну почтовую открытку из Лондона, еще одну получила Эллен, но обратного адреса там не было. В последние две недели Эллен много думала об этом. Мысль о том, что Джози может оказаться беременной, она отвергла сразу — в этом случае младшая сестра поехала бы не в Лондон, а примчалась за советом к ней в Бристоль. Отсутствие адреса тоже не было чем-то из ряда вон выходящим; сестра все еще оставалась несовершеннолетней и не хотела, чтобы кто-нибудь силой вернул ее домой. Но от этого тревога Эллен не уменьшилась.

— Это ты подала ей дурной пример, уехав отсюда, — злобно заявила Вайолет, не успела Эллен переступить порог Бикон-фарм. — Но я надеюсь, что она добьется большего, чем ты — посмотри на себя, прямо драная кошка какая-то!

Эллен молча проглотила слезы, однако позже, оглядев себя в настенном зеркале, убедилась — Вайолет права. Она выглядела исхудавшей и бледной, а то красивое кремовое платье, которое она купила перед первым свиданием с Пьером всего лишь год назад, износилось настолько, что стало похожим на половую тряпку.

По прошествии двух недель Эллен по-прежнему не могла решить, правильно ли поступила, приехав домой. Вайолет исходила желчью. Отец показался ей усталым и постаревшим; ему было нечего сказать ей. Никто из школьных подруг Джози ничего не слышал о ней, они повторяли то же, что рассказали ее отцу и полиции: Джози подвезли до Лондона двое мужчин.

Зато как замечательно было повидать миссис Питерс! Эллен смогла рассказать ей даже то, о чем не осмеливалась заговорить с доктором Фордхэм. Оказаться в полном одиночестве тоже было совсем неплохо, и она подолгу гуляла вдоль побережья или часами просиживала на берегу моря. Теперь ей казалось, что она понимает смысл сказанного доктором. Ей необходимо было вернуться сюда — хотя бы для того, чтобы понять: она здесь никому ничего не должна.

Эллен по-прежнему любила Корнуолл, но ферма потеряла для нее всю свою привлекательность, и она решила посвятить себя воспитанию детей в школе или каком-нибудь приюте. Может быть, она останется еще на год у Ширли с Роджером, пока Саймон не пойдет в школу, а потом непременно уедет.

Доктор Фордхэм оказалась права — теперь Эллен стала сильнее. Она приобрела уверенность в том, что никакие превратности судьбы не смогут заставить ее страдать так, как она страдала после утраты Кэтрин. О Джози не стоило беспокоиться — та скоро даст о себе знать. С ней все в порядке, иначе она бы уже давно возвратилась домой.

Глава одиннадцатая

Спустя полмесяца после прибытия в Лондон Джози по-прежнему ютилась в комнатушке дома номер 42 по Вестбурн-Парк-роуд и ненавидела ее всеми фибрами души. Казалось, воздух не проникает внутрь через крохотные оконца, а когда она выглядывала наружу, ее взгляду открывались только коньки крыш. Прочие жильцы, которых, как ей казалось, было великое множество, без конца готовили дурно пахнущую еду, и все эти запахи стекались в ее комнату.

Особенное отвращение внушала ей ванная комната. Там стоял чудовищный запах, ее никто никогда не мыл, туалет был просто омерзителен, а на стенах проступала черная плесень. Однажды она Набралась мужества принять ванну, но сначала ей пришлось вычистить ее, а потом стоять, карауля, пока наберется вода. Джози больше не хотела повторять глупую ошибку — однажды она оставила ванну без присмотра, и кто-то немедленно занял ее, украв тот шиллинг, который она опустила в газовый счетчик.

Джози полагала, что сама по себе ее клетушка ничем не хуже той, которую она занимала дома — с такой же старой расшатанной мебелью, изношенным постельным бельем, отсутствием всех и всяческих удобств. Но там у нее были вид из окна на море, свежий ветер и тишина. В доме номер 42 никогда не бывало по-настоящему тихо, жильцы перебранивались чуть ли не всю ночь, а телевизоры и радиоприемники всегда были включены на полную мощность. Лестницу оккупировали нечесаные ребятишки, постоянно слышался заливистый плач какого-нибудь младенца. Другие жильцы были большей частью ирландцами или чернокожими — Джози видела, что все они бедны, как церковные мыши.

Здесь она чувствовала себя словно в западне. Первый же понедельник Джози посвятила обходу агентств по трудоустройству, но не успевала она переступить порог, как у нее требовали карточку, без которой она не могла рассчитывать найти работу. Речь шла, оказывается, о карточке социального страхования, а получить ее можно было только в Бюро национального социального страхования. Но идти туда она боялась, полагая, что это бюро — первое место, куда обратится полиция, идущая по ее следам.

Потом кто-то подсказал ей, что маленькие кафе или ресторанчики могут предложить работу нелегально. И действительно — в тот же день, заметив болтающееся под стеклом витрины объявление, она устроилась официанткой в кафе на Джеймс-стрит, неподалеку от универсального магазина «Сэлфриджес». Там была жуткая запарка, поэтому ее взяли немедленно, но спустя несколько дней она уже жалела, что не развернулась на месте и не уехала в Бикон-фарм в ту же секунду, когда впервые узнала в агентстве о необходимости иметь карточку страхования.

Работа оказалась ужасной — практически весь световой день Джози приходилось соскребать чужие объедки с тарелок, но все без исключения, от клиентов до владельца кафе, постоянно шпыняли ее за то, что она слишком медлительна.

Но теперь Джози не могла просто взять и вернуться домой, рискуя заработать всего лишь первостатейную порку за свою выходку. Покинув в воскресенье квартиру Уилла, она первым делом отправила открытку родителям. Джози просила прощения за внезапное исчезновение, но прибавляла, что всегда хотела попасть в столицу. Ей здесь хорошо, и она в безопасности. Другую открытку она адресовала Уиллу. В ней Джози извинялась за свой обман, предлагая показать полиции или родителям, если те явятся, это послание в доказательство того, что он не сделал ничего дурного.

Она могла бы смириться с наказанием и последующим домашним арестом, но теперь об этой истории наверняка знали все до единого обитатели Маунан Смит и Фальмута. Одного она не могла стерпеть — унижения, того, что ее сочтут неудачницей. Фактически у нее не было иного выхода — только оставаться здесь и попытаться добиться хотя бы минимального успеха. Вот тогда можно подумать и о возвращении.

Работа официантки оказалась не менее отвратительной, чем ее комната. В кафе целый день царила суматоха, поскольку помимо клиентов, заглянувших выпить чашку кофе или чая, сюда стекались клерки из расположенных поблизости контор и офисов. Владельцы кафе, греки по национальности, гоняли Джози всякий раз, когда требовалось убрать со стола. Она зарабатывала девять фунтов в неделю, а иногда получала и несколько шиллингов чаевых, но вскоре обнаружила, что деньги, которые остаются после уплаты за квартиру, тают слишком быстро.

Самой тяжкой пыткой для нее стало одиночество. В течение дня с ней никто по-настоящему не разговаривал; ее просто не замечали, поскольку она занимала самую низкую ступеньку социальной лестницы. Когда в половине шестого Джози покидала кафе, ноги ее от духоты и дневной беготни отекали так сильно, что она с трудом находила силы доковылять до станции подземки. Но оказавшись в своей конуре, Джози обнаруживала: ей совершенно нечем заняться, кроме стирки да лежания на кровати под шум, доносящийся из других комнат.

Ей хотелось иметь радио, утюг, пару туфель на низком каблуке, в которых она могла бы ходить на работе, что-нибудь вроде плаща или куртки на случай дождливой погоды и еще кое-какую одежду. Но у нее оставались только вещи, взятые на уик-энд к Розмари. После всех выплат денег оставалось так мало, что она не представляла, каким образом смогла бы купить даже чулки, не говоря уже об аренде жилья получше.

К счастью, на работе она могла есть все что угодно, и это было весьма кстати, поскольку в ее комнате имелись только газовая горелка, умывальник, чашка, тарелка, нож, вилка, ложка, но не было даже кастрюльки.

Соседняя Оксфорд-стрит оказалась для Джози мучительным соблазном. Роскошные магазины были забиты великолепными вещами, она видела сотни своих ровесниц, снующих внутри. В своих мини-юбках они выглядели шикарно и казались весьма довольными собой. Она не переставала ломать голову над тем, почему так вышло, что у них все хорошо, а у нее — совершенно наоборот.

Как-то в одну из дождливых пятниц, когда срок ее работы официанткой исчислялся уже почти тремя неделями, в кафе заглянули две девушки. Сюда в основном приходили люди постарше, поскольку меню изобиловало блюдами традиционной английской кухни и обстановка была достаточно чопорной. На одной из девушек красовались блестящий белый плащ и узкие сапоги до колен, другая была одета точно так же, только в ее наряде преобладал красный цвет, резко выделяя ее среди окружающего люда. Джози завистливо покосилась на них, потому что одежда девушек выглядела очень дорогой и обе они были необычайно красивы.

Арчи, владелец кафе, торопливо бросился к ним, поцеловал ручки и засуетился вокруг. Джози работала в глубине кафе, а хозяин усадил девушек прямо у входной двери, поэтому она не могла слышать, о чем они говорили.

Девушки просидели там целую вечность, заказывая одну чашку кофе за другой, когда Джози наконец пришлось подойти к их столику — вторая официантка уже ушла.

— Хотите заказать еще что-нибудь? — спросила она, убирая со стола переполненную окурками пепельницу и ставя вместо нее чистую. Заодно она прихватила пустые чашки.

— Хорошо бы ты принесла нам хоть капельку солнца, — сказала одна из них. — Эта гнусная моча льется с небес целый день, будь он проклят!

Джози засмеялась. Впервые в этом кафе чьи-то слова развеселили ее.

— Я и для себя-то не могу сотворить чуда, — заметила она, — не говоря уже о других.

— Да ты из Корнуолла! — с удивлением воскликнула темноволосая обладательница белого плаща. — Ради всего святого, зачем ты уехала оттуда в этот вонючий Лондон?

С тех пор как Джози приехала сюда, никто не обращал внимания на ее выговор, и теперь она чувствовала себя польщенной.

— Помрачение рассудка, — ухмыльнувшись, сказала Джози. — Я уехала из дома, поддавшись минутному порыву, и до сих пор жалею об этом.

— Убогое жилье и дерьмовая работа? — сочувственно поинтересовалась девушка в красном. Она была блондинкой с большими зелеными глазами.

Джози кивнула. Как только она поняла, что ей сочувствуют, все вокруг затуманилось от слез.

— Перестань, милочка, не плачь, — быстро произнесла шатенка, похлопав Джози по руке. — Иначе тебя захочет приласкать старина Арчи, а тебе это совсем ни к чему.

— Когда ты заканчиваешь работу? — спросила вторая девушка.

— В половине шестого, — Джози шмыгнула носом и попыталась улыбнуться.

— Отлично. Как освободишься, загляни в тот бар, что дальше по улице, через пару дверей отсюда, — сказала девушка. — Там обо всем нам расскажешь. Как тебя зовут?

— Джози, — ответила она слабым голосом, чувствуя себя совершенно глупо. — Спасибо, вам ни к чему проявлять любезность, со мной все в порядке.

— Мы просто обязаны быть милыми и любезными, — сказала шатенка, громко рассмеявшись. — Мы побывали в твоей шкуре, милочка. Я — Кэнди, это Тина, мы будем ждать тебя у барной стойки.

Джози устала в этот день до полного отупения и даже не беспокоилась о том, окажутся ли девушки на месте. Но они были там. Едва она переступила порог бара, как ее тепло приветствовали и угостили бренди с кока-колой, чтобы она взбодрилась.

В баре было немноголюдно — всего несколько деловых людей, забежавших пропустить рюмочку перед возвращением домой. Девушки провели ее к угловому столику, усадили и принялись расспрашивать. Кэнди сказала, что приехала из городка Буде в Корнуолле, а стоило ей услышать о горестях Джози, как она призналась, что и ей пришлось через все это пройти.

— Я чувствовала себя такой несчастной, просто хотелось выброситься из окна, — сочувственно заметила она. — Мне было всего пятнадцать, а плата за комнату в Эрлз-корт пожирала почти все, что я зарабатывала. Но вернуться домой было невозможно, у меня не нашлось бы денег на обратный билет, а мои родители не прислали бы мне ни шиллинга, даже если бы я попросила.

— И со мной было то же самое, — усмехнувшись, сказала Тина. — Я удрала с мужчиной, однако он бросил меня через пару недель. Я нашла место уборщицы… Но забудем об этом. Мы обе можем служить примером того, что вовсе не обязательно гнить в крысиной норе и зарабатывать гроши жалкой работенкой. Лондон — замечательное место для тех, кто знает все нюансы.

— Я хотела стать моделью, — смущенно призналась Джози. — Знаю, это глупо звучит, но я и вправду думала, что стоит мне оказаться в Лондоне, как меня сразу же потащат сниматься. А здесь на меня никто даже не смотрит.

Девушки улыбнулись, обменявшись взглядами.

— Мы обе — модели, — сказала Кэнди. — Может, и не демонстрируем одежду, но зато зарабатываем совсем неплохие деньги.

Сердце у Джози замерло в ожидании.

— Правда? Как вам это удалось? — спросила она.

— Мы просто откликнулись на объявление в «Ивнинг Ньюс», — ответила Кэнди. — Там было сказано: «Для пикантных картинок требуются привлекательные молодые особы, оплата достойная». Объявление появляется почти каждую неделю, им все время нужны новые девушки. Ты тоже можешь стать моделью, если хочешь.

— Я? — Джози отпила добрый глоток бренди, несмотря на его неприятный вкус. — Вы это всерьез? — добавила она, хватаясь за горло, которое ужасно горело.

Кэнди пожала плечами.

— Серьезность нужна не нам, а тебе, если ты хочешь заниматься этим. И будь готова к тому, что тебе придется носить совсем немного одежды, поскольку это не демонстрация мод, а «пикантные картинки».

Джози понимала, о чем речь, ей приходилось видеть «пикантные картинки» на страницах журналов вроде «Тит-битс». Девушки там красовались в обтягивающих свитерах с низким вырезом или купальных костюмах. Она тоже так может!

— Я ужасно хочу, — горячо произнесла она, подавшись вперед. — Расскажите мне, что нужно для этого сделать.

Весь следующий час Джози как зачарованная слушала, а Кэнди и Тина рассказывали об этом бизнесе в мельчайших подробностях. Прежде всего они подчеркнули, что эти картинки гораздо более откровенные, чем те, которые публикует «Тит-битс», и если она чересчур застенчива, то не продержится долго. Тем не менее, сами они не снимаются обнаженными, хотя и могли бы избавиться от одежды за очень хорошие деньги. Оплачивается каждая съемка, которая длится приблизительно четыре часа, а гонорар составляет пятнадцать фунтов. Когда съемки идут по шесть раз в неделю, этого больше чем достаточно, чтобы жить припеваючи и покупать наряды, которые просто необходимы для стимуляции постоянного спроса на услуги модели.

— Сегодня утром мы работали, — сказала Тина, распахивая свой красный плащ и демонстрируя алое платье под ним. — Меня снимали в этом, а потом просто в нижнем белье. Вот это они и называют «пикантными картинками». У меня есть несколько крошечных ночных рубашонок, шорты, которые едва прикрывают мою задницу, кружевные штучки, чулки, резинки, всякое такое. Понимаешь, что я имею в виду?

Джози кивнула. Разумеется, ни о чем подобном она раньше и не слыхала, но она схватывала все на лету.

Узнав, что по субботам она не работает, девушки пригласили ее присоединиться к ним завтра и пройти пробы.

— Если у тебя не получится, ты ничего не потеряешь, — ободряюще сказала Кэнди. — В понедельник вернешься на работу и все забудешь. Но если сделаешь все как следует и понравишься Толкушке — с тебя выпивка.

Загадочный Толкушка оказался боссом компании «Пикантные картинки инкорпорейтед». Девушки со смехом заявили, что понятия не имеют, почему его так называют, но прозвище ему действительно подходит. Он занимается сразу всем — от организации съемок до продажи своей продукции журналам по всему миру. Кэнди и Тина также признались, что за каждую приведенную ими новую девушку им выплачивают премию.

— Но мы пригласили тебя посидеть с нами совсем не поэтому, — быстро добавила Тина. — По твоему лицу было видно, как тебе плохо. Разумеется, мы заметили, что ты хорошенькая, однако этого мало. Чтобы стать известной моделью, нужно быть сильной и очень хотеть этого. Я не уверена, достаточно ли у тебя упорства и силы, но скоро мы это выясним.

В этот вечер Джози летела домой, не чувствуя под собой ног. Может причиной тому было бренди, но все равно она словно парила над землей. У нее хватит сил, и она страстно хочет иметь уютное жилье, красивую одежду и другие удовольствия. А вдруг Лондон окажется не таким уж паршивым местом?

На следующее утро Джози тщательно вымыла голову, намереваясь удивить Тину и Кэнди. Они видели ее с собранными в пучок волосами, без макияжа, в жутком нейлоновом халате поверх дешевого хлопчатобумажного платья. Если в таком виде они сочли ее красивой, то просто ахнут, когда она распустит волосы, надев черно-белое мини!

Студия, где Джози должна была встретиться с Толкушкой и девушками, располагалась в Паддингтоне, совсем недалеко от ее квартиры. Тина сказала, что Джози не стоит беспокоиться о костюме, поскольку у Толкушки на студии имелся целый гардероб нарядов для позирования. Пусть за первую съемку ей ничего не заплатят, но если она подойдет, босс ангажирует ее для участия в пяти или шести сессиях на следующей неделе — вот тогда за каждую будет уплачено наличными. Единственное, что по-настоящему беспокоило Джози — ее нижнее белье. У нее имелся единственный лифчик, пара трусиков, да и те были застиранными. Ей не хотелось предстать в них перед кем бы то ни было, даже перед другой девушкой. Может, до того, как отправиться в студию, стоит потратить кое-что на покупку нового белья?

Усевшись у открытого окна, чтобы просушить волосы, Джози пересчитала наличность. Из своего недельного заработка она еще не израсходовала ни пенни, вчера девушки сами платили за выпивку, кроме того у нее оставалось три фунта из тех денег, что ей подарили в день рождения. За вычетом оплаты квартиры — целых восемь фунтов.

Еще совсем недавно Джози назвала бы это целым состоянием, но теперь она была рассудительнее. Стоит ли тратиться, ведь она даже не знает, возьмет ли ее Толкушка. И все-таки она решила — стоит. В студии она будет чувствовать себя гораздо увереннее, зная, что у нее красивое белье.

Без пяти одиннадцать Джози оказалась на Порчестермьюз, разыскивая студию. Этот район также оказался жутко грязным и запущенным, застроенным главным образом обшарпанными гаражами, крохотными типографиями и другими столь же мелкими предприятиями. Повсюду красовались кучи мусора, а квартиры, в окна которых Джози могла заглянуть с улицы, показались ей такими же отвратительными и убогими, как и та, где жила она сама.

Джози уже успела усвоить, что эта часть Лондона — Вестбурн Гроув, Лэдброук Гроув, Паддингтон — считается районом, жить в котором просто невозможно. Если Вестбурн и Лэдброук Гроув представляли собой трущобы, населенные иммигрантами, которых эксплуатировали неразборчивые в средствах хозяева, то Паддингтон считался обиталищем проституток. Не имея представления, как в действительности выглядят настоящие проститутки, Джози нервничала уже оттого, что здесь ее могли принять за одну из них.

— Эй! — окликнули ее и, обернувшись, она увидела Тину с Кэнди.

Сегодня снова ярко светило солнце, поэтому девушки надели легкие платья без рукавов, которые были по крайней мере на два дюйма короче, чем у Джози, и ее снова охватила паника из-за того, что она может показаться несовременной.

— Ты шикарно выглядишь, — с широкой улыбкой произнесла Кэнди. — Толкушка будет нами доволен. Волнуешься?

Джози кивнула. От страха ее слегка мутило, и если бы ей пришлось побродить здесь еще какое-то время в одиночестве, скорее всего она бы попросту сбежала.

— Помни, что первый раз — самый трудный, — сказала Тина, обняв ее за плечи. — Несколько съемок, и ты сама будешь смеяться над тем, как чувствовала себя сегодня. Представь, что ты актриса — а это так и есть, которой нужно вести себя вызывающе сексуально.

Толкушка полностью оправдывал свое прозвище. Он оказался невысоким, толстеньким с блестящими черными волосами, подстриженными, как у «Битлз». Ему было около сорока, а волосы подозрительно напоминали парик, но он обладал каким-то особым очарованием, сразу же вызвавшим у Джози ощущение необычайной легкости. Представив ее, Тина и Кэнди удалились переодеваться, а Толкушка приготовил Джози чашку кофе и угостил ее сигаретой.

— А ты красивая, Жожо, — сказал он, протягивая руку, чтобы коснуться ее волос и намотать их прядь себе на палец. — Редко удается отыскать такую красавицу, как ты. Вчера вечером мне позвонила Тина и рассказала о тебе, поэтому я хочу тебя сразу заверить: я не стану заставлять тебя делать то, что тебе не нравится. К тому же, — я не стремлюсь затащить всех своих девушек в постель. Я плачу им за каждую сессию и забочусь о них. Ты вполне можешь довериться мне.

Переоборудованная под офис комнатка, где они сидели, представляла собой всего лишь выгородку в основном помещении студии, но была очень опрятной. Здесь находились только письменный стол, шкаф с картотекой и пара стульев. Стены были увешаны фотографиями девушек во всевозможных позах и одеяниях — от бикини и неглиже до меховых шуб. Хотя на многих блузки или пальто были расстегнуты, представляя во всей красе нагое тело под ними, ни единой фотографии полностью обнаженной натуры здесь не было.

Студия, через которую пришлось пройти Джози, показалась ей большой и просторной. Похоже, она занимала весь второй этаж над двумя гаражами. Пол покрывал блестящий линолеум без рисунка, стены были выкрашены в нейтральные тона, а сам зал разделен на площадки, показавшиеся Джози декорациями. Один уголок оборудовали кушеткой с меховым покрывалом, второй представлял собой пляжный пейзаж — на полу даже был насыпан настоящий песок, а на третьей площадке возвышалась кровать, заваленная горой подушек.

Пока они беседовали с Толкушкой, Джози заметила Кэнди, которая прошла в секцию с кушеткой. На девушке красовались черные сверкающие сапоги и очень короткое черное шелковое белье, однако фотограф установил большой зонт таким образом, что Джози не могла видеть, как будет позировать Кэнди. Немного погодя появилась Тина в крошечном бикини для пляжной сценки. Была еще одна девушка с темными распущенными волосами, лежавшая на кровати в красном неглиже.

Спустя примерно полчаса Толкушка объявил, что Джози пора приготовиться, и проводил ее через студию в маленькую костюмерную. Открыв шкаф, он извлек из него белое кружевное неглиже, снял с плечиков, после чего велел Джози надеть его поверх нижнего белья. Затем сделал несколько коротких замечаний, попросив слегка добавить туши для ресниц, губной помады, а также подчеркнуть линию скул румянами. К ее облегчению, он не стал смотреть, как Джози переодевается.

Она перепугалась до полусмерти, когда ее вызвали из костюмерной, хотя ее наряд и не был чересчур откровенным. Но Боб, фотограф, едва взглянув на Джози, просто попросил ее опуститься на колени рядом с искусственным деревом. Первые несколько минут она чувствовала себя скованно, выполняя распоряжения человека, скрытого за аппаратом. Из-за яркого света ламп, бившего прямого в лицо, Джози ничего не могла разглядеть, за исключением декораций, среди которых очутилась. Она последовала совету Кэнди, представив себя актрисой, и, похоже, это сработало, поскольку она перестала ощущать скованность, а через некоторое время сама, без подсказок, начала принимать различные позы.

Когда Боб предложил ей распахнуть халатик, она не испугалась — это вдруг напомнило Джози родительский дом, где она позировала перед зеркалом в собственной спальне, завернувшись в простыню. Вскоре она уже улыбалась, норовисто откидывала голову назад, проводила рукой по волосам или ложилась на бок, обнажая бедро столь естественно, будто занималась такими вещами всю жизнь.

— С этой никаких проблем, она прирожденная натурщица, — сказал Боб Толкушке, когда тот посетил площадку некоторое время спустя. — Я проявлю негативы и заброшу тебе контрольные отпечатки попозже вечером.

— Все, закончили, — обратился Толкушка к Джози; в свете прожекторов лицо его лоснилось не меньше, чем искусственные волосы, — похоже, ты нашла себе новую профессию. Позвони мне завтра после обеда, и я скажу, в какое время на следующей неделе я хотел бы тебя видеть.

Джози была несказанно удивлена, что этим все и ограничилось. Но Боб уже надевал плащ, собираясь уходить.

Кэнди примеряла очередной комплект алого нижнего белья, когда дверь костюмерной открылась, впустив Джози, которая пришла переодеться. Кэнди улыбнулась и предложила ей сигарету.

— Как все прошло?

— Нормально, я думаю.

Джози не хотелось повторять то, что сказал Боб, но она все-таки упомянула о просьбе Толкушки позвонить ему завтра.

— Ну, тогда ты с нами, милочка. — Кэнди широко улыбнулась. — Все твои беды позади, к концу недели у тебя появится достаточно «капусты», чтобы найти себе жилье получше. Наверное, мы еще увидимся, время съемок обычно более или менее совпадает, тогда ты увидишь и других девушек. Удачи!

Джози была немного разочарована, что на этом разговор оборвался, она-то ожидала приглашения остаться поболтать с Кэнди и Тиной, может быть даже заглянуть куда-нибудь. Но она постаралась скрыть свои чувства и поблагодарила Кэнди за знакомство с Толкушкой.

— Посмотрим, что ты скажешь через пару месяцев, — рассмеялась Кэнди. — А теперь тебе не вредно проветриться. Не успеешь оглянуться, как лето закончится, а тебе еще надо освоиться в Лондоне, если ты собираешься зацепиться здесь.

Джози послушалась совета Кэнди и долго гуляла после обеда, погрузившись в мечты о славе и богатстве. Вчерашний дождь вымыл тротуары и листву на деревьях, и теперь перед ней предстал тот Лондон, о котором она грезила дома: Гайд-парк, причудливо извивающееся в нем озеро Серпантин, Букингемский дворец и Трафальгарская площадь, столь же величественные и великолепные, какими она себе их представляла. Восторг буквально переполнял ее. Она станет моделью, заработает кучу денег и сможет покупать себе ту одежду, которая ей нравится, у нее будет жилье, похожее на квартиру Уилла, она будет делать прически в дорогих салонах. Больше никогда ей не придется соскребать с тарелок чужие объедки!

Джози купила «Ивнинг Стандарт» и принялась изучать объявления о сдаче жилья. В Челси, о котором ей было известно, что это хороший район, предлагалась отдельная квартира с одной спальней стоимостью двадцать фунтов в неделю. Казалось смешным, что всего неделю назад она лихорадочно просматривала объявления в поисках комнаты, совмещающей в себе и спальню, и гостиную, считая, что шесть фунтов в неделю — это целое состояние.

Позже, когда она уже возвращалась домой на метро, мысли Джози обратились к Эллен. В последние недели она вспоминала сестру чуть ли не ежедневно, ей страшно хотелось дать знать о себе, но она не осмеливалась. Джози боялась довериться Эллен, вдруг та сообщит родителям ее лондонский адрес. А как она посмотрит на ее новую профессию? Встанет в позу оскорбленной невинности и заявит, что такие вещи невозможны для порядочной девушки? Или просто рассмеется и порадуется, что Джози повезло?

Она и в самом деле не знала, и от этого становилось немного грустно. Год назад она с легкостью могла предугадать любую реакцию Эллен, у них никогда не было секретов друг от друга. Джози вспомнила, как Эллен рассказывала о Пьере, полностью доверившись сестре и не опасаясь, что та проболтается родителям. Куда исчезло это доверие? Почему Эллен притворилась беременной? Неужели она просто искала оправдания своему отъезду? Отъезду без сестры, которую, как она сама говорила, искренне любит…

Однако в глубинах сознания Джози уже шевелилась другая мысль. Ведь могло случиться так, что Эллен, едва добравшись до Бристоля, решила больше не иметь ничего общего с собственным семейством. Та же ситуация была и в Хельстоне, когда Джози пришла к подобному выводу.

…Первого октября Джози стояла посреди своей новой квартиры, крепко сжимая ключ. Сердце ее трепетало от радости и возбуждения.

Найти новое жилье оказалось нелегко. Она обнаружила, что владельцы квартир и агенты по найму поголовно страдают болезненной подозрительностью. Но вмешался Толкушка и помог ей снять квартиру в Элм-Парк-Гарденс, в Челси, оттуда было пять минут ходьбы до Кингз-роуд.

Многоэтажный дом был новым, построенным специально для сдачи внаем, не то что соседние помпезные викторианские здания. В ее квартире, расположенной на четвертом этаже, было две комнаты, кухня и ванная. Мебель отсутствовала, если не считать газовой плиты, холодильника и ковров, покрывающих весь пол, но после кошмара Вестбурн-Парк-роуд Джози была бы счастлива спать даже на полу. Какое-то время придется обходиться тем, что есть, поскольку денег для покупки мебели у нее уже не оставалось.

Ни единого дня она больше не работала официанткой. Теперь она снималась у Толкушки семь раз в неделю, и хотя за это время заработала свыше девятисот фунтов, две сотни из них ушли на задаток при получении ключей, еще сто фунтов составила предварительная арендная плата, вдобавок пришлось отдать огромный залог. Остальное она истратила на одежду, питание и мелкие расходы.

Джози по секрету спросила Тину, разумно ли тратить большую часть своих доходов ради обретения крыши над головой? Но Тина только посмеялась от души и заметила, что деньги Джози зарабатывает отнюдь не маленькие, кроме того, следует помнить: если она когда-нибудь решит съехать из дома, ей вернут задаток и залог.

Джози сняла пальто и внесла в спальню чемодан и сверток с одеждой. Здесь по крайней мере был встроенный шкаф, и развешивая в нем свои наряды, она отбросила тревожные мысли, начав размышлять о будущем. Толкушка не уставал повторять, что она — лакомый кусочек. Как только Джози исполнится шестнадцать, он сможет пристраивать ее фотографии в престижных иллюстрированных изданиях, и она с легкостью может стать знаменитостью.

Покончив с одеждой, Джози принялась распаковать коробку, где лежали новый утюг, фен для сушки волос, радиоприемник и кое-какие кухонные принадлежности. Извлекая вещи одну за другой, она с гордостью повторяла про себя, что приобрела их на собственные деньги. Эти обычные предметы были осязаемым доказательством того, что она поднялась еще на одну ступеньку по пути к вершине.

Однако сейчас больше всего на свете она хотела иметь друга. Прежде ей и в голову не могло прийти, что она может скучать по Розмари, другим школьным подругам, но не проходило дня без воспоминаний о них, без попыток представить, чем сейчас занимаются сверстницы. Получила ли Розмари работу? Кто занял освободившееся место в конторе морских грузоперевозок?

Думала она и о родителях, всякий раз задаваясь вопросом, предпринимали ли они попытки найти ее. Ей казалось вполне вероятным, что, получив от нее открытку, отец и мать просто выбросили ее из головы, и хотя, в некоторой степени, именно этого она и добивалась, было больно думать о той легкости, с которой они могли забыть дочь.

Наконец, Эллен. Джози написала ей, не указав обратного адреса под предлогом того, что вот-вот собирается переехать в более приличный район. Она сообщала сестре о своей новой работе и множестве новых друзей.

Если бы это было правдой! Джози быстро обнаружила, что Лондон — не самое приветливое место. Здесь не удавалось завязывать отношения с людьми так же легко, как это получалось у нее в Корнуолле. Имей она подругу, они могли бы вместе посещать бар, кофейню или дискотеки, но ходить по таким заведениям в одиночку было не принято.

Девушки, которых она встречала на студии, были намного старше. Будучи хитрыми и опытными, они попросту делали вид, что не замечают ее. Даже Тина с Кэнди стали относиться к Джози заметно прохладнее. Они останавливались переброситься словечком, интересовались, как идут дела, но Джози видела — они не испытывают желания сблизиться. Ни разу девушки не пригласили ее даже выпить вместе чашку кофе. Теперь же, когда она обзавелась этой квартирой, она отдала бы все на свете, чтобы рядом была хоть одна живая душа.

Толкушка назначил сеансы фотосъемок сегодня на вторую половину дня и на завтра, хотя обычно никто из девушек не работал в субботу после обеда. Он словно чувствовал, что она одинока, что у нее закончились деньги, и пытался решить обе проблемы сразу.

Разложив по местам свои немногочисленные приобретения, Джози уселась на пол в гостиной, прислонилась спиной к стене и закурила. Если быть честной, она не понимала, почему продолжает курить; ей не нравились ни вкус сигарет, ни их запах. Дома она единственный раз попробовала затянуться дымом в компании Розмари. Но здесь, среди лондонской суеты, ей казалось, что курят все без исключения, и она не желала выглядеть белой вороной.

Обводя взглядом пустую комнату, Джози неожиданно расплакалась. Она не могла понять, почему это случилось, ведь она работала как проклятая, чтобы получить эту квартиру, в течение трех недель не думала ни о чем другом, но теперь, оказавшись здесь, почувствовала себя совершенно одинокой и никому не нужной.

Спустя примерно полчаса она заставила себя встать и отправилась умываться. Ванная была совсем крошечной, зато чистой и светлой, и ей стало немного легче, когда взгляд ее упал на губку, зубную щетку полотенце, которые были ее собственными. Нечего было бояться, что кто-то их стащит.

— Давай, встряхнись, — обратилась она вслух к своему отражению в зеркале. — И кончай себя жалеть.

Когда двумя часами позже Джози появилась в студии, Толкушка приветствовал ее широкой улыбкой.

— Я купил тебе подарок, чтобы ты не замерзла в своей квартирке, — сказал он, показывая на огромный пакет из универсального магазина «Сэлфриджес».

Печаль Джози мгновенно испарилась.

— О, Толкушка, — воскликнула она, — как это мило с твоей стороны! Скажи, ради всего святого, что это такое?

— Нечто полезное, — ответил он. — Ну давай же, открывай!

В пакете оказалось розовое шелковое стеганое одеяло на гагачьем пуху. У Джози было только грубое серое покрывало, которое она забрала из квартиры по Вестбурн-Парк-роуд, и как раз сегодня утром она вдруг сообразила, что у нее вообще нет никаких постельных принадлежностей. Заботливость Толкушки позволяла ей спать сегодня ночью по-человечески, а не одетой.

Она обняла босса, и ее глаза снова наполнились слезами.

— Ну, перестань же, — с напускной грубостью проворчал он. — Ты что-то слишком расчувствовалась, смотри, испортишь макияж, ведь Боб уже ждет. Кроме того, я хочу еще кое-что тебе сообщить. Завтра тебя будет снимать Марк Кинсэйл.

У Джози перехватило дыхание. Потрясенная, она молча уставилась на Толкушку. От других девушек она слышала об этом человеке, который считался выдающимся мастером. Девушки говорили, что время от времени он забредает сюда в надежде обнаружить в студии Толкушки необычное лицо.

— Меня? — тупо переспросила она. — Но почему?

Толкушка рассмеялся.

— Потому что ты молодая и красивая, почему же еще?

Четыре часа позирования пролетели незаметно. Джози витала в облаках. Она легко принимала рискованные позы, сидя верхом на стуле, позволила Бобу снять с себя лифчик и оставить блузку расстегнутой, а сама фантазировала о вечерних туалетах, убранстве новобрачной, меховых шубках.

Толкушка не только дал ей пятнадцать фунтов после сегодняшней съемки, но и добавил столько же за завтрашний сеанс, пояснив, что его не будет, а у Марка есть ключ, которым тот сам откроет студию.

— Смотри не опоздай и не перечь Марку ни в чем. Твое будущее целиком зависит от того, понравишься ты ему или нет.

Была уже половина третьего, когда Джози покинула студию, унося пакет с одеялом, и села в автобус, идущий до Уорлдз-энд, где располагались многочисленные магазинчики, торгующие подержанной мебелью. Там она намеревалась подыскать недорогую кровать.

Удача ей сопутствовала. В первой же лавке, куда она вошла, была выставлена очень хорошая раскладная тахта всего за пять фунтов, и владелец магазина пообещал Джози доставить покупку по дороге домой в шесть вечера.

Около пяти тридцати она с трудом поднималась по ступенькам на Элм-Парк-гарденс, обвешанная многочисленными пакетами. Она купила комплект постельного белья, розовое покрывало, две подушки и настольную лампу.

В ожидании, пока доставят кровать, Джози чувствовала себя на седьмом небе, все еще не веря своему везению. Сегодня она будет спать как королева, а завтра, если с Марком все пройдет хорошо, начнется ее восхождение к вершинам славы.

Растянувшись в тот же вечер на своем новом ложе, Джози вовсю наслаждалась комфортом. Еще никогда она не испытывала такого удовольствия, застилая постель, разглаживая простыни и загибая их уголки по-больничному, как учила ее мать.

Новую настольную лампу пришлось поставить на чемодан, превращенный ею в ночной столик с помощью широкой розовой юбки, которую она захватила с собой из дома. Еще сегодня утром Джози так и подмывало избавиться от нее, юбка казалась такой старомодной, но сейчас Джози была рада, что не сделала этого.

— Туалетный столик следующий, — удовлетворенно бормотала она. — Занавески, какой-нибудь красивый стульчик… А потом займемся гостиной…

Замечательно было иметь возможность в любое время принять ванну, хранить молоко, масло и другие продукты в прохладе холодильника, прижаться к батарее отопления, зная, что зимой ей будет здесь уютно и тепло!

Она стояла у окна, глядя на тихую, обсаженную деревьями улицу, подпевая звучащей по радио мелодии, и мечтала о том времени, когда ее квартира будет обставлена должным образом. Вскоре у нее появятся друзья, и она пригласит их к себе, чтобы они разделили с ней радость.

Джози чувствовала себя совершенно счастливой.

Глава двенадцатая

— Ты, должно быть, и есть Жожо?

У Джози отвисла челюсть, на короткое время она лишилась дара речи. Мужчина, непринужденно развалившийся на диванчике в студии, превосходил самые смелые ожидания по поводу того, как должен выглядеть знаменитый фотограф.

Марк Кинсэйл собственной персоной!

Ему было около тридцати, стройный, с прямыми волосами цвета воронова крыла до плеч. Кожу фотографа покрывал сильный загар, у него было удлиненное костистое лицо и орлиный нос. Марк Кинсэйл возлежал, словно римский патриций на ложе, хотя не имел ни лаврового венка, ни тоги. Однако его одежда разительно отличалась от той, в которой Джози привыкла видеть мужчин, даже поп-звезд с журнальных фотографий. На Марке были темно-зеленые вельветовые брюки, высокие башмаки из змеиной кожи и черный кожаный пиджак. Под пиджаком виднелась рубашка без ворота.

— Мистер Кинсэйл? — пролепетала Джози. — Меня действительно зовут Жожо. Я ведь не опоздала, верно?

Толкушка постоянно называл ее Жожо, и она сама начала пользоваться этим именем, поскольку оно, как ей казалось, звучало гораздо элегантнее, чем Джози. Но сейчас она вовсе не чувствовала себя элегантной, несмотря на то, что на ней были ее любимая черная мини-юбка с обтягивающим свитером в рубчик. Наверняка она выглядит сейчас нелепой рыжей пятнадцатилетней девчонкой из Фальмута, которая не имеет никаких оснований находиться возле такого известного человека. И уж тем более воображать, что он намеревается сделать из нее топ-модель.

— Убери из волос ленту, — приказал Кинсэйл, не меняя позы. — Мне не нравятся эти дурацкие повязки, они выглядят так, будто их позаимствовали в восемнадцатом веке.

Дрожащими руками Джози потянулась к затылку, чтобы развязать злосчастную ленту. Она давно заметила — все стильные девушки Лондона носят волосы стянутыми в пучок на затылке, как у Тома Джонса, и сама сделала так же. Внезапно ее охватил страх.

— А теперь опусти голову к коленям и встряхни волосами, — распорядился фотограф.

Джози сделала так, как ей велели. Когда она выпрямилась, то совершенно точно представляла себя в его глазах сущей ведьмой.

— Встань!

Джози покраснела, но повиновалась.

— Отлично, — сказал он. — Приступим.

— Как мне одеться? — спросила она, жутко боясь, что ее вынудят оставить волосы в таком диком беспорядке.

— Сойдет и твой наряд, — ответил Кинсэйл, оглядывая Джози с головы до ног. — Становись туда! — Он указал на голую стену, куда уже был направлен один из юпитеров.

Другие фотографы всегда подробно объясняли свой замысел — обычно это была какая-нибудь эротическая поза, или она должна была создать впечатление, будто ее застали врасплох. Теперь же, не получив никаких указаний, Джози почувствовала себя глупо и скованно. Она встала у стены, сцепила руки перед грудью, ожидая, что Марк скроется за стационарной камерой. Однако он остался на месте, пристально разглядывая ее.

Растерявшаяся девушка уже собралась было спросить, какую позу ей принять, но фотограф гибким кошачьим движением поднялся на ноги, и Джози заметила у него в руках небольшую фотокамеру.

Все было так странно и непривычно — Марк кружил вокруг нее, снимая под различными углами. При этом он не произносил ни слова.

— Хотите, я улыбнусь? — спросила Джози спустя некоторое время.

— Тебе хочется улыбаться? Что-то кажется тебе веселым? — поинтересовался Кинсэйл. Его глубокий голос эхом раскатился по пустой студии.

— В общем, да, — она не смогла сдержать улыбку, так как ситуация вдруг показалась ей забавной.

— Вот и славно, — сказал он, когда она прижала ладошку ко рту, чтобы подавить смешок. — Ты похожа на капризную озорную школьницу.

Эти слова сломали лед: она внезапно поняла — Марк хочет разглядеть в ней настоящую Джози, а не тот синтетический полуфабрикат, который так нравился другим фотографам. И тут же начала вести себя как дома, когда воображала себя моделью, расхаживая перед зеркалом и запуская пальцы в волосы. При этом она выглядела задумчивой, временами даже грустной. Молчание Кинсэйла, казалось, подтверждало, что она действует правильно. Он останавливался только для замены старой кассеты с пленкой на новую, его лицо выглядело довольным.

Потом он все-таки заставил ее надеть простое длинное платье из студийного гардероба и поправить макияж, сделав его более ярким. Но о «веселых картинках» не было речи, только в самом конце Марк попросил Джози надеть бикини.

Прошло больше трех часов, а он не произнес даже полусотни слов. Поэтому она была просто поражена, когда, закончив, Кинсэйл сказал, что приглашает ее пообедать с ним.

Похоже, ей не удалось скрыть изумления, и фотограф рассмеялся.

— Я снял тебя на пленку, — сказал он. — А теперь хочу познакомиться с тобой поближе.

Марк привел Джози в китайский ресторанчик неподалеку от студии и сам сделал заказ, словно заранее предугадав ее полнейшее незнание китайской кухни. Ожидая, когда подадут еду, он потягивал шотландское виски, а для девушки попросил принести кока-колу.

— Расскажи, как ты попала к Толкушке, — наконец проговорил он. — Я хочу знать, откуда ты родом, сколько тебе лет и кто твои родители. Не вздумай лгать! Если нам придется работать вместе, я должен знать правду.

Джози испытала нешуточное облегчение от того, что не нужно снова выдумывать, будто ей уже семнадцать, а ее семья живет в Лондоне, поэтому поведала об Уилле, Вестбурн-Парк-роуд и о кафе, в котором работала. А также о том, как Тина с Кэнди пригласили ее для встречи с Толкушкой.

Когда она покончила со своим жизнеописанием — Кинсэйл за это время не проронил ни слова — принесли еду. Джози в недоумении уставилась на бесчисленные крохотные тарелочки, полные яств, совершенно ей незнакомых, и Марк рассмеялся.

— Возьми всего понемногу и попробуй, — сказал он. — Увидишь, что на вкус это не так странно, как на вид. Ты слишком худая. Наверняка совсем ничего не ешь.

Это было правдой — со времени ее ухода из кафе она ни разу не обедала по-настоящему, перебиваясь сэндвичами, чипсами или гамбургерами. Поэтому Джози с аппетитом принялась за еду. Оказалось, что китайская кухня весьма недурна.

— Если ты намереваешься стать моделью, тебе придется следить за собой, — строго сказал Марк. — Тебе не удастся сохранить цвет лица, обходясь диетой из сигарет и шоколада. Понадобится сбалансированное питание, много фруктов и овощей. Еще — физические упражнения и полноценный сон.

Она кивнула. Уж что-что, а высыпалась она теперь от души, ей больше нечем было заняться в промежутках между съемками.

— Хорошо, я обязательно буду есть больше, согласилась она. — Толкушка тоже все время твердит об этом. Он очень добр ко мне. Даже подарил теплое одеяло…

Приподняв темную бровь, Марк бросил на нее странный взгляд.

— В чем дело? — спросила она, забеспокоившись, что брякнула не то.

— Толкушка просто мошенник, — резко проговорил он, заставив ее вздрогнуть от неожиданности. — Ты, наверное, не знаешь: у большинства так называемых фотографов, которые приходят к нему, фотоаппараты не заряжены.

Джози нахмурилась.

— Но зачем же тогда они делают вид, что снимают? — спросила она.

— Ловят кайф, созерцая девушек, на которых надето очень мало, и готовы неплохо платить за это удовольствие.

Джози была совершенно ошарашена, поэтому некоторое время не могла проронить ни слова. Затем она вспомнила, как Марк вставлял в камеру кассеты с пленкой, перематывал отснятое, а его карман к концу сеанса раздулся от использованных кассет. В студии такое ей приходилось видеть нечасто.

— Вы хотите сказать, что они просто глазеют на нас? — прошептала она, припоминая просьбы обнажить грудь или лечь, раздвинув ноги, с которыми к ней обращались.

Марк кивнул.

— Если бы вы, девочки, не гнались за деньгами, то давно бы все поняли сами, — сухо заметил он. — Во время настоящих съемок моделям всегда сообщают, как и для чего будут использованы фотографии, рядом находятся визажист и парихмахер-стилист, а компания-спонсор предоставляет костюмы для съемки. Я не понимаю, почему этого никто не замечает?! Да на кой дьявол могут кому-то понадобиться фотографии девушек, играющих в мяч посреди бутафорского пляжа?!!

— Толкушка говорил, что это нужно для туристических буклетов… — пробормотала Джози, с отвращением припоминая, как один из «фотографов» заставил ее прыгать — так, чтобы ее груди пришли в движение. Ей было не по себе, однако, тогда она не решилась воспротивиться.

— Толкушка действительно продает некоторые фотографии для календарей, дешевых дамских журнальчиков и тому подобной чепухи, но он ютился бы в жалкой муниципальной квартирке в Лэдброук Гроув, а вы, девочки, получали бы меньше официанток, если бы не эти похотливые ублюдки, которым нравится изображать из себя Дэвида Бэйли.

Чувство безопасности, которым Джози наслаждалась все последнее время, мгновенно испарилось. Значит, ее обманывали! Но теперь, когда она узнала правду — как ей теперь быть? Она не может позволить себе снимать жилье в Элм-Парк-Гарденс, работая официанткой. Глаза девушки наполнились слезами, она умоляюще взглянула на Марка, все еще надеясь, что он рассмеется и скажет, что пошутил.

— Чего ты ревешь? — жестко бросил он.

— Куда мне теперь деваться? — спросила она, вытирая слезы. — Я только вчера переехала в новую квартиру. Она очень дорогая.

Марк покачал головой. Выражение его лица сейчас было таким же, как у ее отца, когда Джози совершала очередную глупость.

— Тогда тебе повезло. Толкушка почуял, что у тебя есть задатки настоящей модели, и позвал меня. Иначе он подсунул бы тебя какому-нибудь состоятельному извращенцу.

Внезапно Джози сообразила — для нее еще не все потеряно.

— А у меня есть задатки? — робко спросила она.

Какое-то мгновение он смотрел на нее, словно взвешивая что-то. Джози затаила дыхание, сложив крестом указательный и средний пальцы.

— Да, есть, — наконец произнес Марк.

Джози просияла.

— Не радуйся раньше времени, — сурово обронил он. — У тебя смазливое личико и роскошные волосы, но этого мало.

— Я согласна на все что угодно, — выдохнула девушка. — Я все сделаю по-вашему.

Марк задумался.

— Послушай, Джози, это нелегко. Есть одна штука, ее называют «лицом времени». Никто не может предугадать, каким оно будет в следующее мгновение. Мода меняется быстро, а то, что считается «последним криком» сегодня, выглядит безнадежно устаревшим завтра. Кроме того, остается проблема твоего возраста и семьи. Ведь ты, по сути, беглянка. У меня могут быть большие неприятности.

— Но ведь прошло уже три месяца с тех пор, как я ушла из дома и меня никто не искал. Значит, им все равно, правда? И потом — нет такого закона, который бы запрещал работать вдали от дома в пятнадцать лет.

— Все зависит от отношения твоих родителей к тому, чем ты занимаешься, — сказал Марк. — Если родители решат, что тебе угрожает моральная или физическая опасность, они могут учредить над тобой опеку через суд.

— Да не станут они этого делать, — презрительно заявила Джози. — До тех пор, пока они периодически получают от меня письма, им наплевать, чем я занимаюсь.

Фотограф глубоко вздохнул.

— Я должен все обдумать, Жожо. Надо отпечатать сегодняшние снимки, показать их кое-кому. Возможно, ими заинтересуются. Тогда и решим, как с тобой быть дальше.

Он знаком попросил официанта принести счет, и Джози поняла — разговор окончен.

— Вы мне не дадите совет? — спросила она. — Как мне быть с работой у Толкушки?

Марк обернулся, взглянул на нее и неожиданно приподнял пальцем подбородок девушки. Глаза его стали темными и непроницаемыми, она даже не могла разглядеть зрачков.

— Это твое личное дело, — проговорил он. — Я тебе не сторож и уж тем более не ангел-хранитель.

— Но можно мне еще поработать с ним? — в отчаянии спросила Джози. — Мне необходимы деньги.

— Ты защищена лучше других девушек, — ответил Марк. — Если тебе нужны деньги — работай, но не вздумай болтать об услышанном сегодня.

Это было не совсем то, на что она рассчитывала.

— Может быть вы запишете мой адрес? — спросила она.

Кинсэйл кивнул, вытащил из кармана блокнот с ручкой и протянул ей.

— Не жди ответа раньше, чем через несколько недель. Но ради своего же блага держи язык за зубами…

На улице Марк распрощался с Джози и направился к своей машине. Разумеется, стоило бы подвезти девушку, может быть даже зайти в гости, чтобы осмотреть ее жилище, однако он хотел запомнить модель такой, какой увидел ее через видоискатель камеры.

Марку исполнилось тридцать семь, но выглядел он гораздо моложе своих лет. Он вполне мог представить себя отцом Джози, хотя никаких отцовских чувств не испытывал. Когда она вошла в студию, первой его мыслью было — на этой девчушке можно заработать настоящие деньги. Она была красивой, может быть, самой красивой девушкой из всех, кого ему довелось снимать, и при этом совершенно естественной.

«Эти волосы…» — бормотал он себе под нос. Ее непокорные кудри станут торговой маркой, фирменным знаком. Компании, производящие средства для ухода за волосами, будут молиться на нее, а у косметических фирм буквально потекут слюнки. Но было у Джози еще кое-что помимо волос — кожа, лицо и фигура. Просто бесподобные. Правда, она не слишком умна и до смешного наивна, однако стоит этим фотографиям появиться в прессе, как ее попросту растерзают рекламные агентства. Досадно, что ее откопал именно Толкушка! Просто так он с ней не расстанется.

Марк Кинсэйл ощущал: стиль жизни англичан скоро сильно переменится. В Лондоне это чувствовалось острее всего — менялись настроения людей, возникали все новые бутики, иной стала музыка, которую крутили на дискотеках, другие песни занимали первые места в музыкальных хит-парадах.

Он уже пережил нечто подобное раньше, в пятьдесят пятом, когда ему было всего двадцать восемь. Марк был женат, имел двоих детей и работал на одной из фабрик в Бирмингеме. Погоду тогда делали «Тедди Бойз», рок-н-ролл Билла Хэйли и «Комет». Именно они стали провозвестниками перемен. Тогда фотографирование было для Марка всего лишь безобидным увлечением, но стоило ему начать снимать «Тедди Бойз» и безумие посетителей танцзалов, как он сразу же понял, что хочет стать профессионалом. Самое большее, чего он мог добиться в Бирмингеме — редкие съемки свадебных торжеств и школьных выпускных балов. Тем не менее он относился к своим фотографиям со всей серьезностью, зная: единственным местом, где его признают, будет Лондон.

В конце войны Марку исполнилось семнадцать, а через год его призвали на срочную службу. Отбывание двухлетней воинской повинности вовсе не способствовало расширению кругозора. Подобно многим из числа его друзей, он рано женился и вскоре обзавелся детьми, поэтому ему было не из чего выбирать — приходилось заниматься прибыльным, но невыносимо скучным делом. Разумеется, это было жестоко — бросить семью и отправиться в Лондон на поиски удачи, однако Марк знал — если он останется в своей бирмингемской дыре, то вскоре возненавидит близких за то, что они приковали его к себе.

И все же революция, которую он предчувствовал, не разразилась. Замужние женщины по-прежнему сидели дома с детьми. Их мужья вкалывали как проклятые ради содержания семьи, находя утешение в приобретении автомобилей и телевизоров. Если закрыть глаза на то, что качество жизни несколько улучшилось, для большинства она осталась точно такой же, как до войны. Однако Марк не покинул Лондон, продолжая ежедневно запечатлевать те едва различимые глазом перемены, которые происходили вокруг, ему и в голову не приходило вернуться к семейному очагу.

Он еле-еле сводил концы с концами, продавая снимки «Тедди Бойз», бродяг, проституток района Сохо, битников из джаз-клубов, и постепенно приобретал репутацию фотографа, чьи снимки всегда имеют социальный подтекст. В 1957 году Марк получил премию за то, что сумел зафиксировать тревогу и беспокойство иммигрантов из Западной Индии, сходящих на пристань Саутгемптона. В пятьдесят восьмом кадры, запечатлевшие скорбь болельщиков «Манчестер Юнайтед», переживающих гибель любимой команды в авиакатастрофе, и снимки расовых волнений в Ноттинг-Хилл принесли Марку еще большую известность. Вскоре он добился признания как фотограф гражданского направления, газеты приглашали именно Кинсэйла, когда им требовались трогательные, но одновременно жестокие снимки для тех или иных статей.

Сейчас же, спустя десять лет после бегства из Бирмингема, Марк был совершенно уверен — перемены, которые витают в воздухе, не окажутся рождественскими хлопушками, как случилось в середине пятидесятых. Люди устали от однообразной и нудной работы, а послевоенные реформы вроде модернизации служб здравоохранения и социального обеспечения оказались пустой болтовней. Умами завладел лозунг «Все и сразу!», люди больше не хотели годами откладывать деньги на покупки, которые так и оставались несбыточной мечтой. В моду вошли баснословное богатство и пресыщенность, и Марк стремился это запечатлеть. Он по-прежнему делал снимки «с социальным подтекстом», но пропади они пропадом, все эти безработные, бродяги, расовые беспорядки и пикетчики; пришла пора подняться на более престижный уровень — и в личном, и в профессиональном планах.

Тем не менее Марк прекрасно понимал: если газетчики заметят, что он предает, более того — продает те самые идеалы, которые исповедовал столько лет, его попросту смешают с грязью. Он станет изгоем в глазах людей, создавших ему имя. Вплоть до сегодняшнего дня Кинсэйл мучился поисками ответа на вопрос: как подняться выше, не обнаруживая ни перед кем, что его совершенно не волнует тяжелое экономическое положение людей, попадающих к нему в кадр. Его интересовали только композиция и качество снимков, не более.

Жожо могла стать первой ступенькой на пути к настоящему успеху. Люди искренне верят в истории о Золушках, а он вполне способен состряпать для них еще одну. Дочь бедняка-фермера, которая отправилась покорять Лондон и едва спаслась от ужасов секс-индустрии — такая история придется по вкусу самым закоренелым циникам. Сюжет уже сложился у него в голове. Вначале — несколько снимков на Паддингтонском вокзале — девчушка с чемоданом, широко раскрывшая от испуга кукольные глазки. По версии для публики, снимки сделаны совершенно случайно, но едва фотограф проявил пленку, эта картинка стала буквально преследовать его. В течение нескольких недель он тщетно пытается разыскать среди миллионов лондонцев свою героиню — здесь следует привлечь толкового журналиста и опубликовать репортаж с описанием тех мест, куда попадают сбежавшие из дома подростки. Цель — ужаснуть и шокировать читателя. А затем внезапно свершается чудо: фотограф по чистой случайности находит девушку, уже стоящую на краю пропасти, и спасает ее, беря под свою опеку.

Сворачивая к парку Белсайз, в окрестностях которого он жил, Марк самодовольно улыбнулся. Его всегда раздражали методы Дэвида Бэйли. Этот преуспевающий фотограф просто-напросто снимал красивых женщин, чья красота оставалась красотой, даже если бы их щелкал желторотый новичок с «лейкой». Бэйли задохнется от зависти, когда увидит Жожо. Марк намеревался заключить с девушкой чрезвычайно жесткий контракт, по которому никто не будет иметь права снимать ее, кроме него. Жожо должна стать и станет «лицом шестидесятых».

Гораздо позднее, когда Марк заперся в лаборатории, чтобы обработать снятые сегодня кадры, Джози лежала на своей кровати, накрывшись подушкой, и плакала. Она была испугана, растеряна и совершенно не представляла, как ей быть. Ей удалось не показать Марку, насколько она потрясена тем, что студия Толкушки оказалась ширмой для грязных делишек, но только когда фотограф распрощался и уехал, девушка вдруг во всей полноте осознала, как она влипла. Если бы ей сразу сказали, что эта работа заключается в демонстрации своего тела грязным старикашкам, она бы никогда не согласилась на нее даже за сотню фунтов в день.

Однако теперь Джози все знала, и от одной мысли о том, что ей предстоят новые «сеансы», по спине ползли мурашки. Она не была проституткой, больше того — она все еще оставалась девственницей, ни разу не позволив кому-либо из парней большей вольности, чем погладить ее грудь.

Но если завтра она не вернется к Толкушке — на что жить? У нее оставались жалких три фунта, а только за аренду в следующем месяце нужно заплатить целую сотню. Больше нигде ей не заработать таких денег.

У Джози остался только слабый лучик надежды. Вдруг Марк снова объявится и предложит ей работу настоящей модели? А если нет?

Внезапно ей страстно захотелось избавиться от новой квартиры. Ведь именно Кэнди с Тиной убедили ее подыскать такое дорогое жилище. Неужели они с самого начала знали обо всем происходящем у Толкушки и втихомолку насмехались над ней? А Толкушка? Джози безоговорочно доверилась своему работодателю, но ему только это и требовалось — окончательно запутать и связать ее, чтобы она никогда не смогла оставить его студию.

Девушка судорожно скомкала атласное стеганое одеяло, подарок Толкушки. Она-то считала этот жест босса проявлением заботы, однако теперь все выглядело иначе. Получи подачку и выполняй любые требования, не задавая лишних вопросов! Джози не могла понять, кого она ненавидит больше — Кэнди, Тину, Толкушку или себя самое. Какой же набитой дурой она была!

