В.Ю. Альбицкий

Актуальные проблемы социальной педиатрии. Избранные очерки

Союз педиатров России

Научный центр здоровья детей РАМН

Социальная педиатрия

Выпуск 16

Серия основана в 2007 году.

Редакционный совет серии:

А.А. Баранов, председатель; В.Ю. Альбицкий, заместитель председателя; Н.Н. Ваганов; А.Г. Ильин; В.И. Орел; Н.В. Полунина; В.И. Стародубов; Т.Я. Яковлева

От автора

Главный замысел данного издания – в год своего 70‑летия подвести итоги почти полувековой научной деятельности в области общественного здоровья и социальной педиатрии хотя бы для того, чтобы определить предмет своей работы в оставшийся уже далеко не полувековой период профессиональной жизни. Опыт и знания накоплены, а физических сил и эмоционального задора, здорового честолюбия (порой авантюризма!), увы, уже значительно меньше. Следовательно, пришло время выбрать главное и посильное.

Хотя на обложке стоит одна моя фамилия, очерки – совместный (коллективный) труд. Прежде всего, говоря словами Пушкина, с моим «первым и бесценным» другом, выдающимся деятелем отечественного здравоохранения и выдающимся ученым-педиатром академиком Александром Александровичем Барановым, соратником которого в его великом служении Отечеству и Детству в меру своих способностей я старался быть. Это также труд моих сотрудников и учеников, которым я благодарен за то, что они помогли реализовать некоторые мои идеи и замыслы.

Выражаю искреннюю благодарность моим соавторам и надеюсь, что книга будет полезна читателям, интересующимся проблемами сбережения здоровья детей России.

Часть I

Теоретические основы социальной педиатрии

Очерк 1

Социальная педиатрия как область научного знания, сфера практического действия и предмет преподавания

В. Ю. Альбицкий

I

В единой науке педиатрии выделяют подразделы: научная, клиническая, профилактическая, социальная и экологическая педиатрия (Н. П. Шабалов, 1998). Появились первые учебные пособия и руководство по социальной педиатрии (Н. Г. Веселов, 1996; В. И. Орел, Т. И. Стуколова, 2003; В. Г. Дьяченко и соавт., 2010). Фактически, уже позволительно говорить о том, что социальная педиатрия входит на равных в основные разделы (направления, составляющие) современной педиатрии и, следовательно, ее можно идентифицировать как область медицинской науки и практики, и обязательного предмета в системе образования студента-медика и врача-педиатра.

Вместе с тем, в нашей стране термин «социальная педиатрия», хотя и известен специалистам – широкому кругу педиатров и организаторов здравоохранения, до сих пор как бы не обрел прав «гражданства». В российских медицинских вузах отсутствуют кафедры и курсы социальной педиатрии для студентов, и всего имеется три кафедры в секторе последипломного образования. Соответственно, отсутствуют официально утвержденные программы обучения по данному предмету. В отечественных медицинских энциклопедиях и словарях фактически не представлен обсуждаемый термин. Издано крайне мало учебников и учебных пособий, не создано фундаментальное руководство по данному предмету.

С другой стороны, история вопроса, а также исследования выдающихся русских педиатров, неизменно подчеркивающих социальную обусловленность здоровья детей, создание в СССР в 20–30‑е гг. прошлого века стройной и эффективной государственной системы охраны материнства и детства (ОМД), открытие в 80‑х гг. кафедр поликлинической педиатрии и медико-социальных проблем охраны здоровья матери и ребенка позволяют говорить о том, что суть, идеи и проблемы социальной педиатрии являются не новым, а хорошо известным традиционным направлением российской медицины. Именно поэтому вопрос стоит не о каком-то заимствовании, переносе на российскую почву новой идеи, а скорее, если так можно выразиться, о стандартизации существующего у нас и за рубежом понятия «социальная педиатрия», т. е. о строгом ее определении (дефиниции) как научной дисциплины и предмета преподавания.

Многие авторы подчеркивают, что социальная педиатрия возникла как ответ на призыв передовой, прежде всего врачебной, общественности XIX – начала XX вв. активно бороться с нетерпимым социальным злом – высокой смертностью детей, главной причиной которой были бедность и невежество большей части населения. Наиболее активными участниками, а то и пионерами, призыва придать охране здоровья детей государственный и широкий общественный характер были профессора и врачи, выделившиеся во многих странах как первые врачи-педиатры, Так, например, в США в этом контексте называют имя Авраама Якоби (Nick Spencer и др., 2005), в Канаде – Лиона Перельмана[1].