Впервые с момента побега из дома Джози захотелось, чтобы мать оказалась рядом. Просто обнять Вайолет и почувствовать себя в полной безопасности. Конечно, Корнуолл просто убивает своей скукой, но по крайней мере ее землякам можно доверять.

За окном поднялся ветер, словно еще раз напоминая о покинутом доме. Тропа через рощу сейчас, наверное, покрыта опавшими листьями, глубоким ковром коричневого, золотистого и оранжевого тонов. Если бы она оказалась там сегодня вечером и открыла окно, то услышала бы как волны бьются о скалы в бухточке и увидела овец, жмущихся к изгороди, чтобы согреться.

Джози встала с постели и подошла к окну. Уличные фонари внизу освещали мокрый от дождя тротуар и груды жухлой листвы. Куда ни глянь, везде светились окна; там жили люди, но она не знала никого из них. А в Корнуолле вокруг не было ни огонька, зато она знала каждого на десять миль вокруг и при необходимости могла обратиться за помощью к любому из соседей.

Впрочем, предаваться тоскливым воспоминаниям бессмысленно — завтра предстоит снова «работать» для Толкушки. Разумеется, в следующий уик-энд она могла бы съездить домой — если к тому времени у нее будет достаточно денег, чтобы не выглядеть попрошайкой. Или объявится Марк, после чего все пойдет лучше некуда…

На протяжении всей следующей недели Джози чувствовала себя так, словно ей дали волшебные очки и она увидела мир таким, каков он есть в действительности. Это было грязное и отвратительное зрелище. Она вспомнила, как Фи рассказывала ей о лондонских домовладельцах, которые наживаются на слабых и бедных, набивая ими свои доходные дома, как бочку селедкой, и заставляя вносить непомерную квартирную плату. Те, в свою очередь, также вынуждены сдавать углы внаем — просто чтобы не умереть с голоду. Тогда это показалось Джози невероятным, но теперь, проходя мимо трущоб Паддингтона, она испытывала глубокое сочувствие к их обитателям. Ей были известны многие кафе и рестораны, всегда готовые принять на работу человека без карточки социального страхования. Таким работникам платили гроши, но никто не осмеливался жаловаться.

Она всматривалась в мужчин, посещавших студию, и не понимала, как могла считать их профессиональными фотографами. Низость и убожество их натуры проступали предательскими морщинами на лице, дряблостью тел. Они избегали прямых взглядов и были не в состоянии поддержать беседу. Девушку тошнило от одной мысли о том, что оказавшись позади бутафорских фотокамер студии, они обретали некую власть над ней.

Также Джози заметила, что другие девушки знают обо всем. Возможно, сначала они и обманывались так же, как и она, но теперь знали все наверняка. Тем не менее им было наплевать. Подслушанные обрывки их разговоров обретали новое значение. Кейт, одна из старших девушек, в понедельник после обеда встала на пороге гардеробной, улыбаясь до ушей. «Этот сеанс длился совсем недолго, — заявила она. — Я раздвинула ноги и позволила ему взглянуть как следует. Он кончил, не сходя с места».

Еще два дня назад Джози решила бы, что речь идет о съемочном эпизоде. Однако теперь ситуация предстала перед ней во всей своей неприглядности — эти мужчины не просто смотрели, они еще и «облегчались» при этом.

Как выяснилось, по-настоящему ее фотографировали только тогда, когда Толкушка просил Джози задержаться после сеанса или она приходила раньше других девушек. Только в этих случаях босса интересовало, что на ней надето, он придирчиво осматривал ее макияж и прическу. Пожалуй, именно поэтому другие девушки держались с Джози холодно, завидуя ее работе настоящей моделью, пусть это и случалось редко.

Однако это служило слабым утешением, когда она оказывалась в студии, ослепленная светом софитов, не позволяющих разглядеть, что творится за ними. Ей хотелось плакать от воспоминаний о том, как она старалась выглядеть роскошно и соблазнительно — достаточно было просто обнажить грудь или продемонстрировать другие тайные прелести — все закончилось бы вдвое быстрее.

Она не сказала никому ни слова, даже Толкушке. Когда босс поинтересовался у нее наедине, как прошла встреча с Марком, Джози сделала безразличную гримаску, ответив, что, в общем-то, не знает — тот оказался не особенно разговорчив. Но душа ее кипела от злости и обиды. Жаль было денег, потраченных на нижнее белье, которое она нигде, кроме студии, не могла носить. Не говоря уже о черных сапогах — они как тисками сжимали ей пальцы, будучи такими высокими, что она не могла в них и шагу ступить. Однако больше всего Джози терзала мысль, что ее просто одурачили.

К вечеру пятницы девушка окончательно уверилась: она не сможет больше вынести ни дня такой жизни. И все же Джози колебалась — остаться ли в квартире до конца месяца, проживая деньги, заработанные на этой неделе, или же отправиться домой, пока одиночество окончательно не доконало ее. Внезапно раздался звонок.

Джози подскочила от неожиданности. С тех пор, как ей доставили из магазина кровать, дверной звонок не звонил ни разу. Сбегая вниз по ступенькам, она мельком подумала — а вдруг это Марк, но тотчас отбросила шальную мысль. Она настолько устала и пала духом, что уже не надеялась на чудо.

Однако за дверью оказался именно он. Сухо кивнув, фотограф поинтересовался, можно ли ему подняться к ней в квартиру.

Джози побагровела от смущения, когда Марк обвел взглядом ее жилище и по его лицу скользнула гримаса удивления скудостью обстановки. Не нашлось даже стула, куда можно было бы присесть. Но он не произнес ни слова — просто опустился на пол, словно в этом не было ничего особенного, и предложил ей сигарету.

— Снимки получились неплохие, — произнес фотограф безо всякого выражения. — Думаю, мы могли бы поработать вместе, хотя должен сразу предупредить: теперь тебе придется делать только то, что скажу я.

Джози почему-то предположила очередную ловушку. Наверняка речь идет о порнографических фото с ее участием. Теперь она не доверяла никому.

— Я не буду раздеваться, — нервничая, проговорила она. — Если вы именно это имеете в виду, то лучше сразу закрыть тему.

— Я — серьезный фотограф, — твердо заявил Марк. — Собираясь заняться обнаженной натурой, я нашел бы кого-нибудь постарше и с более пышными формами, чем у тебя. А теперь внимательно выслушай то, что я скажу.

Он заговорил о том, в какой области фотографии добился успеха, и показал маленький альбом со странными снимками. На них были запечатлены чернокожие, старики, бродяги, усталые домохозяйки с колясками. Одна фотография отображала группу людей — белых и чернокожих — они, похоже, собирались вступить в неистовую схватку. Джози окончательно растерялась.

— Я собираюсь проследить твои блуждания по лондонским закоулкам, — сказал Марк под конец разговора. — Как ты приехала без гроша в кармане, работала официанткой и жила в трущобах. Такие истории вызывают интерес у людей, Жожо, они любят их, особенно если впоследствии маленькая Золушка попадает на бал и прибирает к рукам принца.

Джози пришлось признать, что она никак не возьмет в толк, о чем идет речь. Во время прошлой встречи Марк как-то заметил: девушки, работающие у Толкушки, просто глупы, если не осознают происходящего. Ну что ж, теперь Джози знала — они все отлично понимали. Все до единой — кроме нее. Она то и оказалась среди них единственной дурой.

— История? — спросила она, полагая, что это единственный вопрос, который не выдаст ее невежества. — Вы хотите сказать, кто-то напишет историю?

Марк кивнул.

— Да, один журналист, а я займусь иллюстрациями. Из номера в номер читатели будут следить, как ты меняешься, покупаешь все более дорогую одежду и знакомишься с новыми людьми здесь, в Лондоне. На нас обратят внимание модельные агентства, они начнут буквально драться, чтобы заполучить Жожо. Но я буду настаивать на эксклюзивном праве снимать тебя.

Уже завтра они приступают к работе над ее прибытием в Лондон, сообщил Марк, а затем попросил Джози одеться так, как в тот день, когда она впервые ступила на лондонскую землю.

— Ну вот, — произнесла она, появляясь из спальни в потертых джинсах и белой блузке без рукавов. — Мне ведь не придется снова носить это, правда? Джинсы просто кошмарные.

Марку пришлось подавить смешок: девушка действительно выглядела так, будто явилась из самого распоследнего захолустья. Джинсы, самая дешевая модель фирмы «Миллет», вытерлись на швах и сгибах, блузка из искусственного шелка утратила всякую форму.

— Ты выглядишь именно так, как надо, — произнес он. — Еще я попрошу тебя заплести волосы в косички и сделать прямой пробор.

Выражение ужаса, появившееся на лице Джози, служило лучшим доказательством того, что она ни в коем случае не хочет предстать перед кем бы то ни было с такой прической.

— Не стоит кипятиться, — мягко произнес Марк. — Это просто игра, Жожо. Я буду делать снимки кишащего людьми вокзала и хочу представить тебя одинокой и несчастной посреди равнодушной толпы. Я уверен, что именно так ты выглядела, оказавшись в Лондоне впервые.

Девушка не стала спорить, она до сих пор помнила, какое отчаяние охватило ее, когда она присела на бордюр у парка перед знакомством с чернокожей Фи. Сейчас, по крайней мере, Марк не предлагал ей отправиться в какую-нибудь очередную студию, где могло произойти все что угодно.

— Сколько я буду зарабатывать? — поинтересовалась Джози, больше стараясь показаться деловитой и прагматичной, чем действительно услышать ответ на свой вопрос.

— В следующем месяце я заплачу за твою квартиру. Пока я не могу расплачиваться с тобой наличными, как это делает Толкушка. Впрочем, если ты намерена продолжать сниматься у него, я не буду особенно возражать.

— Но я не намерена туда возвращаться! — отчаянно воскликнула Джози. От одной мысли об этом на ее глазах выступили слезы. — Я твердо решила… я не вернусь!

Марк улыбнулся. Он надеялся это услышать. Крайне нежелательно, чтобы Толкушка пронюхал хоть что-нибудь именно сейчас. А к тому времени, когда владелец студии во всем разберется, он уже будет под надзором полиции, если не под арестом. И это также станет частью истории, с которой он собирается познакомить публику.

— Вот и отлично. На Кингз-Роуд вечно не хватает официанток, несколько дней в неделю ты сможешь подрабатывать там, чтобы иметь мелочь для своих маленьких удовольствий.

— Вы и вправду будете платить за меня аренду? — спросила она. — Это же целая сотня фунтов в месяц!

— Да, но только до тех пор, пока ты не начнешь зарабатывать настоящие деньги. Я не думаю, что для этого понадобится много времени — разумеется, если ты будешь делать все, как я скажу, и держать язычок на привязи.

— Мне не с кем болтать о таких вещах, — проговорила Джози, однако от этих слов ей снова захотелось плакать.

Марк заметил, что у девушки задрожали губы, и понял — она говорит правду.

— Не беспокойся, скоро ты обзаведешься друзьями, — улыбнулся он, охваченный мимолетным чувством жалости. — Придет время, когда ты будешь только радоваться тому, что сбежала из дома, можешь поверить. А сейчас мне пора. Завтра в половине пятого ты должна явиться на Паддингтонский вокзал одетой именно так, как я сказал. Впрочем, можешь надеть еще и кардиган, наверняка будет прохладно. Никакого макияжа — слегка подкрась ресницы, а в чемодан положи какие-нибудь вещи, чтобы он выглядел тяжелым. Я встречу тебя прямо там.

Было без четверти пять, когда Марк прибыл на вокзал; он опоздал намеренно, зная, что Джози запаникует, не обнаружив его в условленном месте. Вокруг царила суматоха — хлынула первая волна пассажиров пригородных поездов, и как всегда к этому времени, вокзал выглядел исключительно грязным и неприглядным.

Марк сразу же заметил девушку — волосы Джози вполне могли служить путеводным маяком. С чемоданом в руках, она стояла у газетного киоска и выглядела совершенно потерянной. На фотографе был дождевик, его длинные волосы скрывала мягкая фетровая шляпа — он вовсе не хотел, чтобы девушка обнаружила его в толпе раньше времени. Марк устроился у тележки с кофе, чтобы сделать первые снимки длиннофокусным объективом. Его поразило, насколько юной и беззащитной сейчас выглядела Джози. Сюжет, существовавший только в уме Марка, начинал развиваться.

Вскоре к Джози подошел какой-то мужчина. Сначала Марку показалось, что он задает ей совершенно безобидный вопрос. Мужчина был хорошо одет, пальто на нем было из верблюжьей шерсти. Однако, продолжая следить за этой сценой через видоискатель, он заметил — глаза девушки расширились от ужаса и она в панике стала пятиться.

Самое время вмешаться, но ноги фотографа словно приросли к полу. Марк буквально наслаждался отчаянием Джози, делая один кадр за другим. Девушка тем временем начала все сильнее нервничать, поглядывая то по сторонам, то на часы.

Марк кожей ощущал, что вокруг кишат хищники. Молодой человек лет двадцати пяти пожирал глазами сумочку Джози, лежащую около чемодана, неряшливо одетый старик вроде бы бесцельно кружил вблизи, но глаза его лихорадочно перебегали с одного лица на другое. Любопытно, сколько этих стервятников сейчас рыщет по вокзалу, высматривая одиноких мальчишек и девчонок? Все они якобы готовы протянуть руку помощи, которая в следующую минуту может обернуться железным захватом на горле.

Джози сделала несколько шагов, перенесла вещи поближе к углу киоска и уселась на чемодан. Марк уже готов был направиться к ней, как вдруг увидел через видоискатель, что она плачет.

Его охватил неудержимый восторг. Именно восторг, и ни капли жалости к этой девчонке, которая снова чувствовала себя жестоко обманутой. Приближаясь, Марк продолжал непрерывно щелкать затвором камеры, сердце же его готово было выпрыгнуть из груди — он знал, что сделанные им снимки окажутся сенсационными. Внезапно Джози подняла голову, заметила его и, приняв фотографа за очередного извращенца, бросилась на него с поднятыми кулачками.

— Отвали, грязная скотина! — выкрикнула она, едва не выбив камеру у Марка из рук.

— Это всего лишь я, Жожо, — произнес Марк, делая шаг в сторону. — Прости, что заставил ждать. Меня задержали дела.

Ее пыл мгновенно угас. Слезы оставили следы туши под глазами девушки; она словно постарела лет на десять.

— Я подумала… — начала было Джози, но тут же оборвала себя. — Я… я так испугалась, — запинаясь, добавила она.

— Пойдем и выпьем по чашке чая, — сказал Марк, не желая привлекать внимание окружающих. — Я уже сделал все снимки, какие нам нужны, поэтому на сегодня твоя работа закончена.

Он полагал, что Джози обрадуется, но девушка выглядела обманутой и разгневанной, в ее глазах сверкали искры, которых он раньше не замечал.

— Вы снимали, не предупредив меня об этом? — ее голос дрогнул. — Да ведь я выглядела сущим пугалом!

— С моей точки зрения, ты выглядела просто превосходно, — возразил он, обняв ее за плечи. — Мы оба заслужили свой чай и по куску торта.

Глава тринадцатая

Эллен увидела грузовичок отца, припаркованный у вокзала в Труро, и бросилась к нему, не обращая внимания на дождь. Чемоданчик, набитый рождественскими подарками, безжалостно колотил ее по ногам. Но едва она приблизилась, как сразу же поняла — что-то не в порядке. Лицо отца было искажено гневом.

Холодок пробежал у нее по спине. Неужели он каким-то образом узнал о ребенке?

— Привет, па! — бросила Эллен, распахивая дверцу грузовичка. Она уже приняла решение — если отец поведет себя жестоко, она отправится к Питерсам. Накануне Рождества они не откажут ей в гостеприимстве. — Что случилось? Ты просто взбешен.

— Эта проклятая Джози! — со злостью проговорил отец. — Она всех нас опозорила.

Последний раз Эллен побывала дома в августе. С тех пор она получила два письма от Джози, и первой ее реакцией на них была обида. Джози не задала ни единого вопроса о ребенке. Словно ей было наплевать, мальчик родился или девочка, все ли прошло благополучно и как Эллен справилась со всем этим. Сестра писала только о собственных делах и переживаниях.

Эллен пришлось напомнить себе, что Джози всего пятнадцать и она, по сути, еще ребенок. Поэтому Эллен забыла об обиде и порадовалась за сестру, которая сумела пробиться в мир модельного бизнеса. Похоже, она счастлива в Лондоне, а отсутствие обратного адреса вполне объяснимо. Джози опасается, как бы в один прекрасный день Вайолет не возникла у нее на пороге.

Ей стало грустно от мысли, что она не может ответить, но пришлось последовать совету доктора Фордхэм и заняться собственной жизнью. Если Джози считает невозможным довериться сестре, это ее проблема.

Мысли о дочери по-прежнему причиняли ей мучительную боль, поэтому Эллен частенько плакала по ночам, страстно желая, чтобы отыскалась хоть малейшая возможность забрать ребенка. Но когда Кэтрин исполнилось шесть месяцев, Эллен пришлось подписать последние бумаги — и таким образом удочерение приобрело законную силу.

Вскоре после этого она получила письмо от приемных родителей девочки. Его передала доктор Фордхэм. Из письма Эллен узнала больше, чем могла надеяться: у ее дочери уже три зубика и режутся остальные, она не капризна и не привередлива в еде. Кэтрин — счастливый и спокойный ребенок, который без конца улыбается и «гулит».

Кроме этих волнующих подробностей, Эллен глубоко тронула благодарность приемных родителей девочки за то, что они назвали «бесценным подарком». Кэтрин, писали они, доставляет им невероятное счастье и радость, но они понимают, чего стоил Эллен ее шаг. Они искренне желают ей найти счастье и добиться успеха в жизни. Когда Кэтрин станет достаточно взрослой, они расскажут девочке о том, что удочерили ее.

К письму были приложены три фотографии. Кэтрин была толстенькая, как пончик, на головке у нее торчали непокорные вихры, и она радостно улыбалась. Эллен не могла наглядеться на снимки — ведь они подтверждали то, о чем писали новые родители девочки. Больше того, всякий раз, когда она испытывала болезненный укол при мысли о том, что позволила отнять у себя свое дитя, ее утешала одна мысль: она обеспечила Кэтрин намного более благополучную жизнь, чем та, которую могла предложить ей сама.

Теперь Эллен обрела способность смотреть в будущее, и прежде всего потому, что поняла — сделанного не воротишь. Весной она намеревалась начать подыскивать другую работу, возможно, также связанную с уходом за детьми. И хотя она ожидала, что Сандерсоны будут недовольны этим решением, поскольку привыкли во всем рассчитывать на нее, — Эллен не собиралась приносить себя в жертву. Ей нужна работа, которая оставляла бы немного свободного времени, чтобы прогуляться по городу или уехать куда-нибудь на выходные, и она не должна выпрашивать свободный часок как милостыню. И потом — ее труд стоит гораздо дороже, чем те три фунта в неделю, которые она получала у Сандерсонов.

Когда грузовичок, взревев, сорвался с места, Эллен повернулась к отцу.

— Ты говоришь — опозорила? Каким образом? — спросила она, испытывая одновременно и недоумение, и облегчение от того, что не она послужила причиной отцовского гнева. Выражение «опозорила нас» отдавало полузабытой викторианской мелодрамой.

Немало прочитав за год, проведенный у Сандерсонов, о воспитании детей, Эллен могла дать мысленную оценку тому, как воспитывали ее саму. Большинство детских психологов согласились бы, что им с Джози повезло в одном — они обе обладали необычайно высокой приспособляемостью.

— Что она сделала? — прорычал отец, заглушая шум автомобильного движка. — Ты разве не читаешь газет?

В кабине было слишком шумно, чтобы выложить всю историю целиком, но едва они добрались до Бикон-фарм, как он с негодованием швырнул ей на колени воскресный выпуск недельной давности. Газета была не из тех, которые она читала у Сандерсонов, — незнакомый пестрый таблоид. Эллен была неприятно поражена, обнаружив на первой полосе снимок Джози на лондонском вокзале. Сестра выглядела очень одинокой. Заголовок над фотографией гласил: «Вы знаете эту девочку?», а ниже располагалась статья, из которой следовало, что знаменитый фотограф Марк Кинсэйл, сделав этот снимок, ныне терзается мыслями о том, что могло произойти с его героиней в гигантском мегаполисе.

По мере того как Эллен читала рассуждения журналиста, сердце ее наполнялось страхом за сестру. Если верить статье, тысячи юношей и девушек, устремляющихся в большие города, становятся легкой добычей нечистоплотных предпринимателей в ресторанном бизнесе, в сфере производства готовой одежды или, что еще хуже, в индустрии развлечений. В статье подчеркивалось, что единственное место, где эти молодые люди могут снять жилье — это перенаселенные клетушки одного из трущобных районов Лондона, где разного рода мелкие правонарушения становятся для них побочным источником доходов.

— Я звонил в эту чертову газету, но они не пожелали ничем помочь, — продолжал неистовствовать отец, пока Вайолет с каменным выражением на лице рассматривала Эллен, словно именно она была во всем виновата. — Там сказали, что она наверное была несчастлива дома, если убежала. Обо мне теперь будут болтать всякую гадость!

— И все-таки я не понимаю, почему ты решил, что Джози тебя опозорила, — сказала Эллен. — Здесь ведь о ней не пишут ничего плохого, правда? По письмам, которые я получила, она показалась мне вполне счастливой и довольной жизнью. Она ушла больше шести месяцев назад, так что это, видимо, старая фотография.

— Так ты знаешь, где она? — Вайолет протиснулась мимо Альберта, вплотную приблизив свое лицо к лицу падчерицы. — На наших письмах нет обратного адреса.

— Не знаю, — ответила Эллен, уже сожалея, что явилась домой в такое время. — Понятия не имею, где она живет сейчас. Джози не указала адрес, но написала о массе новых знакомых и чрезвычайной загруженности работой.

Приподнятое настроение Эллен окончательно улетучилось, когда Вайолет принялась осыпать бранью Джози, попутно обвиняя падчерицу во всех мыслимых грехах. Следовало немедленно дать мачехе отпор, в противном случае такой прием будет ожидать ее всякий раз, когда она будет возвращаться домой. Отец немного успокоился, но на лице у него по-прежнему сохранялось разгневанное выражение, и Эллен с обидой подумала, что он мог бы, по крайней мере, поинтересоваться, как у нее идут дела.

— Оставьте меня в покое, или я тоже уеду, — наконец заявила она, не в силах больше выносить отвратительную сцену. — Я здесь совершенно ни при чем, и вы об этом прекрасно знаете. Посмотрите на себя, если вам требуются виноватые.

Вайолет вскинула было руку, но Эллен мгновенно отпрянула.

— Только попробуй! — выкрикнула она. — Только прикоснись ко мне, и ноги моей больше здесь не будет.

Поднявшись к себе наверх, Эллен тихонько рассмеялась, вспомнив растерянное выражение на физиономии Вайолет. Если бы она могла поступить так же много лет назад! Разумеется, она бы не заставила мачеху полюбить себя, но по крайней мере вынудила бы себя уважать.

Уже поздним вечером, накрыв стол к рождественскому ужину, Эллен снова перечитала статью. Ей показалось странным то обстоятельство, что на фотографии волосы у Джози были собраны в косички — она не носила этой прически с тех пор, как ей исполнилось восемь или девять лет. Странно было также видеть ее на вокзале — ведь всем известно, что она уехала на автомобиле. И еще — разрыв во времени. Если безвестная девушка так взволновала фотографа, почему ее снимок опубликовали только спустя шесть месяцев?

Когда ей показалось, что родители немного успокоились, Эллен решилась высказать свои соображения.

— Я не верю ни единому слову в этой статье, — заявила она. — Это какой-то трюк. И фотография тоже кажется мне постановочной.

Разумеется, родители не согласились с ней. Простые фермеры, мало знающие о жизни за пределами Корнуолла, — почему они должны были верить ее словам? Она и сама не очень-то разбиралась в уловках газетчиков. Оставалось только строить догадки.

Рождество прошло спокойно, если не считать того, что родители крепко налегали на спиртное. Сколько Эллен себя помнила, ни отец, ни мачеха никогда не пили дома, и хотя выпивать в праздничные дни считалось нормальным, она сразу поняла: тут не все просто.

Возможно, таким образом оба пытались заглушить горечь от поступков собственных детей или создать ощущение комфорта. Во всяком случае, их отношения стали не такими отчужденными и жесткими, как раньше. Выпивка размягчала Альберта и Вайолет и служила амортизатором между ними.

Эллен возвращалась к Сандерсонам в воскресенье, на следующий день после святок. Тем же утром появилась новая статья — продолжение той, что была напечатана неделю назад. Теперь материал был проиллюстрирован фотографиями молоденьких девушек, работающих стриптизершами в Сохо. Складывалось впечатление, что газета намерена опубликовать целый цикл материалов о злоключениях и всевозможных формах эксплуатации подростков, сменивших провинцию на Лондон. В конце снова был напечатан снимок Джози — в этот раз с призывом ко всем, кому что-либо известно о девушке, позвонить в редакцию.

— Если бы это их действительно тревожило, — на прощание сказала Эллен отцу, — они бы не отмахнулись от тебя просто так. Эти писаки что-то прячут в рукаве, теперь я совершенно уверена.

Ее действительно радовало возвращение к Сандерсонам. Даже если не обращать внимания на постоянные ядовитые замечания Вайолет и угрюмое молчание отца, ферма оттолкнула ее холодом и неустроенностью. Жизнь в домах с центральным отоплением изнежила Эллен, но она не могла понять, почему ее родители так экономят на дровах для камина и не делают ровным счетом ничего, чтобы избавиться от жутких сквозняков. Ведь когда они состарятся по-настоящему, залатать щели в дверях и окнах будет гораздо труднее!

В течение следующих двух недель та же воскресная газета опубликовала еще несколько статей о подростках, сбежавших из дома. А в конце января появился огромный снимок Джози, на которой не было ничего, кроме мужской рубашки.

«Найдена!» — вопил заголовок. Марк Кинсэйл обнаружил ее в одной из подпольных студий Западного Лондона, где она вместе с другими девушками позировала перед мужчинами, которые изображали фотографов, а на самом деле были обычными извращенцами.

Поначалу Эллен охватило смятение. Джози выглядела такой обольстительной и красивой, что она не могла не ощутить гордости. Но по мере того, как она вчитывалась в газетные строчки, гордость сменилась тревогой. Вся эта история казалась какой-то ущербной и жалкой.

Из деревенского таксофона ей позвонил отец. Он не привык к телефонам, поэтому так кричал в трубку, что у Эллен едва не лопнули барабанные перепонки. «Ты видела? — спрашивал он снова и снова. — Нет, ты видела? Сегодня вечером деревенские сплетники будут чесать языки только об этом!»

Эллен не нашла слов, чтобы успокоить его.

Однако когда она показала газету Сандерсонам, те вовсе не были шокированы.

— Не расстраивайся из-за ерунды, — заметил Роджер. — Газеты часто прибегают к таким трюкам для увеличения тиража, они преувеличивают и передергивают. Готов биться об заклад, что все это тщательно подготовленная кампания. Если бы Марк Кинсэйл был приличным человеком, он отправил бы Джози домой первым же поездом, а не публиковал ее снимки.

— Но зачем ему это понадобилось? — спросила Эллен. Отношение Сандерсонов к происходящему совершенно не походило на чувства отца.

— Я полагаю, Кинсэйл рассчитывает сделать серьезные деньги, — задумчиво протянула Ширли. — Он возбудил любопытство публики этой фотографией, и наверняка, она не будет последней. Ставлю фунт против пенни, он считает, что в его руках новая Твигги или Джин Шримптон. Пожалуй, он прав — девушка красивее их вместе взятых.

На протяжение нескольких следующих месяцев Эллен убеждалась, насколько правы Роджер и Ширли, потому что фотографии Джози продолжали регулярно появляться в печатных изданиях. Перед читателями разыгрывали очередную сказочку о Золушке, девчушке из бедной фермерской семьи, ищущей счастья на улицах большого города. И хотя Эллен доставляло удовольствие видеть Джози, или Жожо, как ее теперь называли, запечатленной в сногсшибательных нарядах, она ужасалась тому, что писали журналисты про ее личную жизнь.

Если верить им, Джози сбежала от суровых родителей. Кто-то даже сфотографировал Бикон-фарм и умудрился сделать это так, что ферма выглядела просто зловещей. На одной из фотографий оказалась Вайолет, кормящая кур, — она явно не подозревала о том, что ее снимают. Мачеха выглядела еще большей ведьмой, чем в действительности.

Эллен хотелось бы порадоваться за Джози — все шло к осуществлению ее детских мечтаний стать знаменитой моделью. Но одновременно старшая сестра испытывала стыд за младшую, поскольку та позволила, чтобы из ее родителей сделали настоящих чудовищ.

Отец больше не звонил Эллен, только коротко писал, никогда не упоминая о Джози. Но от Мэвис Питерс Эллен знала: Вайолет просто убита, Альберт же стал еще большим отшельником и даже перестал заглядывать в бар по воскресеньям. Миссис Питерс также сообщила, что к ней приходила Вайолет с просьбой помочь написать письмо для Джози в адрес редакции той самой воскресной газеты, с которой все началось. Она умоляла Джози сообщить, как ее найти, и выражала крайнюю обеспокоенность судьбой дочери.

Эллен опасалась, что сестра и ее вычеркнула из своей новой жизни, поскольку ни писем, ни открыток больше не было. Тем не менее она собирала вырезки из газет, где упоминалась Джози, рекламные буклеты нового шампуня, который та представляла, и вклеивала их в альбом. Ей казалось, что таким образом они с сестрой становятся ближе.

Как-то июльским утром почтальон принес Эллен сразу два конверта. Одно письмо было из школы-интерната для физически и умственно отсталых детей в Южном Бристоле — ей предлагали начиная с сентября приступить к исполнению обязанностей ассистента воспитателя. А другое — от Джози. Оба взволновали ее до глубины души.

Она не рассчитывала получить место сотрудника интерната, поскольку ей не хватало опыта работы. Но дирекция сочла возможным пригласить именно ее, выбрав Эллен из двенадцати других кандидатов.

Однако письмо Джози — на этот раз с обратным адресом в Челси и даже номером телефона — заставило ее почти полностью забыть о перспективной работе.

«Дорогая Эллен! — писала сестра. — Держу пари, что ты сердишься из-за моего долгого молчания. Но я боялась — вдруг ты расскажешь матери? Ты же знаешь Вайолет: если бы она нагрянула сюда, то испортила бы все на свете. Пожалуйста, обещай, что и сейчас ничего ей не скажешь. Я еще не готова к встрече с ней, к тому же мне кажется, родители бесятся из-за той ерунды, которую пишут о них газеты. Я здесь ни при чем. Отец показал себя полным занудой, когда позвонил в «Миррор». Он выглядел настоящим людоедом.

Ну, как бы там ни было, дела мои идут неплохо, у меня отличная квартирка в шикарном районе Лондона и куча новых шмоток. Марк говорит, я стану «лицом шестидесятых», он — мой фотограф и менеджер. Он водит меня во всякие симпатичные места, и все находят меня просто неотразимой.

Но я очень скучаю без тебя. Если ты не слишком сердишься на меня, приезжай в гости. Я покажу тебе Кингз-Роуд, Карнаби-стрит, они тебе понравятся, там просто здорово.

Целую, твоя Джози».

Эллен перечитала письма по нескольку раз. Какими бы чудесными они ни были сами по себе, Ширли Сандерсон не понравятся оба. Эллен не покидала ее дом с самого Рождества, поскольку больше не испытывала желания видеть родителей. Ширли и Роджер окончательно свыклись с тем, что она присматривает за мальчишками круглосуточно. Вряд ли они откажутся отпустить ее на уик-энд к сестре в Лондон, но когда Эллен заведет речь о другой работе, проблемы возникнут наверняка.

За те восемнадцать месяцев, которые Эллен проработала у Сандерсонов, она постепенно разобралась, что эта пара далеко не так добра и великодушна, какой казалась на первый взгляд. Разумеется, дав ей работу и крышу над головой в трудное для нее время, они сделали широкий и щедрый жест, но теперь стало совершенно очевидным, что Сандерсоны всегда думали только о себе.

Стоило им заполучить ее и обнаружить, что Эллен заботится об их детях так же бережно, как они сами, Сандерсоны решили ни в коем случае не терять девушку. Именно поэтому ей предложили остаться, а не отправляться в дом матери и ребенка. Советуя отдать малышку Кэтрин сразу после ее рождения, Ширли исходила из собственных интересов, а не из реального положения вещей или заботы о чувствах матери. Эллен стала марионеткой в их руках, не имеющей свободной воли, — и только ради того, чтобы Сандерсоны не остались без ее услуг по уходу за домом и детьми.

К тому же Ширли, как заметила Эллен, вовсе не отличалась избытком материнских чувств. Конечно, она любила своих мальчишек, но бизнес имел для нее куда большее значение. Сейчас она затевала расширение компании, и все ее планы строились исходя из того, что тылы надежно прикрыты. Кто еще согласился бы ютиться в комнатушке размером со стенной шкаф, исполняя обязанности няни, повара, домоправительницы, уборщицы и садовника за три фунта в неделю?

Ширли отправлялась на работу даже тогда, когда один из мальчиков был болен. Все чаще Эллен приходилось готовить угощение для кучи гостей — в дополнение ко всем прочим обязанностям. Теперь Ширли стала возвращаться домой все позже и позже, когда дети уже давно спали. Эллен сдерживала себя, но знала, что стоит ей заикнуться об уходе, как хозяйка вспылит, обвинив ее в черной неблагодарности.

Кроме всего прочего, Эллен было необходимо подыскать к осени жилье вблизи от места новой работы. Однако сейчас, когда она занята с утра до ночи, такая задача представлялась ей просто невыполнимой.

Как следует поразмыслив над этим несколько дней, Эллен поняла, что наилучшим выходом было бы снять дешевую комнату где-нибудь неподалеку от Сандерсонов. Тогда она сможет найти временную работу канцелярской служащей или официантки на остаток лета, одновременно начав поиски постоянного жилья в Южном Бристоле, где и располагалась школа-интернат. При этом ее зарабатывать она будет намного больше.

Убрав со стола после ужина, Эллен не стала откладывать дела в долгий ящик и прямо заявила Ширли о скором уходе. Был вечер, мальчики спали. Роджер удалился, чтобы посмотреть последние новости, а настроение у Ширли было отличным, так как днем ей удалось добиться контракта на поставку продуктов для сети гостиниц на западном побережье.

Сообщая о своем решении, Эллен старалась тщательно подбирать слова. Сначала она упомянула о том, как были добры к ней Ширли и Роджер, но добавила, что считает — для нее пришло время двигаться дальше.

Этим вечером Ширли выглядела намного моложе, чем обычно. После работы она надела бледно-голубые слаксы и полосатую льняную рубашку, а волосы, собранные в высокую прическу, распустила. Однако стоило Эллен заговорить, как ее благодушное настроение улетучилось.

— Ты хочешь уйти? И это после всего, что мы для тебя сделали? — раздраженно бросила она. — Жалкая неблагодарная шлюха!

— Разве это неблагодарность? — парировала Эллен. — Я работала не покладая рук с утра до ночи в течение восемнадцати месяцев, но я стремлюсь добиться чего-то большего, чем быть нянькой и поварихой. Мне предложили работу, где я смогу сделать карьеру.

— Если ты хотела сделать карьеру, не следовало прыгать в постель к первому же мужчине, который обратил на тебя внимание!

Услышав это презрительное замечание, Эллен напряглась.

— А вам не кажется, что я достаточно заплатила за свою ошибку? — холодно заметила она. — Но будь я проклята, если мне придется расплачиваться за нее до конца дней. Так или иначе, на следующей неделе я ухожу.

— Ах вот как? — глаза Ширли злобно сузились. — А если я не дам тебе рекомендацию?

— Можете оставить ее себе, — проговорила Эллен, не в силах больше сдерживаться. — Мне предложили работу, исходя из моих способностей и положившись на слово доктора Фордхэм. Именно она рассказала, как хорошо я заботилась о ваших детях.

— Черта с два ты о них заботилась! — Ширли разгневанно повысила голос. — А кто будет присматривать за ними теперь?

— Теперь ваша очередь, — язвительно заметила Эллен.

При этих словах лицо Ширли вспухло и потемнело от прилива крови.

— Вон! — завопила она. — Можешь убираться прямо сейчас! Чтобы ноги твоей в этом доме больше не было.

Сердце Эллен упало. Восемь часов вечера, а идти ей некуда. Она собиралась поискать жилье только завтра после обеда, когда выпадет свободное время. Однако она мгновенно перестала колебаться, заметив на лице Ширли то самое выражение, которое часто замечала у Вайолет — тупого озлобления.

— Отлично, я отправляюсь укладывать вещи, — сказала Эллен.

Она не собиралась отступать, даже если придется бродить по улицам до утра. Времена рабской зависимости миновали.

Не прошло и пятнадцати минут, как она уже шагала вверх по холму в направлении Даунса и Клифтона. Вещей у Эллен было немногим больше, чем тогда, когда она покинула Корнуолл — прибавились только несколько новых платьев и безделушки, которые были куплены, чтобы немного украсить ее комнату. Тем не менее чемодан казался тяжелым, к тому же начинал накрапывать дождь. Эллен не услышала добрых слов на прощание даже от Роджера, очевидно, во время ссоры он просто струсил, спрятавшись в гостиной.

Больше всего она сожалела о том, что ей не разрешили проститься с мальчиками. Эллен крепко привязалась к ним за эти месяцы. Она стиснула зубы, сдерживая готовые закапать слезы, и целеустремленно двинулась дальше.

Ей пришло в голову, что стоило бы позвонить доктору Фордхэм, однако Эллен тут же отбросила эту мысль. Она больше не собиралась унижаться, у нее еще оставалась гордость…

Прошло целых две недели, прежде чем Эллен смогла выбраться к Джози. В тот же вечер, когда ее вышвырнули из дома Сандерсонов, она купила местную газету, в которой обнаружилось объявление о том, что сразу нескольким гостиницам требуются горничные. Жилье предоставлялось. Эллен тут же набрала один за другим все номера, хотя и было очень поздно. Везде места уже были заняты, и только в гостинице «Сент-Винсент Рокс» в Клифтоне ей предложили пройти собеседование завтра прямо с утра. Голос человека, говорившего из гостиницы, был полон такого отчаяния, что девушка предложила приехать немедленно.

Эллен сразу же зачислили в штат, предложив шесть фунтов в неделю на всем готовом, и поселили в крохотной комнатке под самой крышей. Этой же ночью, открыв окно, она взглянула на ярко освещенный и залитый дождем подвесной мост через Эйвон Гордж и впервые за долгое время почувствовала себя счастливой. Она больше ни от кого не зависела.

Когда автобус сворачивал к стоянке перед зданием автовокзала Виктория, Эллен ощущала в груди приятное тепло, хотя ее и не покидало опасение, что Джози не сможет встретить сестру, как обещала. Эллен ни разу не бывала в Лондоне и не ожидала увидеть столицу такой огромной, кишащей людьми и машинами. Но стоило ей выйти из автобуса, как сквозь толпу пробилась Джози и крепко обняла ее.

— Я боялась, что ты опоздаешь на автобус или вообще не сможешь приехать! — радостно выпалила она. — Всю неделю я думала только об этом.

Несколько мгновений Эллен с безмолвным изумлением разглядывала сестру. Джози казалась такой взрослой и красивой в своем изумрудно-зеленом коротеньком платьице. Одно дело — видеть ее на фотографиях, зная при этом, что кто-то занимался ее прической, макияжем и подбором одежды, совсем другое — созерцать все это великолепие наяву.

— Ты выглядишь просто потрясающе, — благоговейно произнесла Эллен и покраснела, представив себя рядом с сестрой. — Мне следовало купить себе какую-нибудь обновку, — добавила она.

Джози хихикнула и окинула Эллен быстрым взглядом, словно соглашаясь, что ее хлопковая юбка чересчур длинна, а блузку пора выбросить в мусорную корзину.

— Ты сможешь поносить мои шмотки, — сказала она. — Трудно поверить, но у меня теперь куча тряпок, ведь мне частенько дарят те вещи, которые я рекламирую.

Пока они добирались городским автобусом в Челси, Джози не умолкала ни на мгновение — описывала местные достопримечательности, рестораны и бары, где побывала, буквально через слово упоминая Марка.

Только когда они вышли из автобуса, Джози наконец поинтересовалась, как идут дела у сестры на новой работе.

— Это не работа, а сущий пустяк, — рассмеялась Эллен. — Ты и представить не сможешь, сколько мне приходилось вкалывать у Сандерсонов. Сейчас я работаю с семи утра до двенадцати — убираю в детских комнатах и на этаже. Затем до вечера — свободна. Около семи перестилаю постели, на этом — все.

— А что ты делаешь с такой прорвой свободного времени? — спросила Джози.

Эллен пожала плечами.

— Обхожу агентства, предлагающие жилье внаем, осматриваю квартиры, читаю, загораю на Даунсе. Хожу по магазинам. Я работаю с еще одной девушкой, ее зовут Анни, мы часто проводим вечера вместе.

— Где, в барах или в ночных клубах? — поинтересовалась Джози.

— Ну нет, — рассмеялась Эллен. — Просто гуляем или смотрим кино. Мы еще недостаточно взрослые для таких мест.

— Я тоже, — беззаботно ухмыльнулась Джози. — Но я без конца хожу туда вместе с Марком.

Эллен была поражена просторной, залитой солнцем квартирой Джози. Великолепное жилье, несмотря на то, что мебели маловато.

— А где ты развешиваешь белье после стирки? — спросила она. На Джози напал неудержимый смех.

— Не строй из себя идиотку, Эл, — сказала она. — Обитатели Челси не развешивают белье для просушки. Его носят в прачечную самообслуживания.

Эллен пожелала узнать, что это такое, но Джози не хотелось останавливаться на мелочах.

— Выбери себе какое-нибудь платье, — сказала она, указывая на стенной шкаф. — Потом займись макияжем, и пойдем прогуляемся по Кингз-Роуд.

Эллен сомневалась — хватит ли у нее духу надеть то платье, которое в конце концов выбрала для нее Джози. Оно было бледно-лимонного оттенка, с открытыми плечами, причем такое короткое, что едва прикрывало ягодицы. Однако она не стала сопротивляться, когда Джози захотела сделать ей макияж. Обычно Эллен ограничивалась помадой и тушью для ресниц, поэтому сотворенное сестрицей показалось ей несколько чрезмерным.

В целом этот день оказался поистине великолепным. По всей Кингз-Роуд теснились бутики, которые торговали восхитительными нарядами. Они были слишком дороги, чтобы Эллен могла позволить себе купить один из них, но все равно на них было приятно поглазеть, а некоторые даже примерить.

Они заходили в кофейные бары, разглядывали прохожих, вызывавших у Эллен искреннее изумление. Все девушки носили мини, такие же короткие, как то платье, которое по настоянию Джози надела она; нигде не было видно причесок а-ля «пчелиный улей», переполнявших улицы Бостона. Модными считались гладкие, блестящие, свободно летящие волосы, как у Силлы Блэк, или же наоборот — длинные и распущенные. Мужчины тоже разительно отличались от провинциальных жителей. Лишь немногие предпочитали тот якобы спортивный стиль, к которому привыкла Эллен — коротко остриженные волосы, тяжелые ботинки, джинсы или пиджаки простого покроя с металлическими пуговицами. В прическах лондонских мужчин явственно ощущалось влияние «Битлз», а их одежда носила отпечаток индивидуальности. Попадалось много цветных рубашек и плотно обтягивающих джинсов, таких тесных, что Эллен не понимала, как, надев их, удается сесть. Они с сестрой пользовались большим вниманием, причем несколько раз в Джози узнавали известную модель Жожо.

— Думаю, я могла бы снять любого парня из тех, которые здесь околачиваются, — мимоходом обронила Джози, когда после обеда они посетили очередную кофейню со столиками прямо под открытым небом.

— Не сомневаюсь, — Эллен улыбнулась, несколько озадаченная тем, как высоко ценит себя сестра. Она тоже ловила на себе восхищенные взгляды, их было немало — и ей это нравилось. Впервые после рождения Кэтрин ей пришло в голову, что было бы совсем неплохо обзавестись приятелем. — Почему бы тебе не попробовать? Давай, не стесняйся!

— Не могу, — ответила Джози, и впервые за этот день по ее лицу пробежала тень неуверенности. — Я люблю Марка.

— Так он твой парень? — Эллен была не прочь познакомиться с Марком Кинсэйлом, о котором столько слышала. Она надеялась, что при более близком знакомстве он ей понравится. До сих пор этот человек вызывал у нее только смутные подозрения.

— Не совсем, — ответила Джози, опуская глаза. — Это не то, что ты думаешь — поцелуйчики и тому подобное. Он все для меня делает — учит правильно себя вести, находит работу, сам снимает. Но не больше.

Эллен облегченно вздохнула. Еще в Бристоле она решила побольше разузнать об этом фотографе. Пока ей было известно только то, что ему около сорока и он разведен. Его работы вызывали восхищение; в библиотеке ей удалось разыскать альбом с самыми известными его снимками, некоторые из них принесли автору престижные награды. Но она по-прежнему не могла понять, каким образом Марк оказался рядом с Джози.

— Расскажи мне обо всем, что случилось после твоего отъезда с фермы, — попросила она сестру.

Джози поведала о жуткой конуре, где ей пришлось на первых порах ютиться, о работе официанткой в кафе и, наконец, о том, как она получила работу модели при фальшивой фотостудии, откуда ее вытащил Марк.

— Он пообещал сделать из меня звезду, — заявила она, тряхнув головой так, что мелкие кудряшки закрыли лицо. — Мы уже почти добились этого, на меня огромный спрос.

— Сколько же ты теперь зарабатываешь? — поинтересовалась Эллен. Честно говоря, ей хотелось объяснить Джози, какую боль та причинила родителям. Она намеревалась отругать ее за долгое молчание, но все еще не чувствовала себя готовой выступить в роли старшей, опытной и умудренной жизнью сестры.

Джози пожала плечами.

— Пока что я получаю только деньги на карманные расходы, а Марк оплачивает квартиру и все остальное.

Эллен не имела ни малейшего представления о том, сколько зарабатывают модели, но полагала, что это должны быть внушительные суммы. Описанное сестрой положение вещей ей не понравилось, о чем она тут же заявила.

— Не пытайся изображать всезнайку, — напустилась на нее Джози. — Марк не присваивает мои гонорары, если ты это имеешь в виду. Деньги не приходят сразу. Между прочим, как раз вчера он дал мне двадцать пять фунтов, чтобы я могла угостить тебя хорошенько и купить тебе обновки.

Эллен не хотелось огорчать Джози спорами, поэтому она промолчала. Но немного позже, когда они уже направлялись к ресторанчику быстрого обслуживания, где подавали гамбургеры, а Джози рассуждала о том, какими простушками выглядят почти все знаменитые модели без макияжа, Эллен вдруг пришло в голову, что сестра до сих пор не спросила о ребенке.

Она ждала этого до позднего вечера, пока они не вернулись домой. Девушки побывали в баре, где выпили по три бокала сидра. Эллен этого вполне хватило, но Джози пожелала прихватить и с собой большую бутыль.

Они сидели на кровати с наполненными стаканами, когда Эллен вдруг тихо проговорила:

— Ты ничего не хочешь узнать о моем ребенке? Разве ты позабыла, что именно поэтому я отправилась работать к Сандерсонам?

Джози недоумевающе уставилась на сестру.

— Так у тебя действительно был ребенок? — потрясенно спросила она. — Ты ничего не писала о нем, и я решила, что это была ложная тревога.

— Я была на пятом месяце, когда уезжала, как же это могло оказаться ложной тревогой?

Джози выглядела удрученной.

— Но ведь я же говорила, что ты можешь писать о чем угодно, поскольку мать перестала читать наши письма!

— Я не хотела рисковать, — ответила Эллен. — В каждом письме был мой телефона, можно было догадаться позвонить из таксофона. Тогда вот-вот должна была родиться Кэтрин.

— Кэтрин!.. — Джози выглядела удивленной и пристыженной. — Так это была девочка?

Эллен кивнула, ожидая, что Джози начнет расспрашивать ее, но та внезапно сменила тему, заговорив о том, какую мебель купит, когда заработает большие деньги.

— Мне хочется иметь парочку современных круглых кресел, похожих на яйца, — ну этих, которые вращаются, — проворковала она. — Я видела такие в модельном агентстве…

— Хотела бы я привязать тебя к такому креслу и вращать до тех пор, пока тебя не вывернет наизнанку, — выпалила Эллен. — Черт подери, неужели тебе совершенно безразлично, что случилось с моим ребенком и со мной? Ты имеешь хоть малейшее представление о том, как это тяжело?

Джози широко распахнула глаза.

— Но ведь ты же отдала ее на удочерение, правда? Теперь все позади.

— Это никогда не остается позади, — яростно проговорила Эллен. — Я каждую минуту думаю о ней, и похоже, что так будет до конца моих дней. Ты могла бы выразить хоть немного сочувствия. В конце концов, она была твоей племянницей.

Джози встала с кровати и отправилась на кухню наполнить стакан.

— Скоро ты выйдешь замуж, у тебя будут еще дети, — крикнула она из-за двери…

Возвращаясь на автобусе к своим бристольским будням Эллен много думала о бессердечии и холодности Джози. Она решила, что сестра еще слишком молода и поэтому не понимает, как отчаянно болит сердце, когда приходится отрывать от себя собственную плоть и кровь. Так же безжалостно Джози относилась к собственной матери — на чувства Вайолет ей было глубоко наплевать.

У Эллен не хватило бы духу пожелать младшей сестре пережить такое же потрясение, какое выпало ей. Глупышка Джози думает, что весь мир у ее ног — так пусть Господь пошлет ей настоящие счастье и славу.

Глава четырнадцатая

1966

— Вставай, Жожо, — Марк потянул к себе простыни, — собирайся. Сегодня у нас съемка для «Вог».

— Я слишком устала, — пробормотала Джози, пытаясь забраться поглубже под одеяло.

Стояла середина ноября, на улице было еще темно, но Джози знала — сейчас примерно половина седьмого, раз Марк приехал за ней.

Он снова встряхнул ее, чуть грубее, и сунул ей в руки чашку только что сваренного им кофе.

— Выпей кофе, а потом вот это, — сказал он, указывая на парочку ярко-красных таблеток. — Когда примешь ванну, будешь как новенькая.

Джози с трудом разлепила веки — их склеили тушь и липкий состав для накладных ресниц. А ведь она собиралась снять макияж перед сном, но к тому времени была слишком пьяна, чтобы вспомнить об этом. Девушка с готовностью потянулась к предложенным таблеткам, отправила их в рот и запила глотком кофе.

Марк стоял около двери, брезгливо глядя на нее.

— Ты выглядишь просто чудовищно, — сказал он. — Если ты не угомонишься, я вышвырну тебя на улицу и найду кого-нибудь другого.

Джози была еще слишком сонной для скандалов, к тому же она не верила, что Марк когда-нибудь бросит ее. Для этого она была слишком знаменитой. Жожо требовалась абсолютно всем, она шла нарасхват, за нее вели войну журналы мод и крупные компании, которые наперебой предлагали ей рекламировать именно их шампуни, средства для ухода за кожей и парфюмерию.

Единственное, что ее беспокоило — Марк ужасно обращался с ней в эти дни. Похоже, он даже физически избегал ее. Прошлой ночью он привез ее домой совершенно пьяную после пресс-конференции, втащил вверх по лестнице, швырнул поперек кровати и ушел, даже не поцеловав на прощание.

Кинсэйл скрылся в ванной и пустил воду, а девушка осторожно выбралась из постели, накинув домашний халат. У зеркала она убедилась, насколько Марк прав. Она действительно выглядела ужасно. Кожа приобрела грязно-серый оттенок, а под глазами лежали темные круги.

Однако приняв ванну и вымыв голову, она почувствовала себя гораздо лучше, потому что таблетки начали действовать. Она надела чистое белье, джинсы и свитер. Наносить макияж или заниматься прической не было необходимости, этим займутся специалисты на съемках.

— Если бы ты дал мне передохнуть несколько дней, мне не понадобились бы таблетки, чтобы засыпать и просыпаться, — с тоской произнесла она, высушивая волосы полотенцем. — Можно я ненадолго съезжу к Эллен?

Марк вальяжно расположился в ее единственном кресле, продолжая презрительно наблюдать за ней. Это вошло у него в привычку. Иногда Джози чувствовала его ненависть, но никак не могла понять ее причину. Красно-коричневый кожаный пиджак и туфли из змеиной кожи, которые он носил, наглядно свидетельствовали о том, как много он сейчас зарабатывает.

— Ты что, совсем ничего не понимаешь? Работать приходится, когда у тебя есть работа. Сейчас ее много, но так будет не всегда. Вот тогда и отдохнешь.

Глаза Джози наполнились слезами. Временами она начинала жалеть, что встретила Марка. А порой она просто хотела вернуться в Корнуолл. Конечно, это здорово — видеть собственное лицо на огромных рекламных щитах, обложках журналов и газетных разворотах, приятно, когда тебя узнают прохожие, но Джози не могла выносить бесконечные унижения: она же не марионетка, чтобы плясать под чужую дудку изо дня в день!

Прошло уже больше двух лет с тех пор, как они познакомились с Марком, а что из этого вышло? Она стала семнадцатилетней звездой, но по-прежнему имела ту же квартирку без мебели, забитую тряпками, надевать которые ей доводилось крайне редко. Собственные родители отреклись от нее. Если бы не Эллен, у нее вообще никого бы не осталось. Марк иногда говорил Джози, что любит ее, однако это случалось только тогда, когда ему требовалось добиться от нее чего-нибудь.

— Оставь в покое волосы, они высохнут по дороге, — нетерпеливо бросил мужчина. — И надень туфли, Бога ради! Неужели я все время должен напоминать тебе элементарные вещи, как младенцу?

Съемки должны были состояться на территории одного из особняков в Хертфордшире. Было время, когда Джози чувствовала достаточно интереса к происходящему, чтобы расспросить, кто здесь жил раньше, или побродить по окрестностям. Но теперь лирические отступления остались в прошлом. Съемки стали рутинной работой, а место служило просто декорацией. С таким же успехом она могла сниматься у Толкушки — там ей по крайней мере не приказывали то и дело: «Перейдите сюда! Откиньте голову! Поднимите руки! Опустите руки! Встряхните головой!»

Когда они выехали из Лондона, Джози безразлично уставилась через стекло на серо-стальные небеса. Она в ловушке, причем неизвестно, как из нее выбраться. Один из журналов написал, что Жожо считается одной из самых высокооплачиваемых моделей мира, хотя в действительности ей перепадали жалкие крохи. Марк посоветовал не верить писанине газетчиков — после вычета ее арендной платы и текущих расходов остается совсем немного. Разумеется, она не поверила, но больше спросить было некого, уж об этом-то Марк позаботился. Он никогда не оставлял Джози наедине с репортерами, все ее интервью готовились им лично. Она шагу не могла ступить без его одобрения или хотя бы так, чтобы он не узнал об этом. Жожо была слишком хорошо известна.

Она принадлежала ему полностью, без остатка, и поделать с этим ничего не могла.

Ее память вдруг воспроизвела лицо матери — глаза девушки наполнились слезами. Марк был прав, называя Вайолет катастрофой для карьеры, но зачем он заставил Джози с такой жестокостью избавиться от нее?

В феврале прошлого года Джози сильно простудилась. Она чувствовала себя очень скверно и едва могла выбраться из постели, чтобы дойти до туалета. Когда ей позвонила из Корнуолла Эллен, сообщив о коротких каникулах, которые она проводит дома, Джози охватила безумная тоска по ферме. «Я бы отдала все, лишь бы увидеть мать», — сказала она в трубку.

Ни на мгновение ей не верилось, что Вайолет откликнется на этот зов. Ведь Альберт запретил той поддерживать какие-либо отношения с дочерью. Джози совершенно не ожидала мгновенной реакции матери. Вайолет посещала Лондон всего однажды, и то вместе с отцом — когда они пытались добиться от «Миррор» адреса Джози. Тогда их попросту вытолкали из редакции, а Вайолет поклялась, что ни при каких обстоятельствах ноги ее больше не будет в столице.

Но несмотря на это, Вайолет все-таки приехала, самостоятельно отыскав дорогу к дому дочери. Открыв дверь, Джози едва не лишилась чувств от удивления, ужаса и нежелания предстать перед матерью в таком жутком виде. Квартира была как после битвы — у Джози не хватало ни времени, ни сил, чтобы прибраться. Чистого постельного белья не было, повсюду валялись груды грязной одежды, а в холодильнике не нашлось ни крошки съестного.

Вайолет взялась за дело засучив рукава. Она мигом отнесла белье в прачечную, накупила еды, уложила дочь в чистую постель, а сама занялась приготовлением обеда. Что говорить — Джози была несказанно рада снова почувствовать себя маленькой девочкой.

Мать провела у нее четыре дня, и они поговорили так, как никогда до этого. Джози искренне просила прощения за свой побег и долгое молчание. Вайолет же, со своей стороны, признала себя виноватой перед ней в том, что временами бывала груба, причиной чему служили плохие отношения с Альбертом.

Марк исчез в первый же день болезни Джози. Вручил ей коробочку аспирина и был таков. А когда пять дней спустя он объявился, обнаружив у Джози Вайолет, то пришел в неописуемую ярость. Он тут же отправил мать за какими-то покупками, а пока Вайолет отсутствовала, заявил, что Джози должна немедленно избавиться от нее. Она должна выгнать свою мать и велеть ей больше никогда не возвращаться. В противном случае он найдет себе другую модель. Мало того, она никогда и нигде не получит никакой работы — уж он-то об этом позаботится. Марк не позволил ей смягчить удар, потребовав, чтобы все произошло сейчас же, при нем. Он должен убедиться, что она сделает все так, как следует.

— Ты не должна позволять этой старой кошелке ошиваться здесь, — жестко проговорил он. — Только посмотри на нее, Жожо, она же как заразная болезнь! Я хорошо знаю людей такого сорта: пока ты не порвешь с ними раз и навсегда, они без конца будут маячить рядом, разрушая все, что смогут.

Джози знала, что он прав. Кинсэйл всего лишь высказал вслух то, о чем она не раз думала раньше. Девушка также была уверена — если бы не ее болезнь, она ни капли не обрадовалась неожиданному приезду матери.

Но от этого знания легче не становилось, потому что грубость и жестокость были единственным средством избавиться от Вайолет. Когда мать вернулась из магазина, Джози тотчас набросилась на нее, всячески оскорбляя, браня и требуя навсегда оставить ее в покое. Она назвала ее неудачницей и проклятием всей ее жизни.

Это было чудовищно. Она видела, как Вайолет буквально согнулась под бременем обиды и разочарования.

— Как ты можешь так обращаться со мной? — жалобно пробормотала она. — Ведь я — твоя мать… я всего лишь хотела приглядеть за тобой.

Джози не осмеливалась взглянуть ей в лицо — если бы она сделала это, ее решимость могла мгновенно улетучиться. Отвернувшись к стене, она швырнула Вайолет ее пальто, добавив, что лучше вообще не иметь матери, чем иметь такую, которая выглядит старой ведьмой.

Ее охватил невыносимый стыд, когда Вайолет выскользнула из квартиры словно побитая собака. Уж кто-кто, а Джози сознавала: она — единственный смысл жизни матери. Кроме того, она понимала, что отец, узнав, как она обошлась с матерью, никогда не позволит ей вернуться на ферму.