Данное заключение убедительно подтверждается историей отечественной педиатрии. Так, под первый камень фундамента начавшегося строительства Императорского Московского воспитательного дома (1764) положили медную доску, на которой был выгравирован следующий текст: «Екатерина Вторая, Императрица всероссийская для сохранения жизни и воспитания в пользу общества в бедности рожденных младенцев… повелела соорудить это здание…». (Выделено мной. – В. А.)[2]. На IХ Пироговском съезде русских врачей (1904) прямо указывалось, что главной причиной высокого уровня смертности младенцев в стране является материальная необеспеченность населения, и что успешная борьба с этим злом возможна только на почве проведения социальных реформ. В начале прошлого века в России создается сеть Обществ борьбы с детской смертностью, которые пропагандируют гигиенические знания, организуют молочные кухни («капли молока»), детские консультации и ясли. Таким образом, можно сделать вполне определенный вывод о том, что изучение влияния социального фактора на здоровье детей и противодействие ему стали истоками и почвой социального характера российской педиатрии.

По мнению составителей глоссария социальной педиатрии, годами ее рождения следует считать 1969 г., когда образовался «Club International de Pediatre Sociale», и 1977 г., когда группой англоязычных стран создается Европейское общество социальной педиатрии (ЕОСП) (Nick Spencer и соавт., 2005).

В нашей стране развитие социальной педиатрии прошло три этапа. Первым этапом (временем ее рождения) следует считать 20‑е гг. прошлого столетия, когда были заложены организационные основы советской системы охраны здоровья детей. В 1925 г. в Государственном научном институте охраны материнства и младенчества открылась кафедра социальной гигиены матери и ребенка во главе с первым руководителем советской системы охраны материнства и младенчества (ОММ) Верой Петровной Лебедевой. В 1928 г. открывается аналогичная кафедра в Ленинградском институте ОММ, руководителем которой стала директор института Юлия Ароновна Менделева. Названные события дают достаточные основания заявить о том, что впервые в мире начинает создаваться государственная система охраны здоровья матери и ребенка. И как бы мы не относились с «высоты» нашего времени к большевистскому режиму в истории России, остается фактом, что государственный подход (государственная политика) как система правовых, социальных, научных и медико-организационных мер, направленных на сохранение и укрепление здоровья детей, впервые был реализован в нашей стране. Это ее неоспоримый вклад в развитие мировой цивилизации, яркая страница в истории медицины. Удивительно чутко (хотя и был по С. Есенину «лицом к лицу» с теми событиями, т. е. не на расстоянии от них) данный факт отметил великий русский педиатр Георгий Несторович Сперанский. Еще в 1926 г. он писал: «В нашей республике в области охраны материнства и младенчества со времени революции совершен громадный шаг вперед, настолько большой, что во многом мы сразу далеко опередили наших культурных соседей, несмотря на общую отсталость в культурно экономическом отношении»[3].

Однако в силу идеологических причин, идеологемы «в стране социализма социальный фактор перестает играть решающую роль в формировании здоровья», кафедры социальной гигиены были переименованы в кафедры организации здравоохранения, а названные педиатрические – в кафедры ОММ.

В 1966 г. в медицинских вузах СССР кафедры организации здравоохранения получают название «социальной гигиены и организации здравоохранения». Начинается ренессанс советской социальной гигиены. Методологическим и методическим центром ее развития становится кафедра социальной гигиены и организации здравоохранения 2‑го Московского медицинского института им. Н. И. Пирогова, которую в 1965 г. возглавил выдающийся отечественный социал-гигиенист и историк медицины, признанный лидер и авторитет в этой области медицинской науки, академик РАМН, профессор Юрий Павлович Лисицын. Под его руководством была разработана методология комплексных социально-гигиенических и клинико-социальных исследований, изучения образа жизни. Следует также упомянуть работы профессора Ольги Васильевны Грининой по созданию методики медико-социального изучения семьи. Названные методические подходы были положены в основу многочисленных медико-социальных исследований состояния здоровья детей. Хотя эти исследования проводились, как правило, на кафедрах социальной гигиены и организации здравоохранения, но они создали почву для возрождения клинико-социального направления в педиатрии и, как результат, поставили вопрос о создании кафедр социальной педиатрии.

Характеризуя второй этап развития социальной педиатрии, не могу хотя бы мимоходом не сказать, если не об исторических закономерностях, то об удивительных совпадениях. Подразделения под названием «социальная педиатрия» появляются именно в тех двух учреждениях, где в 20‑х гг. были организованы кафедры социальной гигиены матери и ребенка. В 1977 г., т. е. в тот год, когда возникает ЕОСП (второе удивительное совпадение!), в Институте педиатрии АМН СССР (этот институт стал наследником Государственного научного института ОММ) по инициативе и под руководством профессора Евгения Анатольевича Лепарского создается лаборатория социальной педиатрии. В 1986 г. профессор Николай Глебович Веселов в Ленинградском медицинском педиатрическом институте (наследник Ленинградского института ОММ) на факультете усовершенствования врачей организует первую в стране кафедру социальной педиатрии. Начиная с этого же года, по предложению заместителя министра здравоохранения РСФСР А. Г. Грачевой, на педиатрических факультетах медицинских вузов России организуют кафедры поликлинической педиатрии, в учебных программах которых уделено достаточно много времени профилактическим и организационным вопросам. По инициативе заместителя министра здравоохранения СССР А. А. Баранова, в 1988 г. создаются три кафедры медико-социальных проблем охраны здоровья матери и ребенка для последипломной подготовки педиатров: в Москве в Центральном институте усовершенствования врачей (заведующая профессор Ирина Петровна Каткова, а через три года – профессор Николай Николаевич Ваганов), в Горьковском медицинском институте (зав. – профессор В. Ю. Альбицкий), в Киеве (зав. – профессор З. А. Шкиряк-Нижник).

Так завершается второй этап формирования социальной педиатрии, прежде всего, как предмета последипломной подготовки педиатров.

Третий, текущий этап в развитии социальной педиатрии происходит в постсоветской России. В 2003 г. мы с академиком А. А. Барановым писали, что «для постановки отечественной педиатрии (педиатрической службы) на профилактические рельсы в ближайшее десятилетие усилия педиатрического сообщества должны быть направлены на достижение следующих целей.

А. Создание организационных основ (как науки и самостоятельного предмета преподавания, как важнейшей отрасли практической педиатрии) социальной педиатрии – сути и практики профилактического направления в современной педиатрии. Мы убеждены, что пришло время: создания в медицинских вузах самостоятельных кафедр социальной и поликлинической педиатрии; организации в системе педиатрической службы клиник и учреждений социальной педиатрии.

Б. Концентрация усилий общества и власти, органов и учреждений здравоохранения, фундаментальной и прикладной науки на укреплении и сохранении здоровья здорового ребенка.

По существу указанные стратегические цели были определены (предугаданы) еще на I Конгрессе педиатров России в 1995 г. Это видно из обращения делегатов Конгресса к Президенту, Правительству и Парламенту России: «С учетом демографической ситуации в стране, структуры, прежде всего, предотвратимых потерь, тенденций в заболеваемости, инвалидности, физическом развитии детей, мы бы считали целесообразным сконцентрировать усилия педиатров, организаторов здравоохранения, ученых и, естественно, Союза педиатров на следующих направлениях деятельности:

– укрепление профилактической направленности педиатрической службы путем создания системы медико-социального патронажа семьи;

– интеграция на муниципальном уровне педиатрической и социально-психологической помощи детям». (Выделено мной. – В. А.)[4].

За 15 лет, прошедших после цитирования Обращения Союза педиатров России, произошел ряд событий, которых нельзя не считать принципиальными шагами в развитии отечественной социальной педиатрии. Назову некоторые, наиболее сущностные из них.

В законодательном и организационном плане:

а) принятие Федерального закона «Об основных гарантиях прав ребенка в Российской Федерации» (1998) и его очень важная Статья 1, в которой дано определение контингенту детей, находящихся в трудной жизненной ситуации;

б) решение об открытии в детских поликлиниках отделений медико-социальной помощи (1999, 2007);

в) организация детских центров здоровья (2010).

В научном плане:

а) создание отдела социальной педиатрии в Научном центре здоровья детей РАМН (заведующий – профессор В. Ю. Альбицкий, 2004);

б) разработка Концепции государственной политики Российской Федерации в области охраны здоровья детей (А. А. Баранов, Ю. Е. Лапин, 2009);

в) создание серии «Социальная педиатрия» и издание в ней 14 книг и монографий (2006–2011);

г) открытие рубрики «Социальная педиатрия и организация здравоохранения» в ведущих отечественных научных педиатрических журналах – «Вопросах современной педиатрии» (2006) и «Российском педиатрическом журнале» (2009).