Даже Эллен, которая никогда не любила Вайолет, была потрясена. Она услышала о случившемся от миссис Питерс, после чего немедленно бросилась звонить Джози. Упреки в неблагодарности и бессердечии младшая сестра парировала тем, что это ей совершенно безразлично. Вайолет получила по заслугам, — заявила она. На самом деле, Джози было невыносимо плохо, она проплакала несколько дней подряд.

Положение усугубила Эллен, которая из сочувствия к Вайолет начала все чаще навещать родных, и они стали ближе друг другу. Мачеха как будто перенесла свою любовь к родной дочери на падчерицу.

— Черт бы побрал эту Эллен, — вполголоса пробормотала Джози.

— Чем это она тебе насолила? — поинтересовался Марк. Он никогда не встречался с сестрой Джози во время ее редких визитов в Лондон — Джози всегда следила за тем, чтобы его не оказалось поблизости. Во-первых, она опасалась конкуренции Эллен, а во-вторых — боялась скандала, если та заведет с ним речь о гонорарах Джози.

— Черт, она такая правильная, — вздохнула Джози. — Гробит себя ради этих калек. Старается сделать родителей счастливыми, навещает соседей. Никогда не делает ничего предосудительного.

— Ты как-то назвала ее шлюшкой, или мне показалось? — спросил Марк. Он снова был славным и милым — так случалось, когда предстояла работа. — Без конца трахается с кем попало?

Джози действительно говорила это, однако лишь потому, что не сумела подобрать более точных слов для описания поведения Эллен с мужчинами. Это было ненормально и противоестественно — ее непорочная сестричка обожала секс. Любая на ее месте, обжегшись однажды, и думать бы забыла о плотских утехах, но только не Эллен. Вскоре после переезда в Южный Бристоль сестра начала все чаще встречаться с мужчинами, порой занимаясь с ними любовью, если ей того хотелось.

Эллен говорила об этом совершенно откровенно, хотя разговор коснулся щепетильной темы только потому, что ей вздумалось посоветовать Джози продолжать принимать противозачаточные таблетки. Сестра восторгалась сексом, но больше не верила в сказочного принца. Осенью Джози дважды оставалась у нее на выходные, и оба раза знакомилась с последним по счету приятелем Эллен. И хотя ни тот, ни другой ей не понравились, она ощутила, что между ними и сестрой существует какой-то животный магнетизм. Джози даже позавидовала легкости, с которой Эллен обращалась со своими приятелями — она не наряжалась к их приходу, не устраивала шоу, просто кормила их вкусным обедом. Она излучала счастливое сияние и по всему было видно — мужчины обожают ее.

Джози не удостоила ответом замечание Марка, и тот искоса взглянул на нее.

— Ты элементарно ревнуешь, — произнес он, посмеиваясь. — А почему? Потому что она — мисс Совершенство вместе со своей драгоценной работой, или потому, что она сексуальна, а ты нет?

Джози пришла в замешательство. Было время, когда Марк называл ее самой сексуальной девушкой из всех, которых он когда-либо знал. Разумеется, до того, как он переспал с ней под предлогом необходимой релаксации перед съемками. Однако тогда он признавался ей в любви, а сейчас вел себя так, что в это почти невозможно было поверить. Ей страстно хотелось хотя бы раз отказать ему, может тогда он стал бы ее немного уважать. Но стоило Марку поманить Джози пальцем, как она неслась к нему сломя голову.

Впервые это произошло в день ее шестнадцатилетия. После посещения китайского ресторанчика они вернулись домой, прихватив бутылку шампанского. И тут он начал заговаривать ей зубы, расхваливая на все лады ее красоту и живописуя чудесную жизнь, которую они проживут вместе.

От других девушек Джози знала, что первый раз может оказаться не самым приятным, поэтому не ожидала слишком многого. Но Марк после поцелуев и слов о любви, совершенно неожиданно повел себя со зверской жестокостью. Он даже не дал себе труда полностью раздеть девушку и позволить ей улечься в постель. Просто взгромоздился на нее, как дикарь. Он причинял ей боль, с силой раздвигая ноги и засовывая в вагину пальцы, и без конца повторял грубые, грязные словечки.

Отныне Джози стала его собственностью, он брал ее, когда ему этого хотелось. Никогда не было никакой предварительной игры, никаких нежностей — простой животный акт, словно он был жеребцом, а она — кобылой.

У Джози не оставалось другого выхода — приходилось делать вид, что такой секс ей по душе. Несколько раз в тех случаях, когда она пыталась отказать ему, Марк выходил из себя и избивал ее, после чего процесс совокупления становился более длительным. Похоже, это ему нравилось и возбуждало чувственность. Однако чаще всего Джози разыгрывала сцены полного блаженства, достойные как минимум «Оскара». Выходит, ей не удалось его одурачить?

— Кто это сказал, что я не сексуальна? — отрывисто проговорила она. — Большинство мужчин в этой стране другого мнения. Вспомни статью, где говорилось об английских работягах, которые украшают свои гаражи и лачуги только моими фотографиями.

— Можно выглядеть сексуально, оставаясь сущей ледышкой, — ответил Марк, снова рассмеявшись. — Я думаю, для тебя сейчас самое время пройти через одно испытание.

— Какое еще испытание? — пожала плечами Джози.

— Немного терпения — и ты все узнаешь, — сказал он.

Испытание началось тогда, когда Джози и думать забыла об этих словах. В мае следующего года они отправились на юг Франции для съемок вместе с шестью другими моделями. Уже много месяцев отношения Джози и Марка оставались натянутыми. Она без конца тревожилась и нервничала, а Марк не уставал повторять, что бросит ее. Чем больше наслаждения она старалась ему доставить, тем грубее он становился.

Раньше секс требовался ему чуть ли не ежедневно, теперь же он неделями не прикасался к Джози, избегая даже утренних поцелуев. И хотя она испытывала от этого только облегчение, за его холодностью стояло что-то другое. Марк жестоко критиковал ее, называя ленивой дурой, неспособной избавиться от идиотского корнуолльского акцента и привычки без конца глотать таблетки.

А таблетки действительно заняли важное место в ее жизни. Снотворные — по ночам, стимулирующие с возбуждающими — утром, чтобы вернуть себе способность справляться со стрессами во время работы. Вечером Джози курила «травку» или пила, а затем принимала сильнодействующее снотворное, чтобы успокоить расходившиеся нервы и уснуть. И все же она не понимала, почему Марк упрекает ее в этом, ведь именно он приучил ее к «колесам». Он сам целыми днями покуривал, время от времени взбадривая себя кокаином…

Весной Джози начала сильно терять в весе, и Кинсэйл забеспокоился. Он заявил, что работа на французском юге должна стать для них обоих чем-то вроде каникул, и девушке показалось, что наконец-то до Марка дошло, как скверно он обращается с ней. Он обещал огромный роскошный отель, бесконечные вечеринки с миллионерами и кинозвездами на шикарных яхтах, вдобавок у них останется время просто поваляться под лучами солнца, чтобы окрепнуть. В редкие минуты расслабленной нежности он называл Джози бесценным даром судьбы и соглашался, что заставляет ее работать слишком много. Но эта сумасшедшая гонка скоро закончится, он все устроит так, что, вернувшись из Франции, Джози начнет брать уроки вождения и наконец-то получит собственную машину.

Джози радовалась как дитя. Ведь Эллен уже научилась водить и купила малолитражку. Судя по рассказам сестры о ее визитах к родителям, машина произвела на них неизгладимое впечатление.

Господи, как бы она жила, если бы у нее не было Эллен! На нее можно было положиться буквально во всем, сестра была единственным человеком, которому можно было довериться, что бы ни случилось. Они писала младшей сестре еженедельно; стоило Джози попросить, и Эллен мчалась на ближайшем поезде в Лондон, к тому же Джози знала — у сестры ее всегда ждет самый теплый прием. Не сказать, чтобы Джози часто этим пользовалась, но звонила Эллен по нескольку раз в месяц, где бы ни работала.

Эллен всегда была готова выслушивать жалобы и нытье Джози, восторженно ахать, читая про ее встречи со знаменитостями, собирать вырезки из газет со статьями о сестре, вклеивая их в альбом. Втихомолку Эллен также готовила почву для грядущего примирения Джози с родителями. В этом была она вся — ей нравилась спокойная, гармоничная, размеренная жизнь, а для того, чтобы восстановить нарушенную гармонию, необходимо дать Джози возможность беспрепятственно приезжать домой.

Отправляясь во Францию с Марком, Джози думала о будущем с уверенностью и оптимизмом. Ей казалось, что Марк снова начал дорожить ею, а это значит, что как только она научится водить машину, то немедленно помчится в Корнуолл и все там уладит. Конечно, ее фотографии в газетах и журналах не могли произвести благоприятного впечатления на родителей, но такое осязаемое свидетельство успеха, как автомобиль и подарки, которые она привезет, наверняка заставит их изменить свое мнение о блудной дочери.

Но едва начались съемки в Сен-Тропезе, как Джози почувствовала себя неуютно. Другие модели были намного опытнее и старше ее — потрясающе красивые девушки, сделавшие себе имя на европейских подиумах. Они вели себя с Джози крайне холодно, словно презирая ее за то, что она не прошла через демонстрационные залы домов высокой моды Парижа или Милана.

Отель, где они остановились и где их снимали в вечерних платьях, был самым роскошным из всех, какие приходилось видеть Джози: с беломраморными террасами, фантастической красоты садами, просторными холлами, потрясающими люстрами и умопомрачительными канделябрами. Возможно, она и не чувствовала бы себя такой перепуганной и подавленной, если бы не назойливость французских репортеров. Сравнение с другими моделями, царственно скользившими мимо, словно с самого рождения они привыкли к обожанию и поклонению, было не в ее пользу. Рядом с ними Джози чувствовала себя неуклюжей провинциалкой.

Обычно у нее не было возможности пить во время работы, однако здесь, в роскошном отеле, стоило только поманить пальцем, как официант тут же спешил с коктейлем. Алкоголь и средиземноморская жара вызывали сонливость, поэтому Джози не без труда выполняла указания фотографа. Она знала, что Марк злится, но никак не могла собраться. Все валилось у нее из рук.

К исходу третьего дня, когда съемки наконец-то закончились, Джози побежала на пляж и с ликованием бросилась в ласковые волны прибоя. Ей удалось поплавать всего несколько минут, когда появился Марк и приказал ей возвращаться в отель.

— Но почему? — Джози страшно удивилась. Ведь он сам сказал, что эта поездка станет для них еще и маленькими каникулами.

— Ты не должна загорать, пока мы полностью не выполним программу, — бросил он. — А сейчас возвращайся в номер и надень самое соблазнительное платье. Я приведу одного человека, который хочет познакомиться с тобой поближе.

Марк никогда не жил с ней вместе во время поездок, объясняя это тем, что должен одинаково относиться ко всем моделям. И в этот раз Джози ничего не имела против — номер у нее был небольшой, но замечательный — с громадной кроватью, полом из белого мрамора и собственным балкончиком с видом на море. Было славно запираться в нем по вечерам, зная, что не придется терпеть сексуальные домогательства Марка.

Она едва успела принять душ и надеть белое мини, когда появился официант с бутылкой шампанского. Он откупорил вино, наполнил бокал и бесшумно удалился. Решив, что таким образом Марк пытается извиниться за запрет на купание, Джози осушила бокал и тут же налила следующий.

К тому времени, когда появился Марк в сопровождении господина, которого он представил как герцога, Джози почти прикончила бутылку. Герцог оказался рослым мужчиной с большим римским носом и мягкими карими глазами. Белый полотняный костюм сидел на нем превосходно.

Джози уже была пьяна и беспрестанно хихикала. Ей было вовсе не до того, чтобы беспокоиться, настоящий это герцог или нет. Главное — он оказался очаровательным, целовал ей руки и на прекрасном английском отпускал пышные комплименты. Завороженная всей этой галантностью, Джози ни на секунду не задумалась над очевидной странностью — с какой стати Марку понадобилось устраивать эту встречу в ее номере.

Принесли еще бутылку шампанского, которая вскоре также была осушена до дна, причем Джози досталась львиная доля. После этого герцог стал теснить ее к кровати, осыпая поцелуями.

Поначалу это показалось ей забавным, ведь Марк сидел рядом, глядя на них, и смеялся. Но когда герцог принялся расстегивать ее мини, Джози встревожилась и начала сопротивляться.

— Не глупи, Жожо, — с упреком проговорил Марк. — Помнишь, я говорил тебе об испытании, которое придется пройти, чтобы ты сама поняла, насколько сексуальна. У герцога репутация лучшего любовника во Франции, поэтому расслабься и получай удовольствие.

Одурманенная, Джози никак не могла сообразить, в чем, собственно, заключалось испытание — в том, чтобы выяснить, действительно ли она получит большее наслаждение, занимаясь сексом с другим мужчиной, или в том, чтобы предоставить Марку доказательства верности. Однако Марк, кажется, сердится именно из-за того, что она сопротивляется, — подумала Джози и, следуя этой логике, сдалась, позволив герцогу все, чего он добивался.

Сначала все шло прекрасно, француз оказался гораздо более чувственным и нежным по сравнению с Марком, и он восхитительно целовался. Поэтому Джози закрыла глаза, чтобы не видеть Марка и полностью отдалась умелым рукам гостя.

Внезапно она почувствовала, как в нее проникает холодный твердый предмет, и широко распахнула глаза от неожиданности. Герцог уже полностью разделся — она увидела его волосатую грудь и огромный живот, который почти полностью скрывал пенис. Герцог стоял на коленях у ее раздвинутых ног, пытаясь ввести в вагину горлышко бутылки из-под шампанского.

Джози с тревогой взглянула на Марка, но тот расстегнул брюки и мастурбировал, наблюдая за происходящим. По его сосредоточенному лицу пробегали мелкие судороги. Вряд ли ему понравится, если она прервет процесс в самом разгаре.

Именно теперь Джози окончательно поняла, сколь мало значит для него, но вместе с тем почувствовала, что испортив представление, потеряет Марка навсегда. В такой ситуации лучше всего продолжать играть свою роль. Может статься, что Марк приревнует ее и будет больше ценить. Она заставила себя испустить грудной стон, когда герцог принялся орудовать бутылкой. Затем изогнулась дугой, колотя руками по постели, изображая пароксизм страсти.

Ей было больно, однако, взглянув на Марка, она увидела, что он побагровел от наслаждения. Его веки опустились, а рот приоткрылся. Наградой за правдоподобие стало стеклянное горлышко, которое герцог еще глубже ввел в нее, и Джози с трудом удержалась от крика.

— А ведь тебе это нравится, малышка, — проговорил герцог, с вожделением глядя на нее, но не выпуская бутылку. Теперь у него наступила эрекция, правда, его пенис оказался намного более скромных размеров, чем у Марка.

— Трахни меня членом! — выкрикнула она, надеясь на самый легкий выход из сложившейся ситуации.

— Не сейчас, моя хорошая, — пропыхтел француз. По его лицу струился пот. — Для начала я хочу посмотреть, как ты отнесешься вот к этому…

Ей казалось, что внутри уже не осталось места, но он продолжал упорно проталкивать бутылку; волна боли прокатилась по всему ее телу.

— Хватит! — закричала она. — Я хочу твой член!

Наконец, он вошел в нее, и хотя его пенис был куда меньше бутылки, внутри все так нестерпимо болело, что Джози едва не закричала.

Затрудненное дыхание герцога заполнило комнату, а девушка изогнулась под ним, стараясь побыстрее довести его до оргазма. Но француз никуда не спешил. Он ухмылялся, глядя сверху, его едкий пот капал ей на лицо. Марк наблюдал за ними, подбираясь все ближе и ближе, и наконец его член оказался прямо у ее щеки. Джози понимала: он хочет, чтобы она взяла его в рот, но просто не могла этого сделать.

Издав хриплый утробный рык, герцог кончил, и одновременно Марк также исторг семя, которое выплеснулось прямо на губы девушки.

Она все время испытывала стыд, но еще хуже оказалось лежать нагишом, пока двое мужчин суетливо топтались вокруг.

— Благодарю вас, мадам, — произнес герцог, отвесив легкий поклон, прежде чем взяться за брюки.

Джози не могла заставить себя взглянуть на Марка. Оставалось надеяться, что он немедленно уйдет и больше никогда не вернется.

— В бутылке еще осталось шампанское, — заметил он, не оборачиваясь. — Угощайся!

Не успела дверь захлопнуться, как Джози стошнило. Она едва успела добежать до туалета. Приступы рвоты следовали один за другим, пока в желудке не осталось ничего, кроме зеленоватой желчи. Мраморный пол, где она стояла на коленях, причинял ей не меньшую боль, чем проклятая бутылка.

Девушка долго лежала в ванне, время от времени погружаясь с головой и оставаясь под водой до тех пор, пока хватало дыхания. Она заблокировала дверь номера изнутри, никто не смог бы войти сюда даже с помощью универсального ключа. Единственное, чего ей сейчас хотелось, — потерять сознание и захлебнуться, чтобы закончились все унижения.

Когда Джози вышла из ванной, за окном уже было темно. Она слышала доносившиеся сквозь открытые двери балкона обрывки музыки, смех, звон бокалов с террасы, расположенной тремя этажами ниже. Фонарики, развешанные на деревьях и расставленные вдоль линии прибоя, выглядели так восхитительно, подчеркивая бархатную черноту неба и моря, что она не выдержала и расплакалась навзрыд.

В желтых газетках можно было прочесть, что весь мир лежит у ее ног. Но самой Джози ее жизнь больше напоминала ярмарочный аттракцион, где игрушечный поезд с бешеной скоростью мчится в темном туннеле от одной ужасной и пугающей сцены к другой, а выйти из него она не в силах.

Разве она заслужила такое унижение? Как мог Марк утверждать, что любит ее, если заставил заниматься сексом с другим мужчиной?

Ее охватило желание немедленно позвонить Эллен и рассказать о случившемся. Но она не могла этого сделать. Эллен посоветовала бы немедленно упаковать вещи и потребовать у администратора съемок обратный билет.

Хотя мысль сбежать от Марка, от объективов фото- и телекамер, от репортеров, от всех этих заносчивых моделей показалась Джози необыкновенно привлекательной, она знала, что за это придется заплатить непомерно высокую цену. Съемки будут продолжаться еще два дня, и Марк расквитается с ней, отказавшись от совместной работы в дальнейшем. Он перестанет оплачивать ее жилье и тогда малышке Джози конец.

Марк появился около полуночи. К этому времени девушка уже выплакалась. Натянув просторную тенниску, она с готовностью распахнула двери, ожидая, что последуют извинения.

Марк безукоризненно выглядел в черном клубном пиджаке и отделанной кружевом белой рубашке с черным галстуком, завязанным свободным узлом.

— Чего это ты прячешься тут весь вечер? — холодно поинтересовался он.

— Ты лучше меня знаешь, почему, — проговорила Джози, отворачиваясь. — Как ты мог так поступить со мной?

— Я лично ничего не делал, — ответил Марк, пожимая плечами, и переступил порог номера. — Ты сама позволила, чтобы с тобой так обращались.

— Я?! Я этого хотела? — Джози снова залилась слезами. — Ведь ты же говорил, что любишь меня!

Марк прикрыл дверь и повернулся к девушке. Глаза его презрительно сузились.

— Я люблю тебя? — он безжалостно рассмеялся. — Да я тебя едва выношу. Послушай, давай поговорим серьезно, Жожо. Я дал тебе то, чего ты хотела — сделал тебе имя. У нас с тобой деловые отношения, и ничего больше.

— Но почему же ты спал со мной? — жалобно протянула Джози, и ее губы задрожали.

— Ты просто еще ребенок, — презрительно бросил Марк. — Мне приходится поднимать тебя по утрам, показывать, что ты должна надеть, съесть, делать дальше. Так почему бы мне заодно не трахать тебя время от времени? Для меня секс с тобой ничего не значит, но ведь ты хотела именно этого.

Джози чувствовала себя так, будто все, во что она верила, со свистом улетучивается, как воздух из пробитой шины. У нее не находилось слов, чтобы объяснить ему свою растерянность. Силы покидали ее.

— Позволь мне уехать домой, — ни о чем другом она больше не могла думать. — Если ты меня не любишь, позволь мне исчезнуть!

Он схватил ее руку и резким движением заломил за спину.

— Послушай меня, ты, тупая сучка! — он буквально выплевывал слова. — Я вложил в тебя массу сил и времени. Поэтому ты будешь со мной ровно столько, сколько я захочу. У нас не предусмотрен разрыв контракта.

— Я не останусь! — взвизгнула девушка. — Ты не можешь меня заставить!

Марк выпустил руку и вцепился в шею Джози, крепко стиснув ее пальцами.

— Ты останешься, — прошипел он, испепеляя ее взглядом. — Стоит мне только упомянуть о твоем пьянстве и таблетках, как ты окажешься в дерьме с головы до ног. Уйдешь от меня — можешь забыть о работе модели. Останутся только порнуха да грязные журнальчики для мужчин. Но это тоже долго не продлится, ты будешь опускаться все ниже, а через несколько лет никто на тебя и взглянуть не захочет. Очнись! Сейчас у тебя есть все. А если ты этого не понимаешь, я…

Джози почувствовала, как его пальцы сжимают ее горло. Девушку охватил страх — теперь она знала: Марк способен на все. Но она должна была сказать еще кое-что, пока у нее оставалась хоть капля мужества.

— Тогда тебе придется платить мне столько, сколько я зарабатываю! — прохрипела она, освобождаясь от его хватки. — Мне нужны настоящие деньги, а не мелочь на карманные расходы. Я сама буду платить за квартиру, сама куплю себе машину и все остальное. Кроме того, я хочу, чтобы ты перестал таскаться за мной по пятам.

Марк молча стоял какое-то мгновение, углы его рта подрагивали в кривой усмешке.

— Ну хорошо, — произнес он наконец, — если это тебе необходимо. Но у тебя же нет ни унции мозгов, Жожо, я знаю, что ты все истратишь на алкоголь и наркотики. Впрочем, мне все равно — лишь бы ты продержалась еще год-другой.

С этими словами Марк повернулся и вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь, а Джози потянулась к сумочке в поисках снотворного.

Глава пятнадцатая

1970

Эллен сидела у окна, перед ней громоздились кипы вырезок из газет с фотографиями Джози. Был конец сентября, и за окном лил такой дождь, что о традиционной воскресной утренней прогулке не могло быть и речи. Впрочем, Эллен не без удовольствия осталась дома, собираясь наконец-то вклеить накопившиеся вырезки в альбом. Она уже давно собиралась это сделать.

Девушка любила свой дом, где первый этаж, прямо под ее квартирой, занимал магазин, а рядом находилось почтовое отделение. Дом стоял на Уэллс-роуд, шумной магистрали, по которой непрерывно катился поток транспорта, но всего лишь в миле отсюда начиналась настоящая сельская местность, а до школы, где она работала, было всего десять минут ходьбы. Квартирная плата была умеренной — когда она впервые пришла посмотреть эти комнаты, они находились в очень плохом состоянии, владелец же был слишком стар и не мог отремонтировать их. Эллен хватило одного взгляда, чтобы понять: ничего лучшего ей не найти. Кроме того, ей понравилась мысль о том, что теперь у нее будет возможность отремонтировать и обставить жилье по собственному вкусу.

Привести в порядок две комнаты с кухней и ванной не казалось ей непосильной задачей. Дом, построенный сорок лет назад, был еще очень крепким. А как только Эллен начала работать ассистентом воспитателя, появились люди, готовые оказать ей помощь. Школьный уборщик разбирался в проводке, а слесарь, обслуживающий интернат, установил ей новую газовую плиту.

Она обожала бродить по лавкам старьевщиков, покупать старые вещи и давать им новую жизнь. Ей нравилось чувствовать свою независимость, но еще больше — своими руками создавать уют в собственном доме.

Наконец-то ей улыбнулась удача. Эллен полюбила школу сразу же. Общаться с физически неполноценными детьми было трудно, но интересно, однако потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к ним. Эта работа доставляла ей гораздо больше удовлетворения, чем уход за детьми Сандерсонов.

Вскоре у нее появилась и личная жизнь. Ассистенты и преподаватели интерната отличались дружелюбием и добросердечием, поэтому Эллен легко вписалась в их коллектив. Женатые пары частенько приглашали ее пообедать или на вечеринку, а холостяки любили посидеть с ней в «Хэппи Лэндингз», баре, расположенном недалеко от ее дома, и пропустить по стаканчику после работы.

Только спустя шесть лет Эллен наконец-то научилась без слез вспоминать о потере собственного ребенка. Она больше не терзала себя, хорошо понимая: приличные квартиры и хорошая работа никогда не достаются матерям-одиночкам.

Вместо этого она часто представляла, как Кэтрин ходит на уроки в маленькой, но отлично подогнанной школьной форме. Наверняка приемные родители учат ее танцевать, занимаются с ней музыкой. Эллен никогда не смогла бы дать ей всего этого.

Когда девушку охватывала грусть, она вспоминала детишек из интерната. Насколько больше они нуждаются в помощи, чем обычные дети! Все ее материнские чувства уходили на то, чтобы сделать их жизнь хоть немного легче.

Она взяла ножницы, намереваясь обрезать уголок страницы из журнала. Джози на ней рекламировала свитер и выглядела настоящей сельской девушкой, выгуливающей афганскую борзую.

Красота сестры и шумная слава, сопровождавшая ее, продолжали изумлять Эллен. Как странно, что они с Джози выбрали в жизни настолько разные дороги, став чуть ли не антиподами. А ведь еще детьми они были похожи как две капли воды.

Эллен улыбнулась своим мыслям. Всякий раз, когда они встречались, Джози пыталась заставить ее обращать больше внимания на моду, пользоваться макияжем или что-нибудь сделать с прической. Но все эти ухищрения были не для Эллен; она не гналась за славой или мужским вниманием. Лучше всего она чувствовала себя в джинсах и не хотела ломать голову над тем, какие туфли лучше подходят к ее наряду. Впрочем., иногда и ей случалось принарядиться по какому-нибудь особому поводу, покрыть лаком ногти и нанести косметику. Это было приятно, но заниматься такой чепухой каждый день она не намеревалась.

Впрочем, Эллен и без того нравилась мужчинам. Джек, с которым она недавно завела роман, называл ее «земля-матушка», и ей нравилось такое сравнение. А в свободное время она всегда могла полюбоваться на Джози, чтобы полюбоваться на настоящую красоту.

Эллен перевернула несколько страниц альбома, увидев фотографии сестры, сделанные во Франции еще в шестьдесят седьмом. Джози походила на сказочную принцессу: глубокий вырез ее шелкового кремового бального платья был отделан перламутром, а волосы украшала усыпанная жемчугом диадема. Это была одна из самых любимых фотографий Эллен — окно в мир, который совершенно не походил на тот, который она знала.

Коллеги по работе часто спрашивали, не завидует ли она сестре. Эллен смеялась, отвечая: «Только деньгам, которые она зарабатывает». Но это, пожалуй, была не вся правда. В глубине души — она никогда бы не призналась, — Эллен испытывала грусть от того, что Джози не обрела счастья вместе со славой.

Примером могли служить как раз эти фотографии. Джози выглядела просто ослепительно. Она жила в роскошном отеле, встречалась со знаменитостями, но именно тогда с ней произошло что-то крайне неприятное. Эллен так никогда и не докопалась до сути, Джози яростно все отрицала, однако вскоре после этой поездки в Сен-Тропез сестра начала принимать тяжелые наркотики.

Тень пробежала по лицу Эллен. Понять Джози нелегко. Она могла быть веселой, щедрой и любящей, но в ней постоянно присутствовала какая-то темная сторона — она мгновенно могла стать хитрой, скрытной, отталкивающей, бесконечно эгоистичной и разрушающей все, к чему бы ни прикоснулась: хотя Эллен очень старалась, она не могла понять, в чем тут дело. Сестры воспитывались вместе, были во многих отношениях близки, так почему же их характеры представляли собой два полюса?

То, что детская мечта Джози сбылась, казалось Эллен настоящим чудом, но ведь сестра не стала от этого счастливее. Чего ей не хватало, почему она искала утешения в алкоголе и наркотиках?

Хотя собственный опыт Эллен по части наркотиков ограничивался несколькими сигаретками с марихуаной, которые она выкурила на вечеринках, тем не менее она достаточно ясно представляла себе эту проблему. Многие ее знакомые употребляли амфетамины и ЛСД. Это являлось неотъемлемой частью культуры хиппи, которые заполонили Бристоль и Лондон. С ее точки зрения, особого вреда в том, чтобы время от времени подстегнуть себя каким-нибудь стимулятором, не было — при условии, что наркотик не подчинял себе все существование человека.

Но случай Джози был именно таким.

Эллен знала: на эту дорожку ее направил Марк, и подозревала, что таким образом он рассчитывал привязать Джози к себе, выкачивая из нее все деньги, которые она зарабатывала. Однако их отношения коренным образом изменились вскоре после возвращения из Франции. Марк по-прежнему оставался единственным, кто снимал Джози, но он больше не был ее любовником, и она получала деньги непосредственно через свое агентство. Не похоже, чтобы именно эта трещина в отношениях с Марком стала причиной всех проблем — наоборот, Джози утверждала, что это ей только на руку, теперь она может делать все по своему усмотрению и встречаться с кем угодно. Кажется, в этом она была искренна, а значит проблемы Джози заключались в ней самой.

Эллен достала фотографию, где они с сестрой были сняты на набережной Фальмута. Накануне Джози купила камеру и попросила прохожего сфотографировать их вместе. Снимок был сделан у кабачка «Чейн Локер» в гавани, они тогда веселились от души, поскольку мужчина, который фотографировал их, все время повторял, что Джози ему кого-то напоминает, но вот кого именно, никак не мог припомнить. Можно было помереть со смеху, представив его физиономию, когда он наконец-то сообразит, что снимал знаменитую Жожо.

Эллен тяжело вздохнула. В тот день они хохотали до упаду, однако финал визита на родину оказался просто ужасным. Вероятно, Джози еще не была внутренне готова заключить мир с родителями.

Начиная с момента, когда Эллен узнала лондонский адрес Джози, она принялась мало-помалу обрабатывать родителей, убеждая их простить сестру. Альберт был не в силах забыть о том унижении, которое ему и Вайолет довелось испытать в редакции «Миррор», а также о лживых байках, рассказанных Джози газетчикам. Тогда он поклялся больше ни словом не обмолвиться с младшей дочерью, но постепенно все-таки смягчился до такой степени, что позволил Вайолет отправиться в Лондон для ухода за расхворавшейся Джози. Эллен уже начала надеяться, что их отношения вот-вот нормализуются, однако Джози все испортила, выгнав и оскорбив Вайолет.

Постепенно, беседуя то с одним, то с другим, Эллен сумела убедить родителей, что всему виной Марк Кинсэйл. А поскольку Марк к тому времени уже, образно говоря, сошел со сцены, они наконец-таки решили попробовать примириться.

Если бы Эллен настояла на своем и сделала так, как задумывала, первая встреча состоялась бы в «нейтральных водах» — скорее всего, у нее дома. Но Джози, только что купившая роскошную голубую спортивную машину, пожелала отправиться на ней прямо к родным. Она, похоже, не давала себе труда поразмыслить над тем, как вернуть расположение родителей, по-прежнему считавших, что она совершенно незаслуженно покрыла их головы позором. Разумеется, Эллен пришлось отправиться с ней в качестве посредника.

Если бы Джози вела себя немного скромнее, надела неброский наряд — джинсы, например, — или изъявила готовность хоть чуточку помочь по хозяйству, все могло получиться. Но она вырядилась, как на светский прием, то и дело жаловалась на то, как холодно и неуютно в доме, и без умолку трещала о роскошных отелях, где привыкла останавливаться. Будто родительский дом был уже недостаточно хорош для нее.

А затем произошел инцидент с холодильником. Джози просто пошла и заплатила в магазине, а через час его доставили домой. Эллен не могла сдержать улыбку, вспоминая ошарашенное лицо Вайолет, когда грузчик ввалился со своей тележкой, залихватски сбросив упакованный холодильник на пол.

Джози была права, родителям и в самом деле давно был нужен холодильник — молоко и другие продукты летом быстро портились. Но ей следовало не забывать о том, что ее близкие — старомодные деревенские жители с устоявшимися привычками. Их вполне устраивала кладовая для мяса и ледник, к тому же они не привыкли принимать подаяние, а именно так все это и выглядело.

Джози, естественно, вскипела, когда Альберт и Вайолет не пали ниц перед ней, покрывая поцелуями подол ее платья в знак благодарности. Взбесившись, она принялась поносить одежду, которую носила Вайолет, ее испещренные старческими пигментными пятнами ноги и длинные, плохо промытые волосы отца.

Как бы Эллен хотелось забыть об этой злосчастной попытке примирения! У нее чесались руки от желания закатить Джози оплеуху за то, что она так оскорбительно повела себя с родителями и погубила всю кропотливую предварительную работу, которая далась старшей сестре таким трудом.

Иногда Эллен казалось, что ее сестра немного тронулась умом. Джози так и не научилась вовремя останавливаться, отступать, придерживать язычок. Она постоянно рисовалась, пускала пыль в глаза и не испытывала ни малейшего уважения к другим людям. Были ли виной тому наркотики, или она родилась такой?

Вот уже несколько месяцев от сестры не было никаких вестей. Она не звонила и не писала с тех пор, когда последний раз наведывалась в Бристоль после разрыва со своим очередным возлюбленным. Однако миссис Питерс сообщила Эллен, что Джози посетила Корнуолл.

Это была еще одна странность сестры. Она утверждала, что ненавидит ферму, ее визиты туда всегда заканчивались очередной ссорой с родителями. Тем не менее Джози снова и снова продолжала наведываться в Фальмут. Однажды, по слухам, там ее попросили покинуть ресторан, поскольку она привела с собой компанию людей, которые едва держались на ногах и оскорбляли посетителей. Говорили также, что она стала нежеланным гостем в некоторых барах из-за своего вызывающего поведения.

Возможно, сестру тянуло в родные места — там ее просто боготворили старые школьные друзья и подруги. А Джози требовалось чье-то бескорыстное обожание для того, чтобы избавиться от глубоко скрываемых мыслей о скором увядании ее красоты, в результате чего она снова станет никем.

Знакомый шум мотора заставил Эллен выглянуть из окна. Внизу, к своему неописуемому изумлению, она обнаружила пресловутый голубой спортивный автомобиль. Джози как раз сворачивала во дворик перед магазином.

Так бывало всегда — от радости, что наконец-то увидит сестру, Эллен забывала о своих страхах и сомнениях. Она тут же вскочила и помчалась вниз по лестнице ко входной двери.

— Вот так сюрприз! — воскликнула она, распахивая дверь. — Хорошо что идет дождь, а то я бы ушла прогуляться и прозевала тебя.

Несмотря на погоду, Джози была в солнцезащитных очках, но Эллен объяснила этот факт ее обычной экстравагантностью. Удивило другое — сестра не начала болтать без умолку с самого порога.

— Как ты доехала? Долго ли сможешь у меня погостить? — расспрашивала Эллен, пока они поднимались по лестнице.

— А сколько ты сможешь меня вытерпеть? — устало поинтересовалась Джози.

Это звучало зловеще. Эллен решила не торопить события и отправилась заваривать чай. Когда она вернулась в гостиную, Джози уже сбросила свое долгополое пальто, под которым оказались брючный костюм из жатого красного бархата и черные сапоги до колен. Сняла она и очки; тут-то и обнаружилось, что один глаз у нее покраснел и опух, под ним наливался здоровенный синяк.

— Только не начинай причитать, — предостерегла Джози. — Ничего страшного, просто я подралась с Марком. Теперь мне надо спрятаться от него на несколько дней, чтобы он немного понервничал.

— Ты же знаешь, что можешь остаться здесь. Только завтра мне на работу, — сказала Эллен. — Из-за чего сыр-бор?

— У него появилась другая, — ответила Джози. — Вчера мне сказала об этом одна модель. Он позвонил сегодня утром, чтобы предупредить о завтрашних съемках, а когда я спросила его о ней, посоветовал не совать нос не в свое дело.

— Но ведь так оно и есть, Джози. Прошло уже больше двух лет, как вы расстались, — мягко заметила Эллен.

— Это мое дело, — резко прервала ее сестра. — Он должен был сказать мне об этом прежде чем все стало известно в каждой забегаловке. Марк собирается жениться! Эта история длится уже несколько лет, с тех пор, когда она еще была замужем. Подумать только, сколько я сделала ради этого негодяя! Как он мог так поступить со мной?

— Он по-прежнему находит для тебя работу?

Джози кивнула.

— Ну, тогда я не стала бы утверждать, что он плохо с тобой обращается, — колко обронила Эллен. — В любом случае, он был слишком стар для тебя и слишком стремился командовать. Ты будешь намного счастливее, найдя человека, который станет по-настоящему заботиться о тебе.

— Наверное, ты бы хотела, чтобы я связалась с одним из этих белых и пушистых типчиков, которых ты обожаешь?

— Скажу больше, — усмехаясь, проговорила Эллен. — Большинство из них просто великолепны в постели, потому что искренне стремятся доставить женщине удовольствие.

— Я не люблю секс, — проворчала Джози. — Мне нужен человек, который будет присматривать за мной. Никто и никогда этого не делает.

Эллен всегда полагала, что за собой следует присматривать самостоятельно, но сейчас предпочла промолчать. Джози постоянно не везло с мужчинами. Чаще всего ее выбор падал на тех, кому она была нужна лишь в качестве эффектного украшения. За последние два года среди ее возлюбленных числились несколько рок-звезд, два актера и хирург с Харли-стрит, однако все они оказались бессердечными и эгоистичными мерзавцами.

— Допивай чай, Джози, а потом можешь вздремнуть, пока я приготовлю что-нибудь поесть.

— Как у тебя с выпивкой? — спросила Джози.

У Эллен возникло предчувствие, что визит сестры окажется не из легких. Джози уже явно приняла с утра несколько таблеток и теперь она будет говорить без умолку как минимум до полуночи. Большую часть следующего дня, пока Эллен будет на работе, Джози проваляется в постели. Так и пойдет изо дня в день, а потом она уедет, оставив старшую сестру совершенно выдохшейся.

— Только домашнее вино, которое ты всегда критиковала, — сказала Эллен.

— Зачем ты возишься с этой кислятиной? — раздраженно заметила Джози. — Его же невозможно пить.

— Моим друзьям оно нравится. — Эллен изо всех сил старалась сдерживаться. — Я делаю его потому, что люблю этим заниматься. Кроме того, это намного дешевле, чем покупать в магазине.

— Ты такая… — Джози покрутила кистью, безуспешно пытаясь подобрать подходящее слово, — в общем, на уровне, — наконец проговорила она. — Но до чего же это скучно! Посмотри вокруг — эти лоскутные подушечки, керамика ручной работы, все такое вычурное и допотопное. Держу пари, что ты слушаешь народную музыку.

— Эй, Джози, не хами, или можешь убираться прямо сейчас! — жестко оборвала ее разглагольствования Эллен. Сестра понимала такой тон лучше любого другого.

В четверг вечером Эллен почувствовала, что с нее достаточно. Оправдались худшие опасения. Когда она по утрам уходила на работу, Джози еще спала. Возвращаясь домой по вечерам, Эллен заставала в доме настоящую свалку — повсюду разбросаны одежда и косметика, полотенца в ванной мокрые и свалены грудой на полу, пластинки вынуты из конвертов и перепутаны. Джози не имела ни малейшего желания заниматься приготовлением еды, не говоря уже о том, чтобы сходить за продуктами. Как престарелый попугай она повторяла одни и те же грязные оскорбления в адрес Марка.

Джози сидела около дивана, затягиваясь сигаретой с марихуаной. Эллен заметила на обивке дыры, прожженные пеплом, — сестра даже не потрудилась придвинуть пепельницу.

— Я думаю, утром тебе стоит отправиться домой, — сказала Эллен, стараясь чтобы голос не звучал слишком резко. — Когда я работаю, твое общество для меня несколько утомительно. Я ненавижу приходить домой и заставать здесь полный бардак.

— Сделай затяжечку, тогда тебе тоже будет наплевать, — ответила Джози, протягивая ей сигарету.

— Я бы предпочла, чтобы ты оторвала задницу от дивана и убралась к чертовой матери, — проговорила Эллен, стиснув зубы.

— А ты, оказывается, вовсе не такая невозмутимая, какой хочешь казаться, правда? — промурлыкала Джози, даже не пытаясь подняться. — Ты чересчур напрягаешься. Вызови врача, попроси его выписать какие-нибудь транквилизаторы.

Эллен пропустила эту реплику мимо ушей и поинтересовалась, что будет, если Джози пропустит назначенные съемки.

— Марк обделается от злости, — хихикнула Джози. — Именно ради этого я и приехала сюда.

Скажи она, что соскучилась по Эллен, все могло быть по-иному.

— Знаешь, если ты здесь только для того, чтобы спрятаться от Марка, можешь делать это где-нибудь в другом месте, — сердито парировала Эллен. — Отправляйся на ферму, там ты сможешь заодно доставать и собственную мамочку.

Джози резко выпрямилась. Сегодня она надела ярко-синий брючный костюм с обтягивающим свитером, волосы девушки были собраны в конский хвост. При этом она ухитрялась выглядеть пятнадцатилетней школьницей.

— Послушай, ты, сука, — прошипела Джози, — не трогай мать! Если бы не ты, у нас с ней не было бы никаких проблем.

— Если бы не я, ты бы так и оставалась блудной дочерью, — моментально парировала Эллен. — Мне пришлось здорово повозиться, чтобы они тебя простили.

— Я знаю, зачем ты этим занималась, и я тут ни при чем. — Джози презрительно сузила глаза. — Ты хочешь заполучить ферму, когда они оба умрут. Тебе не удастся меня одурачить, ты лучше всех знаешь, сколько стоит эта земля, и ждешь не дождешься, чтобы наложить на нее лапу.

Эллен снова захотелось ударить сестру, но она справилась с искушением, повернувшись к двери.

— Я ухожу, — сказала Она. — Если к моменту моего возвращения ты еще будешь здесь, я просто вышвырну тебя вон. На этот раз ты зашла чересчур далеко. И не вздумай появляться в моем доме, пока не научишься вести себя по-человечески.

Сев за руль автомобиля, Эллен направилась в сторону деревушки Пенсфорд, находившейся совсем рядом с Бристолем. Но спустя несколько минут ей пришлось остановиться на придорожной парковочной площадке. Ярость душила ее. Сейчас она хотела только одного — больше никогда не видеть Джози. Ну почему, почему она говорит все эти жуткие, грязные вещи? Что с ней происходит?

Эллен смотрела на солнце, пока оно не скрылось за ближним холмом, и гнев ее постепенно остывал. Она достаточно разбиралась в детской психологии и понимала — во многих проблемах Джози виновата мать. Вайолет всегда была желчной и злой, с самого рождения сестры она при малейшей возможности вливала в душу Джози яд. Именно Вайолет внушила дочери, что отец не любит ее. Она же убедила Джози, что старшая сестра намеревается лишить младшую ее доли наследства. Даже представления Джози о том, как мужчина должен относиться к женщине, сформулировала Вайолет.

Тут и речи не было о любви — Эллен сомневалась, что Вайолет знакомо это понятие. Брак для мачехи означал секс в обмен на прочную крышу над головой и сытную еду. Именно так она относилась к Альберту.

А теперь и Джози рассуждала похожим образом. Эллен не могла припомнить, чтобы сестра восторженно отзывалась о каком-либо мужчине. Она могла завистливо восхищаться роскошными автомобилями, удачливостью в делах или размерами состояния, но не человеческими качествами. Не похоже, что ее сестра хотя бы раз переспала с мужчиной по страстному влечению, а не пытаясь чего-то добиться от партнера.

— Бедная Джози, — пробормотала Эллен. — Когда же ты поумнеешь?

Уже подъезжая к дому, она заметила, что во дворике перед магазином машины Джози нет, но не была уверена — радоваться этому или огорчаться. Эллен устало поднялась по лестнице, раздумывая, как бы побыстрее проглотить ужин и наконец-то забраться в постель.

Ничего удивительного, что Джози не прибрала за собой. По крайней мере, она прихватила все свои тряпки с косметикой. К тому времени, когда Эллен навела порядок, она чувствовала себя слишком утомленной, чтобы приготовить что-либо сложнее сэндвича с ветчиной.

Утром Эллен проснулась со свежей головой. Первым делом она собрала постельное белье. Самое время отвезти его в прачечную, оно будет готово к тому моменту, когда она вернется с работы. Погода была замечательная, и Эллен подумала, что было бы совсем неплохо съездить на ферму, пока осень окончательно не вступила в свои права.

Около половины девятого она уже собралась было уходить, но вдруг вспомнила о том, что близится конец месяца и пора платить за квартиру. И тут же решила, что оставит деньги у Берта в почтовом отделении по соседству — на случай, если завтра будет отсутствовать.

Однако, выдвинув ящик туалетного столика, где хранились наличные, Эллен обнаружила, что он пуст. Книжка, куда она записывала расходы и квартирные платежи, лежала на месте. Не могла же она сунуть деньги в другое место и забыть об этом! Четыре десятифунтовые банкноты бесследно исчезли.

— Ты ведь не могла их взять, правда, Джози? — произнесла Эллен вполголоса, не желая верить, что можно пасть так низко. И тем не менее было совершенно очевидно: сестра это сделала. Возможно, она наткнулась на купюры, собирая свое барахло.

— Будь ты проклята! — в ярости выкрикнула Эллен. Даже если забыть о том факте, что ее ограбила собственная сестра, оставалась проблема оплаты аренды. Жалование должны были выплатить Эллен только на следующей неделе, и эти деньги придется отдать хозяину квартиры. Значит, в следующем месяце ей придется жить впроголодь.

— Я тебе этого никогда не прощу, — пробормотала она про себя. — Катись к дьяволу вместе со своими наркотиками. Мне плевать. Между нами все кончено…

Глава шестнадцатая

1991

— Ну почему я такая глупая, Фред? — Дэйзи потерлась носом о жесткую шерстку пса. Девушка лежала на кровати, слушая новый альбом Уитни Хьюстон. — Дело ведь не только в работе или Джоэле. Нужно что-то решать с моей настоящей матерью.

Фред зевнул и завозился, устраиваясь поближе. Будто хотел сказать, что не имеет ничего против ее глупости, наоборот, она ему нравится.

Стоял март, со дня смерти Лорны прошло девять месяцев, а у Дэйзи было такое чувство, что она не продвинулась с поисками матери ни на шаг. И причиной этому были вовсе не горе или печаль. Тоска от утраты Лорны охватывала ее неожиданно, напрочь выбивая из колеи, но теперь она уже научилась не вспоминать о ней каждую минуту.

Не имея возможности обсудить свои замыслы с Лорной — а Дэйзи так к этому привыкла — она чувствовала себя неспособной мыслить логично, ей не удавалось выстроить хоть какой-нибудь план и следовать ему. Иногда у нее возникало чувство полного одиночества и заброшенности, от которого не спасали встречи с друзьями или Джоэлем.

Единственным стоящим поступком, который Дэйзи совершила за это время, было поступление на ускоренные курсы по подготовке поваров. Это произошло в прошлом сентябре, и для оплаты за обучение пришлось использовать часть тех денег, которые оставила мать. Дэйзи чувствовала, что нашла единственное занятие, к которому у нее лежала душа, а похвалы преподавателей придавали ей уверенности. Но теперь, когда близились выпускные экзамены, она снова начала нервничать. Одно дело готовить изысканные блюда в спокойной и дружелюбной домашней обстановке, совсем другое — заниматься этим в шуме и суете ресторана.

Дэйзи вздохнула. Лимит неудач исчерпан, поэтому за какую бы работу теперь она ни принялась, это должно стать ступенькой на пути к успеху. Но откуда ей знать, ту ли лестницу она выбрала?

Преподаватели предложили ей два варианта. Первый выглядел так — Дэйзи могла получить место помощника шеф-повара в первоклассном лондонском ресторане. Второй предполагал, что она отправится в какой-нибудь небольшой провинциальный ресторанчик или отель, где диплом курсов сразу же позволит ей самой занять место шеф-повара, единоличного распорядителя кухни.

Первый вариант представлялся оптимальным. Продолжая жить дома и встречаться с Джоэлем, она приобретет необходимый опыт под руководством классного профессионала. Однако Дэйзи знала, какая неразбериха царит на кухнях крупных лондонских ресторанов, и этот факт ее не слишком вдохновлял.

Если же покинуть Лондон, ей придется искать жилье, да и встречаться с Джоэлем станет гораздо труднее. Преимуществом этого варианта было более престижное положение и, вероятно, более высокая оплата, к тому же преподаватель как-то заметил, что во главе кухни она будет чувствовать себя на своем месте.

Дэйзи не особенно нравилось, когда ею командовали. Поэтому совсем неплохо отправиться в совершенно незнакомое место и все начать сначала. Но она вовсе не была уверена, что сможет подолгу обходиться без Джоэля. Все прошлые неудачи Дэйзи объяснялись слишком сильной привязанностью к приятелям, поэтому не стоило совершать ту же ошибку с Джоэлем. Однако, как выяснилось, от старых привычек отказаться нелегко.

Когда она уедет, проблема Люси должна решиться сама собой. Они по-прежнему ссорились — главным образом из-за нежелания сестрицы и пальцем пошевелить, чтобы помочь ей управляться с домашним хозяйством. Но этот вопрос решится в любом случае, так как близнецы после выпускных экзаменов планировали отправиться в кругосветное путешествие.

Дэйзи протянула руку, прибавила громкость, подпевая мелодии песенки «Чудо», и улыбнулась про себя. Именно на чудо она надеялась, ожидая какой-то ослепительной вспышки, озарения, благодаря которому все решится само собой и четко обозначится путь, которым следует идти.

«Чудо» закончилось, Уитни запела «Мужчина, который мне нужен». Дэйзи мгновенно выключила проигрыватель. Она не хотела слушать эту вещь, так как больше не была уверена, что Джоэль — именно тот, «который ей нужен». Их отношения были теплыми и уютными, но то же самое можно сказать о жилете с электроподогревом, а она еще не была готова облачиться в такой. Дэйзи страстно мечтала о небывалом фейерверке чувств — реальном доказательстве того, что у них все по-настоящему. Ее отъезд, возможно, станет катализатором для такого фейерверка, однако с тем же успехом может погасить пламя навсегда.

Дэйзи жутко хотелось походить на тех своих подружек, которые твердо знали, чего хотят и на что способны. Они шагали по жизни без малейших тревог и волнений. Всему виной ее бесхарактерность — ведь она даже не может решить, хочет или нет отыскать свою настоящую мать.

До сих пор находилось немало уважительных причин, чтобы откладывать поиски. Дэйзи буквально разрывалась между курсами, домашним хозяйством и свиданиями с Джоэлем, у нее просто не оставалось времени ни на что другое. Но мало-помалу девушку начал точить червячок беспокойства — не столько из-за обещания, данного матери, сколько из-за присущего ей любопытства.

Желание узнать все об Эллен жгло ее, и в то же время у Дэйзи не было уверенности, что она действительно хочет встретиться с ней. Объяснялось ли это боязнью открыть ящик Пандоры, или все дело было в накопившихся проблемах?

Недавно она попробовала заикнуться об этом Джоэлю, и его полный сарказма ответ задел Дэйзи за живое.

— Ты хочешь изжарить яичницу, не разбив яиц, — сказал он. — Это, собственно, относится ко всему, с чем ты имеешь дело, включая меня!

Разумеется, он был прав. Она хотела иметь хорошую высокооплачиваемую работу, но чтобы эта работа была легкой, хотела сохранить свою семью, не разрешив назревших конфликтов, хотела любви без каких-либо обязательств, кроме страсти. Даже вновь обрести утраченную биологическую мать Дэйзи хотела бы по возможности безболезненно.

— Ты единственный, кого я люблю всей душой и всегда буду любить, — сказала она Фреду, почесывая его за ушами. — Я бы хотела, чтобы ты оставался таким всегда.

Пес лизнул ее в щеку, словно пытаясь продемонстрировать те же чувства по отношению к ней, а Дэйзи рассмеялась.

— Дэйзи! — раздался голос отца, и девушка вздрогнула, потому что не слышала, как он вернулся.

— Входи, пап! — крикнула она.

— Мне показалось, что ты не одна, я слышал твой смех, — стоя на пороге, произнес Джон.

— Это всего лишь старый добрый Фред, — Дэйзи хихикнула. — Я как раз говорила ему, что он — мой единственный возлюбленный.

— А не много ли он стал себе позволять? — спросил Джон, присаживаясь на кровать и поглаживая Фреда.

Во всей этой неразберихе единственной хорошей новостью было то, что отец постепенно начал приходить в себя. Он снова начал посещать с коллегами рестораны и театры, снова слышался его смех. Джон заговаривал даже о желании летом снова походить под парусом. Дэйзи начала надеяться, что со временем отец найдет подходящую женщину и скоротает остаток жизни не в одиночестве.

— Чего это ты тут валяешься? — спросил он.

— Сегодня освободилась пораньше, — позевывая, ответила Дэйзи. — Вот, лежу и размышляю, что же мне делать дальше.

Она вкратце изложила Джону свои сомнения.

— И почему я такая глупая? — спросила Дэйзи под конец. — По-моему, никто на свете не страдает от нерешительности больше меня.

— Если бы я знал, как врачевать эту болезнь, я бы вылечил тебя еще много лет назад, — отец тепло улыбнулся. — В свое время я тоже постоянно колебался, и тем не менее, справился с этим.

— Как?

— Нужно перестать думать о серьезных вещах, занявшись чем-нибудь другим. Например, устроить себе каникулы и съездить куда-нибудь после окончания курсов. Иногда стоит только взглянуть на свои проблемы со стороны, как тут же находится свежее решение.

— Джоэль не сможет поехать со мной, — сказала Дэйзи. — Ему придется работать до июня или даже июля.

— А кто сказал, что вы должны провести каникулы вместе?

— Но не могу же я ехать одна! — возразила девушка.

— Можешь, это очень просто. Не обязательно ехать за границу, в Англии множество замечательных мест, которые ты еще не видела. Взять, например, западные области. Кстати, ты можешь начать с Бристоля и попытаться найти там женщину-врача, которая организовала твое удочерение. Держу пари, от нее ты услышишь много интересного.

— Угу, — пробормотала Джози. — Это довольно любопытно. Полагаю, потом я смогу не спеша пересечь Соммерсет, затем Девон, чтобы попасть прямиком в Корнуолл.

— Ты даже можешь попытать счастья в ресторанах и гостиницах, которые попадутся тебе по пути, — с улыбкой продолжал Джон. — Вдруг тебе повезет, и ты найдешь хорошую работу на лето? Таким образом ты сможешь получить необходимый опыт, не связывая себя долгосрочными обязательствами.

— Но разве не ты говорил, что именно неспособность брать на себя обязательства является одним из моих основных недостатков? — спросила Дэйзи шутливо.

— Лучше сначала попробовать воду пальцем, чем бросаться в нее очертя голову. — Отец положил руку на ее плечо и ласково сжал его. — Если ты найдешь работу при хорошем отеле, у меня появится чертовски уважительная причина приехать, чтобы остановиться в нем. Я обожаю Девон и Корнуолл.

— Правда? — Дэйзи была удивлена, раньше он никогда не говорил об этом.

— Твоя мама любила кемпинг в Луи, это было еще до тебя, — проговорил он, и облачко грусти набежало на его лицо. — Но с тех пор мы больше никогда туда не ездили. Слишком далеко для путешествий с детьми. Иногда мне хочется продать этот дом и купить что-нибудь подходящее в тех краях. Никакой разницы, буду ли я работать в Барнстепле, Эксетере или, скажем, в Лондоне. Большинство поместий, которые мы оцениваем, находятся на западе страны.

Энтузиазм отца оказался заразительным. Внезапно Дэйзи по-настоящему захотелось уехать, причем как можно скорее.

— Я могла бы взять с собой Фреда. Тогда у меня появился бы повод для долгих прогулок.

При слове «прогулка» Фред навострил уши.

— Потерпи! — рассмеялась Дэйзи. — Сначала мне нужно получить диплом.

Около девяти утра девятого апреля Дэйзи отправилась в путь на своем «фольксвагене», держа курс по направлению к Бристолю. Фред с комфортом развалился на заднем сиденье. Она отлично сдала экзамены, получила заветный диплом и испытала давно забытое чувство удовлетворения от того, что сумела совершить достаточно большое усилие во имя достижения цели.

Мысли девушки вертелись вокруг Джоэля, с которым она встретилась накануне. Он был холоден как лед, но Дэйзи так и не поняла, вызвано ли это ее рассуждениями о возможности найти работу вдали от Лондона или тем, что она собиралась ехать в одиночестве. Джоэль проверил шины, уровень воды и масла, но лицо его при этом сохраняло угрюмое выражение. Он без конца твердил, что ее «жук» слишком стар для таких длительных поездок.

Кроме того, он крайне пессимистично отнесся к предполагаемой встрече с доктором Джулией Фордхэм в Бристоле. Дэйзи написала ей пару недель назад, а когда сообщила об этом Джоэлю, тот иронически заметил — пожилой даме далеко за семьдесят, и наверняка она уже устала бороться со старческим маразмом. Джоэль, однако, оказался не прав. Доктор Фордхэм по-прежнему проживала по тому же адресу, но вовсе не старческое слабоумие заставило ее пригласить Дэйзи увидеться в час пополудни девятого апреля.

Отец утверждал, что Джоэль всего лишь стремится уберечь ее от возможного разочарования, но Дэйзи сочла поведение своего приятеля совершенно ребяческим.

И довольно об этом! Сегодня она переночует в Бристоле, в пансионе, где разрешается держать собак, но на потом, вплоть до самого конца недели, когда она посетит Корнуолл, у нее не было никаких планов. Может быть именно это и беспокоило Джоэля в первую очередь.

Однако Дэйзи, вооруженная картами, путеводителями и туристическим справочником, нисколько не тревожилась. Предстоящее путешествие казалось ей волшебным — из тех, которые способны все изменить.

Бристоль оказался сплошной головоломкой для автомобилиста. Здесь почему-то начисто отсутствовали дорожные знаки, указывающие направление движения, если не считать стрелок в сторону аэропорта. Дэйзи заехала на автобусную станцию и принялась расспрашивать, как добраться до Клифтона, но вскоре окончательно растерялась, потому что пять разных людей сообщили ей совершенно различные сведения. Дело осложнялось еще и непривычным выговором местных жителей, который невольно напомнил Дэйзи рекламу сливочного крема по телевизору, где один из персонажей произносит с набитым ртом: «Дайте им еффо адин агромадный бальшой кусок!» Поэтому ничего не оставалось, как ехать прямо, никуда не сворачивая. Однако когда Дэйзи снова остановилась, чтобы спросить дорогу, оказалось — она уже на Пемброук-роуд.

Дом номер семь находился на длинной и очень красивой улочке, по обе стороны которой стояли старые особняки. В садиках цвели вишни и магнолии. Многие особняки владельцы превратили в многоквартирные дома, сдаваемые студентам, но эти ладные строения вовсе не походили на ветхие и грязные студенческие общежития Лондона. От улицы ответвлялись многочисленные мощеные дорожки, куда так и хотелось свернуть — они, как правило, вели к маленьким ресторанчикам и барам. Дэйзи вдруг почувствовала себя школьницей на воскресной ярмарке.

Поскольку они прибыли задолго до назначенного часа, Дэйзи, припарковав машину, выпустила Фреда и отправилась вместе с ним прогуляться по Даунсу, который располагался в нижней части Пемброук-роуд. Девушка была просто потрясена, обнаружив такое количество зелени в центре города. Бристоль и в самом деле оказался городом сюрпризов.

— Мы еще вернемся сюда попозже, — сказала она Фреду, снова беря пса на поводок. Скотч-терьер немного ошалел от продолжительного сидения в машине, и при виде свежей травы его охватил неописуемый восторг.

Дэйзи водворила Фреда на заднее сиденье «фольксвагена» и, прихватив записную книжку и документы об удочерении, направилась по дорожке к дому номер семь. По этим мшистым камням, должно быть, ходила Эллен после рождения Дэйзи, а родители забирали ее именно отсюда. Эти мысли вызвали у девушки чувство тревоги.

Она разглядывала старый особняк, размышляя о том, что этот суровый фасад действительно мог напугать Эллен, когда она впервые пришла сюда. Со своими гранитными ступенями, поднимавшимися ко входной двери и огромными эркерными окнами дом и в самом деле выглядел величественно. Подобно соседним, он также был разделен на квартиры, о чем свидетельствовали целых шесть звонков, красовавшихся справа от двери.

Дэйзи нажала кнопку того, рядом с которым значилось: «Дж. Фордхэм, доктор медицины», и ей впервые стало не по себе.

— Доктор Фордхэм? — спросила Дэйзи, когда дверь открыла совершенно седая женщина в бледно-лиловом вязаном костюме. Ничего похожего на образ суровой женщины-врача, который сложился у Дэйзи по прочтении записки матери. Просто милая старая бабушка.

— Ты, должно быть, Дэйзи, — произнесла пожилая леди с теплой улыбкой. — Входи же, входи. Я надеюсь, ты нашла дорогу без особых трудностей?

— Да, все оказалось просто. Бристоль ужасно симпатичный. Я отправилась прогуляться со своей собакой, и до сих пор не могу поверить, что бывают такие чудесные города.

— Сейчас Бристоль уже не тот, каким был раньше, дорогая, — заметила доктор, пропуская Дэйзи в прихожую. — Раньше здешние магазины ни в чем не уступали лондонским, а сейчас везде сплошные ресторанчики и закусочные, торгующие навынос.

— Зато дома просто великолепные, — сказала Дэйзи.

Первое, о чем она подумала, как только оказалась в квартире — каким образом доктору Фордхэм удается отапливать такое огромное помещение на скромную пенсию. Обстановка когда-то была весьма элегантной, но бархатные портьеры покрывал толстый слой пыли, да и все остальное казалось изношенным донельзя. Почему бы старой леди не подыскать себе жилье поменьше — содержать его было куда проще.

— Присаживайся же, Дэйзи, — сказала доктор. Похоже, она была искренне рада гостье. — Мне было очень приятно получить от тебя письмо, потому что я хорошо помню тебя еще совсем маленькой. Ну и твоих родителей, разумеется. Я очень опечалилась, узнав о кончине твоей матери, ведь я помнила ее такой живой и деятельной женщиной.

В письме Дэйзи объяснила, что ею движет желание побольше узнать об Эллен, но вряд ли она готова встретиться с ней, даже если это и оказалось бы возможным. Оставалось надеяться, что доктор Фордхэм поняла ее, и Эллен сейчас не прячется где-нибудь в соседней комнате.

— Прежде всего, я хотела бы узнать, почему удочерение было частным, — проговорила Дэйзи. — Я и не представляла, что такое разрешено.

Это было неправдой. На самом деле, отец рассказал ей, что когда им с Лорной надоели бесконечные проволочки в Национальном обществе по делам усыновления, один из друзей семьи познакомил их с людьми, занимающимися этими вопросами в частном порядке. Ее приемные родители с радостью ухватились за открывшуюся возможность. Сейчас Дэйзи просто испытывала доктора Фордхэм, чтобы выяснить, насколько та откровенна.

— Общество всегда относится к таким вещам неодобрительно, — осторожно ответила пожилая леди. — И это понятно — вокруг всегда так много неразборчивых в средствах и беспринципных людей. Но врачам часто приходится иметь дело с девушками, попавшими в беду. В то же время, они знают прекрасные пары, которые хотели бы иметь ребенка. Тебе не следует думать, что у меня здесь был инкубатор по разведению младенцев, дорогая моя!

— Я вовсе не это имела в виду, — торопливо пробормотала Дэйзи. — Я просто хочу понять, почему я досталась именно Джону и Лорне.

— Эллен привели ко мне на обследование люди, у которых она работала. Позже она намеревалась отправиться в дом матери и ребенка. Между тем, мои лондонские друзья хорошо знали Джона с Лорной. К тому времени мне уже рассказали, что они чувствуют себя обманутыми и даже оскорбленными поведением чиновников из Национального общества по делам усыновления, так как всякий раз остаются ни с чем. Я знала: это хорошие люди, которые сумеют достойно воспитать малыша, к тому же их ни в малейшей степени не интересовал пол ребенка. А когда я поняла какая славная девушка Эллен, я сразу же подумала о них. У меня возникло чувство, что ничего лучшего и желать не приходится…

Практически то же рассказывал Дэйзи и отец. Доктор Фордхэм помнила события того времени в мельчайших подробностях, и это позволяло полностью доверять любой другой информации, которую она могла сообщить.

— Разумеется, были и другие обстоятельства, которые привели к частному удочерению, — при этих словах пожилая леди нахмурилась, словно эта тема не доставляла ей удовольствия. — Семья, где работала Эллен, не хотела терять ее, она замечательно ухаживала за их детьми, поэтому они боялись, что в доме матери и ребенка, где младенец должен оставаться с матерью около шести недель, у девушки может возникнуть искушение не отдавать новорожденного. Частное удочерение их в высшей степени устраивало — в этом случае ребенка забирают сразу же после рождения.

— Получается, что Эллен вынудили отдать меня? — тупо спросила Дэйзи.

Доктор Фордхэм вздохнула.

— Да, можно сказать и так. Я не участвовала в этом, будучи всего лишь посредником, мы тогда действительно полагали, что действуем ради блага юной матери и ребенка. Но теперь я стала старше и мудрее, и мне кажется, что следовало бы дать Эллен больше времени поразмыслить.

— Вы считаете, что в таком случае она бы не отказалась от меня?

Доктор Фордхэм бросила на девушку пронзительный взгляд.

— Кто может знать, дорогая? Тогда все было совсем по-другому. Матери-одиночке приходилось невероятно трудно. Эллен хотела лучшей участи для своего ребенка, а Джон с Лорной были прекрасной парой. Я никогда в них не сомневалась, а была только рада помочь осуществиться их мечте. Но теперь, оглядываясь назад, я уже далеко не так уверена, что мы поступили справедливо по отношению к Эллен.

— Вы знаете, где она сейчас? — спросила Дэйзи.

Пожилая леди покачала головой.

— Последний раз я имела о ней известия, когда переслала письмо и фотографии, полученные от твоей матери. Это произошло примерно через шесть лет после удочерения. Естественно, я отправила не оригинал письма, а копию, на которой отсутствовал адрес. Тогда Эллен работала при школе-интернате для умственно и физически отсталых детей в южном Бристоле, где поселилась после того, как оставила семью, о которой я уже говорила. Теперь же, получив твое письмо, я поинтересовалась у чиновников департамента образования, по-прежнему ли Эллен там работает или перешла на другую работу, но оттуда сообщили, что она исчезла из их поля зрения в 1978 году. И она все еще была не замужем.

Дэйзи произвела быстрый подсчет — получалось, что Эллен тогда был тридцать один год.

— Может быть она оставила работу, выйдя замуж? — спросила девушка, испытывая некоторое разочарование при мысли о том, что поиски могут серьезно осложниться.

Пожилая леди кивнула.

— Ну, в общем-то я всегда предполагала, что именно поэтому Эллен перестала присылать мне поздравительные открытки. Очевидно, получив письмо твоей матери, она успокоилась и смогла обходиться без моей поддержки. Она очень любила своих подопечных — и думаю, это ей помогло.

— А как насчет той семьи, в которой она работала, будучи беременной? Могла ли она поддерживать с ними отношения? — поинтересовалась Дэйзи.

— Очень сомневаюсь, дорогая моя, — доктор Фордхэм взволнованно всплеснула руками. — Видишь ли, они страшно рассердились, когда она захотела уйти от них. Эллен была великолепной нянькой и наставницей для их ребятишек, настоящей Мэри Поппинс, и мать семейства не могла понять, почему она бросает их ради умственно отсталых детей. Я полагаю, у Эллен состоялся крайне жесткий разговор с этой женщиной.

— И сколько же она у них проработала? — спросила Дэйзи.

— Точно не помню, но не меньше года после твоего появления на свет. Она просто обожала этих мальчишек, однако приняла правильное решение. У Эллен была светлая голова, она была достойна лучшей участи. Она приходила ко мне за рекомендацией для школы в южном Бристоле, и я полностью поддержала ее намерение.

Дэйзи заметила, что на лице доктора Фордхэм появилось отстраненное выражение.

— Может быть теперь вы не посоветовали бы ей так поступать? — спросила она.

— О нет, это было достойное решение. Как раз в это время я начала сожалеть о твоем поспешном удочерении. Я не могла не заметить, что Эллен так и не оправилась от удара. У меня даже появилось ощущение, что она никогда не оправится.

Дэйзи почувствовала, как на глаза наворачиваются непрошеные слезы, но тут же осознала: ни при каких обстоятельствах она не удовлетворится теми сведениями, которые сообщила доктор Фордхэм.

— Что, по вашему, мне следует делать теперь? — спросила она.

Пожилая леди ненадолго задумалась.

— Разумеется, это может оказаться пустой тратой времени, но насколько я помню, Эллен была очень близка с некоей миссис Питерс. Та была супругой школьного учителя, а жила в той же корнуолльской деревушке, что и Эллен. Именно благодаря ей твоя родная мать добралась до Бристоля, где и родила тебя. Как раз тогда, когда она начала работать в школе, Эллен рассказывала мне, что по-прежнему регулярно навещает миссис Питерс, приезжая домой в Корнуолл. У этой деревушки еще такое смешное название — «Мистер Смит» или наподобие того.

— Маунан Смит, — Дэйзи улыбнулась. — Я все равно собиралась в Корнуолл, так что постараюсь найти ее там, — сказала она. — Если вы вспомните еще что-нибудь важное, дайте мне знать, хорошо?

— Ты очень похожа на Эллен, — внезапно проговорила пожилая женщина, глаза ее увлажнились. — У тебя волосы точь-в-точь как у нее. Не только цвет и завитки — они словно отражают свет. Мне все время кажется, что именно с ней я сейчас разговариваю…

Мгновение она молчала, пристально глядя на Дэйзи.

— Ты намного смелее ее — у Эллен была привычка опускать голову, и она редко задавала вопросы, но ты такая же красивая, как она. Разумеется, я свяжусь с тобой, если вспомню еще какие-нибудь факты.

Дэйзи поняла, что разговор окончен, и поднялась, протягивая руку.

— Огромное спасибо за помощь, — сказала она. — Но мне пора, я ведь оставила свою собаку в машине.

Доктор Фордхэм тоже поднялась. Ее рукопожатие оказалось на удивление крепким.

— Было приятно познакомиться с тобой, — ответила она, улыбаясь одними глазами. — Сообщи мне, если найдешь ее, хорошо?

Внезапно, безо всякой видимой причины, у Дэйзи возникло чувство, что она уже когда-то видела все, что ее сейчас окружало.

— Меня отдали маме в этой комнате? — спросила она.

Пожилая женщина понимающе улыбнулась.

— Действительно, дорогая, именно здесь. Тогда тут была гостиная, а операционная располагалась в подвале. Кормилица, которая ухаживала за тобой в первые дни, принесла тебя сюда около полудня, чтобы передать новым родителям. Они были бесконечно взволнованы и счастливы. Таково удочерение — радость одной женщины вырастает из горя другой.

Когда Дэйзи покидала этот дом, последние слова пожилой леди все еще звучали у нее в ушах. До этой минуты она никогда не задумывалась над тем, что чувствует мать, отдающая чужим людям своего ребенка.

Той же ночью Дэйзи долго сидела на постели, крепко прижав к себе Фреда и размышляла над тем, что поведала ей доктор Фордхэм.

Распрощавшись с пожилой леди, она долго выгуливала пса по всему Даунсу, добравшись до самой деревушки Клифтон. Она видела подвесной мост, Эйвон Гордж, заглядывала в крохотные деревенские магазинчики и чувствовала, что ей все больше нравится Бристоль. Хотя она всегда считала себя коренной жительницей Лондона, родилась Дэйзи здесь — может быть именно поэтому город так очаровал ее. Она чувствовала себя так, словно прикасалась к чему-то давно знакомому и близкому.

Позже, зарегистрировавшись в пансионате, она вышла на улицу, отыскала бар, где ничего не имели против собак, и купила рыбы с жареным картофелем, чтобы съесть ее по пути обратно. Внезапно ее охватила грусть. Вспоминая слова пожилой леди, и словно заново осознавая их скрытый смысл, она пришла к выводу, что Эллен скорее всего была обычной наивной деревенской девчушкой, которую ее работодательница, жестокая и беспринципная особа, решила лишить ребенка ради устоявшегося течения собственной драгоценной жизни. Эта дама действительно была жестокой хищницей, иначе она могла бы позволить Эллен сохранить и ребенка, и работу

— Но ведь не все люди такие, правда, Фред? — спросила она, поглаживая пса. — Ну что, останемся здесь еще на денек, побродим по окрестностям, или сразу двинемся в Корнуолл?

Фред прикрыл глаза, словно ему был безразличен завтрашний день. Сейчас он хотел спать.

Дэйзи все-таки провела еще одну ночь в Бристоле, прошатавшись перед этим много часов по городу. А рано утром двинулась в Корнуолл, намереваясь начать с Маунан Смит, переночевать там, а уж затем оказаться у дверей коттеджа в Сент-Мойзе, принадлежавшего приятелям ее отца.

Когда она добралась до Бодмина, начался дождь, но даже его свинцово-серая завеса не могла скрыть строгой и суровой красоты корнуолльского пейзажа. Приближаясь к Труро, Дэйзи почувствовала, как ее охватывает возбуждение. Наконец-то она увидит край, прославленный на весь мир Дафной дю Морье. Еще девчонкой она перечитала все ее романы. А ведь пока она с восторгом глотала страницу за страницей «Бухту французского пирата», ее настоящая мать жила вблизи описанных в книге мест!

Было около двух пополудни, когда Дэйзи подъехала к деревушке Маунан Смит. Она остановила машину у небольшого ряда магазинчиков в центре деревни и посидела несколько минут неподвижно, глядя на них. Постройки были ее ровесниками — хотя сложены они были, главным образом, из корнуолльского гранита, их архитектура явственно отражала влияние строительной моды конца шестидесятых. Интересно, где находится ферма ее деда? И живет ли здесь еще миссис Питерс?

Почтовое отделение показалось ей самым подходящим местом, чтобы начать расспросы. Уж оно-то, по крайней мере, имело такой вид, будто стоит здесь уже как минимум полвека.

— Миссис Питерс? — бесцветная женщина средних лет в пестром комбинезоне лучезарно улыбнулась Дэйзи. — Да-да, она все еще жива, хотя ее муж скончался несколько лет назад. Ее коттедж находится выше по дороге, за баром, он называется «Ласточкино гнездо».

Фред настойчиво требовал прогулки, поэтому Дэйзи взяла его на поводок и зашагала вдоль обочины по направлению к коттеджу. Дождь прекратился примерно полчаса назад, снова выглянуло солнце, и она подумала, что только осмотрится и немного выгуляет пса прежде чем снова запереть его в машине.

Дэйзи догадалась, почему коттедж носит имя «Ласточкино гнездо» еще до того, как приблизилась настолько, чтобы прочесть надпись на медной табличке у калитки. Это была мечта любого лондонца — выкрашенный в белое уютный домик с небольшими зарешеченными окнами. Пурпурные вьющиеся розы сплошь покрывали старую садовую ограду. В саду работал какой-то мужчина.

У самой калитки Дэйзи на мгновение заколебалась, не зная, стоит ли входить прямо сейчас, но мужчина, заметив ее, взял инициативу в свои руки — он дружелюбно улыбнулся и поздоровался.

Дэйзи также улыбнулась. Мужчина показался ей симпатичным — едва за тридцать, с мягкими растрепанными русыми волосами и ярко-синими глазами.

— Какая славная собачка, — заметил он, наклоняясь через стену, чтобы получше рассмотреть Фреда. — Мне нравятся шотландские терьеры, о них говорят — мал золотник да дорог, верно?

Фред встал на задние лапы, упираясь в ограду, и залаял.

— Я думаю, ему понравилось такое сравнение, — с улыбкой сказала Дэйзи.

— Вы здесь отдыхаете? — поинтересовался мужчина. — Я вас раньше не видел в наших краях.

— Собственно говоря, я здесь по делу, — ответила девушка. — Я ищу миссис Питерс. На почте мне сказали, что она живет как раз здесь.

Мужчина кивнул.

— Это моя бабушка. Входите, она всегда рада гостям.

— Но ведь я не смогу взять Фреда, — Дэйзи немного нервничала из-за того, что все произошло так быстро и у нее не осталось времени собраться с мыслями. — Я просто выгуливала его, прежде чем оставить в машине.

— Ради Бога, не делайте этого! — мужчина шагнул к калитке и распахнул ее. — У нас любят собак, да и Фреду наверняка не хочется сидеть взаперти.

— Ну, если вы настаиваете… — пробормотала девушка. — Меня зовут Дэйзи Бучен.

— А я — Тим Питерс, — он крепко пожал ее руку. — Хотел бы я знать, зачем вам понадобилась наша бабушка?

Дэйзи понравился этот дружелюбный человек.

— На этот вопрос не так-то просто ответить. В общих чертах — у меня есть основания считать, что ваша бабушка знала мою мать.

Мужчина приподнял брови, и его глаза блеснули.

— Любопытно! В большинстве случаев тем, кто хочет потолковать с бабушкой о временах минувших, далеко за сто. Ба! — крикнул он. — У нас гости!

Пока внук миссис Питерс торопливо сбрасывал башмаки в крошечной прихожей, Дэйзи уже оказалась в гостиной. Как и все остальное, та выглядела очень милой и старомодной. Невысокий потолок с перекрытием из потемневших от времени балок, камин из грубо отесанного камня, резная мебель. Через двустворчатое окно в дальнем конце гостиной, доходившее до самого пола, она увидела старушку с букетом цветов.

— Гости, Тим? — отозвалась миссис Питерс и вдруг застыла, словно громом пораженная. — Господи! — выдохнула она. — На секунду мне показалось, что это Эллен…

Дрожь возбуждения охватила Дэйзи. Великое множество раз она слышала, как люди удивлялись тому, насколько Люси и Том похожи на свою мать и порой ей становилось больно от того, что речь идет не о ней. Оказывается, здорово, когда в тебе замечают фамильные черты!

Дэйзи нерешительно приблизилась к пожилой женщине.

— Я — ее дочь, меня зовут Дэйзи, — проговорила она.

Глаза миссис Питерс округлились от удивления.

— Господи Боже мой! Это просто невероятно, — потрясенно выдохнула она. — Нет, мне нужно присесть, вы меня буквально ошарашили. Тим, не стой с разинутым ртом. Ступай и приготовь нам чаю.

Дэйзи прикинула, сколько же лет сейчас миссис Питерс. Должно быть, около восьмидесяти или чуть больше, и при этом она вовсе не выглядела «божьим одуванчиком». На лице пожилой леди практически не было морщин, а его цвету могла позавидовать любая лондонская дама среднего возраста.

— Мне будет позволено узнать, кто такая Эллен? — проговорил Тим, подходя к бабушке и забирая у нее букет. — Ты же знаешь, ба, какой я любопытный!

— Эллен Пенгелли, — коротко обронила миссис Питерс. — Бикон-фарм.

Дэйзи заметила потрясенное выражение на лице Тима и то, как старушка бросила на него пронзительный взгляд, словно советуя придержать язык. Девушка вдруг почувствовала себя незваным гостем и принялась поспешно извиняться за свое с Фредом вторжение, предлагая зайти как-нибудь в другой раз.

— Об этом не может быть и речи, дорогая моя, — возразила миссис Питерс. — Я просто в восторге от того, что вы объявились, просто немного растерялась. К тому же я обожаю собак. И пожалуйста, зовите меня Мэвис. А теперь присаживайтесь. Рассказывайте, как вам удалось меня отыскать.

Дэйзи рассказала о смерти матери и поездке в Бристоль к доктору Фордхэм.

— Доктор не имела ни малейшего понятия о дальнейшей судьбе Эллен, — закончила она свою историю. — Однако она знала о вас и сказала, что, по ее мнению, вы сможете сообщить мне о моей родной матери гораздо больше.

— Да, я действительно могу немало порассказать об Эллен, — задумчиво проговорила пожилая леди. — Но с тех самых пор я ничего не слышала о ней… — голос ее дрогнул. — С тех пор, как случился этот пожар.

— Пожар? — переспросила Дэйзи. — Что за пожар?

Мэвис взглянула на внука, словно ища поддержки.

Тим шагнул к Дэйзи и застыл, опустив голову.

— Прошу прощения, Дэйзи… Боюсь, это не самое лучшее начало знакомства с историей вашей семьи. Дело в том, что все они погибли, когда ферма сгорела…

Глава семнадцатая

Дэйзи с ужасом уставилась на Тима и миссис Питерс.

— Нет! — выдохнула она.

— Но не Эллен, — быстро произнесла Мэвис Питерс, наградив внука еще одним выразительным взглядом. — Твой дедушка, его жена и твоя тетка Джози. Эллен же находилась в Бристоле, когда все это случилось.

— Как… как это произошло? — запинаясь, пробормотала Дэйзи.

— Ночью, в октябре семьдесят восьмого, — сказал Тим. — До сих пор никто толком не знает, с чего все началось. Тогда я гостил у бабушки перед поступлением в университет в Ньюкасле. Никто ничего не заподозрил до самого утра, а к тому времени от фермы осталась лишь закопченная груда камней. Понимаете, место уж больно глухое, это вверх по дороге, ведущей от маенпортского пляжа — вы, вероятно, именно по ней сегодня приехали. Ферма Бикон-фарм расположена в низине за густой чащей деревьев.

— Какой ужас, — прошептала Дэйзи. — Как могло случиться, что все они погибли? Неужели никто не спасся?

Она не знала своих родственников, но было жутко думать о людях, сгоревших заживо.

Тим пожал плечами.

— Они вполне могли задохнуться от дыма тлеющего поролона, который есть в любом диване. Кроме того, ночь была ветреная, и от этого пламя бушевало еще сильнее. К тому времени, когда приехала пожарная команда, все было кончено.

— Давай-ка выпьем чаю, Тим, — решительно вмешалась пожилая леди, взглянув на Дэйзи. — Мне очень-очень жаль, дорогая. Не стоило говорить об этих страшных вещах в первые же минуты, как вы оказались здесь.

Когда Тим принес поднос с чайными принадлежностями и наполнил чашки, Дэйзи наконец решилась заговорить об Эллен.

— Должно быть трагедия стала для нее ужасным потрясением.

— Да, это правда. После кошмара на ферме Эллен изменилась, — проговорила миссис Питерс, и голос ее снова дрогнул. — Мы постоянно поддерживали отношения с тех самых пор, как она уехала из деревни. Эллен писала или звонила по крайней мере раз в месяц и всегда заходила ко мне, когда приезжала навестить родителей. Но она буквально обезумела от горя, узнав от бристольских полицейских чудовищную новость, и даже не смогла приехать на похороны.

— Господи помилуй! — воскликнула Дэйзи.

Тим подался вперед в кресле.

— Не хотите ли взглянуть на то место, где была ферма? — спросил он. — Мне не хотелось бы прерывать вашу беседу, но скоро стемнеет, а вам, Дэйзи, определенно следует побывать там. Мы прогуляемся напрямик через поля вместе с Фредом.

Миссис Питерс благодарно взглянула на него.

— Отличная мысль, Тим, — кивнула она. — Но ты уж постарайся привести Дэйзи обратно. К тому времени я соберусь с мыслями и решу, что следует рассказать ей об Эллен и остальной семье.

Девушка поняла, что пожилая леди и в самом деле пережила серьезное потрясение, поэтому Тим хочет дать ей возможность отдохнуть. Дэйзи вовсе не была уверена, что так уж рвется посмотреть то место, где некогда стояла ферма, но сейчас самое разумное — отправиться туда.

— Это очень любезно с вашей стороны, — ответила она. — Кроме того, мне еще нужно найти место для ночлега. Не посоветуете ли вы мне какой-нибудь пансионат неподалеку, где не будут возражать против Фреда?

— Но ведь вы можете остаться у нас, — мгновенно предложила миссис Питерс. — Нет-нет, не спорьте, — продолжала она, заметив, что Дэйзи готова возразить. — У нас есть свободная спальня, и мы будем только рады, верно, Тим?

— Конечно, Дэйзи, — произнес тот с улыбкой. — Полагаю, вам обеим найдется о чем поговорить.

— Ваша бабушка такая славная, — сказала Дэйзи, когда она и Тим уже шагали по тропинке, огибавшей тылы деревни.

— Да уж, она такая, и вдобавок немного сентиментальна, — заметил он. — Прошу меня извинить, я буквально навязал вам эту прогулку, однако мне показалось, что бабуле нужно прийти в себя. Это не только из-за вашего неожиданного появления, но и из-за Эллен. Думаю, мне следует предупредить вас о некоторых вещах, которые могут расстроить ее еще сильнее.

Дэйзи подняла на него недоумевающий взгляд.

— Видите ли, бабушка просто обожала Эллен, — продолжал Тим. — Когда я был мальчишкой, то и понятия не имел о причине их дружбы — просто считал Эллен какой-то нашей дальней родственницей. Но потом, после пожара, бабушка долгое время была совершенно убита, и мой дед объяснил мне, что она скорбит по Эллен и рассказал, насколько близки они были. Меня удивило слово «скорбит» — в конце концов, ведь Эллен не погибла при пожаре, — но дед сказал, что бабушка не понимает, почему Эллен отвернулась от нее.

— Отвернулась? Значит она больше не писала и не приезжала? — спросила Дэйзи.

Тим кивнул.

— Именно так. Бабушкины письма к Эллен возвращались с пометкой «адресат выбыл». Только спустя пару лет тетушка Изабелла рассказала мне о вашем рождении, Дэйзи, и о том, какую роль сыграла бабушка. Даже моя мать об этом не знала.

— Как все странно, — задумчиво проговорила Дэйзи. — Но должна же существовать какая-то веская причина того, что Эллен оборвала все связи?

— Ба приведет вам их сегодня вечером добрый десяток. — Тим горько усмехнулся. — Всякий раз, когда мы видимся, она изобретает очередную уважительную причину — вроде того, что Эллен хотела начать совсем новую жизнь, с чистого листа. Печальное детство, загруженность работой и прочее — все это выеденного яйца не стоит, уж поверьте мне. Между нами — я заранее прошу прощения, если вам будет неприятно это слышать, — я считаю Эллен довольно-таки эгоистичной сучкой.

Его внезапное озлобление неприятно поразило Дэйзи.

— Ну что ж, вы выразили свою точку зрения достаточно откровенно.

Тим густо покраснел.

— Боже праведный, вечно я болтаю лишнее, — выдавил он, уставившись себе под ноги. — Но ба — самая добрая и великодушная женщина на свете. Она ничего не ждет от людей, она просто заботится о них. Уж Эллен-то должна была это знать, так что мне трудно найти для нее оправдание.

Дэйзи поняла причину его резкости.

— Вы, наверное, много времени проводите с вашей бабушкой? — спросила она.

— Как только появляется возможность, — Тим улыбнулся. — Я преподаю в школе неподалеку от Эксетера, поэтому каникулы обычно провожу здесь. Но ребенком я жил у нее почти постоянно. Моя мать была слишком озабочена своей карьерой и постоянно спихивала меня бабушке.

— А вы сами знали Эллен?

— Да, но не слишком хорошо. Я застал всего несколько ее визитов. Эллен показалась мне довольно симпатичной, расспрашивала о школе и всякой всячине, но не стану утверждать, что она произвела на меня сильное впечатление. Вы же знаете, как это бывает у детей — они не обращают особого внимания на взрослых, если им не нужны деньги или те не начинают себя странно вести… Зато я запомнил вашу тетку Джози, хотя и видел ее всего однажды.

— Она предложила вам денег или странно повела себя? — с усмешкой поинтересовалась Дэйзи. В откровенности Тима было что-то заразительное.

— Нет, — рассмеялся он, — но попыталась со мной флиртовать, а это меня просто сразило. Ведь я был всего лишь прыщавым восемнадцатилетним юнцом, а она такой шикарной и знаменитой.

— Знаменитой? — воскликнула Дэйзи. — Каким это образом?

Тим уставился на нее чуть ли не с ужасом.

— Неужели вы не знаете, кем она была?

Дэйзи покачала головой.

— Единственное, что я знала до сегодняшнего дня, так это имя младшей сестры Эллен — Джози. Теперь я узнала о ее гибели при пожаре. Чем же еще она была известна?

— Вы ничего не слышали о знаменитой фотомодели Жожо?

Дэйзи нахмурилась. Вопрос Тима вызвал в ней какой-то слабый отклик, будто она не раз слышала это имя по радио или видела на журнальных страницах. Но и только.

— Даже если слышала, откуда мне было знать, что она — моя тетка? В семьдесят восьмом мне было всего четырнадцать.

Тим выглядел озадаченным.

— Конечно, вы не могли знать… Глупо с моей стороны. Я думал, доктор из Бристоля кое-что говорила вам о ней.

— Нет, ни слова.

— Жожо была так же известна в конце шестидесятых — начале семидесятых, как Твигги и Джин Шримптон. Ну, знаете, одна из тех, кого называли «лицо шестидесятых».

— Правда? — воскликнула Дэйзи.

Все еще больше запутывалось.

— Я был еще слишком мал, чтобы интересоваться тем, как складывалась ее карьера, — Тим ухмыльнулся. — Я навострил ушки только когда мне исполнилось четырнадцать, а к тому времени ее звезда уже закатывалась. Джози путалась с рок-идолами, принимала наркотики и вообще вела себя предельно скандально. Разумеется, это было чертовски интересно для мальчишки, запертого в закрытой школе, особенно если учесть, что суперзвезда была родом из одной деревни с моей бабушкой. Я зачитывался газетными сплетнями о ней. Когда Джози была на пике славы, ее фотографии можно было увидеть повсюду. Крошечная мини-юбка, огромные глаза, ослепительные волосы, килограммы драгоценностей. Я сам стал в школе чем-то вроде знаменитости, потому что имел к ней некое отдаленное отношение. Но увидеть Жожо во плоти мне удалось только единственный раз — накануне пожара. Она заглянула в почтовое отделение и там заговорила со мной.

Дэйзи бледно улыбнулась, представив кучку подростков, с вожделением рассматривающих соблазнительные картинки на страницах журнала.

— Я чувствую, что окончательно запуталась, — призналась она. — Сначала пожар, теперь это. Ваша бабушка не ошиблась, говоря, что нам нужно многое обсудить.

Вместо ответа Тим поднял с земли палку и бросил ее Фреду.

— Разговор об Эллен для бабушки — словно ходьба по тонкому льду. Одно критическое замечание, и она мгновенно раздражается. Но упоминания о Джози также порой небезопасны. Она у нас очень либеральная леди, однако некоторые поступки, которые приписывают Джози, продолжают глубоко шокировать ее.

— Рехнуться можно! — Дэйзи улыбнулась. — Похоже, Жожо была занятной особой.

— Согласен, — сказал Тим, посмеиваясь. — Я исхожу только из своего кратковременного знакомства с ней. Но у меня есть подозрение, что о жизни семейства Пенгелли бабушке известно гораздо больше, чем она кому-либо рассказывала. Она может быть очень скрытной, особенно если ей доверили чью-то тайну. Одно я знаю определенно: Вайолет, мачеха Эллен, была очень жестока с ней в детстве и одновременно до безумия любила Джози. Мне также известно, что Альберт и Вайолет готовы были перегрызть друг другу глотку по любому поводу. Из этого я самостоятельно сделал кое-какие выводы.

— Например? — спросила Джози.

— Ба попросту закрывала глаза на некоторые недостатки Эллен, поскольку любила ее. Возможно, Эллен не хватало материнского тепла, а потом, когда она получила большие деньги, оказалось, что миссис Питерс ей больше ни к чему.

Дэйзи нахмурилась.

— Вы меня опять озадачили, — проговорила она. — Какие деньги?

— Наследство. После пожара ей досталась земля, на которой стояла ферма. Эллен удачно продала ее консорциуму отелей, получив целое состояние.

История становилась все более и более запутанной. Когда Дэйзи ехала сюда из Бристоля, она представляла себе Эллен робкой и нежной девушкой, чуть ли не мученицей. Теперь прямо у нее на глазах она превращалась в эгоистичную, хладнокровную и жестокую охотницу за наживой.

— Прошу прощения, я все время забегаю вперед, забывая о том, что вам не известна история вашей семьи, — повинился Тим. — Мой интерес к ней возник уже после пожара, поэтому мне пришлось идти по следу в обратном направлении, прежде чем удалось выяснить некоторые детали. Нам с бабушкой нужно усадить вас у камина и рассказать все подряд, от начала до конца. А уж вы делайте собственные выводы. Я лично считаю, что вы не сможете понять, какой была Эллен на самом деле, не услышав о ее семье — ведь вы ничего не знаете о вражде, существовавшей между Альбертом и Вайолет, и их бесконечных скандалах из-за продажи фермы. Это предопределило характер Эллен, а также то, что с ней произошло потом. Да и судьбу Джози заодно.

— Понимаю, — проговорила Дэйзи, не понимая ровным счетом ничего.

Тим, вероятно заметив озадаченное выражение ее лица, сочувственно хмыкнул.

— Когда-то ба сказала, что просто не представляет, как сумеет все это объяснить вам, если вы объявитесь. Вряд ли она и в самом деле ожидала вашего появления. Но тут, словно гром с ясного неба, возникаете вы со скотч-терьером на поводке, прошлое обретает реальные очертания, а старые раны начинают болеть еще сильнее.

Трудно представить, что почувствовала Дэйзи, когда Тим, не переводя дыхания, выложил ей историю Клэр, девушки из высшего общества, которая вышла замуж за фермера Альберта Пенгелли, поселилась с ним на ферме, а потом бросилась в море вместе со своим ребенком.

— Моя бабушка совершила такое! — вскричала Дэйзи. — Не может быть, вы просто все выдумали!

— Ничего подобного, — твердо проговорил Тим. — Именно это я подразумевал, утверждая, что история семьи имеет очень большое значение.

И далее пояснил, что никто никогда не узнал в точности, был ли это несчастный случай или самоубийство, но благодаря этому событию на сцене появилась Вайолет, вышла замуж за Альберта и родила Джози.

— Разница в возрасте между девочками составляла два с половиной года, однако они были похожи, как близнецы, а волосы у обеих были такие же, как у вас. Эллен не знала о том, что они не были родными сестрами до тех пор, пока кто-то из деревенских жителей не проболтался.

— Теперь я действительно понимаю… — проговорила девушка, мысленно возвращаясь к тому моменту, когда Люси крикнула ей, что она — кукушонок в чужом гнезде. И хотя Дэйзи была уже взрослой и прекрасно знала о факте собственного удочерения, все равно было больно вспоминать об этом. — А Вайолет, какой она была? Разве она не могла все объяснить разумно, не травмируя ребенка?

Тим рассмеялся, но в его смехе не было веселья.

— Едва ли. Мы с ней иногда встречались, когда я ходил к бухточке искупаться. Я всегда считал ее ведьмой. Не думаю, что вам удастся найти человека, который сказал бы о ней доброе слово. Ба иногда пыталась обнаружить в ней хоть каплю человеческого, но кажется даже ей это не удалось.

Они уже были у перелаза через живую изгородь, и тропа привела их обратно на дорогу, по которой Дэйзи проезжала сегодня днем. Тим заметил, что все дома, тянувшиеся вдоль дороги, выстроены за последние двадцать лет. Раньше здесь была несусветная глухомань.

— Эллен с Джози чувствовали себя оторванными от всего мира, — задумчиво произнес он. — Без телевизора и телефона, а электричество у них появилось только тогда, когда они начали взрослеть. И никого, кроме родителей, которые вечно грызлись между собой.

Тем временем тропа превратилась в подъездную аллею со щегольским указателем, на котором золотыми буквами значилось: «Отель Роузмюллион». Невысокая каменная ограда отделяла угодья отеля от обочины дороги, сквозь густые заросли кустарника сквозила ухоженная зелень лужаек.

— Это ведь еще не ферма, правда? — спросила Дэйзи, останавливаясь.

— Она самая, только местечко теперь здорово отличается от того, что когда-то называлось Бикон-фарм, — Тим рассмеялся. — Насколько мне помнится, тогда за кустами валялся сломанный дощатый забор, а подъездная дорога была обычной грязной колеей, усеянной выбоинами.

Дэйзи в изумлении смотрела на окружавшее ее великолепие.

— Попробуйте представить, что указателя нет, как нет ни лужаек, ни бетонированной подъездной аллеи. — Он лукаво улыбнулся. — Я попробую помочь вам увидеть, как выглядела старая ферма тогда, когда там жили Эллен и Джози. Для этого нужно пройти через лес.

Свистнув Фреду, он взял Дэйзи под руку, и они вернулись к тому месту, откуда начиналась тропинка, ведущая к пляжу в бухточке. Тропа казалась еле заметной — густые заросли обступали ее справа и слева.

— Этим путем я ходил с дедушкой купаться, — сказал Тим. — Тропа не очень изменилась, только самые топкие места засыпаны щебнем.

Ветви деревьев, смыкаясь, образовывали арки у них над головами. Покатые склоны по обе стороны дорожки покрывали россыпи чистотела, анемоны и пролесков, которые вот-вот должны были зацвести. Казалось, тропинка будет виться еще целую вечность, но вот наконец деревья поредели, а за невозделанным полем показалось море.

— Вся земля здесь принадлежала Альберту, а до того — его отцу и деду, — сказал Тим. — Вести хозяйство было очень трудно, почти невозможно, однако он категорически отказывался продать часть своих владений под кемпинг или стоянку для жилых трейлеров, что могло принести ему приличные деньги…

Слева показался фасад отеля, и Тим внезапно остановился.

Если бы Дэйзи не знала, что отель появился здесь всего двенадцать лет назад, она бы решила, что тот стоял здесь всегда. Это было здание, выстроенное в духе старинных богатых усадеб, с раздвижными рамами оконных переплетов, широкими ступенями, ведущими к массивным входным дверям, и каменным портиком, увитым глициниями.

— Попробуйте представить, что всего этого нет, — произнес Тим, обводя панораму широким жестом. — Вообразите на этом месте приземистую каменную лачугу, которая за много лет обросла самыми разнокалиберными пристройками и клетушками. Фасад смотрит в лес, а задняя дверь выходит к морю. Собственно говоря, этот дом стоял там, где сейчас проходит подъездная аллея отеля. Гости, сидящие у окон столовых и гостиных и восхищающиеся видом бухты, находятся как раз над тем местом, на котором раньше был сад перед домом. Но сад — чересчур громко сказано, это была запущенная лужайка с десятком фруктовых деревьев, обнесенная гнилым деревянным заборчиком. Несколько старых сараев, амбар справа от дома — это все.

Дэйзи кивнула. На фотографии, где были сняты Эллен и Джози, виднелась часть дома с каким-то деревом позади, как и описывал Тим. Однако ухоженное здание отеля, окруженное тщательно выстриженными лужайками и аккуратными цветочными клумбами, затмевало призрак сельской нищеты.

— Мне остается только хвастать, что все это некогда принадлежало моему деду, — с улыбкой проговорила она.

— Давайте спустимся к бухте, — предложил Тим, подзывая Фреда, носившегося между деревьями. — Уж там действительно ничего не изменилось, если не считать того, что Национальный совет по туризму и экскурсиям проложил сносную тропинку в скалах.

Когда они оставили прилизанные угодья отеля позади, Дэйзи поняла, почему ее дед не хотел расставаться со своей собственностью. От здешней красоты захватывало дух. Бурлящий поток, смешение вереска и полевых цветов, сочная трава и шершавые серые валуны могли потягаться с самой причудливой фантазией лучшего ландшафтного дизайнера.

На лугах, круто поднимающихся вверх по обе стороны тропинки, где Альберт пас принадлежавших ему коров и овец, теперь бродили несколько коренастых пони, но остальное осталось по-старому. Ей почудилось, что внизу, в маленькой бухте, она видит двух растрепанных рыжеволосых девчонок, ловящих крабов в лужах под скалами. Все казалось настолько знакомым, словно она впитала память об этом месте еще в материнской утробе.

— Когда я был маленьким, мне страшно хотелось, чтобы эта ферма была нашей, — признался Тим, бросая в волны камешки. — Именно так я всегда представлял идеальное место для жизни.

Дэйзи с изумлением огляделась. Вокруг ни души — туристический сезон еще не начался. И от этого полнейшего покоя, мягкого шороха волн и криков чаек сердце у нее сжалось.

— Тем не менее Эллен забеременела, после чего сбежала в Бристоль, а Джози стала моделью, — со вздохом произнесла она. — Мне кажется, я ни за что не рассталась бы с этим местом.

— Джози тоже сбежала, когда ей исполнилось пятнадцать, — заметил Тим. — Ведь мы смотрим на ферму совсем другими глазами, чем они. Мы пользовались городским комфортом, не были лишены общества сверстников. Бабушка говорит, что Эллен безумно любила Бикон-фарм, но не успела она стать полноправной владелицей фермы, как тут же поспешила избавиться от нее.

Уже после возвращения в «Ласточкино гнездо», где жарко пылал камин, так как после захода солнца ощутимо похолодало, миссис Питерс рассказала Дэйзи о знакомстве с Эллен, и том, насколько тяжело девушке жилось дома. Словно зачарованная Дэйзи слушала эту незатейливую повесть о трудной и грубой жизни на ферме, о суровом, замкнутом Альберте и жестокой мачехе.

Обрисовав, так сказать, фон событий, пожилая леди перешла к тому, как уговорила Эллен отправиться в Бристоль, чтобы родить там ребенка.

— Я так и не смогла решить, правильно ли поступила, дав ей этот совет, — вздохнула она. — Может быть мне следовало убедить ее все рассказать отцу.

— Сомневаюсь, что это стало бы правильным решением, — задумчиво произнесла Дэйзи. — Одно совершенно определенно: мое детство было лучше, чем то, которое могла дать мне Эллен при таких обстоятельствах.

— Но она так никогда и не оправилась от потрясения, связанного с потерей ребенка, то есть вас, Дэйзи, — взволнованно проговорила миссис Питерс. — Эллен вела достойную жизнь, много работала, у нее были друзья. Она утверждала, что все позади, однако я постоянно чувствовала в ней тщательно скрываемую тоску. Я искренне желала ей встретить хорошего человека, выйти за него замуж и нарожать кучу детей, но Эллен убедила себя, что ее цель — помогать больным детям, тем, кому она по-настоящему нужна. Это не громкие слова — она действительно так думала, отдаваясь своей работе настолько, что ее не заботило даже то, как она выглядит.

Пожилая леди покачала головой, словно до сих пор не могла смириться с этим.

— Случалось, что я буквально умоляла Эллен распустить ее чудесные волосы, накрасить ресницы и губы, купить себе какую-нибудь красивую тряпку. Но она только смеялась в ответ и говорила, что оставляет все это для Джози.

— Эта ее печаль была связана с потерей ребенка, или виной тому был мой отец? — спросила Дэйзи. — Вы что-нибудь знаете о нем?

— Да, дорогая моя, знаю, — миссис Питерс умолкла на полуслове, обратив настороженный взгляд к Тиму. Дэйзи догадалась, что этим знанием она не поделилась даже с ним и не была уверена, стоит ли делать это сейчас.

— Расскажите же! — принялась умолять Дэйзи. — Все это было так давно, и я уверена, что Эллен не стала бы возражать, чтобы об этом узнали Тим или я. Он был женат? Поэтому она не могла никому рассказать о нем?

— Нет, он не был женат, по крайней мере так говорила Эллен. Проблема состояла в том, чем он зарабатывал, к тому же он оставил ее, не сказав на прощание ни слова. Твой отец выступал в цирке.

Глаза Дэйзи изумленно расширились, затем она испустила сдавленный смешок.

— Вот это да! Только не говорите мне, что он был клоуном, я этого не переживу!

Тим рассмеялся, но миссис Питерс оборвала его сердитым взглядом.

— Нет, он был не клоуном. Он был акробатом на трапеции.

— Это же потрясающе! — восторженно воскликнула Дэйзи. — Ведь вы не шутите, нет?

— Конечно нет. Но если это кажется потрясающим вам, Дэйзи, то для Альберта это было примерно то же, что породниться с дьяволом. Впрочем, тут и говорить не о чем, поскольку цирковая труппа уехала прежде чем Эллен догадалась о своей беременности.

— О Боже, я, кажется, понимаю, что вы хотите сказать… — испуганно пробормотала Дэйзи, внезапно осознав, какой ужас пережила молодая девушка.

— Он был одной из самых ярких звезд цирка, — сказала миссис Питерс. — В наши дни он, вероятно, был бы какой-нибудь знаменитостью, но раньше люди относились к цирковым артистам иначе.

— Это кое-что мне объясняет, — сказала Дэйзи. — Я неплохая гимнастка, когда-то даже выигрывала призы и все такое. По крайней мере буду знать, откуда все это взялось.

— Похоже, вы до сих пор этим гордитесь, — поддел ее Тим.

— Так и есть, — ответила Дэйзи, открыто улыбаясь. — Это мой единственный талант, совершенно уникальный для семьи, где никто не в состоянии сделать даже стойку на руках.

— Видишь, ба, теперь тебе не стоит волноваться, — смеясь, заявил Тим и многозначительно взглянул на миссис Питерс. — Твоя самая страшная тайна сделала Дэйзи счастливой.

— Не болтай ерунды, Тим, — горячо возразила пожилая леди. — Я молчала только потому, что меня просила об этом Эллен. Я не видела и до сих пор не вижу в этом ничего постыдного.

— Все могло быть гораздо хуже. Мой отец мог, к примеру, оказаться специалистом по борьбе с крысами. — Дэйзи улыбнулась. — Хотела бы я, чтобы он вернулся к Эллен, это было бы так романтично.

— У меня никогда не возникало ощущения, будто она стыдится своей любви к нему. Были только обида и боль от обмана, ведь Эллен верила в его чувство, — сказала миссис Питерс.

— Я тоже любила одного-двух совершенно никчемных мужчин, — призналась Дэйзи, — так что я ей сочувствую.

К обеду были поданы бифштекс и пирог с почками, за ними последовал изумительный шоколадный мусс. За столом миссис Питерс продолжала рассказывать Дэйзи все, что знала о семье Пенгелли, причем гораздо подробнее, чем Тим. Пожилая леди была превосходной рассказчицей, память ее хранила мельчайшие детали, поэтому Дэйзи теперь неплохо представляла себе всех действующих лиц.

— Как вы думаете, что случилось с Клэр? — наконец спросила девушка. Она уже успела прикинуть: доживи ее бабушка до сего дня, она, пожалуй, была бы старше Мэвис Питерс. — Это было самоубийство или все-таки несчастный случай?

— Скорее всего, самоубийство, — ответила миссис Питерс. — Если бы она просто отправилась прогуляться по скалам с малышом, то была бы чрезвычайно осторожна и держалась подальше от края утеса. Можно предположить, что она переживала послеродовую депрессию. Разумеется, в то время о таких вещах ничего толком не знали, от них попросту отмахивались, называя «проблемами с нервами». А Клэр была тонко чувствующей и легко возбудимой молодой женщиной.

Она умолкла на мгновение, хмуря брови.

— Полагаю, что Клэр вышла замуж за Альберта, поддавшись порыву страсти, его образ жизни и характер должны были казаться очень романтичными девушке, воспитанной в тепличных условиях. Кроме того, в молодости он был очень хорош собой, этого не отнимешь. Но двое детей за такое короткое время, да еще и в жутких условиях фермы, оказались для нее непосильной ношей.

— Неудивительно, что я никогда не была вполне нормальной, — заметила Дэйзи, слегка улыбаясь. — Суровые нелюдимые мужчины, чокнутые женщины, акробаты на трапециях — вот так родословная!

— Ваша мать, Дэйзи, была одной из лучших женщин, которых я когда-либо встречала, — резко проговорила миссис Питерс. — Она была чрезвычайно умной, добросердечной и трудолюбивой. Единственный ее недостаток заключался в том, что она постоянно стремилась сделать лучше жизнь других людей. И никогда — свою собственную.

— Но ведь она изменилась, получив эти деньги, так ведь? — возразила Дэйзи, забыв, что об Эллен не полагается говорить ничего дурного. — После этого ей стали не нужны ни ферма, ни старые друзья.

Миссис Питерс с упреком взглянула на Тима.

— Тебе не следовало представлять это в таком свете, — с негодованием бросила она. — Ты же знаешь, что я никогда не поверю, будто она порвала со мной из-за этих денег. Я продолжаю предполагать нечто вроде помутнения рассудка, такое может случиться с любым тонко чувствующим человеком после пережитого ужаса.

— Я уверена, что вы правы. Кто еще мог знать ее так хорошо, — поспешно вмешалась Дэйзи. Ее жег стыд за невольно причиненную этой доброй и преданной женщине боль. — Может быть Эллен еще вернется. Я надеюсь на это. Но теперь я хочу послушать о Джози.

Она вынула из сумочки фотографию, на которой сестры были вместе, и протянула ее пожилой леди.

— Эллен прислала это моей матери, когда мне было лет шесть или семь, — сказала Дэйзи. — Я хочу кое в чем разобраться. Почему она отправила именно этот детский снимок? Я чувствую, что он имел для нее какое-то особое значение, и поэтому хочу побольше узнать о ее младшей сестре.

— Эллен любила Джози, они были не только сестрами, но и лучшими подругами, а это случается редко, — произнесла миссис Питерс после паузы. — Этот снимок был сделан незадолго до того, как Эллен узнала, что Вайолет — не ее мать.

Она в подробностях припомнила рассказ Эллен об инциденте на школьном дворе, о том, как отвратительно обращалась с девочкой после этого Вайолет, и как она поняла, что ее жизнь уже никогда не будет прежней.

— Я считаю, что для Эллен этот снимок служил символом безмятежного счастья, а все происшедшее позже изначально было приправлено горечью. У большинства из нас много счастливых воспоминаний, для нее же эта фотография была единственной отдушиной. Поэтому Эллен и хотела, чтобы фото хранилось у тебя.

— Я понимаю, — Дэйзи снова почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. — Но прошу вас, расскажите мне о Джози, ведь для Эллен это было так важно!

— Самое главное, что вам следует знать о Джози, это историю ее побега из дома, причинившего много горя семье, — сказала миссис Питерс. — Она удрала сразу же после того, как ей исполнилось пятнадцать — в июле, через два месяца после твоего рождения. Эллен была тогда очень плоха. Вся деревня мгновенно узнала о бегстве девчонки, потому что Альберт позвонил в полицию из бара и заявил, что Джози не вернулась домой после уик-энда, проведенного у подруги в Фальмуте. Он также позвонил Эллен в Бристоль, чтобы проверить, не туда ли она отправилась.

— Сколько же прошло времени, прежде чем родители узнали, где она?

— Спустя несколько дней Джози прислала открытку без обратного адреса, в которой писала, что находится в Лондоне. Потом было еще несколько — она сообщала, что нашла хорошую работу и удобное жилье, но по-прежнему не указывала адрес. Можете себе представить, что чувствовали при этом ее близкие!

— Мои родители были бы потрясены.

— То же самое испытывали Альберт и Вайолет. В деревне считали, что драма на этом не закончится — ведь Джози была смыслом жизни для матери. Но вышло по-иному. Эллен позднее говорила мне, что это событие каким-то образом положило конец вражде между ее родителями. Эллен это в некоторой степени утешало.

— Значит Эллен вернулась домой? — спросила Дэйзи.

— Всего на неделю, это был один из самых мужественных ее поступков. После всего, что ей пришлось пережить, она была вынуждена еще и выслушивать упреки мачехи, считавшей, что Джози покинула родной кров под влиянием старшей сестры. Но Эллен все равно пыталась успокоить родителей. Такой уж она была — прежде всего думала о других, а уж потом о себе…

Миссис Питерс умолкла, поднеся платок к увлажнившимся глазам.

— Я и сегодня не понимаю, как ей удалось держаться все это время, не дав повода ни одному из родителей догадаться, что она сама и пережила трагедию. Иногда Эллен прибегала сюда отвести душу и поговорить о тебе, Дэйзи, и о младшей сестре. Ей ли было не знать, почему Джози не хотела сообщать родителям свой лондонский адрес, но в тоже время Эллен глубоко задело то, что Джози не позвонила ей в Бристоль накануне побега и ничего не спросила о ребенке.

Дэйзи вспомнила о своих отношениях с Люси.

— Ни для кого не секрет, что сестры могут быть жестокими и черствыми, — проговорила она.

— Это так, однако не забывайте — с самого детства они были друг для друга всем на свете, — возразила пожилая леди. — Эллен доверилась Джози, когда забеременела, та была единственным человеком, не считая меня, который знал, зачем Эллен уехала в Бристоль. Поэтому можете себе представить, какую обиду испытывала она от того, что Джози не доверила ей свою тайну и даже не попыталась морально поддержать Эллен.

— А как же им все-таки удалось выяснить, где прячется Джози? — спросила Дэйзи.

— Они не знали этого очень долго, больше года. Но перед Рождеством один из таблоидов напечатал статью о молодой девушке, сбежавшей из дома, поместив также фотографию, сделанную на Паддингтонском вокзале. На фотографии была Джози.

Мэвис поднялась и подошла к бюро. Выдвинув ящик, она извлекла из него плотную папку.

— Я думаю, вам стоит самой прочесть это, — сказала она. — Надеюсь, вы поймете, что мы все тогда чувствовали.

Дэйзи раскрыла папку. У нее перехватило дыхание, когда под заголовком «Беглянка» она увидела трогательную фотографию девчушки, которой на вид было не больше тринадцати, с волосами, заплетенными в косички. По ее щекам текли слезы, в руке девочка отчаянно сжимала ручку своего чемоданчика.

— Это было обыкновенное жульничество, — проговорил Тим, пока Дэйзи читала о Марке Кинсэйле, фотографе, сделавшем снимок. — Судя по тому, что Эллен рассказала бабушке много позже, этот малый, Кинсэйл, с самого начала намеревался разыграть своего рода сказку о Золушке.

— Но Вайолет и Альберт, увидев газету, должно быть решили, что все это чистая правда? — ужаснулась Дэйзи. — Господь всемогущий, как они, наверное, переживали!

Мэвис кивнула.

— Да, это оказалось для них страшным ударом. Вся деревня видела статью, все тревожились о Джози. Там ведь шла речь о молоденьких девушках, попадающих в лапы торговцев живым товаром, и тому подобном. Вайолет едва не лишилась рассудка. Больше того, газетчики напечатали целую серию статей о всякой мерзости, с которой приходится сталкиваться подросткам, убежавшим из дома, и еженедельно публиковали снимок Джози, якобы разыскивая ее. Прошло четыре недели, прежде чем они объявили, что девочка нашлась. Листайте дальше, сами увидите.

Дэйзи поморщилась, добравшись до газетной полосы, озаглавленной «Найдена!».

Здесь Джози выглядела намного искушеннее и взрослее, на ней была только мужская рубашка, надетая поверх трусиков и лифчика. Автор статьи утверждал, что располагает информацией о том, что Джози нашла работу в одном из так называемых «фотоклубов», где мужчины вносят почасовую оплату за право съемки начинающих моделей. При этом ни у одного из мужчин камера не заряжена пленкой, а девушек частенько заставляют принимать позы, граничащие с порнографией. Впоследствии об этом якобы прослышал Марк Кинсэйл и посетил «фотоклуб», где «случайно» сделал кадр с полураздетой Джози. Статья заканчивалась сентиментальными заверениями в ее совершеннейшей невинности, восторженными дифирамбами красоте девушки и болтовней о том, как выдающийся фотограф распознал талант настоящей модели, которому требуются только возможности для развития.

— Вся эта чушь шита белыми нитками, — сказала Дэйзи, отрываясь от газетного листа, уже успевшего пожелтеть. — Но наверняка Альберт и Вайолет приняли ее всерьез. Есть хоть капля правды в том, что Джози едва не угодила в сети торговцев несовершеннолетними?

— Я предполагаю, что газетчики знали о ее работе для такого клуба еще до того, как опубликовали самую первую фотографию. Им было просто наплевать на судьбу молоденькой девочки, — гневно выпалила миссис Питерс. — Альберт и Вайолет приехали в Лондон к редактору этой самой газеты и умоляли назвать им адрес Джози, но их попросту выгнали и посоветовали не лезть не в свое дело. Поступи они так с моим ребенком — я могла бы совершить убийство!

— Если не считать кучи неприятностей, которые газетчики доставили семье Пенгелли, — заметил Тим, — это была довольно ловкая афера, нацеленная на раскрутку Джози. Их публикации привлекли внимание всей Англии и заставили сотни тысяч читателей страстно желать, чтобы девочка нашлась живой и невредимой. Потом они еще разок сыграли на сострадании, продемонстрировав, откуда Джози сбежала и куда угодила. Они процитировали высказывания Альберта, выставив его злобным невежей и грубияном, Вайолет превратили в монстра, а ферму — в крысиную нору. Все это было подготовкой к тому моменту, когда Джози предстанет перед публикой как фотомодель Жожо, имидж которой выстроен на образе заблудившейся крошки с трагическим детством.

Дэйзи перебирала вырезки. Нетрудно было понять, о чем говорит Тим. Фермерский дом, сфотографированный зимой, действительно выглядел как труп бродяги. Вайолет застали в тот момент, когда она кормила кур — грузная и неряшливая, в резиновых сапогах и засаленном фартуке. Что до Альберта, то на снимке он напоминал престарелого цыганского барона, замахивающегося палкой на репортера. Если бы Дэйзи прочла подобную историю всего несколько дней назад, то непременно бы расчувствовалась.

— Трудно поверить, что у такой красивой девушки были такие родители, — проговорила она, поглядывая на миссис Питерс и Тима. — Честно говоря, я не стала бы никому показывать фотографию моего деда.

Пожилая леди неодобрительно хмыкнула, а Тим улыбнулся.

— К сожалению, у нас нет ни одного снимка вашего отца под куполом цирка, — не без иронии заметил он.

И все-таки, разглядывая фотографии Джози, Дэйзи не могла не восхититься Кинсэйлом. Он невероятно много работал над своей моделью, постепенно превращая беспризорную дурочку в звезду первой величины. Этическая сторона дела оставалась на его совести, но ведь и киноиндустрия, и поп-музыка знали немало случаев, когда из полных бездарностей создавали кумиров. Дэйзи сама не стала бы возражать, если бы кто-нибудь проделал нечто подобное с ней.

Одна из публикаций особенно поразила девушку. Джози якобы приехала обновить гардероб на Карнаби-стрит. Ее снимали в различных нарядах, среди которых были и короткая лисья шубка, и сапоги-чулки, доходившие до бедер. Антураж был типичным для конца шестидесятых, а Джози постоянно изрекала фразы типа: «Вау, отпад!», «Я балдею!» или «У меня просто голова идет кругом, как вспомню, что всего несколько месяцев назад я доила коров!»

— После этого я перестала собирать вырезки, — сказала миссис Питерс, заметив, что Дэйзи отложила последнюю. — Я не могла видеть Джози, зная о том, насколько она виновата перед своими родителями. Разумеется, ее жизнь дома не была идиллией, но она не была и адом. Мы все видели, как история с Джози подействовала на Альберта, он совсем замкнулся и начал пить в одиночку, чего раньше никогда себе не позволял. Что касается Вайолет, то великое множество раз она сидела напротив меня, изливая душу. Симпатизировать этой женщине почти невозможно, однако я поняла, как сильно она любила свою дочь.

— Но ведь Джози было уже пятнадцать, — сказала Дэйзи. — Понимала ли она, что газета делает с ее родителями?

— Эллен категорически была уверена в чистоте помыслов младшей сестры, однако она отличалась поразительной доверчивостью, когда речь шла о Джози. Понимала или нет, это не снимает с Джози вины за то, что она скрывалась, держа родителей в неведении. Или за то, как вела себя впоследствии.

— Но ведь потом она вернулась? — спросила Дэйзи.

— Совсем ненадолго. Мы то и дело видели ее лицо на страницах газет и журналов. Реклама шампуней, свадебных платьев, купальных костюмов — все что угодно. Она выглядела великолепно. Однако никто из тех, кто жил здесь, не испытывал гордости оттого, что она — местная уроженка, нам всем было жаль Альберта и Вайолет.

— А каким образом они помирились? — спросила Дэйзи. — Если бы этого не случилось, Джози не погибла бы при пожаре?

— Не знаю, можно ли это назвать настоящим примирением, — задумчиво проговорила миссис Питерс. — Она приезжала сюда время от времени и вела себя крайне вызывающе, умудряясь в очередной раз настроить близких против себя.

— Она принимала наркотики?

— Да, это началось почти сразу же после того, как Джози Пенгелли начала карьеру модели, — ответил Тим. — В то время все ими увлекались. Марк Кинсэйл изрядно заездил ее, Джози уставала и нуждалась в разрядке. Но по-настоящему она сорвалась с цепи, потеряв поддержку Кинсэйла. Начался настоящий распад личности.

— Фотограф был ее любовником?

Дэйзи видела фото Марка на одной из вырезок. Он показался ей хитрым и злобным и напоминал вышедшую в тираж рок-звезду шестидесятых — с волосами, собранными в конский хвост, и в рубашке, отороченной кокетливыми оборками.

— Я думаю, поначалу все обстояло именно так, — ответила миссис Питерс. — Несмотря на то, что он ей в отцы годился. Но не нам судить об этих вещах. Вайолет однажды виделась с ним, когда отправилась навестить заболевшую Джози. Несколько дней она прожила у нее, а потом заявился Кинсэйл и вышвырнул ее вон.

Дэйзи вопросительно подняла бровь.

— Вайолет утверждала, что именно он выгнал ее, но я полагаю, что на самом деле это сделала Джози. Это случилось как раз тогда, когда Джози стала по-настоящему знаменитой. Сегодня она в Нью-Йорке, завтра — в Сен-Тропезе, и всегда рядом — Марк Кинсэйл. После их разрыва он еще долго оставался фотографом Джози, зарабатывая на ней огромные деньги, однако они больше не были «парочкой», как выражались в то время. Вскоре Джози начала вращаться в кругу рок-звезд и актеров, о ней чуть ли не ежедневно писали в колонках светских сплетен.

— Эллен поддерживала с ней связь в это время? — спросила Дэйзи. Трудно представить, чтобы известная фотомодель проводила много времени в обществе такой собранной и спокойной девушки, какой ей представлялась Эллен.

— Бристольская квартира Эллен служила ей убежищем, — сказала пожилая леди. — Если ей становилось туго, она тотчас объявлялась у сестры. Но эти визиты приобрели регулярный характер только тогда, когда она начала скользить по наклонной плоскости. Я думаю, Эллен порой поддерживала ее материально, изо всех сил стараясь наставить на путь истинный. Впрочем, без малейшего результата — Джози, обливаясь слезами раскаяния, давала очередное обещание измениться к лучшему, и в таком решительном настроении отправлялась обратно. Однако спустя несколько недель уже снова сидела на амфетаминах, чувствуя себя еще хуже, чем раньше.

— А как она жила в тот период, когда ее карьера закончилась? — поинтересовалась Дэйзи.

Миссис Питерс внезапно поднялась и вышла на кухню. Дэйзи тут же сообразила, что эту тему пожилая леди обсуждать не намерена.

— Порно, — шепнул Тим. — Этого ба не выносит. Поэтому ничего не спрашивайте. После того, как Джози умерла, я начал рыться в ее прошлом. Мне попался видеофильм с ее участием, чудовищно скабрезный. Но ни слова об этом!

Дэйзи усмехнулась.

— Как же все-таки случилось, что она снова оказалась здесь?

— Все возвращается на круги своя, — Тим пожал плечами. — Судя по рассказам бабушки, Джози появлялась здесь примерно раз в полгода, каждый раз со свеженькой сказкой, предназначенной для матери — что она вот-вот станет киноактрисой, телеведущей и так далее.

— Несчастная Вайолет со временем пристрастилась изливать мне душу, — сказала миссис Питерс, возвращаясь в гостиную с тремя чашками дымящегося шоколада на подносе. — Господь свидетель, я этого не хотела, но мне приходилось ее выслушивать. Бывало, Джози наплетет ей с три короба, а потом снова исчезнет, заняв денег, которые никогда возвращала. Но когда она приехала в последний раз, все выглядело иначе. Даже я заметила, что Джози как-то утихомирилась. Она провела здесь целый месяц, и Вайолет сообщила о намерении дочери отказаться от лондонской квартиры и купить какое-нибудь жилье поблизости. Это походило на правду — она обратилась с официальной заявкой о покупке небольшого коттеджа в Труро, нашла работу, и мы обе решили, что Джози действительно начала новую жизнь.

— И почти сразу же погибла в огне, — задумчиво произнесла Дэйзи. — Странные вещи проделывает с некоторыми людьми жизнь, правда? У Джози были деньги, чтобы заплатить за коттедж, который она собиралась приобрести?

Тим бросил вопросительный взгляд на миссис Питерс.

— Были, ба? — спросил он.

— Нет, думаю, у нее не было ни гроша, — признала пожилая леди. — Мой муж разговаривал с кем-то из полиции, и ему сказали, что хотя Джози не оставила завещания, это не имеет никакого значения, так как кредитный лимит ее банковского счета все равно исчерпан.

— М-да, — пробормотала Дэйзи. — На ее месте я бы сама устроила пожар, чтобы как-то выкрутиться…

Воцарилась неловкая тишина. Питерсы пристально смотрели на девушку.

— Я тоже думал об этом, — наконец проговорил Тим, нервно теребя ворот свитера.

— И я… — голос пожилой леди был едва различим. — Мне не раз приходило в голову — не здесь ли кроется причина того, что Эллен перестала сюда приезжать. Возможно, она тоже догадалась, кто истинный виновник пожара.

Глава восемнадцатая

— Надеюсь, вы еще приедете повидаться со мной? — спросила пожилая леди, когда утром Дэйзи надевала поводок на Фреда, готовясь к отъезду.

В ее голосе звучала нотка грусти, и девушка внезапно поняла: миссис Питерс боится, что она исчезнет так же, как Эллен.

— Я не гарантирую, что приеду скоро. Мне еще нужно подыскать работу, — проговорила Дэйзи. — Но обещаю поддерживать связь. Если же фальмутский юрист что-нибудь обнаружит, я немедленно позвоню.

Тим распрощался с девушкой часом раньше — должно быть он решил, что женщинам нужно поговорить с глазу на глаз. Дэйзи и в самом деле собиралась многое сказать миссис Питерс, а главное — выразить свои признательность и благодарность, но нужные слова никак не находились.

Прошлой ночью, лежа в уютной комнатке для гостей, она вдруг принялась вспоминать, как приветливо приняла ее под крышей своего «Ласточкиного гнезда» пожилая леди. Немногие проявили бы такое радушие.

Могла ли Эллен взять и вычеркнуть из своей жизни женщину, которая всего за двадцать четыре часа сумела стать для Дэйзи близким другом? Дэйзи испытывала к миссис Питерс такую же сильную привязанность, как к матери, но странное дело — от этого ей еще сильнее хотелось найти свою настоящую мать. Может быть только для того, чтобы сердце пожилой леди, терзаемое мыслью о возможном сумасшествии Эллен после трагедии на ферме, наконец-то успокоилось. Дэйзи, немало узнавшей за последние сутки о семье Пенгелли, душевная болезнь представлялась единственной вероятной причиной разрыва между Эллен и миссис Питерс.

Отныне Дэйзи возлагала свои надежды на юриста, курировавшего в прошлом дела владельца фермы Бикон-фарм. Миссис Питерс сохранила в бумагах адрес его фальмутского офиса, поэтому Дэйзи собиралась посетить этого поверенного как можно скорее.

— У меня такое ощущение, что Эллен вернулась, — проговорила пожилая леди, и тут ее словно прорвало, слова хлынули потоком: — Мне было так легко с вами, словно я опять вижу ее! Такое редко случается… — Она внезапно умолкла, в раздумье глядя на Дэйзи. — Вы с ней не особенно похожи, просто поначалу ваши волосы сыграли со мной шутку — я подумала, что вы и есть Эллен. Но у вас голубые глаза, а у нее — карие, к тому же вы намного более целеустремленны и общительны. Впрочем, вас и воспитывали по-иному во всех отношениях. Вы, Дэйзи, очень современная девушка, а Эллен показалась бы вам несколько старомодной, даже когда она была совсем юной…

Внезапно Дэйзи почувствовала, что до сих пор не может мысленно представить Эллен — разрозненные черты никак не образовывали единое целое. Она ясно видела Джози, та словно отпечаталась у нее в мозгу, но образ Эллен оставался туманным и размытым.

— Я не решилась спросить вас об этом раньше, — сказала она, — но может быть у вас есть ее фотографии?

— Всего одна, — ответила миссис Питерс, бросив взгляд на бюро. — Раньше я держала ее на виду, но несколько лет назад убрала — она вызывала у меня печальные мысли. Не знаю, почему я не догадалась показать вам ее вчера.

Пожилая леди порылась в ящике.

— Вот, — произнесла она, извлекая цветную фотографию в серебряной рамке. — Том, мой муж, сделал этот снимок у нас. Правда, качество снимка могло бы быть и получше…

Дэйзи пристально вгляделась. Эллен сидела на скамье, а позади нее аркой сплетались белые розы. Она была одета в простое ситцевое платье с глубоким вырезом и отстроченными оборками. Оно напоминало одно из тех, которые, как помнила Дэйзи, Лорна Бучен носила в семидесятых.

Сходство Эллен с Джози было поразительным. Если бы не строгая простота наряда и собранные на затылке волосы, Эллен можно было принять за постаревшую на несколько лет сестру. Отличались только улыбки — сияющая со всех газетных страниц улыбка Джози была способна остановить уличное движение в центре Лондона, Эллен же улыбалась застенчиво, словно это давалось ей с трудом. Она производила впечатление человека, который многое повидал и во многом разочаровался.

Тем не менее в этом лице девушка отчетливо видела себя. Нет, не ту Дэйзи, которая бывала весела и счастлива. Иногда ей казалось, что весь мир ополчился против нее. Неужели Эллен постоянно испытывала такие же ощущения?

— В какое время был сделан снимок? — спросила она.

— Летом того же года, когда случился пожар, — ответила миссис Питерс. — Эллен исполнился тридцать один год, это скорее всего было в июне, — видите, как пышно цветут розы. Я помню, она говорила, что вам должно вот-вот исполниться четырнадцать, и было бы неплохо, если бы вы чем-нибудь увлеклись — например, балетом или верховой ездой. Ведь четырнадцать — трудный возраст, а девушки, у которых есть хобби, реже попадают в неприятные ситуации.

— Тогда я была без ума от гимнастики, — задумчиво проговорила Дэйзи. — Интересно, что бы Эллен сказала об этом?

— Я думаю, она была бы рада, — улыбнулась миссис Питерс, привлекая к себе Дэйзи. — Любая мать может гордиться такой дочерью. Надеюсь, вы сумеете отыскать Эллен, и это в корне изменит всю ее жизнь.

Дэйзи крепко обняла пожилую леди, едва справляясь с душившими ее слезами, потому что слова миссис Питерс внезапно воскресили в ее памяти образ приемной матери. Лорне Бучен наверняка понравилась бы Мэвис Питерс.

— Вы были ко мне бесконечно добры, — произнесла сдавленным голосом Дэйзи, уткнувшись носом в плечо пожилой леди, — вы проявили такое великодушие и понимание… Даже если я никогда не отыщу Эллен, благодаря вам я очень многое поняла.

Миссис Питерс коснулась щеки Дэйзи и улыбнулась.

— После вашего визита мне тоже стало легче. По крайней мере, теперь я наверняка знаю, что вы выросли в прекрасной семье и получили хорошее воспитание. Знаете что — оставьте фотографию Эллен себе. Я храню все необходимое там, куда ни один воришка не доберется — под сердцем…

Распрощавшись с пожилой леди, Дэйзи направилась в Сент-Мойз. Тим объяснил ей, как проехать, к тому же у Дэйзи был ориентир. Коттедж, принадлежавший компаньону и приятелю Джона Бучена, находился неподалеку от бара «Восходящее солнце» в гавани. Девушке было разрешено пожить там неделю безо всякой оплаты при условии, что она хорошенько уберет комнаты перед приездом хозяев на пасхальные каникулы.

Коттедж владельцы описали ей как самый обычный, однако он оказался настоящей рыбацкой хижиной начала века. Вверху и внизу было по две комнаты. Хозяева соскребли старую краску с дубовых половиц, покрыв их лаком, выкрасили стены в белое, а старую мебель отреставрировали и заново отполировали.

Вопреки ожиданиям Дэйзи, дом был сухим и теплым — несколько дней кряду стояла солнечная погода. Войдя в спальню и окинув взглядом из окна безмятежную панораму рыболовной гавани, девушка неожиданно почувствовала прилив такого блаженства, какого давно не испытывала. У нее возникло ощущение, что покинув Лондон, ей наконец-то удалось сделать настоящий шаг вперед и теперь она может с надеждой смотреть в будущее.

Позднее, уже после полудня, они с Фредом отправились на прогулку к замку, который высился в устье реки. На противоположном берегу раскинулся Фальмут. Даже тот факт, что ей предложили поселиться именно здесь, теперь казался Дэйзи весьма многозначительным. Сегодня, перед самым ее отъездом, миссис Питерс рассказала о единственном настоящем свидании Эллен с воздушным акробатом Пьером, и эта встреча произошла именно здесь.

Когда она уже спускалась от замка по тропинке, петлявшей вдоль берега реки, ей вдруг пришла в голову странная мысль — а не здесь ли она, Дэйзи Бучен, была зачата? У стен замка или может быть вон там, среди высоких трав на лугу? Она не смогла сдержать улыбку: если бы Джоэль сейчас оказался рядом, он и сам непременно затеял бы любовную игру на шелковистой траве!

Вспомнив о нем, Дэйзи ощутила прилив грусти. Похоже, их затянувшийся роман вот-вот закончится. И главная причина этого — Дэйзи так и не удалось понять Джоэля по-настоящему, хотя она и была убеждена, что знает о нем все. Как пренебрежительно и раздраженно он отнесся к ее поездке, даже не догадываясь, насколько это для нее важно. «Глупо хвататься за соломинку!» — да, именно так он выразился.

Дэйзи вздохнула. Когда она вернется домой, все страшно осложнится. С тем, что узнала здесь, она, по всей вероятности, станет похожа на собаку, получившую желанную кость. Та сначала грызет ее, потом закапывает — но только затем, чтобы выкопать снова. Джоэлю это очень не понравится. Между прочим, давно следовало бы позвонить ему, однако Дэйзи постоянно откладывала звонок, представляя, какой ушат ледяной воды обрушится на ее энтузиазм.

Фред деловито сновал среди кустов, и Дэйзи прислонилась к дереву, чтобы полюбоваться видом. Едва ли не впервые в жизни она полностью принадлежала себе. Обычно, чем бы она ни занималась, Дэйзи требовалась компания; порой при мысли о том, что придется провести несколько часов в одиночестве, ей становилось не по себе.

Но сейчас она не ощущала себя ни одинокой, ни растерянной; как хорошо, оказывается, чувствовать себя ничем не связанной, иметь возможность все взвесить и проанализировать. Наверное, она наконец-то становилась взрослой, потому что не испытывала ни малейшего желания помчаться к ближайшей телефонной будке, чтобы поделиться с кем-нибудь новостями. Теперь у нее достаточно времени для критической оценки полученной информации и планирования дальнейших шагов.

Расстилавшийся у ног Дэйзи вид подстегивал воображение. Устье реки, направляясь к Фальмуту, пересекала яхта. Она выглядела такой крохотной посреди широкого речного простора, и ветер так туго наполнял ее паруса, что шкиперу приходилось свешиваться за борт, удерживая суденышко на курсе. Из рассказов отца девушка знала, что для управления яхтой одного ветра и руля мало. Нужно знать, как справляться с парусами, и если ветер не дует в корму, постоянно менять галсы для продвижения вперед.

Весьма вероятно, что ей также придется преодолевать препятствия в поисках Эллен. Однако Дэйзи собиралась продолжать начатое во что бы то ни стало. Если Джоэль захочет, он может присоединиться, но и его отказ ничего не изменит.

На следующее утро около девяти Дэйзи уже подъезжала к Фальмуту. Снова похолодало, во второй половине дня ожидался дождь, но, даже если поверенный откажется принять ее, девушка намеревалась как следует осмотреть город.

— Могу я видеть мистера Бриггса? — обратилась Дэйзи к секретарю конторы «Бриггс, Мэйхью и Пойнтер». — К сожалению, я не успела заранее договориться о встрече, поскольку нахожусь в Корнуолле всего несколько дней. Дело довольно срочное.

Решение прихватить с собой Фреда показалось ей не самым удачным, одета же она была, как хиппи, путешествующий автостопом, — подбитая мехом куртка и джинсы. Все вместе выглядело не слишком респектабельно, но Дэйзи, лучезарно улыбнувшись надменной особе в очках с розоватыми стеклами, приготовилась стоять насмерть.

— Могу я узнать о сути того дела, которое вы намереваетесь представить мистеру Бриггсу? — ледяным тоном осведомилась особа. — Обычно он не принимает клиентов без предварительной договоренности.

— Это крайне деликатный вопрос, имеющий отношение к собственности Альберта Пенгелли из Маунан Смит, — ответила Дэйзи.

— Понимаю, — женщина кивнула, и у Дэйзи возникло отчетливое ощущение, что из-за ее рыжих густых волос секретарша каким-то образом связала ее с Пенгелли. — Подождите, пожалуйста, я на минуту загляну к мистеру Бриггсу.

Когда секретарша исчезла за дверью, Дэйзи усмехнулась. Она оказалась права — особа в розовых очках намеревалась описать поверенному ее внешность. Во всех остальных случаях достаточно было воспользоваться интеркомом.

Секретарша возвратилась очень быстро.

— Мистер Бриггс может уделить вам всего несколько минут до прихода следующего клиента, — сообщила она. — Третья дверь направо по коридору.

Чувствуя себя несколько увереннее от того, что имя Пенгелли здесь не забыто, Дэйзи укоротила поводок Фреда и двинулась по коридору.

Она не успела взяться за ручку, как мистер Бриггс распахнул перед ней дверь.

— Дэйзи Бучен, — сказала она, протягивая руку невысокому пожилому человеку. — Я — дочь Эллен Пенгелли.

Бриггс был явно ошарашен таким заявлением, но пожал протянутую руку и придвинул посетительнице стул.

— Полагаю, до этого момента вам не было известно о моем существовании, — произнесла Дэйзи. — В этом и состоит деликатность вопроса.

Затем она коротко изложила обстоятельства своего рождения, а также причину приезда в Корнуолл.

— Только вчера я узнала о трагедии на ферме, — добавила девушка. — И если я правильно оцениваю факты, Эллен Пенгелли после этого уехала и с тех пор не давала о себе знать. — Она положила перед мистером Бриггсом свидетельство об удочерении и записку Лорны Бучен. — Я рассчитываю, что вы сможете помочь мне отыскать ее.

— Видите ли, мисс Бучен, — начал Бриггс и его выцветшие глазки нервно забегали за толстыми стеклами очков, — Эллен Пенгелли не является нашим клиентом, мы всего лишь представляли интересы ее отца. Я не имел с ней никаких контактов с того момента, когда владение Бикон-фарм было ликвидировано, то есть уже больше десяти лет.

— Где она проживала тогда? — спросила Дэйзи.

— В своей бристольской квартире, — ответил Бриггс. — Однако она намеревалась вскоре покинуть ее.

— Но ведь у вас должен был остаться какой-то адрес для связи с ней, — Дэйзи одарила поверенного самой обольстительной из своих улыбок. — Даже если это всего лишь адрес ее поверенного. Вся семья погибла при пожаре, и я не могу представить, чтобы полиция или коронер позволили единственному оставшемуся в живых родственнику и свидетелю бесследно исчезнуть.

Несколько мгновений мистер Бриггс сверлил ее подозрительным взглядом.

— Для Эллен это было очень трудное время, — произнес он наконец. — Она была настолько травмирована случившимся, что даже не смогла приехать в офис, чтобы подписать бумаги. Я сделал все от меня зависящее для ускорения процесса ликвидации владения — здоровье не позволяло ей вести хозяйство на ферме, и вопрос был урегулирован положительно.

— Она была больна? — эхом откликнулась Дэйзи. — Чем же, если не секрет?

— Не могу вам сказать, — ответил мистер Бриггс с таким видом, будто считал вопрос бестактным.

— Ей бы оплатили больничную страховку в случае болезни, к тому же Эллен прожила в Бристоле достаточно долгое время, зачем ей было так спешить?

— Люди часто торопятся с ликвидацией унаследованного имущества. Очевидно надеясь, что их скорбь утихнет после того, как все меркантильные вопросы будут улажены.

Дэйзи поняла, что задавая слишком много вопросов, она вынуждает поверенного защищаться, и сменила тактику.

— Прошу прощения, если я выгляжу чересчур настойчивой. Мне бы не хотелось, чтобы у вас сложилось такое впечатление. — Дэйзи открыто улыбнулась. — Все объясняется моим беспокойством об Эллен. Миссис Питерс из Маунан Смит, которая долгие годы была ее близким другом, сообщила мне, что Эллен порвала со всеми старыми друзьями. Большинство жителей деревни уверены — она поступила так из-за больших денег, но миссис Питерс и я не склонны этому верить. Мы пришли к выводу, что Эллен, скорее всего, пережила нечто вроде умственного расстройства после трагедии.

Мистер Бриггс кивнул.

— Я готов согласиться с вами, — сказал он. — Эллен Пенгелли не была похожа на человека, стремящегося к материальным благам.

— Если все обстоит именно так, — приободрившись, продолжала Дэйзи, — мое появление могло бы помочь ей преодолеть недуг. Как вы считаете?

Лицо поверенного смягчилось.

— Я думаю, вы правы. Теперь, когда я знаю о вас, мисс Бучен, я начинаю понимать, почему Эллен оставила Корнуолл в таком юном возрасте и устроилась на работу, которую вряд ли можно было счесть привлекательной. Ее отец считал — и не раз делился этим со мной, что ее поступок вызван прежде всего непростыми отношениями с мачехой. Скажите, Альберту не было известно о вашем существовании?

— Нет, единственными, кто знал об этом в Маунан Смит, были мистер и миссис Питерс.

— Эллен часто упоминала о них до трагедии — мистер Бриггс кивнул. — Видите ли, она иногда забегала с поручениями от отца, когда гостила на ферме. Я всегда полушутя задавал ей один и тот же вопрос — собирается ли она возвращаться в наши края навсегда.

— Как же она отвечала?

— Что им с Вайолет не ужиться под одной крышей, как бы ни хотелось ей хозяйничать на ферме, помогая отцу, — мистер Бриггс улыбнулся. — Такой она и была — открытое сердце, трезвый образ мыслей, привычка говорить все напрямик. Я-то знал, как Эллен любила ферму, поэтому был просто поражен, узнав, что она пожелала избавиться от нее едва ли не на следующий день после пожара.

— В такие минуты трудно ожидать от человека обдуманных поступков, — сказала Дэйзи.

— Вы правы, и я пытался убедить ее немного подождать, — кивнул мистер Бриггс. — Возможно, если бы мне удалось поговорить с ней, я смог бы предложить ей другое решение. Но она не пожелала или не смогла приехать сюда, так что в конце концов мне пришлось исполнить свой долг поверенного — предельно точно выполнить требования единственной наследницы.

— А какой вариант вы могли бы ей предложить? — спросила Дэйзи, чувствуя облегчение от того, что мистер Бриггс оттаял.

— Продать большую часть земли, оставив для себя небольшой участок, и обратиться за разрешением выстроить там коттедж. С этим не было бы никаких проблем. Образовавшийся после продажи капитал позволил бы Эллен безбедно жить на доходы с него, а в округе десятки школ были бы счастливы предложить ей работу. Даже Альберт не стал бы против этого возражать.

— Теперь, когда я собственными глазами видела местность, где стояла ферма, я все больше склоняюсь к мысли, что это было настоящее помешательство, — заметила Дэйзи. — Похоже, Эллен стала такой же жертвой несчастного случая, что и все остальные члены семейства.

— Увы, — Бриггс кивнул. — Я попробую порыться в бумагах. Не думаю, что там найдется какой-нибудь адрес или номер телефона, но человеческая память несовершенна.

Внезапно их прервала секретарша, сообщив о приходе клиента. Бриггс нахмурился.

— Не были бы вы так любезны заглянуть ко мне через пару часов, мисс Бучен? За это время я просмотрю документы. Скажем, в двенадцать?

— Это меня устраивает, — Дэйзи поднялась. — Благодарю вас, мистер Бриггс. Я пока поброжу по вашему городу.

Фальмут разочаровал Дэйзи. Несмотря на то, что он был одним из самых крупных и старых портов страны, городок оказался удивительно однообразным и безликим. На каждом шагу попадались лавчонки, торговавшие безвкусными сувенирами, а скверная погода действовала удручающе. Внизу, в гавани, небо и море образовывали сплошную темно-серую массу; многочисленные танкеры и контейнеровозы, стоявшие на рейде в ожидании разгрузки, выглядели заброшенными. Но девушка все равно была рада, что ей представился случай побывать здесь.

Около двенадцати она снова явилась в офис поверенного. На этот раз секретарша приветствовала ее улыбкой и тут же направила к мистеру Бриггсу.

— Я кое-что нашел, — сообщил юрист. — Это адрес одной лондонской адвокатской конторы, которая запрашивала рекомендацию для Эллен в связи с арендой ею какого-то помещения. Возможно, она по-прежнему пользуется их услугами.

Дэйзи расстроилась — она рассчитывала услышать что-либо более конкретное. Очевидно разочарование отразилось у нее на лице, поскольку Бриггс сочувственно заметил:

— Я сделал фотокопию письма. На обороте указан старый бристольский адрес. Вы можете попробовать обратиться туда и выяснить, не сообщала ли она о своем новом месте жительства. Информируйте меня, как продвигаются ваши поиски, — произнес он с теплотой в голосе. — Я всегда симпатизировал Эллен, поэтому надеюсь на добрые вести.

Дэйзи поблагодарила поверенного и уже собиралась покинуть офис, но внезапно остановилась на пороге. Странная мысль посетила ее.

— Упомянул ли Альберт Джози или Вайолет в своем завещании? — спросила она. — Я понимаю, что теперь это не имеет значения, поскольку обе погибли, но мне просто любопытно.

— Нет, им он не оставил ничего, все имущество должно было отойти к Эллен.

— Это ведь довольно жестоко по отношению к Вайолет, — заметила Дэйзи.

— Я думаю, он рассчитывал, что Эллен позаботится о мачехе, — сказал мистер Бриггс. — Альберт изменил завещание как раз тогда, когда в газетах появились все эти сплетни о том, как жестоко он обращался с Джози. Он поклялся, что ноги ее больше не будет на ферме. По этой же причине он ничего не оставил и Вайолет, будучи уверенным, что Джози способна элементарно обвести мать вокруг пальца, а у той не хватит мозгов это заметить.

— Джози и Вайолет знали об изменении завещания? — спросила девушка.

— Сомневаюсь. Не тот человек был Альберт, чтобы болтать направо и налево о своих намерениях.

— А полиция не усмотрела ничего подозрительного в том пункте завещания, согласно которому Эллен оказалась единственной наследницей?

— С какой стати? Во-первых, завещание было составлено за много лет до пожара. Причем все знали — Альберт чуть ли не молился на свою ферму, а Вайолет и Джози не интересовало ничего, кроме денег, которые могла принести продажа земли. Он надеялся только на то, что после его смерти Эллен будет продолжать вести хозяйство.

— Но ведь она обманула его надежды! — возмутилась Дэйзи.

— Да, именно это и произошло. Однако не судите ее строго, Дэйзи. Подумайте, как трудно было бы провести остаток жизни на месте такой страшной трагедии…

В субботу погода снова наладилась, и Дэйзи провела этот день, гуляя с Фредом и обдумывая все, что успела узнать о своей матери.

Джоэлю она позвонила в воскресенье после обеда, рассчитывая застать его дома. Поначалу он как будто обрадовался ее звонку, но едва Дэйзи попыталась рассказать ему о событиях этих дней, сразу скис. Она не особенно рассчитывала на то, что Джоэль вдохновится ее рассказом, однако когда он стал одно за другим выдвигать возражения против ее намерений продолжать поиски, пришла в отчаяние.

— Если у Эллен произошел тяжелый нервный срыв, то она может оказаться совершенно беспомощной. Ты можешь отыскать ее, но готова ли ты к тому, что с этого момента тебе придется взять на себя всю ответственность за мать?

— Неужели тебе нравится казаться законченным пессимистом? — раздраженно спросила Дэйзи, огорченная тем, что он даже не пожелал выслушать ее до конца.

— Я вовсе не пессимист, я просто пытаюсь научить тебя сначала думать, а потом действовать. Даже если с Эллен все в порядке, она могла выйти замуж, у нее могут быть дети. Ей может совсем не понравиться то, что ты свалишься ей на голову вместе со всем ее прошлым, от которого она так пыталась избавиться.

— Но ведь я еще не нашла ее! — закричала Дэйзи. — Неужели ты не можешь просто предложить свою помощь? Ты мог бы связаться с местной полицией и спросить, нет ли у них каких-либо данных об Эллен!

— Это исключено, — сухо ответил Джоэль. — Если я — полицейский, это не означает, что я могу пользоваться оперативной или архивной информацией для личных надобностей.

— Ну и черт с тобой! — Дэйзи в сердцах швырнула трубку.

Она была слишком сердита на Джоэля и не собиралась снова перезванивать ему. Однако в его рассуждениях о том, что Эллен может не понравиться ворошить свое прошлое, имелось рациональное зерно. Чем дольше она раздумывала над словами Джоэля, тем глубже проникала в суть не высказанного им вслух. Он противится тому, чтобы в ее жизнь вошел еще кто-то, фактически не хочет позволить ей принимать самостоятельные решения. И это означает только одно: Джоэль желает быть центром ее вселенной.

Этой же ночью, лежа на кровати и вслушиваясь в грохот прибоя у причальной стенки гавани, она вспоминала все случаи, когда Джоэль возражал против идей, предложенных ею. Взять, например, вечеринки в старых заброшенных домах. Это же так здорово — веселиться там, где тебе явно не следовало бы находиться. Однако Джоэль заметил, что не видит ничего особенно веселого в том, чтобы платить сумасшедшие деньги за банку пива, а потом распивать ее под дырявой крышей грязной лачуги среди беснующейся молодежи.

Джоэль возражал и против путешествия на «жуке» в местечко Ньюквей, где проходил ежегодный фестиваль «Бегом в лето!». Он заявил, что чокнутые владельцы «жуков», украсившие крыши собственных автомобилей досками для серфинга — неподходящая компания для них обоих.

Позже Дэйзи привыкла мыслить его категориями, к тому же Джоэль был мастак выдумывать всякие неожиданные приключения вроде круиза по реке или ночевки в уединенном сельском коттедже. Но суть дела не менялась — как бы ни хороши были его затеи, он всегда принимал решения за нее. Только Джоэль решал, чем они займутся в свободный вечер, выбор всегда делал он, и Дэйзи, от природы покладистая, неизменно соглашалась.

Из-за Джоэля она даже одеваться стала по-другому. В то время, когда они только познакомились, Дэйзи носила обтягивающие юбки с разрезом и на две трети открывающие грудь блузки, и хотя Джоэль ни разу не высказал неодобрения, она чувствовала, что этот стиль ему не по душе. Ну почему было не доставить человеку удовольствие?

Но теперь Дэйзи поклялась: она больше не будет безропотно позволять командовать собой. Когда она вернется в Лондон, то не станет звонить или заезжать к Джоэлю. Если ее мысли и поступки ему не по душе, пусть убирается — раз и навсегда.

Глава девятнадцатая

Дэйзи покинула Корнуолл через неделю после того, как посетила Маунан Смит, и прибыла домой в Чезвик вечером в пасхальное воскресенье.

— Дэйзи! — восторженно вскричал Джон Бучен, когда она появилась на пороге, и даже не остановившись приласкать Фреда, сгреб ее в свои медвежьи объятия. — Такое ощущение, что прошел целый год. Мы все без тебя скучали!

Через его плечо Дэйзи окинула взглядом гостиную, которая имела весьма запущенный вид. Ей стало не по себе, когда она представила, как выглядят остальные комнаты.

— Хорошо вернуться домой, — проговорила она, целуя отца. Несмотря на все ее тревоги, это действительно было хорошо.

Вниз по лестнице сбежали Том и Люси — их приветствие было не менее восторженным. Перебивая друг друга, они забросали ее вопросами. Как ей жилось в коттедже? Хорошая ли была погода? А море? Однако только Люси спросила, нашлись ли следы Эллен.

— Теперь у меня есть ее фотография и адрес адвокатской конторы здесь, в Лондоне, только и всего, — произнесла Дэйзи подрагивающим от волнения голосом. Она никак не ожидала такой теплой встречи. — Но вы представить себе не можете, что я узнала о самой Эллен Пенгелли и ее семье. Это просто поразительно!

На кухне царил полный разгром, из сливного отверстия раковины несло гнилью. Обеденный стол был испещрен следами тарелок, а занавески в гостиной сорваны с колец чьей-то нетерпеливой рукой. Но все это теперь не имело никакого значения. Пока близнецы в четыре руки готовили куриный салат, отец усадил Дэйзи за стол, поставил перед ней чашку чая и потребовал, чтобы она рассказала все от самого начала.

Дэйзи не раз случалось становиться центром внимания, однако она не могла припомнить случая, когда бы вся семья ловила буквально каждое ее слово. Их восхищенные и сосредоточенные лица словно подстегивали ее, поэтому она внесла немало драматизма в свое повествование, сильно приукрасив историю о том, как ее сумасшедшая бабка Клэр бросилась со скалы. Альберт предстал эдаким персонажем готического романа, Вайолет — злобной мачехой из старой сказки, а ее настоящий отец — хитроумным ловеласом в расшитом блестками костюме. Восторг их достиг апогея, когда Дэйзи поведала о том, что Джози стала известной фотомоделью, которую погубило пристрастие к наркотикам.

Когда она закончила выкладывать историю с пожаром, в котором погибла вся семья, кроме Эллен, близкие выглядели ошеломленными и подавленными.

— Я не верю ни единому слову, — сказал Том, с сомнением качая головой. — Ну же, Дэйзи! Все это выдумка, правда?

Дэйзи покачала головой.

— Я клянусь вам, что все это — чистая правда. Вот почему я не звонила вам до самого возвращения. Я бы не сумела связно рассказать обо всем по телефону.

— Господи Боже мой, Дэйзи, — вздохнул отец. — Когда ты не позвонила, я уж было решил, что ты не обнаружила решительно ничего, завела себе новых приятелей и начисто забыла, зачем туда отправилась. Это было бы очень похоже на тебя. Мы даже посмеивались над этим!

— Я еще острил, что ты вернешься домой, пристрастившись к крепкому сидру и с патологической тягой ходить под парусом, — со смешком признался Том. — Мы и в самом деле не предполагали ничего подобного.

— Легче было представить, что ты нашла себе нового парня, — покраснев, добавила Люси. — Мы действительно радовались, что ты хорошо проводишь время.

— Я и правда провела его не без пользы, — Дэйзи улыбнулась, — но совсем не так, как вы это себе представляли. У меня голова идет кругом от всех этих вещей. А ведь мне еще предстоит увидеть Эллен!

Некоторое время все молчали. Люси рассматривала фотографию Эллен, а Том пребывал в задумчивости.

Джон встал из-за стола и вышел в коридор. Вернулся он с увесистым телефонным справочником.

— Как вы думаете, сколько в Лондоне людей по фамилии Пенгелли? — проговорил он. — Кто рискнет?

— Около пятидесяти, я полагаю, — сказал Том. — Чересчур много, чтобы обзванивать всех подряд. Кроме того, Эллен могла сменить фамилию.

Люси оторвала глаза от фотографии.

— А ты похожа на нее, — заметила она. — Однако Эллен выглядит какой-то слишком уж серьезной и… нереальной, если можно так выразиться.

— Ты тоже заметила? — оживилась Дэйзи. — Это правда. Мне столько рассказывали о ней, но я все равно не могу ее отчетливо представить. Чего-то все время не хватает. Даже эта злобная Вайолет кажется живой и осязаемой, но только не Эллен. Она то появляется, то исчезает во всех этих семейных сюжетах. Приятная, всегда поступающая правильно особа, только слишком уж загадочная.

— Может быть это оттого, что она — единственная, кто выжил, — сказал Том, накрыв ладонью руку Дэйзи. — Когда кто-то умирает, люди тотчас начинают выбалтывать о нем все — хорошее и плохое. Но если человек жив, все обстоит по-иному.

— Мне она представляется хорошей женщиной, — сказал Джон. — И то, что она прервала все связи с Корнуоллом после пожара, вполне можно понять. Мне самому до сих пор нелегко встречаться со старыми друзьями и родственниками Лорны. Разумеется, я не порвал с ними, у меня даже в мыслях такого не было, но ведь у меня остались дети…

— Так ты не считаешь, что она помешалась? — спросила Дэйзи. — Ведь если Эллен вычислила истинного виновника пожара на ферме — свою сестру, представляешь ее состояние?

Джон покачал головой.

— Она могла растеряться поначалу, после таких событий это могло случиться с каждым. Но Эллен, должно быть, обладает сильным характером, в противном случае она не решилась бы на радикальное изменение своей жизни. И еще — ты, кажется, говорила, что она часто приезжала сюда из Бристоля, чтобы повидать Джози. Откуда нам знать, может быть, ей всегда хотелось жить в Лондоне?

— Как вы думаете, завидовала ли она когда-нибудь Джози? — спросила Люси. Она наконец-то рассталась со своей обычной настороженностью, в ее голосе не было иронии, а на лице появилось задумчивое выражение.

— Я тоже думала об этом, — ответила Дэйзи. — Я бы завидовала. Но по мне нельзя судить — я не тот человек, который мог бы всецело посвятить себя умственно и физически отсталым детям.

— А я — слишком толстая и некрасивая, чтобы стать фотомоделью, — со смешком добавила Люси.

— Ты для этой профессии слишком умна, — проговорила Дэйзи. — Джози же во многих отношениях была сущей тупицей. Однако сейчас я думаю о нас с тобой, Люси. Может быть мы и не родные сестры, но других у нас нет, поэтому давай попробуем относиться друг к другу по-человечески.

— Знаешь, я по-настоящему скучала без тебя, — призналась Люси, и на щеках у нее появился румянец. — Временами мне даже становилось стыдно. Подумать только, сколько ужасных вещей я наговорила за последнее время!

Дэйзи лукаво улыбнулась.

— Я тоже не сахар, поэтому давай забудем обо всем, идет?

Мир был заключен, после чего они заговорили о том, что произошло дома в отсутствие Дэйзи, и о новой прислуге, которая появилась всего на несколько часов, а затем бесследно исчезла.

— Я обзвонил все агентства, — страдальчески морщась, сказал Джон. — У меня сложилось впечатление, что приходящая прислуга сейчас встречается так же редко, как золотой самородок величиной с лошадиную голову. Я уже подумываю о размещении объявления в газете. Похоже, нет ни одного жителя Лондона, который не считал бы работу по уборке чужого дома ниже своего достоинства.

— Есть, — Дэйзи рассмеялась. — Придется мне заняться этим прямо завтра с утра.

Вечер прошел чудесно, и Дэйзи была только рада, что никто не упомянул о Джоэле. Однако после того как близнецы разошлись по своим комнатам, Джон предложил перейти в гостиную и чего-нибудь выпить. Смешивая джин с тоником, он как бы невзначай поинтересовался, что обо всем этом думает Джоэль.

— Всего я ему не рассказывала, — замялась Дэйзи, — мы только однажды поговорили по телефону… — Она умолкла.

— Что-то не так? — спросил отец. — Я же чувствую — у вас какие-то проблемы. Раньше я слышал имя Джоэля буквально через слово, а сегодня вечером ты даже не вспомнила о нем.

У Дэйзи не было выбора и она решила выложить всю правду.

— Он был таким самоуверенным и всезнающим, — закончила она. — А на самом деле ничего не хотел слышать и отказался помочь. В общем, я думаю, что у нас все закончилось. Не похоже, чтобы у наших отношений было какое-то будущее.

— Тебе виднее, — заметил отец. — Но ты ошибаешься, считая, что Джоэлю наплевать на все. Да, он выдвинул некоторые возражения — и небезосновательные. Однако это больше похоже на беспокойство о том, что ты увязнешь в этой истории по уши.

— Какие у него для этого основания?

— Видишь ли, твоя способность очертя голову бросаться в любую авантюру известна всем, — с улыбкой заметил отец. — Я полагаю, Джоэль не хочет, чтобы поиски Эллен превратились для тебя в своего рода манию. При этом в твоем сердце не останется места для него. Обычно Джоэль мыслит ясно и логично. Очевидно, он пришел к выводу, что если ты встретишься с Эллен, а она окажется не совсем такой, как тебе представлялось, это может оказаться сильнейшим потрясением для тебя.

— У меня нет по поводу Эллен никаких ожиданий, — с негодованием проговорила Дэйзи. — Я с радостью приму ее такой, какая она есть.

— Джоэль, видимо, считает, что ты хочешь обрести новую Лорну, — мягко возразил отец. — Это вполне естественно, ведь потеряв близкого человека, мы стремимся восполнить утрату.

— Но я не хочу этого! — рассерженно воскликнула Дэйзи и расплакалась.

Джон обнял ее, ласково поглаживая по волосам.

— Хоть я и не твой родной отец, Дэйзи, однако полюбил тебя в ту минуту, когда впервые взял на руки. И я хорошо тебя знаю. Ты строишь великолепные планы, но претворять их в жизнь тебе не всегда удается. Ты боишься ответственности. Именно поэтому, как мне кажется, ты хочешь вычеркнуть Джоэля из своей жизни.

— Ничего подобного, — пылко возразила Дэйзи. — Было бы настоящим сумасшествием оставаться с Джоэлем только оттого, что я чем-то обязана ему. Мы совершенно не подходим друг другу. Он слишком любит командовать, он чересчур упрям и самоуверен.

— В самом деле? — Джон бросил на нее насмешливый взгляд. — Странно, но тебе это не приходило в голову до тех пор, пока ты не решилась на поступок, который пришелся Джоэлю не по нраву.

— Я уже довольно давно чувствую, что наши отношения как-то не складываются. И поездка дала мне возможность хорошенько поразмыслить об этом, — сказала она. — Джоэль готов умереть, чтобы доказать свое мужское превосходство.

— Никогда не замечал за ним ничего подобного. — Джон поднялся и направился к двери гостиной. Там он секунду помедлил, глядя на Дэйзи. — Возражения Джоэля вызваны ни чем иным, как заботой о тебе. Мой тебе совет — подумай прежде чем совершить непоправимое. Найти Эллен — почти то же, что выиграть в лотерею. Может тебе повезет — и тогда ты получишь главный приз. Но скорее всего Джоэля после этого ты не вернешь.

Глава двадцатая

Сразу же после окончания пасхальных каникул Дэйзи отправилась в контору «Шоукросс и Хендл» на Мэрилебон-роуд — для встречи с адвокатами, которые когда-то обратились к поверенному Бриггсу за рекомендациями для Эллен.

По дороге Дэйзи размышляла о том, как следует вести себя у юристов. Если она скажет, что разыскивает мать, они, вероятнее всего, с подозрительностью отнесутся к ее просьбе предоставить необходимую информацию. В конце концов Дэйзи решила представиться секретаршей мистера Бриггса, которому внезапно понадобилось связаться с Эллен по делам семейного имущества. К счастью, у нее сохранилась визитная карточка конторы Бриггса, и она наделась, что этого окажется вполне достаточно.

Контора адвокатов находилась на втором этаже одного из самых солидных старинных домов по Мэрилебон-роуд, неподалеку от Бэйкер-стрит. Прежде чем подняться по ступеням, Дэйзи оглядела себя в зеркале, висевшем у входа и решила, что действительно похожа на секретаршу в своем черном костюме с волосами, собранными в узел, и черным кожаным портфелем Люси под мышкой.

Приемная утопала в роскоши: бархатные темно-синие диваны, масса старинной живописи. Здесь властвовала пухленькая седовласая леди в строгом костюме цвета морской волны. Она лучезарно улыбнулась Дэйзи, как только та переступила порог.

— Чем я могу вам помочь? — поинтересовалась леди.

Дэйзи втайне гордилась своей способностью изобразить кого угодно. В прошлом она нередко с успехом пользовалась ею, чтобы получить работу или заинтересовать понравившегося человека. Поэтому сейчас, принявшись излагать свою заранее отрепетированную историю, она почувствовала, что ее голос звучит совершенно естественно. Дэйзи извлекла письмо мистера Бриггса из портфеля и продемонстрировала его седовласой женщине.

— После того, как имение было ликвидировано, мисс Пенгелли переехала в Лондон, и в дальнейшем мы не поддерживали с ней контактов. Но сейчас снова возникли некоторые вопросы, которые следует урегулировать, поэтому нам необходимо связаться с ней. Не могли бы вы попытаться отыскать в своем архиве ее адрес? Дело довольно щекотливое и не терпит отлагательства.

Сухой, деловитый тон Дэйзи и ее внешность, похоже, сделали свое дело, и женщина ничего не заподозрила. Попросив девушку присесть, она вышла в соседнее помещение, которое занимали машинистки, и Дэйзи услышала, как седовласая леди к кому-то обращается.

Прошло несколько минут, прежде чем она возвратилась, неся тонкую коричневую папку.

— Боюсь, что у нас нет домашнего адреса мисс Пенгелли, — сказала женщина. — Она была нашим клиентом всего однажды — в деле о найме помещения для коммерческих целей. Все, что у нас имеется, — вот этот адрес.

Дэйзи с недоумением уставилась на женщину.

— Для коммерческих целей? — повторила она.

— Да, помещение для магазина, — кивнула женщина, — мисс Пенгелли арендовала его на пятнадцать лет.

— Где же оно находится? — Дэйзи постаралась не выдать своего волнения. Заранее ожидая отрицательного результата, сейчас она чувствовала, что вот-вот расплывется в улыбке, как Чеширский кот.

— Хит-стрит четырнадцать, Хэмпстед, — сказала женщина. — К сожалению, у нас нет номера ее телефона.

— Ничего страшного, — проговорила Дэйзи, прилагая немалые усилия, чтобы оставаться спокойной. — Мистер Бриггс напишет по этому адресу. Благодарю вас за помощь.

Оказавшись снова на Мэрилебон-роуд, Дэйзи вынуждена была закурить, чтобы унять нервную дрожь. Она не могла поверить, что все пройдет так легко. Ведь всем известно — поверенные никогда не разглашают частной информации о своих клиентах.

Отец просил ее позвонить, если появятся новости. Однако Дэйзи наверняка знала, что если сообщить Джону о результатах визита к адвокатам, он посоветует ей возвращаться домой и просто написать Эллен письмо. Поэтому она решила отложить звонок и отправиться в Хэмпстед — просто посмотреть, на что похож этот магазин и там ли еще Эллен. А уж потом сообщить результаты отцу.

Дэйзи знала Хэмпстед достаточно хорошо — она нередко наведывалась в здешние бары вместе с подругами. Было даже время, когда она мечтала снять здесь квартиру — так ей нравился старомодный и одновременно богемный дух этого района. К сожалению, жилье здесь было слишком дорогим.

Выйдя из метро, девушка повернула направо и зашагала по Хит-стрит. Глядя на номера домов, она чувствовала, что сердце стучит в груди словно паровой молот, а цифры расплываются перед глазами. Миновав картинную галерею, магазин детской одежды и парочку лавок, торгующих антиквариатом, Дэйзи наконец увидела зеленый указатель, на котором была выведена цифра 14, и вывеску «Изящество и Элегантность».

Подсознательно она ожидала обнаружить здесь магазин игрушек или сувенирную лавочку, но уж никак не модный бутик. Может быть помещение перешло в другие руки, а Эллен больше не имеет к нему никакого отношения?

Ноги Дэйзи буквально приросли к асфальту, когда она остановилась перед большой, до самого тротуара, витриной. Ей было страшно заглянуть внутрь, но краем глаза она уже заметила кое-что из выставленной коллекции и, повинуясь чисто женскому любопытству, подошла поближе.

В витрине был мастерски представлен костюм бледно-желтого тона, все пространство под ним покрывали желтые и белые искусственные ромашки. На ромашках, как бы забытая второпях, лежала кремовая кожаная сумочка, баснословно дорогая даже с виду, обвитая бело-зеленым шелковым шарфом.

Дэйзи постояла некоторое время, преодолевая оцепенение. Что будет, если она подойдет вплотную, заглянет вглубь магазина и окажется лицом к лицу со своей матерью?

Наконец она заставила себя медленно пройтись мимо витрины. В той части, которая до сих пор не была доступна взгляду девушки, декоратор разместил зеленое платье — и хотя эта модель предназначалась скорее для зрелой, пышной дамы, фасон Дэйзи понравился.

Вниз ко входу вели ступени, однако за шеренгами стоек с одеждой почти ничего нельзя было разглядеть. Одного взгляда на сверкающую полированной бронзой дверь и отделку стен помещения — в бледно-розовых и кремовых тонах — хватило Дэйзи, чтобы понять: здесь торгуют исключительно дорогими моделями, существующими всего в двух-трех экземплярах. Ей показалось, что внутри магазина никого нет — ни продавцов, ни клиентов.

Она круто повернулась на каблуках и снова прошла мимо витрины бутика. Миссис Питерс утверждала, что Эллен совершенно не интересовалась модной одеждой. Как тогда это шикарное заведение могло принадлежать ей? И все же ее не покидала какая-то абсурдная уверенность. Дэйзи могла позволить себе только готовую одежду, купленную в недорогих магазинах или на распродажах, и никогда не посещала бутики, но сегодня придется нарушить эту традицию.

Она вернулась к станции метро и обнаружила рядом с ней кофейный бар. Здравый смысл подсказывал, что самым разумным сейчас было бы отправиться домой и действительно написать Эллен письмо. Однако, наскоро проглотив кофе, она снова как загипнотизированная двинулась к магазинчику.

Теперь внутри кто-то был. Стройная женщина в черном платье, стоя около окна, поправляла платья и костюмы на стойках. И у нее были красивые рыжие вьющиеся волосы, рассыпавшиеся по плечам!

Дэйзи окаменела, но ее глаза не отрываясь следили за женщиной в магазине. Девушка буквально сгорала от желания увидеть ее лицо и в то же время боялась, что ее заметят. Как губка, Дэйзи жадно впитывала все детали: золотую цепочку вокруг тонкой талии женщины, ее узкие бедра, суховатые, но превосходной формы ноги, черные туфли-лодочки с тонкой золотой полоской над трехдюймовыми каблучками…

Кто бы мог предположить в Эллен такое изысканное очарование? Обычно Дэйзи представляла ее в свободной, сельского покроя одежде, без косметики и прочих женских ухищрений. Вместе с тем Дэйзи чувствовала — если бы ее одели точно так же, поставив рядом с этой женщиной, разница состояла бы только в том, что ее собственные волосы были заметно длиннее и отчаянно требовали визита к парикмахеру.

Внезапно Дэйзи почувствовала слабость. Сердце билось слишком быстро, ладони покрылись липким потом. Она знала, что сейчас ей нужно уйти, все обдумать и как следует подготовить следующий визит, но желание взглянуть Эллен в лицо и услышать ее голос заглушило слабый протест здравого смысла, призывающего к благоразумию.

Когда она открыла дверь, звякнул колокольчик, и женщина с улыбкой обернулась. Это не было улыбкой узнавания — обычное приветствие потенциальному покупателю.

— Можно мне просто посмотреть? — ошеломленно выдавила Дэйзи, потому что женщина оказалась потрясающе красивой: с бархатно-карими глазами, вокруг которых только пристальный глаз мог бы обнаружить несколько морщинок, с шелковистой кожей и по-девичьи припухшими губами. И тем не менее не было никаких сомнений, что это та же женщина, которую муж миссис Питерс сфотографировал в цветущем саду тринадцать лет назад, — только ее улыбка больше не была застенчивой. Вокруг Эллен витала аура человека, который хорошо знает себе цену.

— Ну конечно же! — проговорила она с едва различимой иронией в голосе. — Не обращайте на меня внимания, я просто навожу порядок после выходных. В субботу вечером здесь было столько народу, что все вверх дном.

В ее речи слышался дальний отзвук корнуолльского говора, но если бы Дэйзи совсем недавно не побывала в Корнуолле, она вряд ли бы его распознала. Девушка поставила свой портфель на пол и двинулась вперед, делая вид, что ее интересует коллекция свитеров. Сейчас она чувствовала себя совсем скверно, потому что сама загнала себя в ловушку.

Магазинчик оказался одним из самых изысканных, которые Дэйзи когда-либо приходилось видеть. Интерьер переливался всеми оттенками кремового и бледно-розового цветов, а прилавок и рамы многочисленных зеркал покрывали брызги золота. Пахло дорогими духами, пол был устлан роскошным ковром, в котором утопала нога. Даже занавески на примерочных кабинках были безупречными — из бледно-розовой парчи, а каждую придерживал толстый витой шнур с золочеными кистями.

Дэйзи прикоснулась к светло-зеленому вязаному свитеру — это было некое неземное совершенство в итальянском стиле, за обладание которым она не колеблясь отдала бы правую руку.

— Он будет выглядеть на вас просто великолепно, — раздался позади нее голос женщины.

Дэйзи поняла, что больше не в силах сдерживаться — хозяйка магазина внимательно смотрела не ее волосы, словно оценивая, так ли уж они похожи на ее собственные.

— Вы — Эллен? — спросила Дэйзи.

— Ну конечно, — женщина улыбнулась, демонстрируя прекрасные зубы. — Вам, очевидно, рекомендовали заглянуть сюда?

Дэйзи набрала полную грудь воздуху.

— Нет. Не совсем… Я — ваша дочь.

Воцарилась мертвая тишина. Эллен смотрела на нее расширившимися от изумления глазами, ее губы слегка приоткрылись.

— Вы назвали меня Кэтрин, но приемные родители дали мне имя Дэйзи, — выдохнула девушка. — Моя приемная мать умерла в прошлом году, однако перед смертью она велела мне разыскать вас.

— О Господи! — воскликнула Эллен, хватаясь за сердце.

Дэйзи мгновенно охватил ужас. Из-за своего безумного нетерпения она даже не подумала о том, какой шок может произвести ее появление.

— Простите меня, ради Бога, — в панике залепетала она. — Мне не следовало врываться таким образом, но когда я увидела вас сквозь витрину, я почувствовала, что больше не могу ждать. Это непростительно…

Эллен, нетвердо ступая, приблизилась к обитой мягкой тканью скамье у прилавка и тяжело опустилась на нее. Лицо ее покрыла смертельная бледность.

— Я не знаю, что сказать… Никогда не думала, что такое может случиться, — почти беззвучно прошептала она.

— Может быть, принести вам воды? — отважилась вымолвить Дэйзи, придвигаясь к Эллен и кладя ей руку на плечо. — Или сейчас мне лучше уйти и вернуться в другой раз?

— Да… Нет… Боже, я не знаю, что сказать, — выдохнула Эллен, а ее ухоженные руки задрожали.

— Значит вы хотите, чтобы я ушла? — растерянно пробормотала Дэйзи. — Боже мой, это ужасно, я вовсе не хотела так волновать вас!

Поднимаясь, Эллен вцепилась в спинку скамьи, чтобы сохранить равновесие.

— Дай мне минутку. Хочу выпить чего-нибудь и справиться с собой, — произнесла она дрожащим голосом. — Я сейчас вернусь.

Когда Эллен вышла, оставив ее в одиночестве, Дэйзи вспомнила о том, как отец подшучивал над ней, утверждая, что большинство дел она делает с ловкостью носорога. Но теперь ей было не до шуток. Бедную женщину едва не хватил сердечный приступ.

Время тянулось невыносимо медленно. Наконец Дэйзи услышала звук льющейся воды, затем дверь снова приоткрылась.

— Я приготовлю кофе, — крикнула Эллен. — Тебе какой?

Дэйзи облегченно вздохнула. Кажется, шок миновал: не похоже, чтобы Эллен собиралась вышвырнуть ее на улицу.

— С молоком и сахаром, — сказала она.

Несколькими минутами позже появилась Эллен, неся две чашки из тонкостенного полупрозрачного фарфора.

— Так-то лучше, — произнесла она, неуверенно улыбаясь. — Господь милосердный, как ты меня напугала! Ты всегда такая стремительная?

— Боюсь, что да, — призналась Дэйзи. — Я стараюсь следить за собой, но вечно получается так, что я сначала делаю, а потом думаю. О вашем магазине мне сказала только сегодня утром секретарша конторы «Шоукросс и Хендл». Я собиралась всего лишь взглянуть, а потом написать вам, однако стоило мне вас увидеть, как в меня словно бес вселился. Всему виной ваши волосы — они очень похожи на мои.

— Волосы Пенгелли… — проговорила Эллен, касаясь медного локона и улыбаясь своим мыслям. — Я никогда не могла понять, проклятие это или благословение. Похоже, ты унаследовала мой импульсивный характер… О черт, сейчас мне не помешала бы сигарета…

— Мне тоже, — улыбнулась Дэйзи.

— Ну что ж, тогда я закрою лавочку, и мы переберемся куда-нибудь в укромное место.

Она повесила на дверь табличку, щелкнула замком и повела Дэйзи через крохотную кухню и кладовую в тесный дворик позади магазина. Там стояли деревянная скамья и пара кадок с цветами. Дворик был защищен от ветра, солнце хорошо прогревало его.

— Я больше не хочу отнимать у вас время, — сказала Дэйзи, протягивая Эллен сигарету. — Но может быть мы могли бы встретиться в ближайшие дни, чтобы обстоятельно поговорить?

— Да, было бы неплохо, — Эллен глубоко затянулась. — Где ты живешь и каким образом разыскала меня?

Дэйзи сообщила, что живет в Чезвике, а затем поведала, как Лорна открыла ей историю ее рождения и удочерения. Сейчас было не лучшее время упоминать о миссис Питерс, поэтому она добавила, что обратилась к мистеру Бриггсу в Фальмуте, который дал ей адрес лондонских поверенных Эллен.

— Боюсь, я немного обманула их, — усмехаясь, заметила Дэйзи. — Я представилась секретаршей мистера Бриггса и заявила, что возникли кое-какие проблемы с имуществом вашего отца, которые необходимо срочно решить. А получив адрес, направилась прямо сюда.

— Ты не представляешь, как я рада, что это случилось. Видишь ли, я всегда верила, что когда-нибудь ты меня найдешь, хотя давно уже перестала ждать. — Эллен сделала паузу, задумчиво осматривая Дэйзи. — Это просто сон. Не могу до конца осознать, что это происходит на самом деле, а ты так похожа на меня. Это так странно!

«Странно» — именно это слово употребила бы и Дэйзи. Странно было встретить женщину, до такой степени похожую на тебя, странно было сознавать, что она носила тебя в чреве, держала на руках, а потом долгие годы жалела о всего одном необдуманном поступке. Но мучительное напряжение первых минут уже прошло. Эллен больше не казалась взволнованной и не спешила задавать вопросы. Внезапно Дэйзи расплакалась.

— Простите меня, — бормотала она сквозь слезы. — Я веду себя, словно чертова лунатичка, а в действительности я вовсе не такая… Однако вы так похожи на меня, я никак не ожидала этого… Как, ради всего святого, мы сможем вернуть эти двадцать пять лет?

Эллен привстала со скамьи и осторожно приподняла подбородок Дэйзи, чтобы взглянуть на ее лицо.

— Мы встретились, первый шаг сделан. Но для нас обоих это потрясение. Нам нужно снова увидеться, когда мы успокоимся, может быть через несколько дней. И обо всем поговорить. Нравится тебе такая идея?

— Да, — прошептала Дэйзи, вытирая слезы. — Но все-таки скажите мне — вы рады?

— Рада! — Эллен издала короткий смешок. — Еще бы! Просто дай мне чуть-чуть опомниться.

Решив, что теперь ей действительно пора, Дэйзи поднялась, бормоча про какую-то подругу, встречу с которой совершенно невозможно отменить. Будто это могло иметь какое-то значение после всего случившегося в бутике «Изящество и Элегантность».

— Я дам тебе карточку с моим домашним адресом, — сказала Эллен, также поднимаясь и разглаживая платье. — Сегодня вторник, верно? Как насчет вечера пятницы?

— Отлично, — ответила Дэйзи. Ей самой понадобится не один день для того, чтобы привести в порядок растрепанные мысли и чувства. — Извините, что свалилась как снег на голову.

Когда они вернулись в магазин, Эллен вытащила из выдвижного ящика прилавка карточку и протянула Дэйзи.

— Мое жилище найти легко, — сказала она. — Это довольно типичный для шестидесятых многоквартирный дом, который выходит фасадом на Примроуз-хилл. Где-нибудь около восьми, если это тебя устроит.

Кивнув, Дэйзи спрятала карточку в карман куртки. А затем подалась вперед, чтобы поцеловать Эллен, и та обняла ее за плечи.

— Не говори никому об этом, хорошо? — попросила женщина, и ее голос зазвучал настойчиво. — По крайней мере пока. Видишь ли, никто не знает, что у меня был ребенок. Мне нужно подумать, как сообщить об этом тем, кто меня знает. Я уверена, что тебе известно, как нелегко мне пришлось. Так вот, я поняла главное: лучший способ справляться с неприятностями — никому не доверять.

— Вы имеете в виду, что я не должна ничего рассказывать даже своей семье? — с неподдельным удивлением спросила Эллен, сознавая, что это выше ее сил.

— Я думаю, разумнее подождать, — мягко проговорила Эллен. — До тех пор, пока мы не узнаем друг друга получше. Ты ведь понимаешь, о чем я говорю?

Дэйзи ехала домой как в тумане. Одна часть ее существа сгорала от желания рассказать кому-нибудь об Эллен, а другая страдала из-за обещания ничего о встрече не говорить.

Оказавшись дома, Дэйзи сразу же позвонила отцу и сообщила, что адвокаты отказались предоставлять какую-либо информацию о клиенте, но заявили — если девушка захочет написать мисс Пенгелли, они непременно передадут письмо адресату. К счастью, отец был занят и не мог распространяться на эту тему.

— Это совсем неплохо, — сказал он. — Однако прошу тебя — будь осторожна с тем, что собираешься написать. Помнишь, Джоэль говорил, что она могла выйти замуж, завести детей? Ты же не хочешь доставить Эллен неприятности?

Остаток дня Дэйзи провела за уборкой. Она давно обнаружила, что монотонный труд способствует ясности мысли. Но на этот раз уловка не срабатывала. Дэйзи никак не могла справиться с волнением от того, что нашла мать. Как приятно будет утереть нос Джоэлю! Единственное, что ее неприятно поразило — это сдержанность, которую проявила Эллен.

Впрочем, разочаровываться из-за этого не стоило, потрясение могло проявиться именно таким образом. Попробуйте сохранить самообладание и трезвость суждений, когда входит незнакомая девушка и представляется вашей собственной дочерью! Ну, что ж, придется подождать до пятницы, чтобы все встало на свои места.

Около шести позвонил Джоэль. Он был очень мил, хоть они и не разговаривали с тех пор, как Дэйзи послала его к чертям. Он засыпал девушку вопросами: понравилось ли ей в Корнуолле, удобно ли жилось в коттедже, не подводил ли «жук». Однако Дэйзи была так взвинчена от желания рассказать хоть кому-нибудь о встрече с Эллен, что настойчивые расспросы Джоэля только раздражали ее.

— Это допрос? — вызывающе поинтересовалась она.

— Не глупи, — сказал Джоэль. — Вполне нормально, когда ты расспрашиваешь человека, как он провел отпуск.

— Значит, теперь я еще и глупая, — перебила Дэйзи. — Если ты обо мне такого мнения, нам не о чем говорить, — заявила она, с грохотом швырнув трубку.

Как раз в это время на площадке лестницы появился отец.

— Господи, Дэйзи, — проговорил он, изумленно покачивая головой. — Разве можно так обращаться с человеком, который поддерживал тебя, когда умирала твоя мать?

— Это единственный способ поставить на место человека, задающего идиотские вопросы, — рассерженно парировала она и бросилась в свою комнату, где и провела остаток вечера.

Ей было стыдно за себя. Джоэль не заслуживал такого обращения, но сейчас Эллен казалась важнее всего остального. Дэйзи хотелось остаться одной, чтобы подумать о ней. И пусть никто не донимает ее расспросами.

Среда, четверг и пятница тянулись невыносимо долго. Дэйзи мыла, драила, полировала, наводя порядок в доме до тех пор, пока никакой работы не осталось. Она наготовила еды и загрузила ее в морозильник, подстригла газон, покрасила садовые скамейки, посадила цветы вдоль бордюров. В пятницу после обеда Дэйзи посетила парикмахера, а затем купила новый, кремового цвета, свитер. Ей показалось, что Эллен могла счесть ее настоящей занудой из-за черного делового костюма.

Наконец наступил вечер пятницы, и сразу же после семи Дэйзи отправилась на Примроуз-хилл, сказав дома, что собирается навестить подругу. Она ощущала предательский холодок в животе, но все же чувствовала себя увереннее — новый свитер превосходно сочетался с ее любимыми коричневыми вельветовыми брюками, вдобавок она надела массивное янтарное ожерелье, когда-то принадлежавшее Лорне. Стрижка сотворила настоящее чудо с ее волосами — теперь лицо девушки обрамляла копна непокорных рыжих кудрей.

Найти Эсквит Корт оказалось легко. Большинство домов на улице оказались особняками георгианской или викторианской эпох, и только трехэтажный многоквартирный дом явно был выстроен тогда, когда проектировщики не считали, что в застройке должен господствовать единый стиль. Это был, как и сказала Эллен, типичный образчик архитектуры шестидесятых — с большими венецианскими окнами и чугунными балкончиками, обрамленный крохотными искусственными садиками. В сущности, здешние квартиры вполне могли считаться «апартаментами-люкс».

Дэйзи оставила машину позади дома, а затем обошла его, чтобы найти квартиру номер девять. Этот номер стоял первым в списке, висящем на входной двери, поэтому сразу стало ясно, где находится квартира. Девушка нажала кнопку звонка, и через несколько мгновений из домофона донесся голос Эллен.

— Это Дэйзи, — сказала она. Зажужжал электронный замок, и входная дверь открылась.

Ступени лестницы были покрыты ковром, однако лифт отсутствовал, и Дэйзи запыхалась, пока добралась до последнего этажа, где находилась девятая квартира. Эллен уже улыбалась ей сверху.

— Тяжело? — поинтересовалась она. — Иногда я тоже спрашиваю себя — зачем мне понадобились апартаменты на верхнем этаже? Наверное для того, чтобы поддерживать форму.

По мнению Дэйзи, беспокоиться о форме Эллен не приходилось. Она буквально лучилась здоровьем, никому бы и в голову не пришло, что ей уже сорок три года. Когда Дэйзи, пыхтя, достигла последней ступеньки, женщина шагнула к ней, распахнув объятия, и девушку окутал божественный аромат духов.

— Всю неделю я не могла думать ни о чем, кроме тебя, — проговорила Эллен, обнимая ее. — Мне казалось, что сегодняшний вечер никогда не наступит.

Это было то, чего Дэйзи ждала, но без особой надежды, и ее глаза моментально наполнились слезами.

— Со мной происходило то же самое, — с дрожью в голосе призналась она. — Но я все время боялась, что здорово напугала вас.

— Меня не так легко напугать. — Эллен рассмеялась. — Ну, входи же, шампанское уже охлаждается. Почему бы нам не устроить праздник! Кстати, ты выглядишь превосходно. И волосы у тебя такие же, какие были у меня в твоем возрасте.

Жилище Эллен во многом походило на ее магазин: кремовые кушетки, ковры, бледно-розовые стены и драпировки. Но золота здесь оказалось намного больше — зеркала в тяжелых золоченых рамах, багеты, расшитые золотом подушки, инкрустированные кофейные столики и даже золотые херувимы, поддерживающие светильники. Дэйзи могла бы ожидать такого от владелицы бутика «Изящество и Элегантность», но какое отношение могла иметь вся эта роскошь к скромной девушке, которая любила возиться на ферме и отлично управлялась с больными детьми?

Словно читая ее мысли, Эллен коротко рассмеялась.

— Немного чересчур, правда? — спросила она. — Я полагаю, это своего рода месть моему детству. Мне всегда не хватало комфорта. Однако эту квартиру я приобрела только из-за вида на Лондон.

Она подошла к окну и отдернула тяжелые шторы. Уже стемнело, деревья и лужайки Примроуз-хилл были едва различимы, но за ними открывалась великолепная панорама города, переливающегося огнями.

— Летом я часами просиживаю на балконе, — сказала Эллен. — Растения в садике напоминают мне о Корнуолле, а весь мир лежит у моих ног.

Дэйзи прекрасно понимала ее чувства. Но знала она и другое — Эллен проявила дальновидность, купив квартиру в престижном районе Лондона. Судя по тому, как росли цены на недвижимость, она наверняка сохранила свое наследство нетронутым.

Эллен задернула шторы, предложила Дэйзи располагаться поудобнее, а затем откупорила бутылку шампанского, стоявшую в ведерке со льдом и наполнила два бокала.

— За нас и наше будущее, — Эллен приподняла свой бокал. — Прости меня, что я так растерялась во время нашей первой встречи. После твоего ухода я даже всплакнула из-за того, что не смогла принять тебя как следует.

— Это я во всем виновата, — Дэйзи рассмеялась. — Отец всегда подшучивает надо мной, сравнивая меня с носорогом, и он прав.

— По крайней мере теперь ты видишь мою радость от твоего появления, — сказала Эллен, потрепав Дэйзи по колену. — Между прочим, меня тоже не раз называли носорогом. А теперь расскажи с самого начала — кто помог тебе отыскать меня.

— Лорна не скрывала факт моего удочерения, но это не имело никакого особенного значения, пока она не умерла и я не обнаружила вот это, — Дэйзи порылась в сумочке и извлекла детскую фотографию сестер Пенгелли. — Вы прислали этот снимок, когда мне исполнилось шесть лет.

Эллен взяла фотографию, и ее глаза внезапно наполнились слезами.

— Я уже забыла, что посылала ее, — произнесла она хрипло. — В тот день, когда нас снимали, мы были просто счастливы. На ферме редко бывали гости, не говоря уже о фотографах…

Они не спеша пили шампанское, и Дэйзи шаг за шагом описывала, как отыскала в Бристоле доктора Фордхэм, а затем отправилась повидать Мэвис Питерс.

— Это она рассказала мне все о вас, о вашей семье и о том, почему вы отдали меня на удочерение. И о пожаре, — добавила девушка. — Я была потрясена. Должно быть вам пришлось невероятно тяжело.

— Это правда, — согласилась Эллен. — В то время у меня исчезло всякое желание жить. Мэвис вероятно рассказала, что я больше не возвращалась в Маунан Смит?

Дэйзи кивнула.

— Я физически не могла этого сделать, — сказала Эллен, и голос ее задрожал. — Мне была невыносима мысль, что фермы больше нет, меня без конца мучили картины того, как мои близкие метались в пламени, а оно пожирало их. Я не могла говорить с Мэвис даже по телефону. Я знаю — мне следовало позвонить ей, но даже звук ее голоса вызывал у меня кошмарные воспоминания.

— Миссис Питерс тревожилась о вас, — мягко проговорила Дэйзи. — И она вас до сих пор любит.

— Я знаю, но от этого только хуже, — Эллен повернулась к девушке. — Когда единственный человек в мире понимает, каково тебе на самом деле приходится, встречаться с этим человеком иногда бывает страшно трудно.

Дэйзи кажется поняла, что Эллен хочет сказать. Когда у нее самой случались неприятности, она не могла заставить себя быть откровенной с матерью, хотя и знала, что та всегда поймет ее и поддержит.

— Это действительно так, — проговорила она, беря руку Эллен и слегка сжимая ее.

— Мне казалось, что я смогу справиться с этим, если все начну с начала, оставив прежнюю жизнь позади, — продолжала Эллен. — В ту пору меня не волновало, что кто-то обидится или огорчится, мне было слишком больно и я не могла думать о других. Я изменила все — от образа мыслей до манеры одеваться, а потом, много лет спустя, когда у меня все наладилось, вдруг обнаружилось, что я разительно отличаюсь от прежней Эллен. И мне почудилось, что узы старой дружбы стали для меня слишком тесными.

— Кажется, я понимаю ваши чувства, — согласилась Дэйзи.

Теперь в этой истории все встало на места, и она не испытывала ничего, кроме восхищения этой удивительной женщиной, которой пришлось так много страдать.

— После пожара я начала пить, — продолжала Эллен. — Господи, когда я вспоминаю об этом, мне становится страшно. Я пала так низко, что, проснувшись, потихоньку выскальзывала из дому и покупала новую бутылку, стараясь хотя бы в этом обрести утешение. Разумеется, мне не хотелось появляться перед кем бы то ни было в таком состоянии, поэтому я не открывала дверь и не отвечала на звонки. Квартира стала для меня тюрьмой, я проводила целые дни, лежа без сил. Я перестала покупать газеты, потому что знала — в них снова и снова будут писать о Джози и моих родителях.

— Но вы все-таки сумели справиться с собой, — сказала Дэйзи. — Это говорит о том, какая вы на самом деле сильная.

— О, я вовсе не была сильной, когда приехала сюда, — Эллен надтреснуто засмеялась. — Я собрала те немногие вещи, которые были мне действительно дороги, и уехала ночью, чтобы меня никто не видел. Все остальное я просто бросила, оставив записку домохозяину и никому не сообщила свой новый адрес.

— А почему вы решили отправиться в Лондон? — спросила Дэйзи.

Эллен пожала плечами.

— Потому что он достаточно велик, чтобы в нем раствориться. Кроме того, это было единственное место, исключая Бристоль, которое было мне по-настоящему знакомо. Мы неплохо проводили здесь время с Джози.

— Наверное, поначалу вам было ужасно одиноко?

— Не совсем так. Мне нужна была анонимность, и я ее получила. Впервые в жизни я обнаружила, что могу быть самой собой, а не такой, какой хотели бы видеть меня другие.

Заметив недоумение на лице Дэйзи, Эллен улыбнулась.

— Ну да, ведь Мэвис наверняка рассказала тебе, какой хорошей девочкой я была! Надежной, достойной доверия, честной, трудолюбивой — вполне достаточно, чтобы заслужить ореол великомученицы. Я устала от этой роли так же, как устала от мешковатой одежды и отсутствия макияжа на лице. Я была готова взбунтоваться, вдобавок меня угнетала необходимость постоянно выглядеть полной противоположностью Джози. Но однажды я стала такой, как сейчас.

— Вы должны были отлично разбираться в одежде, иначе ваш магазин не пользовался бы таким успехом, — заметила Дэйзи.

Эллен улыбнулась.

— При желании можно научиться чему угодно, а я кое-чего нахваталась от Джози за годы ее звездной карьеры. К тому же мне везло.

Кремовый брючный костюм, который Эллен надела сегодня вечером, безупречно элегантный и подчеркивающий все достоинства ее фигуры, служил неоспоримым доказательством превосходного вкуса. Она чувствовала себя в нем легко и непринужденно, а выглядела просто ослепительно.

— Вы завидовали Джози? — спросила Дэйзи немного позже, когда беседа повернула в другое русло — от семейства Пенгелли к магазину Эллен и лондонской части ее жизни.

— Только изредка, — ответила женщина. — Джози купалась в лучах славы, но ей приходилось очень нелегко. Наверное, тебе показывали газетные вырезки тех времен, когда она только начинала?

Дэйзи кивнула.

— Разумеется, журналисты писали полную ерунду, но Джози оказалась зажатой, как в тисках, между газетой и этим фотографом, Марком Кинсэйлом. Это был настоящий сукин сын, о чем она догадалась слишком поздно, когда оказалась полностью зависимой от него. Кинсэйл отнял у нее все — ее девственность, сердце, и деньги заодно.

Эллен встала и выдвинула ящик бюро. Там лежал толстый альбом в кожаном переплете, заполненный фотографиями и газетными вырезками, посвященными Джози.

Одну за другой переворачивая страницы, Дэйзи поражалась, с какой любовью и заботой подобраны эти материалы. Здесь были не только иллюстрации и фотографии, но и высказывания Джози в прессе, забавным образом демонстрировавшие те или иные стороны ее характера. Одна из таких цитат, наклеенная под снимком, на котором модель позировала без верхней части бикини, заставила Дэйзи улыбнуться. Она гласила: «Господь наградил меня хорошей фигурой, поэтому я не вижу смысла скрывать ее».

— Мне всегда становится грустно, когда я вспоминаю, какой ее изображали журналисты, — сказала Эллен. — Она была «лицом шестидесятых», такой красивой, органично вписывающейся в свое время. Тогда все подряд заигрывали с наркотиками, многие модели не стеснялись позировать обнаженными, но почему-то их не травили так, как Джози. Взгляни хотя бы на это!

Эллен торопливо перелистала страницы альбома и нашла фотографию младшей сестры в остроконечном колпаке колдуньи и платье из черного полупрозрачного газа — Джози под ним казалась совершенно обнаженной. Тут же находилась вырезка, озаглавленная: «Я — ведьма, и могу заколдовать кого угодно». В статье речь шла о том, что фотомодель Жожо якобы призналась журналисту, что изучает труды знаменитого сатаниста Алистера Кроули и принимает участие в шабашах и ведьмовских обрядах.

— Это была просто шутка, — лицо Эллен исказилось. — Боже, да ведь ее сфотографировали на костюмированном балу! Тогда имя Кроули пользовалось огромной популярностью, и любой дурак понял бы, что она просто шутит, но в газете все представили так, будто она говорит всерьез. Кроме того, под этим платьем у нее гимнастическое трико, однако снимок выглядит таким образом, словно она голая.

— А почему Джози не выступила с опровержением? — спросила Дэйзи.

Эллен нахмурилась.

— Ей спели старую песенку под названием «Любая слава хороша, даже скандальная», и она поверила. Но Джози хотела, чтобы подлинная история ее жизни увидела свет, поэтому и обратилась к известному журналисту, который заинтересовался этой идеей. У меня сохранились наброски, в которых она рассказывает правду о своей семье и о том, как ее использовал Марк Кинсэйл, как он лишил ее заработанных денег и приучил к наркотикам. Журналист, однако, не воспользовался этими записями; вместо этого он оклеветал Джози, состряпав статейку, что она якобы проходит курс лечения от наркомании в клинике на Харли-стрит. А ведь она находилась там из-за пустячной гинекологической проблемы!

— Но ведь правдивая история ее жизни наверняка бы все расставила по местам? — озадаченно спросила Дэйзи. Она колебалась, не зная, насколько соответствует действительности версия Эллен. Миссис Питерс не раз повторяла, что она порой закрывала глаза на недостатки и неблаговидные поступки младшей сестры.

— С какой стати газетам разоблачать факты эксплуатации или мошенничества, в которых они сами замешаны, — пожала плечами Эллен. — Кроме того, это было просто золотой жилой: чем больше грязи они выливали на Джози, тем больше экземпляров им удавалось продать. Она не могла с ними бороться, просто не представляла, каким образом это можно сделать.

Внезапно Эллен умолкла, глядя на великолепную фотографию Джози в бальном платье.

— О моей сестре говорили, что она — самая красивая девушка Англии, — произнесла женщина дрогнувшим голосом. — Но сама Джози этому не верила. Из-за того, чем ее заставляли заниматься, она считала себя безнадежно испорченной.

И снова Дэйзи была сбита с толку.

— Вы имеете в виду, что ее приучили к наркотикам и алкоголю?

— Это была вина, прежде всего, Марка Кинсэйла, — со злостью проговорила Эллен. — Этот дьявол, принявший человеческий облик, пускался на всевозможные ухищрения, использовал наркотики, алкоголь, секс и шантаж, стараясь добиться от Джози того, что ему требовалось. Она считала, что Кинсэйл любит ее, однако была слишком молода и наивна, чтобы понять истинную суть происходящего. Однажды он вынудил Джози заняться сексом с человеком, которого представил как продюсера, пообещав, что если Джози тому понравится, он даст ей роль в следующем фильме. Но продюсер оказался всего лишь актеришкой, снимающимся в порно, а Марк зафиксировал всю сцену на пленку. Стоило Джози заикнуться о том, что она найдет другого фотографа, и Кинсэйл отвечал угрозой предъявить пленку ее родителям и журналистам. У нее просто не было выхода!

Эллен захлопнула альбом и вернула его на место. Отчаяние, которым дышало каждое ее слово, глубоко тронуло Дэйзи.

— Должно быть вы чувствовали себя такой беспомощной, зная, что происходит, но не имея возможности положить этому конец?

Эллен вздохнула.

— Да, у меня буквально разрывалось сердце. Однако я продолжаю работу над ее биографией, и если когда-нибудь закончу и опубликую книгу, правда наконец-то выйдет на свет. Мне бы очень хотелось наказать Марка Кинсэйла, но в прошлом году газеты сообщили, что он умер за океаном. Очевидно, от передозировки. Но довольно про Джози. Теперь расскажи о себе.

— Собственно, тут и рассказывать нечего, — смешалась Дэйзи, но взяла себя в руки и коротко описала недавние события, пояснив, как смерть приемной матери стала для нее началом новой жизни. Не умолчала она и о своих отношениях с Джоэлем, а под конец призналась, что полюбила Корнуолл и хочет подыскать там себе работу.

— Не вздумай этого делать! — ужаснулась Эллен. — Корнуолл, конечно, красив, от него веет стариной, но ведь ты заживо похоронишь себя там, стряпая обеды для отпускников. Тебе нужна работа здесь, в Лондоне, где у тебя будет перспектива.

— Но ведь вы тоже любили Корнуолл! Я даже слышала, что вы хотели вести хозяйство на земле вашего отца, — возразила Дэйзи, теперь уже не слишком веря, что такое и в самом деле могло случиться.

— Прихоть глупой девчонки, — отрезала Эллен. — Три поколения Пенгелли гнули спину на этой земле. А годилась она только для того, чтобы построить там отель для тех, кто хочет полюбоваться видами и предаться романтическим мечтам о прошлом. В Корнуолле нет ничего, кроме красивых видов и туристов, которые глазеют на них, разинув рот. Нет промышленности, приличных магазинов, работы, а добрая половина родившихся там бедолаг не имеет даже сносной крыши над головой.

Дэйзи не знала, что сказать. На мгновение ей показалось, что если она заговорит о том, что жизнь в Лондоне и других больших городах насквозь фальшива, а за неделю в Корнуолле она встретила больше настоящих людей, чем за годы, проведенные здесь, — Эллен просто расхохочется.

— А мне там понравилось, — упрямо проговорила она. — Я считаю Лондон грязным и перенаселенным городишкой, в котором кишат любители легкой наживы. И политика Тэтчер вызывает у меня тошноту.

Эллен действительно рассмеялась.

— Я говорила то же самое, когда Тэд Хит стал премьер-министром. Мне тогда тоже было чуть больше двадцати, и я была чистой воды идеалисткой.

Взглянув на часы, Дэйзи обнаружила, что уже начало одиннадцатого, а она не задала самый главный вопрос.

— Вас и в самом деле вынудили отдать меня? — спросила она. — Так считали моя приемная мать и доктор Фордхэм.

Эллен смерила ее незаинтересованным взглядом, словно не понимая сути вопроса.

— Вынудили? — переспросила она.

Дэйзи кивнула. Воцарилась долгая тишина.

— В то время у меня практически не было выбора, — наконец произнесла Эллен. — Матери-одиночки считались отбросами общества, не то что теперь. Ты не возражаешь, если я приготовлю кофе?

Дэйзи была несколько разочарована, когда Эллен не выказала ни малейшего желания изложить свою версию событий, но вскоре поняла, в чем тут дело. Она была сильной женщиной — хотя бы потому, что сумела начать новую жизнь после пожара. Очевидно, ей не свойственно возлагать вину за свои поступки на других или болезненно переживать ошибки прошлого.

— Ты должно быть сочла меня странной, когда я попросила тебя никому не рассказывать о том, что ты меня нашла, — сказала Эллен, входя с подносом, на котором находились кофейник, чашки и сэндвичи. Впервые за весь вечер она выглядела взволнованной и не вполне уверенной в себе.

— Ничего подобного. Я была слишком потрясена самим фактом встречи, чтобы думать о чем-то еще, — ответила Дэйзи.

— Со мной было примерно то же, — сказала Эллен, опуская поднос на кофейный столик. — Первой реакцией оказалось недоумение: как я представлю своим друзьям дочь, о которой прежде не говорила ни слова? Позже я вернулась к мысли об этом и поняла, насколько надо мной все еще довлеет прошлое. Глупо, ведь то время ушло и его власть больше не вернется. Поэтому я с гордостью объявлю всем, что ты — моя дочь. Мне хотелось бы показать тебя друзьям.

Дэйзи почувствовала, как в груди у нее стало горячо.

— Я тоже очень хочу рассказать о вас своей семье, — проговорила она.

— Пожалуйста. Но надеюсь, что ты не будешь настаивать на моей встрече с ними?

Дэйзи оторопела.

— Нет, я не говорю, что категорически отказываюсь их видеть, — продолжала Эллен. — Может быть в ресторане или клубе, словом, на нейтральной территории. Видишь ли, я не уверена, смогу ли справиться с собой, увидев, чего лишилась, когда отдала тебя. Поэтому твой дом для меня табу. Я бы предпочла, чтобы мы с тобой установили другие отношения, совершенно особенные. И могли бы вместе подумать о будущем, свободном от всех ошибок прошлого.

Последние два дня Дэйзи постоянно возвращалась к мысли о том, что произойдет, если Эллен приедет в Бедфорд-Парк. Хотя она и умирала от желания увидеть реакцию отца и близнецов при появлении такой потрясающей женщины, следовало соблюдать осторожность. Им будет нелегко понять мотивы поступков Эллен, а это может оттолкнуть их друг от друга и даже вызвать неприязнь.

— Я думаю, это превосходная идея, — с готовностью согласилась Дэйзи. — Я так рада, что нашла вас. Вы превзошли мои самые смелые ожидания!

Эллен улыбнулась.

— Да благословит тебя Господь, дорогая. Это лучший комплимент, который мне когда-либо приходилось слышать.

Глава двадцать первая

Джоэль сидел в кресле, уставившись невидимым взглядом на гладильную доску, где громоздились остатки вчерашнего ужина. В квартире царил беспорядок — после размолвки с Дэйзи ему было не до уборки. Он вообще потерял интерес ко всему на свете.

Прошло четыре недели с тех пор, как Дэйзи швырнула телефонную трубку, не пожелав продолжать разговор. Тогда она была в Корнуолле. Но сейчас Джоэль был готов убить себя за то, что не посетил Бедфорд-Парк на Пасху и не поговорил с девушкой в домашней обстановке.

Он прекрасно понимал, почему Дэйзи хочет отыскать свою мать, против этого нечего было возразить. Однако Джоэль с самого начала попытался настоять на том, чтобы Дэйзи обратилась в одно из агентств, специализировавшихся на поисках утраченных родственников. В этом случае под рукой всегда был бы посредник, способный сгладить любые шероховатости и устранить проблемы.

Когда же Дэйзи заявила, что у Эллен скорее всего произошел нервный срыв вследствие пожара на ферме, он забеспокоился по-настоящему. Будет совсем плохо, если Дэйзи свяжется с какой-нибудь душевнобольной особой именно сейчас, ведь после смерти Лорны прошло так немного времени. Родителям Дэйзи всегда казалась такой сильной и цельной, однако она запросто может сломаться, если на ее плечи свалится новое бремя. Возможно ему следовало повести себя более дипломатично и не отказывать в использовании своих служебных связей, чтобы помочь Дэйзи найти мать. Но тогда она просто сбила его с толку своими восторгами.

Звоня в следующий раз, Джоэль пытался действовать более гибко. Дэйзи же была настолько раздраженной, что все, о чем бы он ни спрашивал, еще больше выводило ее из себя. Он так и не смог понять, почему она обиделась на словечко «не глупи». Это вовсе не было оскорблением — и Дэйзи это знала. Впрочем, какие бы слова он ни произносил в тот момент, она все равно бы сорвалась. В итоге он решил больше не беспокоить ее, понадеявшись, что со временем девушка образумится.

Еще одна ошибка! Дэйзи не звонила и не заходила. Джоэль терялся в догадках — считает ли она его персоной «нон-грата», или же просто выжидает, когда он сам сделает первый шаг.

Как бы там ни было, он любил ее. С самой первой встречи, когда они с Дэйзи познакомились у барной стойки одного из кафе, он понял: она и есть та единственная девушка, которая ему нужна. Он до сих пор помнил, как собирая рассыпавшееся по полу содержимое сумочки, она откинула назад свои роскошные волосы, а под ними оказались глаза цвета незабудок. Если бы в тот вечер Дэйзи не согласилась уйти из бара вместе с ним, Джоэль, наверное, так и бродил бы по окрестностям, разыскивая рыжеволосую девушку.

Ни одна женщина не могла подарить ему такие восхитительные ощущения.

От нее кружилась голова, но это было чудесно. Она искрилась, как шипучее вино, превращая любое заурядное событие в праздник. И больше всего на свете он хотел, чтобы Дэйзи согласилась выйти за него замуж, стала матерью его детей. Единственная причина, по которой он медлил с предложением, заключалась в смертельной болезни ее матери. Вряд ли это было лучшим временем для жениховства, но увидев, как Дэйзи ухаживала за Лорной, он понял, насколько она сильная, одаренная, добрая и неиспорченная; именно Дэйзи с ее теплотой и мягким юмором не давала семье окончательно распасться.

Не выдержав, пару недель назад он все-таки позвонил в контору Джона Бучена. Они и раньше легко находили общий язык, а сейчас Джоэлю позарез нужно было с кем-нибудь посоветоваться насчет того, как отнесется Дэйзи к попытке примирения. Но прежде чем он успел хотя бы вскользь коснуться интересующей его темы, Джон сообщил, что Дэйзи все-таки нашла Эллен, встретилась с ней, и теперь, как он выразился, «витает в облаках».

Похоже, Джон от этого вовсе не чувствовал себя счастливым. Дэйзи прекратила всякие попытки найти работу. Казалось, она живет только встречами с Эллен и совершенно не думает о собственном будущем. Впрочем, торопливо добавил Джон, у него нет сомнений — Эллен действительно заслуживает всяческого восхищения. Дэйзи превозносит до небес ее бутик, квартиру, ее элегантность и красоту. Вместе с тем его тревожило то, что Эллен совсем вскружила Дэйзи голову, делая ей дорогие подарки и внушая кое-какие вещи, которые Джону не нравились.

— Ты хорошо знаешь Дэйзи, — заметил он. — Она из тех, кому подавай все или ничего. Сейчас у нее только Эллен на уме, для нас же просто не остается времени.

— Выходит, и мои шансы равны примерно нулю, — заметил Джоэль, стараясь, чтобы его голос звучал по возможности равнодушно.

Джон вздохнул.

— Мне-то приходится ждать, пока все не вернется на круги своя. Но почему и ты должен это делать, Джоэль? Похоже, я совсем запутался — я действительно не понимаю, что творится у нее в голове.

На следующий день Джоэль послал Дэйзи цветы, приложив короткую записку. Он написал, что скучает и не прочь увидеться. Никакого ответа не последовало, не было даже телефонного звонка со словами благодарности, из чего он заключил, что Дэйзи начисто утратила к нему интерес.

Жизнь потеряла для него вкус и цвет. Джоэль просыпался по утрам с таким чувством, словно на него надели свинцовые кандалы. Без Дэйзи все казалось ему пресным и бессмысленным.

Он любил Дэйзи и хотел всегда быть рядом с ней. Больше того, Джоэль был почти уверен, что и она питает к нему те же чувства. Почему же тогда она так себя ведет?

Дэйзи размышляла об Эллен. С тех пор как она впервые увидела ее, девушка редко думала о чем-то другом. Однако теперь мысли ее были не о попытках вернуть себе настоящую мать, а о том, что необходимо сделать для того, чтобы стена между ними окончательно рухнула.

Они встречались уже восемь раз, чаще всего дома у Эллен. Дважды посещали ресторан, иногда заходили выпить по бокалу вина в бар рядом с ее магазином. Но несмотря на то, что Эллен сделала ей несколько подарков, включая и тот восхитительный зеленый свитер, Дэйзи чувствовала, что по-прежнему остается для Эллен чужой.

Вряд ли дело было в категорическом отказе Эллен от встречи с семьей Дэйзи — рано или поздно это произойдет. Гораздо больше беспокоило девушку то, что Эллен упорно не хотела говорить о своем прошлом. Зачатие, роды и последующая потеря дочери стали запретными темами, поскольку даже мысль об этом причиняла Эллен невыносимую боль. Дэйзи же сгорала от желания узнать все, что возможно. Одновременно по каким-то неясным причинам Эллен не желала касаться и своей жизни в Бристоле, тамошних друзей, работы в интернате. Ее воспоминания о прошлом были чаще всего связаны с детством.

Когда Дэйзи слушала ее рассказы о том, какую ужасную одежду приходилось носить ей и Джози, каким грубым был Альберт и злобной — Вайолет, ей казалось, что Эллен старается таким образом приуменьшить свою утрату. Нечто подобное происходило в их семье, когда умер Тоби, пес, который жил у них до Фреда. Все его очень любили, но чтобы не расстраиваться, говорили только об изгрызенных башмаках, ямах, которые он выкапывал на лужайке, и о том, что Тоби без конца лаял по пустякам.

Девушке казалось, что Эллен все еще продолжает испытывать чувство вины перед Джози, хотя она и не понимала почему. Вероятно Эллен считала, что не приложила достаточно усилий для того, чтобы остановить деградацию Джози, не смогла увезти сестру из Лондона и помочь ей начать новую жизнь.

Чем больше Дэйзи ломала голову над загадочным поведением Эллен, тем сильнее она укреплялась во мнении, что если бы они обе могли вернуться в Корнуолл, вплотную соприкоснувшись там с прошлым семьи, ее мать смогла бы наконец преодолеть себя. Однако предложить такой шаг она не осмеливалась, зная, что Эллен не станет даже слушать ее, но не думать об этом не могла.

Она также не решалась рассказать Эллен о том, что позвонила Мэвис Питерс сразу же после их второй встречи и выложила пожилой леди все подробности последних дней. Миссис Питерс Тут же выразила желание посетить Лондон для встречи с Эллен, но Дэйзи удалось объяснить, как обстоят дела в действительности, добавив, что рискует вызвать гнев Эллен, поступив вопреки ее желанию.

Однако теперь, несколько недель спустя, самое время выложить все карты на стол. У Эллен были какие-то друзья в Лондоне, она не раз упоминала некие званые обеды или вечеринки. Но в ее жизни совершенно точно не было мужчины, и большую часть свободного времени она проводила наедине с собой. Эллен могла сколько угодно твердить, что ей по душе такой образ жизни, и тем не менее вскоре Дэйзи начала подозревать, что это всего лишь бравада, а в сущности, Эллен очень одинока.

Мэвис Питерс была готова рискнуть чем угодно ради того, чтобы встретиться с Эллен. Ни на мгновение Дэйзи не допускала, что мать отвергнет ее, да и почему? Их разрыв был вызван глубоким горем и страданиями. Как только Эллен преодолеет первую неловкость, то весьма возможно, что ее сердце снова откроется. Она сможет встретиться со старыми друзьями в Бристоле, начнет по-настоящему жить, а не отдавать все свои силы и душу какому-то там магазину.

Дэйзи сознавала, что ей тоже уже пора привести в порядок свои дела, что означало бы отъезд или поиски работы в Лондоне. Том и Люси готовились к выпускным экзаменам, а после их сдачи планировали совершить кругосветное путешествие. Как-то в приступе благодушия Люси даже пригласила Дэйзи присоединиться к ним, но с момента появления Эллен девушка была слишком поглощена ею, чтобы думать о чем-либо еще.

И наконец — Джоэль. Во-первых, она не поблагодарила его за цветы, а во-вторых — у нее не хватило смелости сказать ему об окончательном разрыве. При этом Дэйзи с удручающей регулярностью посещали воспоминания о нем.

Она так сильно тосковала по Джоэлю, что иногда испытывала самую настоящую физическую боль. Факт успешного завершения поисков матери был сам по себе, замечательным, но это не могло заменить реальный секс! Иногда Дэйзи доставала из кармана куртки ключ от входной двери его квартиры и представляла, как входит в комнату Джоэля, пока он где-то там, на ночном дежурстве, и забирается под одеяло, чтобы дождаться его возвращения. От одной мысли об этом ее охватывала жаркая дрожь.

Еще ей не хватало его чувства юмора. Казалось, прошел целый век с тех пор, как она последний раз смеялась от души. Вдобавок исчезло ощущение, что о ней есть кому позаботиться. Именно Джоэль всегда заказывал такси, столики в ресторанах, придумывал, чем бы им заняться по выходным. Теперь Дэйзи стыдилась того, что наговорила отцу после злополучного телефонного разговора.

Но если она снова позвонит, после чего у них с Джоэлем все пойдет по-старому, разве не станет тот поддразнивать ее, что она просто помешалась на Эллен? А как совместить свою личную жизнь, частью которой станут и Эллен, и Джоэль с работой шеф-повара — разве у нее хватит на все времени?! Эти вопросы ставили Дэйзи в тупик, у нее просто опускались руки.

Ощущение безвыходности заставило Дэйзи позвонить миссис Питерс, чтобы вступить с ней в сговор. Цель была ясна обеим — устроить встречу и примирение Эллен и пожилой леди. Дэйзи пыталась действовать, хотя отец наверняка счел бы это вмешательством в чужую частную жизнь. Харриет, еще одна внучка миссис Питерс, как оказалось, жила в Финчли; так почему бы миссис Питерс не приехать к ней на уик-энд, а затем Дэйзи отведет ее к Эллен.

— Вы уверены, что это хорошая мысль? — с сомнением спросила пожилая леди, когда Дэйзи изложила свой план. — Конечно, образно выражаясь, я не прочь взять быка за рога, но ведь это в какой-то мере, насилие.

— Как же тогда назвать то, что я просто открыла дверь магазина и назвала себя? — с отчаянной самоуверенностью воскликнула Дэйзи. — Ведь потом все наладилось! Давайте рискнем…

В один из теплых весенних дней в конце недели Мэвис Питерс позвонила Дэйзи и сообщила, что благополучно добралась до Финчли. Стояла прекрасная погода, и пожилая леди предвкушала, как проведет несколько чудесных дней с Харриет, после чего наконец-то увидит Дэйзи. Но больше всего ее волновал визит к Эллен.

— Я заеду за вами завтра в двенадцать, — сказала Дэйзи. — Мы перекусим, а после обеда отправимся в Хэмпстед.

— Что это ты затеваешь? — полюбопытствовал Джон на следующий день утром. Он слышал, как Дэйзи ни свет ни заря отправилась выгуливать Фреда, а потом приняла душ и вымыла голову. Необычное оживление и загадочная улыбка на лице девушки показались ему подозрительными. — Ты помирилась с Джоэлем?

— Нет, но возможно попробую, если сегодня все пройдет хорошо, — улыбка Дэйзи стала еще шире. — Я действительно скучаю без него.

— Так в чем же дело? Встреча с работодателем? — он придирчиво оглядел ее и решил, что новое светло-голубое платье и короткий жакет сами по себе хороши, но вряд ли годятся для деловых визитов.

Дэйзи рассмеялась и приложила палец к носу.

— Не будем об этом, — сказала она. — Я тебе потом все расскажу.

Джон случайно взглянул в окно, чтобы полюбоваться вишневыми деревьями, покрытыми пеной цветения, когда Дэйзи появилась в его поле зрения. Он видел, как она идет к машине — свободная упругая походка, легкость в каждом движении. Девушка выглядела настоящей красавицей, особенно когда солнце вспыхивало на ее кудрях. Такое же приподнятое настроение было у нее и тогда, когда она впервые встретила Джоэля. Джон мысленно понадеялся, что они все-таки помирятся.

Отношения Дэйзи с вновь обретенной матерью казались ему довольно странными. После успешного визита приемной дочери в лондонскую адвокатскую контору она была сама не своя Кроме того, здесь явно присутствовала какая-то тайна. Дэйзи не показала ему ответного письма, которое якобы получила от Эллен — только сообщила, что его доставили пару дней назад, и тут же помчалась на встречу с ней. Теперь она постоянно твердила о своем желании устроить роскошный обед в ресторане, где отец с близнецами могли узнать Эллен поближе, но дальше этого дело не шло.

Черт побери, неужели он ревнует?

— Вот так везуха! — воскликнула Дэйзи, отыскав свободное место для парковки на Хаверсток-хилл, неподалеку от Хит-стрит. Ее беспокоило, выдержит ли миссис Питерс длительную прогулку. Одно дело пройти некоторое расстояние по ровной местности, и совсем другое — по холмам.

— Мне нравится Хэмпстед, — заметила пожилая леди, то и дело поглядывая по сторонам. — Мы с Фрэнком всегда приходили сюда, когда бывали в Лондоне. Пили чай где-нибудь, а потом он покупал мне подарок. Держу пари, что бутик Эллен я посещала и раньше, на Хит-стрит тогда находился чудесный магазинчик женских сумочек. Однажды Фрэнк купил мне там восхитительный ридикюль, расшитый бисером. Мне, правда, некуда было пойти с обновкой, но она мне ужасно нравилась.

Дэйзи улыбнулась. Миссис Питерс предавалась воспоминаниям с того момента, как они покинули Финчли, и успела поведать о ленчах на террасе знаменитого ресторана «Эспаньол», о семейных прогулках по парку Хит, даже о том случае, когда они с мужем искупались в одном из здешних прудов. Пожилые супруги любили друг друга, и смерть Фрэнка ничего не могла с этим поделать.

— Будем надеяться, что сейчас не много клиентов, — Дэйзи хлопнула дверцей «жука» и, подхватив пожилую леди под руку, зашагала с ней через улицу. — Если там полно народу, мы вернемся чтобы выпить где-нибудь кофе. Рано или поздно Эллен освободится.

Несмотря на напускную бодрость, Дэйзи страшно нервничала. Только сейчас она поняла, насколько злоупотребила доверием Эллен, приведя миссис Питерс без предупреждения. Однако отступать было поздно, пожилая леди твердо намеревалась хотя бы взглянуть на Эллен. К тому же Дэйзи удалось внушить себе, что в конце концов Эллен будет только рада.

— Да ведь это то самое место, где Фрэнк купил мне сумочку! — возбужденно проговорила миссис Питерс, когда Дэйзи кивнула на вращающийся указатель у них над головами. — В то время магазин назывался иначе, но я хорошо помню эти витрины, напоминающие эркеры.

— Подождите здесь, я спущусь и посмотрю, что там делается, — сказала Дэйзи, когда они подошли поближе.

Из-за теплой солнечной погоды улицы были полны народа, но большинство гуляющих просто глазели на витрины, направляясь к парку Хит. Дэйзи сделала несколько торопливых шагов и глянула в витрину. Эллен, склонясь над прилавком, что-то писала. Магазин на первый взгляд был пуст, правда, кто-то мог находиться в примерочных кабинках.

— Все отлично, там ни души, — сообщила она, возвращаясь к миссис Питерс, которая тяжело опиралась на трость. Лицо пожилой леди выражало крайнее волнение.

Когда звякнул дверной звонок, Эллен подняла голову, увидела Дэйзи и улыбнулась.

— Привет, милая, — живо проговорила она.

Дэйзи спустилась по ступеням, а за ней, прячась за ее спиной, последовала пожилая леди.

— Посмотрите, кого я к вам привела! — сказала Дэйзи.

Мгновенно воцарилась мертвая тишина. Эллен смотрела на миссис Питерс так, будто не узнавала ее, когда же Дэйзи обернулась, чтобы оценить реакцию пожилой леди, то увидела — та смертельно побледнела и поднесла руки к лицу, словно защищаясь от удара.

— В чем дело? — спросила Дэйзи, решив, что встреча оказалась слишком уж неожиданной для обеих.

— Это не Эллен, — выдохнула Мэвис Питерс. — Это Джози!..

Глава двадцать вторая

Восклицание пожилой леди повисло в пропитанном ароматами дорогой парфюмерии воздухе магазина. Открыв рот, Дэйзи беспомощно перевела взгляд с миссис Питерс на мать. Последняя выглядела столь же потрясенной, ее карие глаза были широко распахнуты и неподвижно устремлены на гостью.

Казалась, эта тишина будет длиться вечно. Наконец Эллен прервала молчание.

— Ах Мэвис, — с укором произнесла она, — разумеется, я — Эллен! Просто я начала следить за собой, вот и все.

Мэвис Питерс сделала шаг вперед, споткнулась, трость выпала у нее из рук. Пожилая леди едва не лишилась чувств.

Эллен бросилась вперед и подхватила ее, Дэйзи же осталась стоять столбом, не в силах пошевелиться.

— Помоги мне! — скомандовала Эллен. — Подъем на Хит-стрит довольно крутой, к тому же сегодня жарко… Ну же, пошевеливайся!

Подхватив Мэвис Питерс под руки, они буквально пронесли ее через магазин и складское помещение и усадили на скамье во дворике. Эллен скрылась в дверях, а спустя мгновение появилась с мокрым полотенцем.

— Странно, что вы приняли меня за Джози, — мягко проговорила она, прикладывая полотенце ко лбу пожилой леди, но тут же улыбнулась, словно внезапная мысль позабавила ее. — Неужели я так на нее похожа? И как вы оказались в Хэмпстеде? Честно признаться, вы меня изрядно напугали.

— Простите меня, Эллен, это была моя идея, — вырвалось у Джози. — Мне казалось, что вы обе непременно должны снова встретиться.

— Опять эта твоя импульсивность! — раздраженно заметила Эллен. — Если хочешь знать, я и сама уже подумывала о том, чтобы связаться с Мэвис. Я бесконечно рада видеть ее, однако, такие потрясения никому не на пользу, тем более в преклонном возрасте. Ступай запри входную дверь, а затем приготовь нам всем чаю.

Пристыженная и смущенная, Дэйзи отправилась выполнять то, что ей было велено.

Закрыв магазин и ожидая, пока закипит чайник, она выглянула во дворик. Лицо миссис Питерс уже обрело нормальный цвет. Она сидела, глядя снизу вверх на Эллен, а та продолжала прижимать к ее лбу мокрое полотенце.

— Почему ты вычеркнула меня из своей жизни? — негромко спросила пожилая леди.

Дэйзи почувствовала несказанное облегчение. Слава Богу, миссис Питерс и в самом деле ошиблась.

— Здесь не было ничего личного, — мягко ответила Эллен, поглаживая волосы пожилой леди. — После пожара я была в чудовищном состоянии. У меня не хватало сил, чтобы умыться и одеться, какие уж тут встречи и разговоры, тем более у вас дома. Мои нервы были словно оголенные провода, воспоминания просто убили бы меня.

— Но ты могла написать, — у миссис Питерс задрожали губы. — Всего несколько слов, чтобы я была уверена в том, что ты в здравом уме.

Эллен выглядела пристыженной.

— Я не хотела причинить вам боль, — проговорила она. — Я чувствовала себя настолько раздавленной, что ни о ком и ни о чем не могла думать, — она опустила ладонь на плечо пожилой леди. — А со временем я поняла: мне необходимо найти новую дорогу в жизни. Для этого следовало оставить позади все, даже самое дорогое.

— Пять лет назад умер Фрэнк, — с упреком произнесла миссис Питерс, и голос ее снова дрогнул.

— Мэвис, простите меня! — Эллен сжала руки пожилой леди. — Он был таким хорошим человеком… Если бы я знала, то послала бы цветы, но я наглухо отгородилась от Корнуолла.

— Это уже не имеет значения, — ответила миссис Питерс, глядя на Эллен глазами, полными слез. — Ему было восемьдесят восемь, почтенный возраст, как теперь говорят, и мне повезло, что мои дети и внуки по-прежнему со мной…

Они вместе выпили чаю, однако Дэйзи заметила, что пожилая леди все еще не пришла в себя. Она не поддерживала беседу с Эллен, а ее лицо сохраняло отсутствующее выражение. Когда же Дэйзи предложила отвезти ее домой, миссис Питерс неожиданно быстро согласилась.

Эллен держалась в высшей степени заботливо и внимательно. Она записала лондонский телефон миссис Питерс, сказав, что позвонит ближе к вечеру, а если здоровье пожилой леди позволит, завтра они смогут пообедать вместе. После этого миссис Питерс немного оживилась, но заметила, что дальняя поездка оказалась более утомительной, чем она ожидала. Пожалуй, ей пора считаться со своим возрастом.

Перед тем, как они сели в машину, Эллен попросила Дэйзи задержаться на несколько секунд.

— Какую глупость, причем опасную глупость, ты сделала! — гневно проговорила она, и ее карие глаза потемнели. — А теперь, будь добра, отвези Мэвис домой и уложи в постель. И больше никогда, слышишь — никогда — не смей вмешиваться в мою и без того непростую жизнь. Я этого не потерплю.

По дороге к Харриет миссис Питерс все время молчала. Казалось, она полностью погружена в себя. Дэйзи же ничего не могла с собой поделать и нервничала все сильнее. У порога дома Харриет пожилая леди открыла сумочку, пытаясь найти ключ, который ей дала внучка, но почему-то никак не могла отыскать его, и Дэйзи пришлось ей помочь.

Поскольку Харриет сказала, что вернется не раньше пяти, Дэйзи вошла вместе с миссис Питерс, однако едва они оказались в прихожей, пожилая леди снова споткнулась и чуть не упала. Поддерживая ее, Дэйзи заметила, что Мэвис опять побледнела, а руки у нее дрожат.

— Я думаю, вам следует прилечь и немного отдохнуть, — заботливо проговорила девушка. В гостиной она помогла пожилой леди расположиться на диване. — Простите меня, миссис Питерс, мне не следовало подвергать вас такому испытанию. Вздремните, а я побуду с вами, пока не вернется Харриет.

— Дэйзи, присядьте, — промолвила миссис Питерс, и хотя голос ее все еще звучал нетвердо, в нем зазвучали повелительные ноты. — Это действительно не Эллен. Это Джози. Я совершенно уверена, что не ошибаюсь.

Дэйзи тяжело вздохнула. Ей казалось, что это минутное помрачение осталось позади, но теперь все возвращалось на круги своя. Миссис Питерс по-прежнему чувствует себя неважно, поэтому следует по возможности отвлечь ее от мыслей о прошлом, — подумала девушка, осторожно присаживаясь рядом.

— Вы ведь не раз говорили, что они были очень похожи, — сказала Дэйзи, стараясь не выдать своего волнения. — Тринадцать лет — немалый срок. Вас ввел в заблуждение ее внешний вид.

— Когда тебе шестьдесят восемь, тринадцать лет — сущие пустяки, — ответила миссис Питерс, внимательно глядя на Дэйзи. — Голос этой женщины совершенно не похож на голос Эллен. Кроме того, у Эллен никогда не было такой тонкой талии и она ни за что не научилась бы ходить на таких высоченных каблуках, даже если бы тренировалась всю жизнь. И наверняка не открыла бы такой магазин. Это Джози.

— Ох, Мэвис, — окончательно отчаиваясь, проговорила Дэйзи. — Ну как же это может быть Джози? Ведь она погибла во время пожара!

— Во время пожара погиб кто-то другой. Некая молодая особа с рыжими волосами и прекрасными зубами. Все решили, что это Джози, поскольку тогда она там жила. А на следующий день полиция обнаружила женщину, которая называла себя Эллен, в ее бристольской квартире.

Дэйзи поднялась, сказав, что хочет заварить еще чаю. Оставалось надеяться только на то, что, отдохнув, пожилая леди вновь обретет здравый смысл.

— Я не хочу чаю, — нетерпеливо воскликнула миссис Питерс. — И я еще не окончательно спятила. Если бы это была Эллен, она не отпустила нас так быстро. А мне нужно было уйти, чтобы спокойно поразмыслить.

— И к чему же вы пришли? — с иронией спросила Дэйзи.

На лице пожилой леди вновь появилось отсутствующее выражение.

— Накануне пожара был день рождения Альберта. Эллен всегда старалась приурочить свой визит к этой дате, она пропустила ее всего раз или два. Держу пари, что она и тогда была на ферме, но приехала очень поздно, поэтому никто в деревне ее не видел.

— Разве она не сообщила бы вам о своем приезде? — спросила Дэйзи.

— Совершенно не обязательно! Эллен любила преподносить сюрпризы, эту черту вы, Дэйзи, унаследовали от нее. Джози знала об этой особенности сестры так же, как и все остальные. Возможно, она сама все и подстроила, уговорив Эллен оставить машину подальше от дома, чтобы Альберт не услышал звук мотора! Я буквально вижу силуэт Эллен на пороге кухни с тортом в одной руке и бутылкой виски для отца в другой…

— Мэвис! — Дэйзи едва удержалась, чтобы не рассмеяться. Все доводы пожилой леди выглядели более чем сомнительными.

— Пятьдесят против одного — именно так все и было, — продолжала настаивать миссис Питерс. — Они изрядно выпили, а потом отправились спать. Все, за исключением Джози. Она совершила поджог и тут же помчалась на автомобиле Эллен в Бристоль, проникла в ее квартиру и с этого момента начала новую жизнь под личиной Эллен.

— Мэвис, но ведь нужно быть очень опытным преступником, чтобы проделать все это безнаказанно! — нетерпеливо воскликнула Дэйзи.

— Разве? — пожилая леди вопросительно приподняла бровь. — Сестер часто путали, когда они были детьми. Только когда обе подросли и каждая обрела собственный облик и стиль, стало ясно, где старшая, а где младшая. Больше того — никто не знал Эллен так хорошо, как Джози — поэтому, поселившись в ее квартире, она могла носить ее одежду, сделать похожую прическу — и никто бы ничего не заметил…

Джози пожала плечами. Все это звучало недостаточно убедительно.

— …Кроме меня, — язвительно продолжала миссис Питерс. — Никто так не знал Эллен изнутри. Потому-то Джози и не приехала на похороны. И то, что она впала в депрессию от горя — полная чушь. Она с самого начала поняла, что не сможет обмануть меня ни при каких обстоятельствах. Даже сейчас, когда она принялась изображать трогательную озабоченность моим состоянием. Я сделала вид, что ей удалось меня убедить, и знаете почему? Если Джози решилась убить всех своих близких ради того, чтобы получить то, что ей требовалось, она без малейших колебаний может расправиться с кем угодно.

Дэйзи вздрогнула. В словах миссис Питерс была какая-то жутковатая логика.

— Но как же быть с подписями на юридических документах, чеках и тому подобном? — заметила девушка. — Как она могла обойти это препятствие?

— Разве трудно научиться подделывать чужой почерк? — пожав плечами, ответила пожилая леди. — Если Джози оказалась настолько умна, чтобы инсценировать собственную смерть, для подделки подписей ее способностей наверняка бы хватило.

Какое-то время Дэйзи размышляла над услышанным. Гипотеза миссис Питерс выглядела чересчур уж драматично. Такой дерзкий и хитроумный план мог осуществить только совершенно безжалостный или наполовину обезумевший человек. Если Джози и в самом деле совершила это, у нее должны быть стальные нервы, невероятная способность к перевоплощению и упорство, чтобы жить в образе сестры все эти годы. Тут было явное противоречие — по свидетельству самой миссис Питерс, Джози отличалась слабоволием и весьма ограниченным умом.

Харриет вернулась домой около пяти. Она оказалась очень похожей на Тима — такая же высокая и стройная, в очках в тонкой оправе и с волосами, собранными в узел на затылке. Обнаружив пожилую леди в таком состоянии и услышав о том, что произошло, Харриет обрушилась на Дэйзи.

— Бабушка заслужила право на спокойную жизнь! Вам, Дэйзи, следовало хорошенько подумать, прежде чем организовать ей эту встречу, особенно учитывая то, сколько бабушке пришлось вытерпеть из-за Эллен. Неудивительно, что теперь она совершенно не в себе!

— Ничего подобного! — с негодованием возразила миссис Питерс. — Мой рассудок в полном порядке, а вот вам обеим следовало бы вызвать полицейских, чтобы они арестовали эту женщину. Она — убийца.

Дэйзи окончательно растерялась. Действительно не похоже, что миссис Питерс «не в себе», как выразилась Харриет, но, с другой стороны, почти невозможно поверить, что Эллен — это на самом деле Джози. Если сообщить об этом полиции, их просто засмеют.

Выйдя из гостиной вместе с Харриет, Дэйзи извинилась за то, что расстроила миссис Питерс, и коротко изложила ее версию событий тринадцатилетней давности.

— Как выдумаете, есть здесь хоть доля правды? — окончив рассказ, спросила она. — Не верится, чтобы человек оказался способен на такое, и уж тем более Джози, которая была просто раскрашенной пустышкой, одуревшей от наркотиков. Но вы-то, Харриет, знаете свою бабушку, а возможно были знакомы и с семьей Пенгелли.

— Еще бы мне ее не знать, — усмехнулась Харриет. — У бабушки острый и ясный ум, однако она чересчур увлекается детективами. Что касается Пенгелли, то я не знакома ни с кем из них, поскольку бывала в Корнуолле гораздо реже Тима, но хорошо помню, как была оскорблена бабушка поведением Эллен после пожара. Она много лет ломала голову, пытаясь понять причины разрыва, тревожилась о судьбе этой женщины. Не забывайте, что тогда же бабушка лишилась и мужа. Затем появляетесь вы, ворошите давние переживания, а затем везете старушку взглянуть на Эллен. Ее разум просто не справился с такой перегрузкой. Как говорится — перегорел предохранитель.

— Что же нам делать? — Дэйзи была готова расплакаться от стыда, что заварила всю эту кашу. — Может все-таки обратиться в полицию?

— Не говорите глупостей, — резко бросила Харриет. — Это просто смешно. Отправляйтесь домой, Дэйзи. Довольно неприятностей для одного дня. Я уложу бабушку в постель и вызову врача, чтобы он осмотрел ее.

Дэйзи покинула дом Харриет, чувствуя себя как побитая собака. Уже приближаясь к выезду на Норд-Серкьюлар-роуд, по дороге к Чезвику, она внезапно передумала и решила, что должна немедленно повидать Эллен. Девушке совершенно не хотелось этого делать, она была уверена — та все еще сердится на нее, но при этом Дэйзи чувствовала: иначе нельзя.

Пока она ехала по Финчли-роуд, направляясь к Суисс-Коттедж, ее начало мутить от волнения. Ей внезапно пришло в голову, что она жестоко ошибалась, надеясь получить ответы на все вопросы и считая, что проблемы разрешатся сами собой. Она потеряла Джоэля, у нее по-прежнему не было работы, а в последние недели отец и близнецы все больше охладевали к ней из-за Эллен.

Может быть именно поэтому Люси предложила ей принять участие в их затее с кругосветным путешествием. Близнецы попытались напомнить, что она все еще член их семьи. Дэйзи покраснела до корней волос, вспомнив свой ответ: путешествие «дикарем» — не для нее, скорее всего они с Эллен отправятся в Италию.

Автомобиль Эллен Дэйзи заметила издали — он был припаркован позади Эсквит Корт, а дверь черного хода, которой пользовались только жильцы, обычно запертая, оказалась распахнутой настежь. Дэйзи проскользнула внутрь и начала подниматься по лестнице.

Дверь квартиры Эллен тоже была открыта, поэтому Дэйзи без стука вошла в крохотную прихожую и окликнула мать.

Эллен появилась из спальни и, увидев Дэйзи, нахмурилась.

— Чего тебе еще? — резко спросила она. — По-моему, для одного дня вполне достаточно.

— Я просто обязана была заехать, — выпалила Дэйзи. — Мэвис до сих пор не оправилась, и я решила, что должна предупредить вас, прежде чем вы ей позвоните. Ее внучка сердита на меня, боюсь, вам она также может ответить не слишком приветливо.

— Вот уж кого я не вправе винить, — решительно проговорила Эллен. — А теперь отправляйся домой. Я уезжаю отдыхать и совершенно не намерена выслушивать твои запоздалые излияния.

Дэйзи повернулась, чтобы уйти, поскольку продолжать разговор, учитывая настроение Эллен, было бессмысленно. Но в ту же минуту внимание девушки привлекла распахнутая настежь вторая створка входной двери: ее открывают только тогда, когда необходимо вынести из квартиры громоздкие вещи. Дверь внизу также оставалась открытой, — вероятно Эллен уже что-то погрузила в машину и вернулась за новой партией.

Зачем брать с собой столько вещей на уик-энд? Скорее всего, она уезжает надолго.

— Ступай, ступай, — повторила Эллен, и в голосе ее прозвучало нетерпение.

Дэйзи знала, что на этой неделе Элен никуда не собиралась, иначе не стала бы говорить Мэвис, что позвонит. Значит, решение было принято внезапно. Но почему? Из-за того, что Мэвис приняла ее за Джози?

— Может быть мне все-таки остаться, чтобы помочь вам с вещами? — предложила Дэйзи и, не дожидаясь ответа, протиснулась в спальню.

— Убирайся прочь! — взвизгнула Эллен.

Страх, прозвучавший в этом возгласе, а также беспорядок, царивший вокруг, подтвердили, что Дэйзи не ошиблась — Эллен намеревалась бежать. Повсюду были разбросаны одежда и обувь. На кровати лежали два наполовину упакованных чемодана, гардероб скалился пустыми ящиками.

— Значит, вы и в самом деле Джози! — воскликнула Дэйзи. — Вы хотите бежать, потому что вас раскрыли!

— Ты такая же дура, как и старая крыса Питерс, — огрызнулась Эллен. — Я уезжаю на уик-энд, вот и все.

Дэйзи оттолкнула Эллен, устремившись в гостиную. То, что миссис Питерс была назвали «старой крысой», было еще одним доказательством ее правоты: настоящая Эллен никогда бы не позволила себе ничего подобного.

Когда она ворвалась в гостиную, Эллен схватила Дэйзи за руку и попыталась удержать, но было поздно — девушка уже успела увидеть все, что там творилось. На столе лежал объемистый бумажник, рядом с ним стопка банкнот и паспорт.

— Я иду в полицию! — пробормотала Дэйзи, пытаясь оттолкнуть Эллен.

— Ну нет, никуда ты не пойдешь! — выкрикнула женщина. Она пинком захлопнула дверь позади себя, стремительно ринулась к серванту и схватила какой-то предмет.

Увидев, что сжимает в руке Эллен, Дэйзи попыталась отскочить в сторону — это был тот самый позолоченный обелиск из черного дерева с выгравированными фигурками, которым она восхищалась во время своего предшествующего визита. Тогда ее поразила тяжесть этого странного предмета, случайно приобретенного Эллен на блошином рынке; как оказалось, полость внутри обелиска была залита свинцом.

И вот теперь Эллен, держа обелиск за верхушку, медленно приближалась к ней. Дэйзи попятилась, однако позади оказались кофейный столик и кушетка. Отступать было некуда и не было никаких сомнений, как женщина намерена распорядиться своим оружием. Глаза Эллен стали совершенно безумными, она скривилась в жуткой усмешке.

Дэйзи попыталась вспрыгнуть на кушетку и спрятаться за ее спинкой, но тесное платье сковывало движения. Девушка споткнулась, потеряла равновесие и взмахнула руками, а услышав свист рассекаемого воздуха, судорожно попыталась прикрыть ими голову.

Она успела почувствовать тупой удар, когда дерево врезалось в височную часть головы, потом ее обожгла нестерпимая боль — и весь мир заволокла непроглядная чернота.

Глава двадцать третья

— Ну сколько нам еще ждать? — горестно возопила Люси. — Уже почти восемь, я просто умираю с голоду!

— Не могу представить, куда она запропастилась, — обеспокоенно проговорил Джон. — Она сказала, что вернется к ужину.

Он покосился на кухонные часы, а затем окинул взглядом электрическую скороварку, исходящую струйками пара. Опаздывать было совершенно не свойственно Дэйзи. Она бы наверняка позвонила, если бы у нее изменились планы.

В кухню вошел Том и приподнял крышку скороварки, распространяя умопомрачительный аромат говядины с чесноком и приправами.

— Давайте начинать без нее, — предложил он. — Дэйзи не обидится.

— Поразительно, почему она никак не возьмется за ум. Это при том, что она так замечательно готовит и вообще мастерица на все руки, — усмехнувшись, сказала Люси. — Держу пари, что Дэйзи даже пудинг состряпала.

— Лучше помешай картошку, — сказал Джон, нахмурившись.

Дэйзи никогда не отличалась точностью, когда речь шла о работе, но всегда извещала близких, если собиралась где-то задержаться. Кроме того, она старалась не пропускать семейные трапезы. Любовно приготовленная к ужину духовая говядина с картофелем свидетельствовала, что Дэйзи собиралась провести сегодняшний вечер в кругу семьи. А вот утром… Утром она напустила на себя таинственности и не пожелала сказать, куда едет. Что могло случиться?

Оставив близнецов накрывать на стол и присматривать за картошкой, Джон поднялся в спальню Дэйзи, надеясь, что она оставила там свой ежедневник. Он знал ее привычку второпях записывать номера телефонов; если повезет, можно найти разгадку сегодняшнего странного поведения дочери.

Так и есть — ежедневник лежал на кровати, а в графе «суббота, 19 мая» был записан номер с пометкой — «Харриет». Прихватив пухлую книжицу, Джон поднялся к себе и снял телефонную трубку.

Пять минут спустя, наполовину оглохнув от гневных воплей какой-то женщины, которая назвала Дэйзи морально ущербной, тупой и совершенно безответственной особой, он наконец-то в самых общих чертах выяснил, чем сегодня занималась его приемная дочь. Заодно стало понятным и ее утреннее возбужденное состояние.

Джон посидел несколько минут, размышляя над этой историей. Допустим, Мэвис Питерс приняла Эллен за ее умершую сестру Джози. Но где же Дэйзи? Она покинула дом Харриет вскоре после пяти, получив суровый нагоняй, и по-видимому направилась прямиком в Чезвик.

Ему показалось довольно странным, что Мэвис Питерс по-прежнему продолжала настаивать на том, что Эллен на самом деле является собственной сводной сестрой. Все, что рассказывала об этой пожилой женщине Дэйзи, утвердило Джона в мнении, что ясность ума — основная черта миссис Питерс. А вдруг Дэйзи, покинув дом внучки пожилой леди, снова поехала к Эллен?

По спине у него пробежал холодок. И, хотя здравый смысл нашептывал, что этого не может быть, Джон на мгновение представил себе, что миссис Питерс права. С этой секунды его не покидало предчувствие беды. Нужно немедленно позвонить кому-нибудь и посоветоваться, а кто может разобраться в такой ситуации лучше Джоэля?

К счастью Джоэль оказался дома. Торопясь, Джон изложил, как развивались события. Он опасался, что Джоэль, зная Дэйзи, просто отпустит парочку едких замечаний в ее адрес и посоветует ожидать возвращения дочери, ничего не предпринимая.

Но вышло наоборот.

— Самым логичным было бы предположить, что она вернулась к Эллен, — секунду поразмыслив, произнес Джоэль. — Однако и в этом случае Дэйзи должна была позвонить, если бы предполагала задержаться.

— Ужин был приготовлен на всю семью, — вставил Джон.

— Я съезжу туда, — Джоэль больше не колебался. — У вас есть адрес?

Визитная карточка Эллен лежала в ежедневнике, и Джон прочел вслух то, что там было написано.

— Вы думаете, старая леди может оказаться права? — спросил он.

— Скажем иначе. Меня слишком беспокоит состояние Дэйзи, чтобы отмахнуться от слов старушки, — отозвался Джоэль.

К тому момент, когда Джоэль только собирался выехать из Астона, Джози уже успела покрыть половину расстояния до Бристоля. Она мчалась в своем серебристом спортивном«-гольфе», безостановочно бормоча под нос: «Девчонка сама виновата… Ей не следовало совать нос туда, куда не следует…»

Она не отдавала себе отчета в том, какую дорогу выбрала — просто трасса была той самой, по которой она всегда ездила прежде, когда у нее случались неприятности. В ту пору она сломя голову неслась к Эллен, и та помогала ей разрешить все проблемы.

Джози нахмурилась, вспомнив, что никакой Эллен больше нет и некому выслушать ее или пожалеть. Но за тринадцать лет, в течение которых она выдавала себя за Эллен, Джози научилась думать и действовать как Эллен. Она привыкла отождествлять себя с сестрой. Джози была похоронена, тогда же умерло все плохое в ее жизни.

Однако всякий раз, когда в зеркале заднего вида вспыхивали фары обгоняющей машины, она сжималась от страха. Преследуют ее или нет? Не нагоняет ли ее Дэйзи? Мысли Джози путались и теснили одна другую.

Когда Дэйзи появилась в магазине вместе с Мэвис, Джози постаралась вести себя так, как на ее месте повела бы себя Эллен. Было, конечно, мгновение, когда ее охватила паника — но она справилась с собой и сумела убедить девчонку, что старая карга ошибается.

Направляясь домой, она снова испытала сильнейший приступ страха. Что если Мэвис будет настаивать на своем, и семейство Дэйзи обратится в полицию? Джози мгновенно покрылась липким потом. Побег представился единственным выходом, которым она пока еще может воспользоваться.

Она уложила один из чемоданов и отнесла его вниз, когда в дверях внезапно возникла Дэйзи. До этой минуты Джози, хотя и была напугана, подействовала по плану, зная, что тот вполне осуществим. Отсюда — прямо в аэропорт, и первым же рейсом в Испанию или Италию. У нее достаточно наличных для безбедной жизни в течение нескольких месяцев, а потом она может сменить имя и фамилию и начать все сначала.

Однако Дэйзи внезапно назвала ее настоящее имя и пригрозила полицией. Ее нужно было остановить — тут и пригодился обелиск…

С этого момента все заволокло туманом. Сознание сохранило какие-то стоп-кадры: кровь девушки на кушетке, петли буксировочного троса, которым она связала ей руки и ноги, но все это казалось нереальным, словно отголосок ночного кошмара.

Самым отчетливым было воспоминание о том, как уложив деньги, паспорт и драгоценности в дамскую сумочку, Джози оглядела на прощание свою ванную.

Она любила эту комнату. Каждый раз погружаясь в приятно пахнущую пенистую воду, она вспоминала, как в детстве ей приходилось мыться в кухне, приспособив оцинкованное корыто. Грубые швы одежды натирали кожу, из-под кухонной двери несло ледяным сквозняком, который заставлял дрожать и ежиться. Чувство холода никогда не покидало ее.

Впоследствии она несчетное число раз принимала ванны в роскошных отелях, но удовольствие от них почти всегда портил какой-нибудь мужчина, желавший заняться с ней сексом. Когда она переехала в Эсквит Корт и обзавелась собственной ванной — розовой, как жемчужная раковина, — то поклялась, что ни один мужчина не переступит ее порога. Огромные зеркала отражали ее одну, а кожа ощущала прикосновения только мыла и пушистых полотенец. Наконец-то она почувствовала себя чистой.

Джози всхлипнула, подумав, как сильно она ненавидит эту девчонку за то, что та вынуждает ее покинуть эту ванную. Вся квартира была ее убежищем, каждый предмет мебели, украшение, картину, кухонную принадлежность или диванную подушку она выбирала сама. Здесь она впервые в жизни была счастлива, ее не преследовали воспоминания о прошлом, не звучали голоса, бранящие и обвиняющие ее в том, что она ни на что не годится. Здесь Джози родилась заново, именно тем человеком, каким всегда хотела стать… А потом появилась Дэйзи, и все пошло прахом.

Уходя, она заперла входную дверь, после чего снесла два последних чемодана вниз по лестнице. К этому времени уже стемнело, поэтому Джози надеялась, что никто из соседей не заметит ее поспешного отъезда.

Но если она так отчетливо помнит отдельные события, почему не свернула с трассы М 4 в аэропорт? И куда мчится теперь?

На голубых указателях вдоль шоссе стали появляться хорошо знакомые названия местечек — Ридинг, Суиндон. Раньше они означали, что Джози с каждой милей приближается к Эллен. Но в конце концов даже сестра ее предала.

Волной нахлынули воспоминания о том времени, когда она в последний раз совершала такую поездку. Джози попыталась отогнать их и выбросить из головы события, с которыми была связана поездка, однако ничего не получилось.

Душный летний вечер 1978 года. Вечеринка где-то в западной части Лондона, неподалеку от реки. Недавно закончились съемки — шесть недель «мягкого» порно для проката на территории Западной Германии. Весь тот вечер Джози провела в приподнятом настроении: она заработала достаточно, чтобы подыскать жилье получше, сделать паузу и как следует отдохнуть. Она уже прилично выпила, когда некий мужчина предложил ей нюхнуть «порошочка». Ей стало еще лучше, она танцевала, болтала, смеялась — словом, веселилась от души.

Потом, значительно позже, к ней снова подошел тот же незнакомец, сказав, что они с приятелем отправляются в одно славное местечко, и если она не прочь нюхнуть еще, то может составить им компанию. Джози страшно хотелось «догнать», но у нее не было при себе денег. Тогда мужчина заметил, что не видит в этом проблемы, они могут заехать к ней домой за деньгами, а купив кокаин, она возьмет такси и вернется на вечеринку.

По дороге в Шеперда Буш Джози пару раз затянулась «травкой». Оказавшись у ее дома, спутники стали подтрунивать, говоря, что, видно, у Джози сейчас трудные времена, раз ей приходится жить в такой дыре. Джози на это ответила — это ерунда, как раз сейчас она заработала неплохие деньжата. Это было правдой — в той жуткой конуре у нее была припрятана почти тысяча фунтов.

А потом все пошло вкривь и вкось. Едва оказавшись в комнате, один из мужчин ударом кулака сбил ее с ног и потребовал, чтобы она сказала, где лежат деньги. Джози попыталась убедить их, что солгала — она имеет всего тридцать фунтов — но это не помогло. Первый мужчина приставил нож к ее горлу, а второй обыскал комнату и нашел деньги.

Они забрали все, что представляло хоть малейшую ценность — украшения, кожаные куртки, меховые шубки, даже проигрыватель. Потом грабители по очереди изнасиловали Джози, смеясь над ее глупостью, швырнули на пол, а тот мужчина, который был выше ростом, стал мочиться на нее, пока она лежала и плакала. Затем они ушли.

Эллен была единственным человеком, к которому она могла обратиться в такой ситуации.

Еще до восхода солнца Джози выехала из Лондона, плача от боли, которую причиняли полученные ушибы. Ей казалось, что от нее исходит мерзкая вонь. У нее отняли все до последнего пенни, даже чековую книжку и кредитную карточку. Из ценностей остались только наручные часы, которые лежали на заднем сиденье автомобиля, но даже с ними ей пришлось расстаться, чтобы залить полный бак бензина.

Перед мысленным взором Джози возникла Эллен, открывающая входную дверь: чистенькая, безмятежная в этой своей белой хлопковой ночной сорочке, отороченной оборками, с голыми руками и ногами, покрытыми густым золотисто-коричневым загаром.

На этот раз не было никаких родственных объятий, никаких сочувственных слов по поводу синяка, который наливался у Джози под глазом. Эллен окинула сестру одним-единственным взглядом и отвернулась, брезгливо поджав губы.

— Проходи. Можешь принять душ. Я даже позволю тебе остаться до конца уик-энда, пока ты будешь выкладывать свою очередную скорбную историю. А потом придется убираться, — бросила она через плечо.

Эллен не смягчилась даже тогда, когда узнала обо всем, что грабители сделали с Джози.

— Я достаточно наслушалась о твоем невезении, ты сама во всем виновата, — сказала она, и глаза ее остались холодными, словно февральское утро. — Сотни раз я помогала тебе, а в ответ видела только пакости. Теперь выкручивайся как знаешь.

У Джози не оставалось никакого выхода, кроме возвращения на ферму. Ей больше некуда было податься. Но сейчас все было гораздо хуже, чем прежде, потому что она с предельной ясностью осознавала — для нее все кончено. Ей двадцать девять, тело уже начало терять молодую упругость, под глазами появились первые морщинки. Она действительно начинала стареть.

То, что Джози нашла работу в какой-то конторе в Труро, заставило родителей немного смягчиться. Однако не проходило и дня без нашептываний Вайолет — ей следует найти состоятельного мужчину, соблазнить его, а затем заставить жениться на себе, как она сама когда-то поступила с Альбертом. Джози хотелось заорать матери в лицо, что она ненавидит секс и всех мужчин без исключения, а собственная мать ей отвратительна, но была вынуждена изображать покорность.

Мысль о поджоге фермы возникла у Джози уже давно — с тех пор, как Вайолет в шутку заметила, что это единственный способ заставить отца продать землю. К началу семидесятых цены на недвижимость взлетели до небес, и родители смогли бы провести остаток своих дней в уютном особнячке в Фальмуте на одни только проценты с капитала, вырученного от продажи.

Если бы Джози не наткнулась на копию завещания Альберта! Документ лежал в коробке под верстаком в задней части сарая, где отец держал трактор. Джози забрела туда, разыскивая отвертку, чтобы починить забарахливший фен. Случайно уронив инструмент, она наклонилась за ним и увидела коробку, набитую старыми журналами, а заглянув туда, обнаружила на дне папку с бумагами.

Большей частью документы были невероятно старыми, имеющими отношение еще к родителям Альберта, и даже к его деду. Но среди них лежала также копия завещания, из которой Джози узнала, что Эллен унаследует все, а они с матерью не получат ничего. В этот момент ее охватило страстное желание убить отца.

Находка стала последней каплей, ведь совсем недавно Альберт категорически отказался дать ей взаймы две сотни фунтов для залога за коттедж, который она нашла в Труро, да и до того она не слышала от отца ничего, кроме бесчисленных попреков. Коттедж ей предложили почти даром, всего за две тысячи фунтов. Из того, как ползли вверх цены на недвижимость, она сделала вывод, что через пару лет, даже без ремонта, такой домик будет стоить вдвое больше. Ей даже предложили сразу выдать закладную.

Но Альберт отказал наотрез, хотя Джози знала — деньги у него есть.

— Тебе нужен коттедж, вот и заработай на него, — сказал он, презрительно оглядев ее с головы до ног. — Или продавай себя, ведь именно этим ты занималась раньше, правда?

Теперь же, глядя в сарае на его завещание, она чувствовала, как ее душой завладевают злоба и ненависть. Джози всегда знала, что отец любит Эллен гораздо больше ее, однако смирилась с этим, стараясь не замечать его сарказма и безразличия. Но все-таки она не теряла надежды когда-нибудь получить свою половину фермы.

Отныне каждое его резкое слово, гневный взгляд или сердитое замечание только подбрасывали дров в костер ненависти, сжигавший ее. Джози давно уже заметила, что Альберт улыбается всякий раз, стоит Эллен ступить на порог дома. Он восторгался занудными рассказами Эллен об ее убогих недоносках. Когда же отец время от времени обнимал сестру, Джози вспоминала о том, что Альберт ни разу не прикоснулся к ней с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать.

Вайолет вела себя ничуть не лучше. Эллен могла купить ей тряпку на благотворительной распродаже, и мать разгуливала в ней сияющая словно новый пенни. А когда прошлой зимой Джози привезла ей чудесный свитер из шотландской шерсти, Вайолет ни разу не надела его, утверждая, что свитер слишком колючий.

Эллен осыпали благодарностями, если она помогала по дому, а Джози, делая то же самое, слышала только упреки за любое пятнышко на тарелке или чашке.

Когда Джози была ребенком, безразличие Альберта как бы уравновешивалось пылкой привязанностью, которую питала к ней Вайолет. Но былая привязанность ушла, теперь все доставалось Эллен. Альберт, Вайолет и сестра стали единым целым, спаянным общим интересом к ферме. Джози же была досадной помехой, позорным пятном. Они бы только обрадовались, если б в один прекрасный день она исчезла и никогда больше не появляясь.

Планирование поджога приносило ей ни с чем не сравнимое наслаждение. После обеда Джози составляла перечень вероятных затруднений и поминутный график собственных действий. По дороге на работу она прикидывала, сколько можно выручить от продажи земли и как этим состоянием распорядиться. Мысль о том, что все могло пойти по-иному, если бы Альберт дал ей денег для залога, постоянно вертелась у нее в голове.

Пожар на ферме был приурочен к шестидесятилетию отца, так как Джози знала — Эллен обеими руками ухватится за возможность преподнести ему сюрприз. Октябрьская погода часто портится, случаются бури с сильным ветром, но листья еще не опадают, и за деревьями огонь останется незамеченным до тех пор, пока не станет слишком поздно…

Джози очнулась от задумчивости, подъезжая к повороту на Бристоль. Теперь в этом городе у нее не осталось ничего, кроме воспоминаний о времени после пожара, которое ей пришлось здесь прожить.

Воспоминания эти трудно было назвать приятными — Джози существовала в постоянном страхе, что вот-вот явится полиция и арестует ее. Сначала ей звонили почти каждый день, выспрашивая о мельчайших подробностях жизни родителей и сестры. Однако созданный ею образ женщины, раздавленной горем, в конце концов убедил всех, что она не имеет к пожару никакого отношения.

Джози сутками практиковалась в подделывании почерка и подписи Эллен, сразу сжигая черновики. Она перемерила все до единой вещи из ее гардероба, стягивала волосы в пучок на затылке, даже перестала выщипывать брови. Очень скоро она ощутила себя настоящей копией сестры.

Даже спустя тринадцать лет она слышала, как гремит дверной звонок, а голоса друзей Эллен, доносящиеся сквозь щель для писем, умоляют ее открыть дверь. Иногда она подолгу простаивала у окна, убеждая посетителей, что жива и здорова. Она снимала телефонную трубку, но клала ее рядом с аппаратом, если звонили чересчур настойчиво. И никогда не отвечала на звонки.

Время шло, мало-помалу ее оставили в покое, но Джози все равно сидела взаперти, смотрела телевизор, спала и пила. Она напечатала на машинке заявление с просьбой об увольнении, отправив его почтой в школу-интернат, а потом жила, получая пособие по болезни, поскольку других доходов на счет Эллен не поступало.

И сама Джози не звонила никому, если не считать мистера Бриггса, юриста. Она ездила на другой конец города, чтобы купить еды, так как не осмеливалась зайти в местный супермаркет — там можно было встретить кого-нибудь, кто знал Эллен. Она ненавидела каждое мгновение из бесконечно долгих месяцев, проведенных в Бристоле после пожара. Ей было страшно, тоскливо и одиноко. Но каждый день, не закончившийся визитом полиции или возвратом чека из банка в связи с тем, что подпись на нем не соответствует имеющемуся образцу, приближал Джози к цели.

По ветровому стеклу забарабанил дождь, промелькнул во мгле указатель поворота на Бристоль, и Джози ненадолго заколебалась — не свернуть ли ей в город, который она так хорошо знала. Однако Бристоль уже ничего не мог предложить ей, поэтому она отбросила эту мысль.

Машина быстро приближалась к развилке, откуда шоссе М 5 убегало на север к Бирмингему и на юг — к Эксетеру, а М 4 устремлялось в Уэльс, но Джози еще не знала, куда все-таки направится. Она продолжала ехать по скоростной полосе, которая должна была привести ее в Эксетер. Пытаться свернуть было бесполезно, потому что движение на автостраде неожиданно усилилось.

Впрочем, Джози было все равно. Рано или поздно попадется станция техобслуживания, где она сможет выпить кофе и купить сигарет.

Указатель поворота на Клифтон вызвал из небытия новые воспоминания об Эллен. Где-то в шестьдесят девятом Джози посетила Бристоль, чтобы провести вместе с сестрой выходные. Джози находилась тогда на вершине славы, и прохожие на улице останавливали ее, выпрашивая автограф.

Эллен уговорила Джози приехать посмотреть Бристоль во всей его красе. Денек выдался жарким и солнечным, на старшей сестре было длинное белое платье из марли, а голову украшала расшитая бисером повязка. Эллен выглядела невероятно красивой и недоступной — одеяния хиппи всегда шли ей. Джози же прела в черной кожаной юбке и таком же жилете, и поэтому весь день была раздраженной.

Они сходили посмотреть подвесной мост, а потом присели поесть мороженого. Вокруг расположились для пикников многочисленные семейства, какой-то длинноволосый парень с голой грудью бренчал на гитаре.

— Ну разве Клифтон не красив? — спросила Эллен, восхищенно оглядываясь по сторонам. — Я хотела бы здесь жить.

— Найди себе приличную работу, и ты сможешь себе это позволить, — сердито бросила Джози.

— Я не оставлю детей ни за какие деньги, — проговорила Эллен.

— Но ты же оставила собственного ребенка! — уколола в ответ Джози.

Мгновение Эллен молчала, глаза ее наполнились слезами.

— Ты не могла бы обойтись без гадостей? — наконец спросила она. — Ты прекрасно знаешь — меня заставили отдать Кэтрин. И тебе никогда не понять, как это больно.

Джози почувствовала, что краснеет, хотя все это было бесконечно давно.

Почему ей так нравилось причинять боль? Эллен же, наоборот, всегда отличалась мягкостью. Она никогда не пыталась воспользоваться человеческими слабостями, а старалась найти в людях самое лучшее. И когда Джози примерила личину Эллен, самым трудным оказалось сымитировать такое отношение к окружающим. Но как только ей удалось научиться этому, выяснилось, что она сама стала гораздо счастливее. Иногда ей даже удавалось взглянуть на мир глазами Эллен.

— Однако и она должна была умереть, — произнесла Джози вслух. — Иначе ничего бы не получилось. У меня просто не было выхода.

Дождь лил все сильнее, пришлось сбросить скорость. Той ночью, когда она мчалась в машине Эллен из Корнуолла в Бристоль, хлестал такой же ливень. Дождь начался, когда Джози подъезжала к Эксетеру, поэтому она запаниковала, потому что если и над Корнуоллом он был таким же сильным, то запросто мог загасить пламя. Но в ту ночь на ферме не упало ни капли.

Более удачной погоды для реализации ее плана выбрать было нельзя — день стоял сухой и ветреный. Она подарила отцу ко дню рождения бутылку виски, но даже несмотря на то, что к семи вечера Альберт уже осушил несколько стаканов, он по-прежнему оставался таким же молчаливым и хмурым как всегда.

Они втроем находились в кухне: Джози мыла посуду, а родители сидели по обе стороны очага с наполненными стаканами. Вайолет надела то же шерстяное платье, которое всегда носила в октябре — затрапезную бесформенную тряпку, подвязанную засаленным передником. Но вот домашние туфли у нее были новыми. Их купила Эллен еще летом — красного цвета, с отделкой из искусственного меха, насколько помнила Джози.

Альберт же походил на отощавшего старого цыгана в своих задубевших от грязи молескиновых брюках, фланелевой рубашке и старом коричневом свитере. — Ворот рубашки обтрепался, а седые, давно не мытые волосы падали ему на плечи.

Джози вспомнила, какой унылой, мрачной и грязной была эта кухня. Стены красили в незапамятные времена, их удушливо-желтый цвет преследовал ее все детство и юность. На столе было чисто, но груда старых газет, счетов и журналов никогда не исчезала оттуда. Ее просто отодвигали к буфету, где она постоянно высилась по соседству с какими-то инструментами, посудой и пузырьками с лекарствами.

Джози первой услышала, как Эллен приближается к входной двери. Еще бы — ведь она изо всех сил напрягала слух, ожидая ее появления. Дверь распахнулась — и сестра возникла на пороге.

— С днем рождения, папа! — радостно воскликнула она.

Эллен была одета в старое длинное коричневое пальто с изумрудно-зеленым шарфом вокруг шеи, и она буквально сгибалась под тяжестью подарков. От нее пахло лесом, прохладой, чистотой.

В мгновение ока Альберт оказался на ногах и широкая улыбка осветила его лицо.

— Так ты не забыла? — он прижал Эллен к себе так крепко, что Джози, следившую за ними, едва не стошнило от ревности.

— Как же я могла забыть? — Эллен засмеялась. — Но на самом деле, это идея Джози. Она решила, что к шестидесятилетию нужно приготовить для тебя настоящий сюрприз.

Пожалуй Джози должна была чувствовать себя растроганной, поскольку Эллен упомянула о ней в такую минуту. Однако наблюдая за тем, как сестра извлекает из одного пакета праздничный торт, а из другого — еще бутылку виски и пару бутылок своего домашнего вина, она не испытывала ничего кроме жгучей обиды. Ведь родители никогда не встречали ее с такой радостью.

— Я подумала, что тебе не понравится, если я привезу шестьдесят свечей, — возбужденно тараторила Эллен, открывая коробку и показывая Альберту торт, украшенный надписью «Поздравляем с юбилеем!», игрушечным трактором и какими-то пластмассовыми зверушками. — Но одну я все-таки зажгу, чтобы ты мог загадать желание.

После этого она повернулась к Вайолет, расцеловала ее и сунула в руки мачехи сверток с подарком.

— Не то чтобы совсем новая, — сказала она, состроив гримаску. — Однако я увидела ее на благотворительной распродаже и подумала, что она отлично подойдет для работы в саду при холодной погоде.

Когда Вайолет развернула бумагу, там оказалась коричневая водонепроницаемая куртка с толстой стеганой подкладкой и капюшоном, достаточно прочная, нужного размера, но не слишком нарядная, чтобы у Вайолет не возникло искушение приберечь ее до лучших времен.

Вайолет закудахтала от восторга.

— Как раз то, что мне нужно, — пыхтела она, улыбаясь и демонстрируя свои жуткие зубы. — Ты добрая, заботливая девочка, Эллен.

— Я не слышал твою машину, — вдруг заметил Альберт. — Где она?

— В четверти мили отсюда, на дороге, — ответила Эллен. — Я не хотела, чтобы вы догадались, что я подъезжаю. А теперь — давайте веселиться!

— Ступай и растопи камин, — приказала Вайолет Джози. — Включи также электрический обогреватель, чтобы комната нагрелась.

Некоторое время Джози провела в гостиной, возясь с камином — ей хотелось развести настоящий огонь. Она не спешила возвращаться на кухню, пока Альберту не надоест рассказывать сестре, как он рад ее приезду и как замечательно Эллен выглядит.

Когда она все-таки вернулась туда, Эллен помогала Альберту подняться из кресла, растирая ему спину.

— Бедный мой папочка, совсем расхворался, — приговаривала она в своей обычной заботливой манере.

Джози нацепила на лицо улыбочку и не снимала ее весь вечер, но внутри сгорала от ненависти к этим троим: за то, что они ее не любят за то, что заставляют жить в этом старом, грязном, продуваемом сквозняками доме, за их странности и причуды.

Всякий раз, когда она натыкалась взглядом на ноги матери, видела ее лиловую, испещренную пятнами плоть, выпирающую из домашних туфель, улавливала запах ее пота или замечала ее косоглазие, она понимала, что не остановится ни перед чем и приведет свой план в исполнение.

Эллен выглядела просто глупо с распущенными волосами и в темно-зеленом платье от Лауры Эшли, украшенном оборками, кружевным воротником и манжетами. Платье доходило Эллен до середины лодыжек и казалось типичным нарядом времен короля Эдуарда.

Когда они перешли в гостиную, Эллен откупорила свое самодельное вино из ягод бузины, и уже через несколько минут все трое весело болтали, смеялись и опрокидывали стаканчик за стаканчиком с такой легкостью, будто это была газировка.

Джози только пригубила — вино показалось ей слишком крепким, — и продолжала наблюдать за происходящим, делая вид, что разделяет общую радость.

Зажгли свечу на праздничном торте, все хором спели «Счастливого дня рождения», после чего Альберт заявил, что лучшим подарком для него, конечно же, стал приезд старшей дочери…

Джози свернула к первой попавшейся станции техобслуживания — не столько ради кофе, сколько из-за слез. Она заглушила мотор и уронила голову на рулевое колесо, пытаясь взять себя в руки, однако у нее ничего не вышло.

Наблюдать за родными было для нее настоящей пыткой. Они ловили на лету каждое произнесенное Эллен слово и смеялись до упаду над ее рассказами о детишках из интерната. Никогда Джози не удавалось заставить своих родителей смеяться так, как они хохотали, слушая Эллен.

Потом зашел разговор о хозяйстве, и Альберт принялся рассказывать об огромном урожае кукурузы и о том сколько тонн картофеля выкопал некий фермер, о котором Джози слыхом не слыхивала. Мимоходом отец сообщил, что недавно посадил на верхнем поле луковицы желтых нарциссов, так как они стали пользоваться спросом у лондонских оптовиков. Эллен сидела и слушала, как зачарованная.

Наконец Джози встала и налила им по последнему стаканчику перед сном — горячего пунша с виски, лимонным соком и ложечкой меда. По мнению Альберта, только его Джози умела готовить действительно хорошо. Он всегда любил этот напиток.

Однако в этот раз рецепт был несколько иным — Джози добавила в пунш изрядную порцию антигистаминной микстуры, которую несколько лет назад выписал ей один лондонский врач. Похожая на розоватый сироп, микстура отлично устраняла аллергические симптомы, но ее побочным эффектом было снотворное действие. Подавая стаканы, Джози окинула взглядом свое семейство. Все трое настолько захмелели, что даже если бы она разбавила напиток мышьяком, никто бы и ухом не повел.

Пунш был выпит, но они по-прежнему продолжали молоть заплетающимися языками, и Джози начала беспокоиться, что все трое заснут прямо здесь, в гостиной — тогда она ничего не сможет с ними поделать.

Когда пробило одиннадцать, Альберт наконец объявил о намерении отправить спать, и они вместе, пошатываясь, стали подниматься наверх. Последними словами, которые Джози услышала от отца, были: «Не забудь о каминной решетке, дурочка».

Это оскорбительное прозвище заставило ее отбросить последние колебания. Оно казалось Альберту ужасно забавным, но каждый раз, когда он произносил его, Джози славно со всего маху хлестали по лицу. Вот кем он считал ее — дурочкой.

Заскрипели пружины кровати, а потом Джози снова ждала, пока Альберт и Вайолет захрапят. После этого она поднялась наверх посмотреть на них.

Ее родители спали мертвым сном, в комнате стоял одуряющий запах перегара. Они лежали, повернувшись друг к другу спиной — Вайолет была омерзительно толстой, Альберт же, наоборот, тощим и высохшим. Из их разинутых ртов вылетал раскатистый храп. Они выпустили ее в этот мир без любви, их бесчувствие разрушило ее жизнь. Они заслужили свою смерть.

Эллен тоже спала, ее кудри разметались по подушке, как золотая пена. Она надела одну из пижам младшей сестры.

Джози сняла джинсы и свитер, натянула трусики и платье Эллен, лежавшие на стуле у кровати. Затем сбросила свои домашние тапочки, надев ботинки Эллен.

И только тогда ей стало не по себе от того, что она задумала. Как хорошо им с Эллен бывало в этой холодной убогой спальне! Джози в последний раз обвела взглядом комнату — все эти драные плакаты Элвиса Пресли и «Битлз», картинки, изображающие животных, которые они с сестрой развешивали по стенам еще в детстве. Однако, ей удалось справиться с чувствами, напомнив себе, что Эллен тоже предала ее, причем тогда, когда она больше всего нуждалась в помощи. Джози наклонилась, осторожно прикоснулась губами к щеке сестры, а потом спустилась вниз и принялась за дело.

Для начала она включила конфорку электроплиты, затем бросила на нее стеганый чехол для чайника, а рядом положила чайное полотенце, конец которого свисал до пола, спускаясь в бидон с керосином.

Потом пришел черед гостиной. Джози разбросала по ней десяток газет и открыла одну из канистр с керосином, принесенных еще днем. Затем выкатила кочергой из камина горящее полено. Загорелся коврик, лежащий перед каминной решеткой, — и она подтащила кушетку поближе к огню.

Прихватив сумочку Эллен, Джози отвинтила крышку емкости с керосином, стоявшей у плиты, после чего погасила свет. Стеганый чехол на раскалившейся конфорке уже дымился.

Выйдя наружу, она выждала несколько минут, дрожа от холодного ветра и прощаясь взглядом со своим спортивным автомобилем, которым так гордилась, когда он был новым. Но теперь корпус проржавел, став ненадежным, поэтому Джози была рада, что ехать придется на ухоженном «форде» Эллен.

В окнах гостиной появился багровый отблеск. Очевидно, огонь уже добрался до кушетки. Пора уносить ноги.

На полпути к машине, пробираясь среди кромешной тьмы, Джози услышала шипение и зловещий свист позади и она догадалась, что взорвалась первая канистра с керосином. Внезапно все вокруг озарилось как днем. Зарево могли увидеть издалека, поэтому остаток пути до машины перепуганной Джози пришлось проделать бегом…

Неожиданно Джози почувствовала, что кто-то пристально наблюдает за ней из темноты. Оторвав голову от руля, она увидела мужчину, стоявшего на парковке станции техобслуживания.

— Вы в порядке? — выкрикнул он. Дождь по-прежнему лил как из ведра — мужчину скрывал водонепроницаемый плащ с капюшоном, надвинутым на глаза.

Джози опустила стекло ровно настолько, чтобы он мог расслышать ее.

— Просто отдыхаю, — сказала она.

— Мне показалось, что вы плачете, — произнес он, подходя ближе. — Хотите выпить чаю и поболтать?

Она отрицательно покачала головой и подняла стекло. Эллен сказала бы, что это всего лишь безобидный дальнобойщик. Джози же совершенно точно знала — перед ней грязный ублюдок, рассчитывающий трахнуть ее при первой же возможности.

Когда она вошла в помещение станции, у нее возникло странное чувство: светильники горели слишком ярко, игорные автоматы и автоматический проигрыватель шумели чересчур громко, а все смотрели только на нее.

В панике Джози бросилась к туалетным кабинкам, но внимательно изучив свое лицо в зеркале, не нашла ничего необычного, если не считать бледности и покрасневших глаз. Однако чувство подавленности не проходило, поэтому она заказала чашку кофе и сигареты и сразу же устремилась обратно, в безопасное тепло своей машины.

Снова оказавшись на дороге, Джози вдруг поняла, что необходимо выработать какой-то план. Куда она едет, где собирается остановиться?

Ей по-прежнему не удавалось принять решение. Если она так паршиво чувствовала себя на станции техобслуживания, то остановки в отеле или пансионате ей уж точно не выдержать.

Причудливо спутанные мысли одолевали ее, пока она продолжала мчаться сквозь дождь. Она видела Дэйзи, лежащую на кушетке; ее рыжие волосы свесились вниз, резко контрастируя с тканью платья. Джози совершенно точно знала, что это Дэйзи, но спустя мгновение ей начинало казаться, что перед ней — Эллен. Затем возникало лицо Вайолет, ее губы кривились в усмешке, похожей на оскал хищного животного, а на смену ему хлынул целый поток мужских лиц из прошлого — Марка, Толкушки и десятков других, чьи имена она давно позабыла.

Уже оставив Эксетер далеко позади, Джози вдруг почувствовала такую тревогу, что остановилась на обочине, прикидывая, не повернуть ли обратно. Она никак не могла вспомнить, зачем вообще решила уехать, но от встречной полосы ее отделяло бетонное ограждение, и развернуться не было никакой возможности.

Рядом со спидометром вспыхнула красная лампочка. Джози довольно долго смотрела на нее, прежде чем сообразила, что индикатор предупреждает — горючего у нее осталось совсем мало.

Дорога было абсолютно пустынной, — и только фары ее автомобиля пытались рассеять дождевую пелену впереди. Временами Джози начинало казаться, что она обгонит их свет, если будет двигаться слишком быстро. Она убрала ногу с педали акселератора, но чем медленнее ползла машина, тем сильнее ее пугала темнота за боковыми стеклами и позади. Нигде ни огонька, вокруг глубокая чернота, которая грозит ворваться в машину и затопить ее сознание.

Увидев впереди заправочную станцию, залитую золотистым сиянием ламп, Джози снова заплакала. Она не знала, чем вызваны эти слезы — облегчением или страхом от того, что придется выйти из машины и наполнить бак.

Когда она выбралась из автомобиля, ее захлестнула волна нестерпимого ужаса. Из-за стеклянной перегородки за ней наблюдал заправщик, а руки у Джози дрожали так сильно, что она едва сумела отвинтить крышку бензобака. Урчание насоса напугало ее еще сильнее, а непроницаемая темень за пределами освещенного островка заправочной площадки заставила зябко съежиться. Пока бак наполнялся топливом, Джози в страхе озиралась по сторонам, ей мерещилось, что из темноты ее изучают сверкающие глаза. Судорожно швырнув заправочный шланг на кронштейн колонки и не заплатив за горючее, она прыгнула в машину и сразу же утопила педаль акселератора до самого пола.

Джози мчалась все дальше, задыхаясь от охватившей ее паники. Указатель поворота на Бодмин вроде бы что-то означал, но она не смогла вспомнить, что именно. Когда же на трассе появилась случайная машина, она резко вывернула руль, решив, что вот-вот врежется в нее, и едва справилась с управлением.

Затем, без всякого перехода, сельский ландшафт кончился: Джози обнаружила что едет по вокруг себя освещенным улицам какого-то города. С трудом ей удалось осознать, что это — Труро. Ошибиться она не могла — собор по правую руку и дома вдоль левой стороны улицы успокаивали своими знакомыми очертаниями.

— Еду домой, — пробормотала она. — Еду домой… Как только доберусь, все будет в порядке. Осталось всего несколько миль…

Но стоило ей свернуть на дорогу, ведущую к Фальмуту, уличные фонари остались позади и прежние страхи вернулись с новой силой. Дорога была извилистой, ветви деревьев смыкались над ней, образуя сплошной свод. Фары автомобиля высвечивали среди ветвей какие-то чудовищно искаженные, ухмыляющиеся лица, а дождь лил так сильно, что «дворники» не справлялись с потоками воды на лобовом стекле.

Джози уже не узнавала окружающий пейзаж. Внезапно она обнаружила огромную транспортную развязку, которой здесь раньше не было, потом еще одну. Решив, что свернула не там, где следовало, она поехала по одной из них и вскоре оказалась на дороге, вроде бы ведущей к Маенпорту.

Сначала по обе стороны виднелись знакомые дома, но внезапно они кончились, и Джози очутилась на пустынном шоссе, которое, петляя, спускалось с холма в обрамлении высоких изгородей. Что-то здесь было не так. Тринадцать лет — долгий срок, однако не могла же она окончательно забыть окрестности?

Дорога резко свернула вправо. Джози окончательно убедилась, что где-то ошиблась при повороте, но упрямо продолжала продвигаться вперед, надеясь достичь какого-нибудь освещенного места или наткнуться на указатель.

Изгороди закончились, потянулась просторная луговина, среди которой там и сям виднелись выкрашенные в белое коттеджи. У обочины стояла будка таксофона, ярко освещенная изнутри. Дальше, за приземистым коттеджем, виднелось море — разглядеть его было трудно, но так блестеть могла только вода.

Место было совершенно незнакомым, и женщина притормозила, с надеждой устремив взгляд на телефонную будку. Но кому она могла позвонить?

Неожиданно в голове прояснилось — Джози все вспомнила. Рядом лежит элегантная сумочка, набитая пачками банкнот, и драгоценностями. Позади нее — чемоданы с одеждой и обувью. Она почти наверняка убила Дэйзи, а когда ее тело будет найдено, что произойдет очень скоро, так как машина девушки осталась на парковочной площадке Эсквит Корт — полиция кинется по следу убийцы.

Крупная дрожь сотрясала тело Джози, хотя обогреватель в машине работал на полную мощность. Она заглушила двигатель и уперлась лбом в рулевое колесо, пытаясь заставить себя мыслить связно.

Она опять дома, в Корнуолле и снова вопреки собственному желанию. Уже слишком поздно, чтобы пытаться выбраться отсюда, к тому же в ее состоянии не стоит даже пытаться воспользоваться самолетом или одним из пассажирских паромов на континент. Полиция уже вполне могла начать действовать, а утром о ней наверняка будут кричать все газеты. Это означает, что отели и пансионаты для нее совершенно недоступны — ее волосы слишком приметны, затеряться среди толпы постояльцев вряд ли удастся.

Она осторожно объехала зеленую лужайку и покатила вниз, к морю, поглядывая на коттеджи, попадавшиеся по пути — прочные, построенные на века жилища в зарослях вьющихся роз. В таких многие мечтают провести отпуск или поселиться, выйдя на пенсию.

Дорога снова резко повернула направо, затем налево, и Джози неожиданно оказалась на старой набережной, между камнями которой пробивалась трава.

Она выключила двигатель и долго сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. Прилив достиг наивысшей точки: опустив стекло, Джози слышала плеск волн и чувствовала тот чудесный привкус соли и йода в воздухе, которого ей так не хватало на лондонских улицах. Облака были слишком плотными, чтобы видеть луну или звезды, но свет фар ее машины отражался от черной, покрытой мелкой рябью воды, которая казалось, манила ее к себе.

Мысли ее вновь обратились к Дэйзи. Джози вспомнила, как та предложила ей вместе отправиться в Корнуолл, а она отказалась наотрез, заявив, что эти места ей ненавистны. На самом деле все обстояло иначе — Корнуолл был ее плотью и кровью, она всегда любила его, сколько бы ни пыталась противиться этому чувству.

Воспоминания о Дэйзи вызвали новый приступ слез. Девчонка ей действительно нравилась. Она была так похожа на Эллен с ее праведностью и одновременно напоминала саму Джози — но без ее слабостей. Разве она хотела причинить ей боль?

Игра закончилась. Бежать больше некуда. Вдобавок, она совсем промокла от дождя, который попадал в машину через открытое окно. Джози взглянула на ограждение пристани — старая проволочная сетка, зияющая огромными прорехами, — и подумала: раз уж судьба привела ее сюда, чем это место хуже других, чтобы разом покончить со всем?

Включив вторую скорость, она прибавила газ и отпустила педаль сцепления. Автомобиль рванулся вперед, круша проволочную преграду и подпрыгивая на камнях. Джози выжала педаль до отказа, после чего внезапно почувствовала, что потеряв опору, автомобиль повис в воздухе. Оглушительный всплеск — тут же поток черной воды хлынул в салон. Двигатель захлебнулся, фары погасли.

Вода, заполнявшая машину, была холодной, как лед, но Джози чувствовала, что машина все еще удерживается на плаву, покачиваясь на волнах. Потом автомобиль накренился, и в голове у женщины мелькнула отчаянная мысль — оказывается, ее смерть не будет ни быстрой, ни безболезненной.

Однако после всего, что она натворила, вряд ли стоило рассчитывать на лучшую.

Глава двадцать четвертая

Джоэль издали заметил «жука» посреди парковочной площадки Эсквит Корт и резко затормозил рядом. Затем бегом бросился ко входу в здание и нажал кнопку звонка. Не получив никакого ответа из девятой квартиры, он решил побеспокоить обитателей восьмой.

— Это полиция, — произнес Джоэль, когда домофон отозвался женским голосом. — Могу я войти и поговорить с вами?

Дверь, зажужжав, отворилась, и Джоэль помчался наверх, прыгая через три ступеньки. Когда он добрался до верхней площадки, то едва не сбил с ног мужчину и женщину средних лет. На лицах обоих застыло удивленное выражение, позади виднелась полуоткрытая дверь восьмой квартиры.

Джоэль перевел дух и пояснил, что разыскивает владелицу голубого «фольксвагена», припаркованного на стоянке. По всей вероятности она находится в гостях у их соседки — мисс Пенгелли.

Мужчина и женщина обменялась взглядами.

— Кто-то действительно поднимался к мисс Пенгелли примерно без четверти шесть, — сказал мужчина. — Звучали голоса. Но затем она ушла. Я услышал шум, после чего выглянул посмотреть, что происходит. Мисс Пенгелли как раз спускалась по лестнице с чемоданом.

Задав еще несколько вопросов, Джоэль убедился: семейная пара не видела Дэйзи и не слишком знакома с мисс Пенгелли. Очевидно они были из тех, кто предпочитает держаться особняком.

Разумеется Дэйзи могла уехать вместе с Эллен, однако такой поворот событий Джоэль счел маловероятным. Но если он вломится в квартиру Эллен и Дэйзи там не окажется, у него будут крупные неприятности. Риск велик, но он уже был готов на него пойти.

— Мне необходимо осмотреть квартиру мисс Пенгелли, для этого придется взломать дверь, — заявил Джоэль вконец растерявшемуся мужчине. — Я был бы вам признателен, если бы вы вошли туда вместе со мной как свидетель.

Дверь оказалась надежной и не поддалась, когда он нанес удар ногой. Но следующий толчок всем корпусом заставил створки распахнуться настежь. Джоэль шагнул в прихожую, мужчина следовал за ним по пятам.

С первого же взгляда стало ясно, что Эллен покидала квартиру в страшной спешке. Дверь спальни осталась открытой, повсюду валялись одежда, обувь и предметы туалета, дверцы платяных шкафов стояли нараспашку, а ящики были выдвинуты до отказа. Джоэль прошел в гостиную, включил свет — тут же увидел лежащую на кушетке Дэйзи. Везде были видны следы крови.

— Боже мой! — испуганно вскричал сосед. — Она мертва? Это сделала мисс Пенгелли?

Джоэль не был расположен отвечать на дурацкие вопросы.

— Вызовите «скорую», — приказал он, пытаясь нащупать пульс у Дэйзи. — Она жива, поэтому пусть поторопятся. Скажите им, что девушка подверглась жестокому нападению, получила тяжелую травму черепа. Пошевеливайтесь!

Мужчина со всех ног бросился к телефону, а Джоэль опустился рядом с Дэйзи и осторожно освободил ее от шелкового шарфа, который использовали как кляп. Девушка лежала на боку, кровь в ране уже начала сворачиваться. Руки и ноги Дэйзи были наспех связаны куском буксировочного троса.

— Ты слышишь меня, Дэйзи? — позвал он, почти не надеясь на ответ. Его мутило от страха рана выглядела очень серьезной. — Это Джоэль. Я люблю тебя, детка, и сейчас мы поедем в больницу…

Сестра Франклин остановилась у кровати и склонилась над Дэйзи. Голова девушки была обмотана плотным слоем бинтов, лицо по цвету почти не отличалось от простыней, а от локтевого сгиба тянулась прозрачная трубка капельницы.

— К вам посетитель, — мягко произнесла она. Ее пациентка совсем недавно очнулась. — Это ваша сестра, и я сказала, что она может побыть с вами всего несколько минут.

Было уже утро понедельника. «Скорая» доставила Дэйзи в университетскую клинику субботним вечером, и ее сразу же увезли в операционную, чтобы удалить мелкие осколки кости, засевшие в ране. Джоэль, Джон и близнецы провели в комнате ожидания всю ночь, и большую часть воскресенья, согласившись отправиться по домам только вечером, когда врачи заверили их, что жизнь девушки вне опасности.

— Люси? — едва слышно прошептала Дэйзи. Память медленно возвращалась к ней.

— Да, это она, — ответила медсестра. — Бедная девочка просто вне себя от беспокойства. Да разве только она? Вся ваша семья и тот молодой человек, который доставил вас к нам, провели здесь весь уик-энд. Нам пришлось буквально выставить их за дверь, чтобы они хоть немного передохнули.

Спустя несколько секунд после ее ухода в палате появилась Люси и нерешительно остановилась около спинки кровати. Перед глазами у Дэйзи все плыло, мысли разбегались, но она заметила, что ее сестра выглядит страшно напуганной.

— Все в порядке, — с трудом прошептала она. — Я цела и почти невредима.

Люси подошла поближе и наклонилась, робко пытаясь обнять ее.

— Это были худшие дни моей жизни, — выдохнула она. — Не могу поверить, что эта женщина решилась на такое…

Дэйзи подняла руку, свободную от капельницы, и нерешительно потрогала бинты, почти полностью закрывающие голову.

— Они что, остригли меня наголо?

— Совсем немного, только вокруг раны, — ответила Люси. — Но ты не волнуйся, волосы скоро отрастут.

— Я очень рада твоему приходу, — пробормотала Дэйзи. — Прости, но я немного не в форме.

— Достаточно того, что ты очнулась и можешь говорить, — горячо возразила Люси, наклонившись поближе. — Знаешь почему я пришла одна? Тогда, субботней ночью, когда я почувствовала, что могу потерять тебя, и наконец-то поняла, как сильно тебя люблю, Дэйзи. Ты должна знать это.

Слова Люси тронули Дэйзи до глубины души, несмотря на туман в голове и беспорядочно мечущиеся мысли. Она не ожидала, что ее младшая сестра, всегда сохраняющая хладнокровие, наконец-то заговорит о чувствах.

— Да хранит тебя Господь, Люси, — прошептала Дэйзи, и ее глаза наполнились слезами.

Вошедшая в палату медицинская сестра сказала, что время, отведенное для свидания, истекло. На прощание Люси поцеловала Дэйзи и крепко сжала ее пальцы.

Когда в тот же день после обеда в палате появились Джон с Томом, Дэйзи уже чувствовала себя вполне сносно. К ней постепенно возвращались воспоминания о событиях субботнего дня. Они были отрывочными, и девушке хотелось восполнить пробелы. Уверив гостей, что почти здорова, Дэйзи принялась осыпать их вопросами.

Отец вкратце пересказал ей все, что узнал от внучки Мэвис Питерс — именно эти сведения натолкнули его на мысль позвонить Джоэлю и попросить о помощи.

— Джоэль тут же отправился к Эллен и выбил дверь, — добавил Джон. — Благодарение Богу, что я догадался позвонить ему, Дэйзи. Если бы я просто обратился в полицию, они посоветовали бы мне подождать как минимум еще двадцать четыре часа.

По выражению его лица Дэйзи поняла, что за это время могло случиться непоправимое.

— Так это он отыскал меня? — удивилась девушка. — Одна из сестер говорила о каком-то парне, но я была словно в тумане от наркоза и не поняла, о чем она толкует.

— Он по-прежнему любит тебя, — эхом откликнулся Том. — Слышала бы ты его голос, когда он позвонил, чтобы сказать, что ты уже под надзором врачей! Он едва не плакал.

Дэйзи поразмыслила секунду-другую.

— А как там Эллен?

— Джоэль расскажет тебе об этом, когда явится с визитом сегодня вечером, — сказал Том. — Но лучше тебе называть ее Джози. Ею она и была на самом деле, а вовсе не твоей матерью.

Джон взял руку Дэйзи и бережно погладил ее.

— Тебе будет нелегко смириться с этим, — успокаивающе произнес он. — Я знаю, ты привязалась к ней, но не забывай, что мы — твоя настоящая семья, и всегда готовы помочь тебе во всем.

После их ухода Дэйзи лежала, пытаясь собраться с мыслями. Теперь она отчетливо вспомнила, как приехала в Эсквит Корт и предшествовавшие этому события. Запечатлелся в ее памяти и тот момент, когда девушка внезапно поняла, что Мэвис Питерс права, а женщина, которую Дэйзи считала матерью — на самом деле Джози. Иначе та не бросилась бы укладывать вещи, чтобы сбежать. Но память отказывалась восстанавливать обстоятельства, при которых девушка получила тяжелую травму.

Врач уже говорил ей, что подобные травмы нередко приводят к полной амнезии, и то, что ей удалось вспомнить некоторые подробности случившегося, он считал благоприятным симптомом. Однако сама Дэйзи была бы рада все забыть; ей было нестерпимо стыдно вспоминать, как восторженно она отзывалась о женщине, которая, в сущности, оказалась убийцей. Наверно она так никогда и не научится разбираться в людях!

Неожиданно Дэйзи пришла к выводу, что единственные чувства, которые вызывает у нее вся эта история — смущение и растерянность. Оглядываясь назад, она понимала, что не смогла по-настоящему привязаться к Джози-Эллен. Разумеется, она ей нравилась. Дэйзи восхищалась ее деловой хваткой, вкусом, умением очаровывать, но так и не смогла ощутить родственной близости, которой так ждала. Эта женщина с самого начала была для нее загадкой.

Когда в половине восьмого в палате появился Джоэль, Дэйзи чувствовала себя значительно увереннее. Голова все еще болела, и девушке приходилось все время лежать, но зато к ней вернулось нормальное зрение, и она почти справилась со своим смятением.

Однако стоило ей увидеть, как Джоэль нерешительно приближается к ней, почти скрытый огромным букетом цветов, спазм перехватил ей горло. В тесно облегающей черной тенниске и джинсах, подчеркивающих фигуру, он выглядел великолепно — короткая стрижка, суровое, по-мужски красивое лицо — гораздо лучше, чем тот образ, который хранила ее память. Джоэль бросился к ней на выручку не раздумывая ни секунды, чего она никак от него не ожидала — и этого она совсем не ожидала.

— Привет, человек действия, — проговорила Дэйзи, когда он оказался совсем рядом. — Это мне следовало бы послать тебе цветы в благодарность за то, что ты меня спас.

— Я не очень люблю цветы, — Джоэль застенчиво улыбнулся, и она заметила, что его карие глаза остались такими же ясными и лучистыми, как во время их первой встречи. — Но я просто счастлив, что ты рада меня видеть. Или это дань вежливости?

— Нет, — ответила Дэйзи, краснея до корней волос. — Прости, ведь я была такой… — она умолкла, пытаясь подобрать нужное слово.

— Несговорчивой? — предположил Джоэль, ухмыляясь до ушей.

— Примерно, — она улыбнулась. — А теперь поставь эти чудесные розы в кувшин и присаживайся. Отец обещал, что ты расскажешь мне, куда отправилась Джози.

Джоэль поставил кувшин с цветами на столик у кровати и придвинул стул.

— Для начала скажи мне, как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Голова раскалывается, но уже скучно валяться без дела, — беспечно бросила Дэйзи. — Ну давай, говори же!

По лицу Джоэля пробежала тень.

— Когда я шел сюда, мне казалось, что я знаю, как обо всем рассказать, — вздохнул он. — Но теперь все намного сложнее.

— Ее поймали, она в тюрьме?

— Нет, — сказал Джоэль. — Она мертва, Дэйзи.

И он последовательно изложил все обстоятельства случившегося.

— Воскресным утром автомобиль Джози обнаружили увязшим в грязи на берегу в местечке под названием Пойнт, оттуда примерно четыре мили до Труро. Джози была пристегнута ремнем безопасности, а ее легкие полны воды. Пойнт стоит на речушке Рестронкет, там же находится старая пристань — еще с тех времен, когда там добывали олово. Должно быть машина Джози свалилась с причала во время прилива.

Дэйзи примерно представляла себе место событий — остановившись в Сент-Мойзе, она посетила бар, который назывался «Пандора Инн». Он располагался как раз на берегу той речушки.

— Ты хочешь сказать, что это было случайностью? — спросила она.

Джоэль пожал плечами.

— Я разговаривал с одним из парней в Труро, которые вытаскивали ее машину. Он считает, что это маловероятно. Субботним вечером шел проливной дождь, и хотя в Пойнте нет уличного освещения, берег моря совсем нетрудно различить даже глубокой ночью. К тому же пристань частично огорожена. Даже если Джози заехала в этот тупик по ошибке или для того, чтобы просто развернуться, такая авария исключена. Кстати — она не сделала ни единой попытки выбраться из автомобиля.

— Но зачем ей понадобилось убивать себя именно таким образом? Ведь машина, должно быть, тонула очень медленно, — спросила Дэйзи.

— Мне кажется, что Джози просто свихнулась, — задумчиво проговорил Джоэль. — Я непрерывно думал об этом с тех самых пор, как узнал о случившемся, и вот к чему пришел. Поначалу она явно намеревалась бежать, может быть, за границу, иначе не взяла бы столько вещей. Но разве не безумием было мчаться из Лондона в Корнуолл, в единственное место, где ее знало множество людей? Я полагаю, что где-то в пути Джози сломалась. За все эти годы ей удалось заставить себя забыть о своем преступлении на ферме, однако попытка убить тебя воскресила эти воспоминания, и они захлестнули ее с удесятеренной силой. Тут-то она и поняла, что на руках у нее — ни одного туза, и от этого спятила окончательно.

По щекам Дэйзи потекли слезы.

— Не знаю почему, но мне жаль ее, — пробормотала она, всхлипывая. — Она убила мою мать, сделала все, чтобы отправить в лучший мир и меня…

Джоэль вынул носовой платок и бережно вытер ее лицо.

— Я был бы разочарован, если бы ты не уронила ни слезинки. Чего тогда стоили бы усилия, которые ты приложила, чтобы ее отыскать!

Дэйзи заглянула ему в глаза. Там больше не было отчужденности, только забота и нежность. Внезапно она почувствовала огромное облегчение.

— Если бы я ее не разыскала, никому и никогда не удалось бы докопаться, что она устроила этот проклятый пожар. Но вот чего я не пойму — почему Джози не послала меня ко всем чертям, когда я явилась к ней? Ведь это было бы самым разумным в той ситуации.

— Возможно она, как и я, не сразу поняла, что от тебя можно ожидать неприятностей. — Джоэль широко улыбнулся. — А может все это из-за тринадцатилетней привычки Джози изображать Эллен. Она просто убедила себя, что она — действительно Эллен. Или ей было одиноко и пришлась по душе мысль обзавестись дочерью. Но каковы бы ни были причины, я думаю, она была сумасшедшей, причем давно. Кому в здравом уме придет в голову сжечь троих самых близких людей заживо?

Дэйзи вспомнила свой первый визит к миссис Питерс, когда она обронила неосторожную фразу о своих сумасшедших родственниках. Трудно вообразить, какой шок пережила пожилая леди, узнав Джози.

— Ты ничего не слышал о миссис Питерс? — спросила она.

Джоэль кивнул.

— Я допрашивал ее сегодня утром вместе с еще одним офицером. Разумеется, она страшно огорчена тем, что ты пострадала, но испытывает некоторое удовлетворение, потому что оказалась права в отношении Джози. Она сказала, что всегда подозревала: с этим пожаром не все ладно: По ее мнению, полиции следовало тщательнее вести расследование. О здоровье пожилой леди пока можно не беспокоиться. Завтра она отправляется домой и передает тебе наилучшие пожелания.

— А мне никто не скажет, когда я могу отправляться домой? — жалобно протянула Дэйзи.

— Тебе придется еще некоторое время провести здесь, — сказал Джоэль. — У тебя глубокая рана и довольно серьезное сотрясение мозга.

— Сотрясение чего? — переспросила Дэйзи, внезапно снова расплакавшись. — Посмотри на меня, Джоэль, разве в этой голове есть чему сотрясаться? Я почти потеряла тебя, приняла убийцу за собственную мать, стала чужой для близких…

— Ничего подобного! — возмутился Джоэль. — Твои близкие любят тебя по-прежнему, а что касается меня — я-то здесь, верно?

— Но я все испортила!

— Посмотрим, что с этим можно сделать, когда ты поправишься. — Он наклонился и коснулся легким поцелуем ее губ. — Может нам стоит начать с самого начала?

Дэйзи выздоравливала совсем не так быстро, как ожидала. Вскоре после ухода Джоэля у нее наступила реакция, а следом явились ночные кошмары, высокая температура и сильная простуда. После двух недель, проведенных в клинике, ее перевели в центр реабилитации в Сассекс еще на три недели. Девушка быстро уставала, ее преследовали острые головные боли, один за другим возникали приступы глубокой депрессии, во время которых она отказывалась видеть кого бы то ни было и часами лежала, устремив отсутствующий взгляд в пространство.

— Таким образом природа дает вам возможность пережить то, что с вами произошло, — объяснил ей один из врачей. — Не пытайтесь сопротивляться, Дэйзи. Просто плывите по течению.

Постепенно она начала понимать смысл сказанного этим врачом. Однажды Дэйзи поймала себя на мысли, что временами тщательно сортирует и анализирует прошлое — события, встречи, даже ничего не значащие разговоры. Это напоминало генеральную уборку, когда она безжалостно выбрасывала всякий хлам, упорядочивая те вещи, которые представляли для нее ценность, и расставляя их в новом порядке. Вдобавок она обнаружила, что больше не сожалеет о попытках разыскать Эллен. Теперь она знала правду — какой бы печальной она ни была.

Кроме того, она вновь обрела свою настоящую семью. Она любила Джона, Тома и Люси, а они платили ей тем же. Остальное не имело значения.

Когда в прессе появились материалы о смерти Джози, газетчики готовы были выпрыгнуть из собственных штанов, чтобы установить, какая связь существовала между покойной и Дэйзи. Но Джону с помощью Джоэля в конце концов, удалось убедить их, что это были обычные приятельские отношения, окончившиеся бытовой ссорой. К счастью «второе рождение» и трагическая гибель знаменитой в прошлом фотомодели, считавшейся давно умершей, а также обнародование факта убийства ею тринадцать лет назад собственной семьи настолько завладели вниманием репортеров что вскоре газеты потеряли к Дэйзи всякий интерес.

Джон сортировал газетные вырезки, собираясь дать Дэйзи прочитать их, когда она поправится. Помимо всяческих старых сплетен о Джози, там было кое-что и об Эллен. Репортеры разыскали ее старых друзей в Бристоле, после чего газеты запестрели фотографиями самой Эллен, а также ее подопечных в интернате. Некоторые из них поведали трогательные истории о том, как много значила Эллен в их жизни.

Таким образом Дэйзи получила еще несколько фрагментов головоломки, чтобы дополнить образ своей матери.

Полиция, в свою очередь, подняла архивные данные о пожаре в Бикон-фарм, и гипотеза Мэвис Питерс о том, каким образом Джози сумела организовать тройное убийство, начала получать все новые подтверждения.

Рапорт сотрудников пожарного управления содержал упоминание о необычно большом количестве керосина, оказавшемся на ферме. В свое время это объясняли эксцентричностью Альберта, но теперь данный факт выглядел совсем иначе.

Вывод коронера о том, что тело молодой женщины, «обнаруженное сгоревшим при пожаре», принадлежит Джози, ничем, кроме беспочвенных домыслов, не подкреплялся. Тут сыграло свою роль отсутствие зубных слепков сестер или данных о лечении зубов. Похоже, ни та, ни другая никогда не обращались к стоматологу.

Дэйзи, тем временем, отогревалась в атмосфере любви и заботы, которой окружили ее близкие, стремившиеся ускорить выздоровление девушки. Рядом с ней был Джоэль — перед ним она чувствовала себя в неоплатном долгу. Он не только спас ее, когда она была на волосок от смерти, поддерживал ее близких и оберегал их всех от назойливого любопытства газетчиков, но и постоянно веселил и подбадривал девушку, выслушивал все, что она говорила о своих чувствах к Эллен или Джози.

Дэйзи рассказала ему о книге, которую начала писать Джози, и поделилась опасениями, что рукопись может попасть в чужие руки. Джоэль немедленно привел в действие все свои связи чтобы выяснить, кто из поверенных будет назначен для ликвидации имущества умершей. Одновременно он добился гарантий, что если такая рукопись будет обнаружена, ее немедленно передадут единственной родственнице бывшей фотомодели.

Заваленный работой, Джоэль не мог часто навещать Дэйзи в Сассексе, однако звонил ежедневно. Когда же она вернулась домой, не проходило и дня, чтобы он не забежал проведать ее.

В конце июля, убедившись в скором выздоровлении сестры, Том и Люси наконец-то отправились в свое давно запланированное путешествие. А Дэйзи решила, что ей пора заняться собственными проблемами.

Первоочередной задачей было — соблазнить Джоэля.

Дэйзи все больше убеждалась в своей любви к нему. У нее не осталось никаких сомнений: Джоэль — единственный мужчина, который ей нужен. Но вместе с тем она опасалась, что причинила ему слишком сильную боль, из-за чего Джоэль не решится возобновить прежние отношения.

Первый шаг должна была сделать она сама, и когда отец отправился на неделю походить под парусами, а у Джоэля появился просвет в его нескончаемой работе, Дэйзи пригласила его поужинать вечером.

Субботний день с утра обещал быть жарким, большую его часть Дэйзи провела валяясь на солнце в саду и предвкушая предстоящую ночь. Она собиралась приготовить нехитрое угощение: спагетти под сметанным соусом с креветками, салат и чесночный хлеб, затем должны были последовать клубника с мороженым. Но вовсе не приготовление блюд занимало ее мысли — Дэйзи раздумывала над тем, как должна выглядеть сегодня вечером.

Ей хотелось, чтобы Джоэль снова увидел в ней ту девушку, которую полюбил почти два года назад. Тогда Дэйзи изображала «роковую женщину» — платья, обтягивающие фигуру как перчатка, четырехдюймовые каблуки и тому подобное. Однако с течением времени ее стиль претерпел изменения. Хотя она всегда утверждала, что это произошло из-за Джоэля, на самом деле причиной была элементарная лень.

Осуществить задуманное оказалось нелегко. После операции ее волосы находились в страшном беспорядке, а большой участок около виска был начисто выбрит. Когда Дэйзи еще лежала на больничной койке, к ней приходил парикмахер — он коротко подстриг ее и разделил вьющиеся локоны на прямой пробор, чтобы они хотя бы частично прикрывали выбритый участок. Порой, взглянув на себя в зеркало, девушка отчаивалась, но теперь волосы уже начали отрастать, а безобразный шрам было не так-то легко заметить.

Сегодня утром она вымыла голову, высушила волосы на солнце и впервые с того момента, как покинула центр реабилитации, поняла, что прежняя Дэйзи возвращается. Провалявшись в саду до четырех, она встала и отправилась готовить угощение, прибирать и накрывать стол для ужина.

Прежде всего Дэйзи широко распахнула огромные окна столовой, выходящие в сад, передвинула стол поближе к двери и срезала несколько роз, чтобы поставить их в центре стола. От аромата цветов у нее слегка закружилась голова.

Позже, наслаждаясь теплой ванной с ароматическими солями, она окончательно почувствовала себя счастливой и уверенной — такой, какой была при жизни Лорны.

Дэйзи улыбнулась про себя, вспомнив, что подростком считала родителей ужасно старомодными и чопорными. Наблюдая за тем, как мать готовится к званому обеду, она никак не могла понять, зачем, если приглашены только соседи и старые друзья, начищать серебро, тщательно подбирать цветы, ставить на стол свечи — не говоря уже о том, чтобы надраивать ванну или полировать мебель. Когда-то Дэйзи даже заявила, что никто и никогда не застанет ее за подобным бесполезным занятием. Однако теперь, всего несколько лет спустя, она смотрела на это иначе. Как ни посмотри, а дом должен сверкать, и ужин должен быть замечательным не только по вкусу, но и по виду.

Наконец-то она повзрослела. Прошедший год принес ей много боли и разочарований, зато она узнала о себе, своей семье и мире больше, чем за минувшие двадцать пять лет.

— Вот это да! Ты выглядишь потрясающе! — воскликнул Джоэль, когда в половине восьмого Дэйзи отворила ему дверь.

От удовольствия Дэйзи залилась краской. И хотя на ней было всего лишь старое изумрудно-зеленое платье с оборками, а сама она была изрядно смущена тем, что оно буквально выставляет напоказ ее фигуру, судя по блеску в глазах Джоэля, нужный эффект был достигнут.

— Ты тоже совсем неплохо выглядишь, — парировала она. На Джоэле была белая рубашка-поло, такие же хлопковые брюки, а его руки и лицо золотились от загара. Она поцеловала гостя в щеку и запах его кожи показался ей чудесным.

Перед тем как приступить к ужину они немного посидели в саду с аперитивами, затем Дэйзи вернулась на кухню и поставила спагетти вариться, а соус разогрела в микроволновой печи. Все остальное уже было готово. Через пятнадцать минут оба уже сидели за столом.

— М-м, вот это да! — изрек Джоэль, отведав сметанного соуса с креветками. — Я так давно питаюсь полуфабрикатами, что забыл как выглядит настоящая еда, не говоря уже о том, какова она на вкус, — он выудил из салата кусочек авокадо. — А это что? Снова что-то новенькое?

Дэйзи рассмеялась. Когда они только начали встречаться, пару раз она попробовала готовить для Джоэля. Вот тогда-то и обнаружилось, что незнакомыми ему кажутся чуть ли не все блюда подряд. Он вырос в семье, где даже спагетти считались экзотическим кулинарным изыском. Во время службы на флоте он привык обходиться столовой. Когда корабль заходил в иностранный порт, Джоэль подозрительно обнюхивал туземную стряпню, предпочитая ей что-нибудь сугубо английское, вроде рыбы с картошкой. Впрочем, Дэйзи быстро приучила его к разным диковинкам, и мало-помалу Джоэль расстался со своими гастрономическими предрассудками.

Было так чудесно снова побыть вдвоем. Вечер был очень теплым, а легкий ветерок заставлял колебаться пламя свечей. День медленно угасал; аромат роз, хорошая еда, вино сделали разговор легким и приятным.

Джоэль отставил бокал и взглянул на Дэйзи.

— Когда ты вычеркнула меня из своей жизни, мой собственный мир просто рухнул, словно карточный домик, — сказал он. — Все начало казаться совершенно бессмысленным — вставать по утрам, убирать квартиру, стирать одежду. До этого момента я просто не отдавал себе отчета в том, насколько привязался к твоей семье и как ты скрашивала каждый миг моего существования. Парням из отдела скоро осточертело видеть, что я все время хожу как в воду опущенный, они даже прозвали меня брюзгой. А ведь я всегда гордился своим умением скрывать чувства. Наверное я себя переоценивал, считая слишком крутым, чтобы расстраиваться из-за женщины.

Дэйзи протянула руку и осторожно погладила его по щеке.

— Прости меня, — прошептала она. — Как все-таки здорово, что ты способен на такие чувства. А ведь иногда мне казалось, что ты попросту ничего не понимаешь — это было еще одной моей ошибкой. Сдержанный, замкнутый и самодостаточный — таким я тебя представляла.

— А ты казалась мне легкомысленной, поэтому я и решил, что должен вести себя как большой босс, — признался Джоэль.

— Легкомысленной! — хихикнула Дэйзи.

Он улыбнулся, взял руку Дэйзи в свои и поцеловал кончики ее пальцев.

— Именно — легкомысленной. Ты и сейчас иногда ведешь себя так. Помнишь, как приехав в реабилитационный центр, я застал тебя горько плачущей? Я решил, что у тебя скверные новости — нужна повторная операция или того хуже. А причиной твоего неутешного горя оказалось головокружение, которое мешало тебе покрыть лаком ногти на ногах.

— Ногти имеют принципиальное значение для женщин, — рассмеялась Дэйзи.

— А я? Какое я имею для тебя значение? — спросил Джоэль и его глаза потемнели.

— Огромное, — шепнула она.

— Тогда пошли в постель, — сказал он, поднимаясь и увлекая ее за собой.

— Прямо сейчас, перед клубникой с кофе? Я как раз собиралась поставить что-нибудь медленное и потанцевать, — сказала Дэйзи.

— Это подождет. У нас впереди целая ночь.

Она взглянула ему в лицо. Карие глаза Джоэля светились таким желанием, что она задрожала от нетерпения. Губы его были мягкими и влажными от вина. Потом она перевела взгляд на его руку, крепко сжимающую ее кисть, вспомнив, какими чуткими и нежными могут быть пальцы этого мужчины.

— Поцелуй меня по-настоящему, — прошептала она. — Я уже успела забыть, что это такое.

Поначалу поцелуй показался ей легким. Джоэль едва касался ее языка своим, но вскоре его объятия стали крепче, и она задохнулась от жаркой волны нахлынувшего желания. Такого у них еще никогда не было. Подхватив девушку на руки, Джоэль отнес ее наверх и опустил на кровать. Мгновение он стоял рядом, глядя на нее.

— Что-нибудь не так? — спросила она.

— Я просто думаю о том, как сильно хочу тебя, — проговорил он охрипшим от волнения голосом.

Все было даже лучше, чем в первый раз — потрясающее наслаждение, покой и радость узнавания. Джоэль медленно раздевал ее, растягивая удовольствие, целовал ее грудь, руки и плечи.

А когда он нежно и бережно вошел в нее, Дэйзи почувствовала, как улетучиваются остатки нервного напряжения. Разум не хотел знать ничего, кроме Джоэля, — пространство и время, вчерашний и завтрашний день перестали существовать, когда они вместе достигали вершины.

— Я люблю тебя… — пробормотал он в последнее мгновение, и их тела слились друг с другом так, как никогда раньше. Дэйзи внезапно расплакалась, ощутив неповторимость этого мгновения.

— Не плачь, — прошептал он, собирая губами ее слезинки. — Фред решит, что я тебя обижаю, и мне не поздоровится.

Дэйзи скосила глаза и увидела сидящего на ковре Фреда. Вопросительно наклонив голову и насторожив уши, пес словно пытался понять, что происходит.

Девушка от души расхохоталась.

— «Новая модель «Дэйзи» способна переходить от слез к смеху за полторы секунды, — прогнусавил Джоэль, подражая голосу актера, рекламировавшего автомобили на местном радио. — Плавный ход и масса удовольствия — вот чего вам следует ожидать от новой «Дэйзи»!»

Спускаясь вниз, чтобы полакомиться мороженым с клубникой, они все еще смеялись. Затем, прихватив бутылку вина, влюбленные прошли через темный сад и уселись на качели, — Джоэль в широких боксерских шортах, а Дэйзи — в узеньких трусиках и его рубашке.

— Знаешь, можно было бы заняться любовью прямо здесь, — проговорил он, все сильнее раскачивая качели. — Оттого что мы не знаем, смотрят ли на нас соседи, острота ощущений только усилится.

Дэйзи откинула голову, изучая звезды.

— Я помню эти качели столько же, сколько себя — сказала она. — Мама ни за что не хотела расставаться с ними, хотя они уже проржавели, а покрытие на сиденье обтрепалось. Может это потому, что она и отец занимались здесь тем же, когда мы были маленькими?

— Наверняка, — Джоэль улыбнулся, устраиваясь рядом. — Одно из первых ощущений, которое появилось у меня в этом доме — ощущение любви и покоя. Какая жалость, что мы никогда не сможем купить его у твоего отца, если он решит переехать.

Дэйзи взглянула вопросительно, а Джоэль снова улыбнулся.

— Ну да, наверно сначала я должен сделать тебе предложение и только потом обсуждать вопрос о покупке дома. Ты согласна выйти замуж за нищего полицейского, который не сможет содержать тебя так, как ты того заслуживаешь?

— Это предложение или констатация факта?

— Предложение.

Дэйзи коротко хохотнула.

— Ничего не поделаешь, придется. Я даже согласна поселиться в его запущенной квартирке. Разумеется, если он сделает мне предложение по всей форме.

— Что, на колено тоже опускаться? — спросил Джоэль с шутливым ужасом.

— А как же! Порядок есть порядок.

Джоэль скатился с качелей, рухнул на четвереньки и пополз в самую гущу роз. Выбрав самый красивый цветок, он сорвал его и вернулся к возлюбленной, держа колючий стебель в зубах.

— Дэйзи Бучен, ты согласна стать моей женой? — прошепелявил он.

— Согласна, — ответила она, наклонясь вперед, чтобы поцеловать Джоэля. В этот момент качели подались назад, и Дэйзи свалилась прямо на своего жениха.

— Этот миг мы должны запомнить навсегда, — прошептала Дэйзи. — Когда придет время нашей серебряной свадьбы, мы снова займемся здесь любовью — просто для того, чтобы вспомнить, какими мы были.

— Но мне будет уже за шестьдесят! — воскликнул Джоэль.

— Я постараюсь держать тебя в форме, не беспокойся, — Дэйзи рассмеялась. — Если же не получится — променяю на кого-нибудь помоложе. А теперь — обними меня покрепче, любимый…

Глава двадцать пятая

Спустя неделю после ночи, проведенной с Джоэлем, в двери дома позвонил почтальон с посылкой для Дэйзи. Пакет был размером восемнадцать на девять дюймов, и девушка не могла даже предположить, что в нем могут оказаться записки Джози. По ее мнению, те вполне могли уместиться в большом конверте.

Однако разорвав верхний слой коричневой бумаги, Дэйзи обнаружила внутри две толстые папки, и ее сердце затрепетало от волнения. Вместо нескольких исписанных от руки тетрадок перед ней лежала аккуратно отпечатанная рукопись.

К рукописи было приложено сопроводительное письмо поверенного из Ченсери-лейн. Из письма следовало, что эту рукопись просили передать мисс Дэйзи Бучен, и с этого момента она — полноправная владелица этих бумаг. Мисс Бучен вольна использовать рукопись так, как сочтет нужным, но если она примет решение опубликовать эти записки, поверенный рекомендовал бы сначала обратиться к нему за советом. Юрист также сообщал о том, что ввиду отсутствия завещания, по завершении всех судебных формальностей квартира и магазин Джози будут проданы, а Дэйзи будет объявлена единственной прямой наследницей имущества покойной.

Девушка пожалела, что не может сразу же приняться за чтение рукописи, ведь в воскресенье должен был вернуться отец, а они с Джоэлем, который провел у нее почти всю неделю, уничтожили практически все припасы.

Вернувшись из магазина с покупками, она поспешно отложила их в сторону, уселась за обеденный стол и раскрыла первую папку.

Джози утверждала, что в работе над записками ей помогал некий журналист однако почти сразу же стало ясно: это далеко не так. Возможно, журналист подтолкнул ее к мысли заняться писанием мемуаров, но слог принадлежал Джози. Буквально в каждой строке Дэйзи слышала ее живой голос.

Она начала работу над рукописью в 1980 году — дата стояла вверху страницы — а повествование велось от лица Эллен. Однако у Дэйзи сложилось впечатление, что это сделано не только потому, что Джози, как считалось, была мертва, но также из-за стремления автора взглянуть на себя со стороны, правдиво изложив собственную историю.

Впрочем, порой Джози не удавалось оставаться в очерченных ею для себя рамках. Некоторые моменты этого жизнеописания, о которых Эллен просто не могла знать, снова превращали «Эллен» в Джози. Чаще всего так происходило, если воспоминания становились чересчур уж горькими.

Рукопись начиналась с того времени, когда Эллен исполнилось восемь лет и она узнала о том, что ее родная мать бросилась со скалы в море с грудным ребенком на руках. Первая часть была очень растянутой, автор без конца повторялась, пространно описывая: насколько близки были сестры, как они вместе играли и ходили в школу, а также тяжелую жизнь семьи Пенгелли на ферме Альберта. Из текста следовало, что жизнь Эллен была заметно сложнее — у нее было слишком много работы и ее без конца терроризировала мачеха. Но у Джози уже тогда появились также собственные проблемы.

Она не была такой сообразительной, как Эллен и отец не обращал на нее внимания, Вайолет же постоянно стремилась сделать так, чтобы Джози окончательно затмила сестру. В этой части Джози выглядела крохотной растерянной девчушкой, которая разрывается между желанием угодить матери и одновременно остаться лояльной сестре, причем все стороны при этом, оставались неудовлетворенными.

Дэйзи не могла не почувствовать, что несмотря на продолжающиеся попытки Вайолет посеять вражду между девочками, те любили друг друга. В описаниях их игр, совместных купаний или домашних театральных представлений звучали отголоски искреннего детского смеха.

Мэвис Питерс рассказывала Дэйзи о том, как Вайолет отвезла Джози в Хельстон, когда той исполнилось четырнадцать лет, но только прочитав эту историю, написанную самой Джози, она поняла, что именно здесь крылись истоки ее бунта.

Джози подробно описывала комфортабельный дом своего дяди, упоминала о том, как ей нравилось смотреть телевизор, играть в теннис, посещать драматическую студию, получать подарки и чувствовать себя значительной персоной. Там же она встретила свою первую любовь и горько возненавидела Вайолет за то, что та отправила ее обратно в Бикон-фарм. Повествование о том, как Эллен полюбила Пьера, звучало невероятно трогательно, и это доказывало, что в то время Джози очень беспокоилась о своей сестре. При этом у нее окончательно исчезло желание оставаться на ферме.

Перед мысленным взором Дэйзи возникли две девочки, уединившиеся в бухточке. Тесно прижавшись, они доверяли друг другу самые сокровенные тайны и клялись в вечной любви, что бы ни случилось.

Джози не удалось продолжать повествование от лица Эллен в следующем разделе — речь здесь шла о событиях, связанных с отъездом Эллен в Бристоль. Автор то и дело путался, пытаясь показать, как Эллен была напугана своей беременностью, и одновременно описывая собственное отчаяние от того, что сестра вдруг перестала доверять ей, стала чужой и равнодушной.

Дэйзи тяжело вздохнула, добравшись до описания ситуации, возникшей, когда Эллен впервые оставила отчий дом. Было легко понять, почему Эллен не осмеливалась прямо писать сестре о своем состоянии. С другой стороны, стало ясно, почему Джози обвинила сестру в симуляции беременности, предположив, что Эллен собралась попросту повеселиться.

Вспоминая себя в пятнадцать лет, Дэйзи отчетливо осознала мотивы бегства Джози в Лондон с двумя малознакомыми молодыми людьми. Дэйзи сама была такой же глупой и бесконечно упрямой. Ей было жаль Джози, когда та писала о жутких жилищных условиях в квартирке на Вестбурн-гроув, но одновременно она восхищалась ее мужеством.

Рассказ о студии «пикантных картинок», встрече с фотографом Марком Кинсэйлом, который впоследствии соблазнил Джози, захватил Дэйзи полностью. Если бы она сама оказалась на месте беглянки, то повела бы себя так же наивно, была бы так же напугана и надеялась только на случай.

«…Когда Марк захотел заняться с нею любовью, Джози подумала, что он, наверно, любит ее. Она верила, что все переменится, если они станут любовниками. Марк будет добрее и нежнее. А еще она боялась отказать ему, потому что он мог бросить ее.

Ничего хорошего из этого не вышло, даже в самом начале; он был груб и говорил ужасные вещи, он унижал ее и утверждал, что она начисто лишена сексуальности. Поэтому Джози изо всех сил старалась быть такой, какой Марк хотел ее видеть, позволяла ему делать все, что он захочет, как бы извращенно это ни выглядело, и при этом показывала, что все это ей нравится. Что ей еще оставалось? Джози верила, что это — единственный путь к славе и богатству».

Прочитав эти строки, Дэйзи вспомнила свой первый сексуальный опыт, и это воспоминание заставило ее побагроветь от стыда. Это напоминало все что угодно, только не любовь. Парень облапил ее и опрокинул на кушетку. Его родителей дома не было, а она не сопротивлялась, поскольку юноша считался в их школе чем-то вроде «первого номера». Дэйзи по глупости вообразила, что парень влюблен в нее без памяти, и секс был своего рода данью признательности за то, что он соизволил обратить на нее внимание. Было стыдно, больно, но «первый номер» потом даже не проводил ее домой. Просто выставил за дверь и буркнул вдогонку: «Еще увидимся».

Дэйзи оторвалась от рукописи только около пяти, чтобы наспех перекусить, а затем вернулась к разделу, где описывался феерический взлет Джози на вершину славы. Дэйзи многое пропускала, некоторые детали ей уже были известны, но снова сосредоточилась, дойдя до описания того, как Марк Кинсэйл приучил Джози к таблеткам.

«…Ей было необходимо хоть что-то для восстановления сил, потому что он заставлял ее работать по многу часов подряд. Маленькие красные пилюли казались такими безобидными, они заставляли ее смеяться и болтать, прогоняя усталость. Но пока не стало слишком поздно, она не понимала, что происходит. Не понимала она и того, что подсовывая ей наркотики, Марк приобретал абсолютную власть над ней и над деньгами, которые она зарабатывала».

Джози описывала первые пару лет своей славы так, словно она внезапно оказалась посреди волшебной страны, отснятой на пленке «Техниколор», а вокруг без конца звучали мелодии «Битлз» и «Роллинг стоунз». Продолжая время от времени испытывать приступы ностальгии, Джози по пять раз в день меняла шикарные наряды, встречалась со знаменитостями, снисходительно читала восторженные отзывы о себе на страницах печатных изданий. При этом она всегда ощущала горечь от того, что оставалась для Марка всего лишь средством выкачивания из клиентов баснословных гонораров.

Она писала о своем одиночестве, потому что роскошная жизнь, состоявшая из сплошной череды вечеринок и оргий в ночных клубах, оказалась сплошной подделкой. Марк приводил Джози на эти тусовки, дожидался, пока газетчики заметят ее и тут же увозил прочь. Большую часть ночей она проводила наедине с подушкой. Пилюли не давали ей уснуть, поэтому Марк совал ей снотворное, а утром ей требовались другие таблетки — чтобы проснуться.

Дэйзи буквально потряс один из пассажей автора:

«Джози чувствовала себя куклой, вынутой из коробки с игрушками, наряженной и выставленной напоказ. Потом с нее срывали все украшения, Марк насиловал ее, и в темноте, обнаженную, ее снова швыряли в коробку».

Она не была готова к жизни в жестоком взрослом мире, там некому было полюбить ее, помочь или дать добрый совет.

Похоже, что Марк спланировал свою стратегию сразу после первой встречи с Джози. Он вносил за нее арендную плату, понуждал к сексуальной связи, держал на наркотиках и присваивал себе все деньги, не позволяя Джози даже помыслить о побеге.

Джози описывала, как не раз умоляла Марка дать ей денег для покупки кресла или кушетки, каких-нибудь картин на стены и телевизора, поскольку из мебели в квартире была только кровать. А тот смеялся ей в лицо, цедя сквозь зубы, что больше ей ничего и не нужно. Мечта о собственном доме стала лейтмотивом всей рукописи, ею же, пожалуй, объяснялась и кричащая роскошь квартиры Джози в Эсквит Корт.

Эллен, неожиданно нагрянувшая к сестре, была просто шокирована, обнаружив, что ее сестра живет среди голых стен. С этого места автор рукописи снова менял ракурс, как бы передавая слово старшей сестре:

«…Я страшно беспокоилась за нее. Фотографии Джози появлялись в газетах почти ежедневно. Я думала, что она зарабатывает огромные деньги, и ожидала увидеть, что она живет, как королева. Но постельное белье было несвежим, повсюду валялись грязная одежда и нижнее белье. У Джози не было денег даже для того, чтобы воспользоваться прачечной самообслуживания, и ей было нестерпимо стыдно, что я узнала об этом…»

Вероятно, Эллен самым подробным образом выспросила Джози относительно ее заработков и попыталась объяснить сестре, что Марк попросту обирает ее. Она даже предложила вместе отправиться к фотографу и обсудить этот вопрос. Но по какой-то причине — автор умалчивал о ней — Джози не позволила Эллен сделать это.

Именно тогда Эллен попыталась рассказать сестре о том, через что ей самой пришлось пройти, отдав собственного ребенка. И только спустя годы Джози поняла, как сильно обидела сестру, не проявив никакого интереса к ее страданиям, — в тексте зазвучали нотки глубокого сожаления:

«Джози была слишком занята собой, чтобы почувствовать, как я изменилась после всего этого. Я отнесла эту черствость на счет того, что она еще слишком молода. В то время я и понятия не имела, что она принимает наркотики, я вообще ничего не знала о них, это всплыло позже. Но мне было нестерпимо больно, что она не дала мне выговориться, что она смеялась над тем, что я работаю с больными детьми и хочу начать новую жизнь, делая что-то полезное».

И вот тут, в этих нескольких коротких абзацах, Дэйзи наконец-то увидела, какой была ее родная мать. Джози была вполне откровенна — она не стала умалчивать даже о том, что презирала сестру, поскольку та, образно выражаясь, «ломала ей кайф». И только через много лет она поняла: всеми поступками Эллен руководила только любовь к сестре.

Описывая личность и характер Эллен, Джози была достаточно объективна, иногда даже великодушна.

Эллен, оказывается, тоже любила повеселиться — просто для нее это не означало принарядиться и отправиться в какой-нибудь клуб, или обойти все бутики Челси, посетив по пути одну из новомодных американских забегаловок, где подавали полусырые гамбургеры. Она не питала отвращения к спиртному, но наркотики пугали ее. Парней она тоже не избегала, однако ее привлекали мужчины с ровными, склонными к созерцательности характерами, а не те жуткие пижоны, которые вышагивали по Кингз-Роуд в вельветовых куртках и сапожищах до колен, чувствуя себя рок-звездами.

Именно Эллен, а не Джози, всей душой приняла образ жизни и философию хиппи. Ей нравились Боб Дилан, «Степпенвольф», Джимми Хендрикс, «Дорз». Она могла усесться прямо на пол в одном из своих длинных свободных балахонов, с цветком за ухом, и часами болтать о поэзии, живописи или альтернативных религиозных течениях. У Эллен было обостренное чувство справедливости, она хотела изменить мир к лучшему. Работа же в интернате и ежедневное общение с людьми помогали ей реализовать свои убеждения.

Раскрыв вторую папку, Дэйзи наткнулась на эпизоды бурной жизни, которую вела Джози, — Париж, Рим, номера лучших отелей, приглашения на яхты богачей. У нее были великолепные наряды, парикмахер и визажистка ловили каждый ее знак, но она никогда не видела Эйфелевой башни или Колизея, никогда не развлекалась так, как думали те, кто читал о ней в газетах.

Один сочащийся язвительностью и горечью отрывок Джози посвятила тому случаю, когда Марк привез ее на пляж в Сен-Тропезе. После окончания сеанса съемок в крошечном бикини Джози попросила разрешения искупаться, но ей было отказано. Марк взял ее за руку и отвел обратно в номер.

Потрясенная, Дэйзи прочла о том, как Марк заставил Джози заниматься извращенным сексом с неким французским аристократом, а сам мастурбировал при этом. Попадались и другие упоминания о «любви втроем», но оставалось неясным, когда это происходило, поскольку Джози утверждала, что вскоре после Сен-Тропеза Марк бросил ее. Похоже, фотограф неоднократно шантажировал Джози, заставляя участвовать в оргиях с «нужными» людьми.

Джози не раз подчеркивала, что секс ее не привлекает, но только теперь Дэйзи поняла, как и когда сформировалось это отвращение. Она отправлялась на свидания с деловыми партнерами Марка, поскольку просто боялась ему отказать. Однажды она даже заметила, что лучше уж быть проституткой, за это по крайней мере платят деньги.

Жизнь Эллен, наполненная радостью и доставляющая ей удовлетворение, сбивала Джози с толку и вызывала зависть. Один из разделов, посвященный этой теме, читался так, словно Джози написала его, что называется, «по горячим следам» — сразу после визита к сестре:

«Ты готова заниматься этим все время, как чертов кролик! Не понимаю, зачем тебе секс. Все твои ухажеры — такие добропорядочные зануды, что я не устаю удивляться, как они вообще способны на такое!»

И далее, уже от лица Эллен, Джози излагала иной взгляд на проблему:

«Джози настолько запуталась, что не могла уяснить простую вещь: если бы она стремилась найти нежного, любящего мужчину, который уважал бы и ценил ее, тогда бы и ее отношение к сексу изменилось. Но, похоже, она просто не в состоянии видеть в мужчине что-либо иное, кроме положения в обществе и банковского счета, и виноваты в этом Марк и Вайолет. Я же совершенно точно знала, что пухлый бумажник вовсе не обязательно делает мужчину выдающимся любовником».

Нашло свое объяснение и то, почему карьера Джози так таинственно и внезапно подошла к концу.

Еще до того, как Марк Кинсэйл встретил Джози, у него завязалась интрижка с Пенелопой Картрайт — замужней дамой, которая в течение нескольких лет руководила крупнейшим лондонским модельным агентством. К тому времени, когда Пенелопа наконец решилась расстаться с мужем ради Марка, от Джози пришлось срочно избавиться.

Беспощадность Марка Джози описывала не раз, но, кроме того, он оказался злобным и завистливым мерзавцем. Потеряв возможность эксплуатировать Джози и зная, что ее таланты не ограничиваются позированием, он использовал все свое влияние, чтобы ни одно агентство больше не приглашало ее для съемок. А добил он Джози, предложив газетчикам для опубликования скабрезные истории о бывшей звезде. В результате ее репутация была окончательно погублена.

Те небольшие деньги, которые удалось скопить Джози, вскоре закончились. Платить за аренду прежней квартиры стало нечем, и она сменила ее на самое дешевое жилье. У нее не осталось никого, кроме Эллен…

Дэйзи беззвучно плакала, читая строки о том, что ее мать была единственным человеком, который по-настоящему заботился о Джози и никогда не отворачивался от нее, как бы скверно та себя ни вела. Разум девушки отказывался понять, почему у Джози могла возникнуть мысль убить сестру.

Джози порой совершенно искренне писала о таких вещах, которые большинство людей предпочло бы забыть: несколько раз она воровала у Эллен деньги, постоянно являлась к ней посреди ночи, оставалась на несколько дней, а затем исчезала, не простившись; она подцепила венерическое заболевание, и Эллен отвела ее к врачу; полиция совершила рейд по притонам Найтсбриджа, застав в одном из них Джози в обществе пятерых нагих мужчин. Она снималась для порно, позировала обнаженной для нескольких журналов. Но все равно Эллен не отворачивалась от нее.

В промежутках между своими бесчинствами и набегами к Эллен, Джози возвращалась в свое корнуолльское гнездо. Вот что прочла Дэйзи несколькими страницами ниже:

«Она остро нуждалась в том, чтобы родители приняли и одобрили ее образ жизни. Пожалуй если бы Джози приезжала домой скромной и сдержанной, она рано или поздно смогла бы завоевать их расположение, но она поступала совсем иначе. Наряжалась во что-нибудь сногсшибательное и вела себя как особа королевской крови, требуя от Вайолет особых блюд и валяясь в кровати до полудня. Время от времени Джози отправлялась в Фальмут, чтобы покрасоваться перед старыми друзьями и подругами, и всегда старалась выкинуть что-нибудь такое, чтобы на нее обратила внимание местная пресса. В этом и заключалась для нее притягательность родного городка — по крайней мере здесь она все еще оставалась знаменитостью…»

Последние строки озадачили Дэйзи. Ей казалось, что Джози была так же сильно привязана к ферме, как и Эллен, но по совершенно иным причинам — если Эллен всем сердцем любила землю, животных, природу, то для Джози ферма означала безопасность, а также социальный статус, которого она больше нигде не могла приобрести. На самом деле Бикон-фарм означала для нее неизменность. Всегда одно и то же — облупленные стены, полное отсутствие комфорта, презрение родителей. Постоянно вращаясь в среде, где все менялось быстрее, чем она успевала сменить наряды, Джози получала от этой корнуолльской неизменности особое удовлетворение.

Дэйзи заметила также, что ферма мало-помалу становится действующим лицом рукописи, и ее влияние на события прослеживается по ходу всего повествования. В раннем детстве Джози узнала о том, что ее мать вышла замуж за Альберта только ради фермы. Еще раньше отец вел из-за Бикон-фарм длительную тяжбу с младшим братом. Взрослея, Джози все больше утверждалась в мнении, что владение фермой, да еще в таком месте, производит на людей особое впечатление. Вайолет требовала от Джози помочь убедить отца продать землю и хотела избавиться от Эллен, дабы облегчить себе задачу. Эллен же любила Бикон-фарм, мечтая вернуться сюда, чтобы работать здесь до конца своих дней.

Произошел своего рода перенос — видя, какую ценность для всех остальных членов семьи представляет ферма, Джози решила — эта земля должна принадлежать только ей одной. Но знала ли она, что после смерти Альберта владение должно отойти к Эллен?

Увы, Джози ни словом не обмолвилась об этом. Зато она ярко продемонстрировала, как росли в ней гнев и презрение, которые она по обыкновению переносила на Эллен:

«…Мать сказала Джози, что с ее стороны глупо — даже не пытаться найти богатенького папашку-маразматика, который содержал бы ее. И добавила, что если бы у нее была такая внешность, уж она бы не прозябала на жалкой ферме в этой чертовой дыре. Однажды она забрала всю одежду Джози, когда та вернулась домой из Фальмута пьяной, избила ее палкой и заперла в сарае на всю ночь в качестве наказания.

Но еще больше страданий Джози причинял отец. Он не бил ее, он просто вел себя так, будто ее не существовало. Как-то вечером она не выдержала и стала умолять его, чтобы он поговорил с нею, на что Альберт ответил: «Теперь у меня осталась всего одна дочь, я отрекся от тебя, когда ты начала плести обо мне лживые бредни». Джози попыталась объяснить, что все эти гнусности рассказывал Марк, а не она, но отец не стал ее слушать. Просто повернулся к ней спиной и заявил, что в его глазах она все равно что мертвая».

Описаниям подобных инцидентов не было числа, и Дэйзи почувствовала: у нее нет сил читать дальше, настолько ее поразила жестокость родителей Джози. Но самое омерзительное заключалось в том, что Вайолет продолжала гнуть свое, заставляя дочь искать богатого мужчину, который захотел бы содержать ее.

Дэйзи уже не могла разобраться — на каких полюсах правда и ложь, добро и зло, любовь и ненависть. Пресса лелеяла Джози, пока она находилась в сфере влияния Марка, а затем принялась поливать грязью, когда тот отвернулся от нее. У Джози был отец, но он отказывался признавать ее живым, имеющим права существом. А мать вынуждала ее смириться с ролью содержанки какого-нибудь похотливого старикашки.

«Наркотики, алкоголь, секс и мужчины. Вот то, что подчинило себе Джози. Первые два пункта из этого списка нужны были ей чтобы справиться с третьим и четвертым. Она готова была лечь в постель с кем угодно, лишь бы он был в состоянии обеспечить ее алкоголем или наркотиками. Мне было известно, что Джози уже опустилась на самое дно, когда однажды утром она появилась у меня, ограбленная и изнасилованная. В тот раз я впервые отказала ей в помощи. Я позволила ей принять ванну, приготовила поесть, а потом сказала, чтобы она уходила. Я надеялась, что моя суровость подействует на нее и она соберется с силами и воспрянет духом. После этого Джози уехала домой в Корнуолл и, похоже, все встало на свои места. Она нашла работу и даже начала поговаривать о покупке коттеджа…»

Дэйзи нетерпеливо перевернула страницу, чувствуя приближение той части рукописи, где откроются истинные причины пожара на ферме и многое из того, что она до сих пор не могла понять в личности Джози, однако к ее горькому разочарованию текст рукописи обрывался. Дальше шли чистые страницы.

Некоторое время Дэйзи сидела неподвижно, размышляя о прочитанном. В горле у нее стоял ком, хотелось заплакать, но она не знала, из-за чего. Казалось, что теперь она близко узнала всю семью Пенгелли, и у каждого из них была по-своему трагичная судьба.

Чтобы закрыть папку, ей пришлось открыть зажим и заново выровнять страницы. Когда же она добралась до конца, то между двумя листами чистой бумаги неожиданно обнаружила еще один.

Он заметно отличался от основной рукописи и был отпечатан на очень старой механической пишущей машинке. Лист был датирован первым ноября 1978 года.

Дэйзи впилась в него взглядом, справедливо полагая: если Джози писала это сразу после пожара, то текст непременно должен пролить свет на то, что она чувствовала тогда.

Но это не было признанием. Джози писала от лица Эллен, и весьма мелодраматично — словно пыталась экспериментировать, вживаясь в новую для себя роль:

«Я осталась совершенно одна. Моей семьи больше нет, и я сижу в полном одиночестве в своей квартире, оглядываясь назад — на печаль, горечь, ненависть и зависть, которые преследовали нас всю жизнь, и пытаюсь найти объяснение, почему все члены моей семьи оказались таким ущербными и обреченными.

И не нахожу. На долю каждого из них выпало более чем достаточно разочарований и сердечных невзгод, но многим приходилось куда хуже. И они с достоинством несли свою ношу.

Моя несчастная и красивая сестра мертва, и я скорблю о ней.

Но в то же время я не могу сказать, что мне слишком уж грустно, потому что теперь ее страдания закончились. Говорят, феникс восстает из пепла, и я намереваюсь поступить подобным образом. Со временем я собираюсь переехать в Лондон и зажить такой жизнью, которая могла бы быть у Джози, если бы она оказалась мудрее».

Дэйзи посидела некоторое время над этим листком, снова и снова перечитывая его. Выходит, Джози и в самом деле сошла с ума, вообразив себя Эллен? Или все это было такой же маскировкой, как то, что она носила одежду Эллен, ездила за рулем ее автомобиля, пользовалась ее квартирой?

И вдруг ее пронзила мысль: Джози действительно пыталась написать признание, но побоялась доверить его бумаге.

Взяв листок, чтобы вернуть его в папку, Дэйзи заметила — на обороте нацарапаны от руки какие-то слова.

Запись была датирована концом апреля этого года — тем самым днем, когда она пришла в магазин и впервые заговорила с Джози:

«Я не знаю, как жить дальше. Сегодня в магазин вошла молодая девушка и заявила, что она — моя дочь.

Впервые с тех пор, как я стала Эллен, шок заставил меня позабыть о том, как бы она реагировала на моем месте. Я поняла это только позже, когда у меня появилось время, чтобы поразмыслить над этим. Эллен бы расплакалась, обняла девушку, закрыла бы магазин и поведала всему миру, кто она, эта красивая и энергичная молодая женщина. Радость переполняла бы ее до краев.

Но я почувствовала только страх, хотя мне и удалось его скрыть.

Я была счастлива в роли Эллен. Примерив на себя ее образ, черты характера и убеждения, я не только добилась успеха в деловом мире, но и обрела покой и внутреннюю гармонию, которых так жаждала и из-за которых всегда завидовала сестре.

Но теперь все это оказалось под угрозой. Если я позволю этой девушке войти в мою жизнь, мне придется днем и ночью быть настороже. Но если я скажу ей, что не желаю ее знать, что произойдет тогда?

Я знаю, что на самом деле у меня нет выбора, мне придется сделать то, что сделала бы Эллен. Я надеюсь, что она подскажет мне, как поступить, так уже бывало раньше, когда я оказывалась в трудном положении. Но научит ли она меня, какие чувства должна испытывать настоящая мать?

О, если бы я позволила ей рассказать о своем ребенке! Я не знаю, сколько времени длились схватки, остались ли швы, сколько весила девочка, была ли она упитанной или худой, безволосой или рыженькой с самого рождения.

Я никогда не спрашивала. Я отталкивала ее всякий раз, когда она пыталась заговорить об этом. Почему я так поступала? Ведь я всегда любила ее, и мы всегда делились друг с другом всеми тайнами.

Сегодня вечером я стыжусь себя, потому что внезапно поняла — то, что ее заставили отдать своего ребенка, стало стержнем ее характера.

Это была постоянная тихая скорбь и безусловное понимание человеческой души, которое она обрела после случившегося.

Какая злая ирония! Я считала, что знаю об Эллен все, а мне пришлось столкнуться с ее ребенком до того, как я поняла в ней то главное, что всегда было от меня скрыто.

Во всех обстоятельствах меня интересовала только Джози. Мне и в голову не приходило побеспокоиться о чувствах других людей, и я никогда и ни за что не отвечала.

Эллен была совершенно другой. У нее был прирожденный талант воспитателя, она умела прощать и несла свой крест, никого в этом не виня. Во всех дурных поступках она всегда прежде всего искала причину. В конце концов ей удалось заставить полюбить себя даже Вайолет.

Может быть именно это и оттолкнуло меня от матери в самом конце. Эта женщина родила меня, но я всегда оставалась для нее только средством добиться того, что ей требовалось. Я не могу скорбеть о ней или об отце, они ненавидели меня и сделали меня тем, кто я есть. Но я скорблю об Эллен, и когда мне пришлось столкнуться с ее дочерью, ужас и боль потери буквально раздавили меня.

Все, что бы ни делала Эллен, было правильным. Она обладала какой-то нечеловеческой непогрешимостью, которая никого не могла оставить равнодушным.

Я думаю, что эта черта присуща и Дэйзи. И надеюсь, что не ошибаюсь. Поэтому и не могу указать ей на дверь.

Это станет окончательным и самым главным испытанием».

Дэйзи выронила листок на стол и разрыдалась. Она плакала об Эллен, которую теперь могла видеть, чувствовать и слышать и о несчастной Джози.

Хотя она по-прежнему не могла смириться с тем, что натворила Джози, теперь она лучше понимала, почему она это сделала. Деньги, которые Джози получила после убийства, не имели решающего значения. Главным мотивом была месть. Эта женщина нашла способ родиться заново, и каким бы греховным и безнравственным он ни был, в ее поступке был смысл.

В эту ночь Дэйзи долго не могла уснуть, ее разум будто перелистывал страницы рукописи. Удивительно, но ей хотелось, чтобы Люси оказалась рядом и они могли бы поговорить обо всем. Ведь перед ней открылась история двух несчастных сестер, одна из которых была для Дэйзи матерью, а другая — теткой, и не стоило повторять их ошибки.

А как бы прокомментировала это Лорна? Ведь она была так похожа на Эллен — любящая и заботливая. Если бы у нее была сбившаяся с пути сестра, она заботилась бы о ней, несмотря ни на что. И еще Лорна сказала бы, что поиски матери научили Дэйзи видеть мир широко открытыми глазами, понимать слабости других людей и дорожить своими близкими. А также — прощать, выше всего ценя честность.

Воскресным утром, пока Дэйзи убирала в доме и готовила обед к возвращению отца из отпуска, Джоэль оккупировал гостиную, страницу за страницей глотая рукопись. Он явился прямо с ночного дежурства около шести утра и без промедления взялся за чтение.

Было пыткой наблюдать за ним, с головой погруженным в записки Джози. Дэйзи то и дело хотелось спросить, что он сейчас читает или как оценивает уже прочитанное. Но она стойко боролась с искушением — был нужен окончательный вывод, мнение о целом, а не о части.

Услышав, что Джоэль направляется на кухню, девушка повернулась к двери.

— Ты закончил? — спросила она.

Он кивнул, сохраняя сосредоточенный вид.

— Ну и что ты об этом думаешь? — нетерпеливо спросила Дэйзи.

— Как полицейский должен отметить, что в голове у нее явно не хватало нескольких шариков. Однако как мужчине мне невероятно горько.

— Правда? — выдохнула Дэйзи. Она не ожидала такой реакции.

— Истинная правда, — Джоэль протянул руки к Дэйзи и крепко прижал ее к себе. — Если бы рядом с ней оказался сильный и достойный человек в тот момент, когда она встретила этого проклятого Кинсэйла! Каким подонком он оказался! — взволнованно произнес он.

— Но ведь это не снимает с нее вины!

— Согласен, — ответил Джоэль, выпрямляясь и пытаясь улыбнуться. — Это наглядный урок всем нам. Вот что может ожидать детей, если родители оставляют их на произвол судьбы.

Удивительно, но накануне точно такой же была последняя мысль Дэйзи перед тем, как ей наконец удалось погрузиться в сон. Ее отец и мать никогда не отворачивались от нее, что бы она ни натворила. Джоэль придерживается такого же мнения — теперь она была уверена.

— Я знаю, это дурацкий вопрос, но скажи — тебе понравилась Джози? — спросила она. — Несмотря ни на что?

— Да, — Джоэль кивнул. — Растерянная, сумасшедшая, мстительная, и много чего еще. Однако меня потрясла запись, которую она сделала после встречи с тобой. В ней она призналась самой себе, что она такое на самом деле. Она ведь могла спастись, если бы без колебаний выставила тебя за дверь. Но она изо всех сил старалась все делать правильно — ради Эллен.

— И у нее это неплохо получалось, — задумчиво произнесла Дэйзи. — Она была так внимательна, восхищалась мной, была щедра! Конечно теперь, оглядываясь назад, я вижу: настоящей близости — кровной — между нами не было. Она ни разу не заговорила о том, как родила меня, не пролила ни слезинки, ни словом не обмолвилась о работе в интернате. Но я хотела верить в то, что после пожара она просто вычеркнула эти страницы из своей жизни.

— Многие приемные дети впоследствии так и не могут по-настоящему сблизиться со своими родными матерями, даже когда они абсолютно искренни друг с другом, — заметил Джоэль. — Вот почему я изначально был не в восторге от твоей идеи отыскать ее. Я опасался, что ты просто стремишься найти замену Лорне.

— Я никогда не ставила такой цели, — Дэйзи ласково провела кончиками пальцев по его озабоченному лицу. — Если быть до конца честной — мне не нужна другая мать. Меня привлекал сам процесс поисков и раскрытия тайны. И какой тайны! — она вздохнула. — Что же теперь делать с этой рукописью?

— Придержи ее, — усмехаясь, проговорил Джоэль. — Это во всех отношениях потрясающая история. Пройдет несколько лет, и она сможет принести тебе состояние. Но есть еще одна сторона. Стоит подумать о том, как бы Эллен поступила на твоем месте. Теперь ты достаточно знаешь, чтобы судить об этом.

— Она бы сожгла ее, — твердо сказала Дэйзи. — Ей бы не понравилось, что эта история достоянием всяких там любителей скандальной хроники.

— А что если эта рукопись позволит нам купить симпатичный домик вроде этого? — он протянул руку и потрепал девушку по щеке.

— Изыди, сатана! Между прочим, когда имущество Джози будет ликвидировано, мне перепадет весьма внушительная сумма, — Дэйзи рассмеялась.

И тут же поняла, что больше не хочет ничего слышать о Джози или ее рукописи. Да упокоится с миром ее мятущаяся и грешная душа.

Она взглянула на Джоэля, раздумывая, не испытывает ли он подобных чувств. Джоэль стоял, прислонившись к стене, а в глазах у него застыло отрешенное выражение.

— Что с тобой? — спросила она.

— Думаю об отце. Отец-то по-прежнему не известен, — мрачно произнес он. — Ты случайно не собираешься поискать и его?

Дэйзи знала, что Джоэль почти наверняка шутит. В таких обстоятельствах шутка показалась ей не слишком удачной, но он, очевидно, попытался таким образом разрядить атмосферу.

— Нет! — ответила она и топнула ногой. — Я знаю — я все еще легкомысленная, но вовсе не сумасшедшая. Мне достаточно того, что я унаследовала от него свои гимнастические таланты. Больше ничего не хочу знать.

— Ты меня разочаровываешь, — обронил Джоэль с напускной серьезностью. — Мне всегда казалось, что ты — самая любопытная из всех известных мне девушек.

— Я избавилась от этого порока, — ответила Дэйзи. — Я родилась заново — мой диагноз при рождении: полный паралич любопытства.

— Я надеялся, что ты это скажешь, — весело заметил он. — Значит, тебя совершенно не интересует содержимое моего кармана? — с видом змия-искусителя Джоэль похлопал себя по бедру.

— Нет, — произнесла Дэйзи, но глаза у нее заблестели. — Я не стану спрашивать, даже если меня подвергнут пытке.

Она сделала шаг вперед и принялась осыпать Джоэля мелкими поцелуями, пока тот не притянул ее к себе. Медленным, почти незаметным движением Дэйзи запустила руку в его карман, ощупала твердый предмет с выпуклостью на крышке, который там находился, и заключила, что это коробочка для драгоценностей. Просунув руку глубже, она схватила ее, после чего, оттолкнув Джоэля, бегом помчалась в гостиную.

Джоэль бросился за ней.

— Держи вора! — завопил он во всю мощь своих легких.

Заливаясь смехом, Дэйзи открыла коробочку. Как она и ожидала, там лежало обручальное кольцо — небольшой бриллиант в окружении мелких сапфиров.

— О, Джоэль, — выдохнула она. — Оно замечательно старомодное и романтичное. Но ты не должен был швырять деньги на ветер! Мы должны копить для свадьбы.

Джоэль вынул кольцо из футляра, украсив им безымянный палец Дэйзи. Оно подошло великолепно.

— А я, оказывается, неплохой детектив, — самодовольно заявил он. — Ухитрился выведать твой размер, а ты ничего и не заметила!

— Каким же это образом? — поинтересовалась девушка.

— Ты же недавно сказала, что родилась заново начисто лишенной любопытства?!

С подъездной аллеи донесся шум мотора отцовской машины.

— Я солгала, — засмеялась Дэйзи. — Но это вовсе не означает, что я намереваюсь разыскивать моего летающего папашу. Единственный отец, который меня устраивает, успел как раз к обеду.

Лесли Пирс

Чужое гнездо

— Многие приемные дети впоследствии так и не могут по-настоящему сблизиться со своими родными матерями, даже когда они абсолютно искренни друг с другом, — заметил Джоэль. — Вот почему я изначально был не в восторге от твоей идеи отыскать ее. Я опасался, что ты просто стремишься найти замену Лорне.

— Я никогда не ставила такой цели, — Дэйзи ласково провела кончиками пальцев по его озабоченному лицу. — Если быть до конца честной — мне не нужна другая мать. Меня привлекал сам процесс поисков и раскрытия тайны. Да какой тайны!..

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Вы очень красивы, мадам (франц.)

2

Игра слов: по-английски shrimp («шримп») означает «креветка».

3

Комплект профессионально выполненных фотографий, всесторонне представляющих модель.

Content

Лесли Пирс
Чужое гнездо

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Примечания