В образовательном и методическом плане:

а) выход в свет

– первых отечественных учебных руководств (пособий) Н. Г. Веселова «Социальная педиатрия. Актуальные проблемы» (1992) и «Социальная педиатрия (курс лекций)» (1996);

– книги А. А. Баранова, В. Ю. Альбицкого «Социальные и организационные проблемы педиатрии» (2003);

– учебного пособия В. И. Орла, Т. И. Стуколовой «Частные проблемы социальной педиатрии» (2003);

– «Руководства по социальной педиатрии» (составители В. Г. Дьяченко, М. Ф. Рзянкина, Л. В. Солохина; 2010);

б) организация кафедр:

– социальной педиатрии в Национальном медико-хирургическом центре им. Н. И. Пирогова (зав. – профессор Татьяна Ивановна Стуколова, 2001);

– первой в стране кафедры для студентов педиатрического факультета, в названии которой (с 2006 по 2010 г.) обозначен курс социальной педиатрии – кафедра поликлинической, социальной педиатрии и неонатологии в Саратовском государственном медицинском университете (зав. – профессор Юрий Валентинович Черненков, 2006);

– поликлинической и социальной педиатрии в Российском государственном медицинском университете им. Н. И. Пирогова (зав. – профессор Татьяна Владимировна Яковлева, 2009).

Вышеизложенное, на мой взгляд, крайне убедительно свидетельствует о том, что в России создан фундамент, подготовлена почва для признания социальной педиатрии как самостоятельной области науки и дисциплины преподавания.

Вместе с тем, до сих пор в России общепринятой дефиниции социальной педиатрии не имеется, границы ее как области науки и практики размыты, концепция преподавания отсутствует. Более того, термин «социальная педиатрия», выделение специальных курсов, кафедр для преподавания социальной педиатрии вызывают возражение (неприятие) у многих специалистов. Они выдвигают следующий аргумент. А почему по аналогии не могут быть созданы (обозначены, выделены) социальная терапия, социальная хирургия или, например, социальная урология? С подобной позицией я столкнулся в конце 80‑х гг. прошлого века в Нижнем Новгороде (тогда еще г. Горьком) при организации кафедры медико-социальных проблем охраны здоровья матери и ребенка в Горьковском медицинском институте. Такие же доводы услышала Т. И. Стуколова при организации кафедры социальной педиатрии в Национальном медико-хирургическом центре им. Н. И. Пирогова (Т. И. Стуколова, 2011)[5].

Данный аргумент, на мой взгляд, убедительно может быть опровергнут следующими контраргументами.

Первое. Педиатрия по сравнению с близкой к ней по своему лечебному предназначению терапией изучает здоровье ребенка в процессе его развития. Для терапии главное – понять сущность болезни и успешно ее вылечить, для педиатрии – сохранить здоровье ребенка, не допустить его болезни. Другими словами, по своей сущности терапия (как и хирургия, урология и т. п.) – лечебная дисциплина, а педиатрия – не только лечебная, но и в равной степени профилактическая.

Второе. Объект названных дисциплин принципиально разный: у одной – взрослый человек, у другой – ребенок. И дело не только в том, что ребенок это не взрослый в миниатюре. Здесь не менее важен и другой момент. Если взрослый человек за свое здоровье несет ответственность, прежде всего, сам, то ребенок относится к контингенту недееспособных. За его здоровье несут ответственность прежде всего родители (семья), а также общество и государство. Они обязаны защищать ребенка от воздействия неблагоприятных факторов внутренней и внешней среды. (Правда, бывает и наоборот – требуется защита ребенка и его здоровья от государства, предрассудков, обычаев общества и даже родителей, других детей – например, школьная «дедовщина»). Мимоходом замечу, что недееспособность пациента внесла, по-видимому, решающий вклад в формирование понятия «социальная психиатрия».

Третье. Главная функция детства – социализация ребенка, его подготовка в семье и детских организованных коллективах (ясли, детские сады, школы) к взрослой жизни. Она невыполнима, точнее, выполнима с большими изъянами и потерями, если будет проходить без педиатрического сопровождения. В этом, может быть, и состоит наиболее убедительное подтверждение социальной сущности педиатрии.

II

Главная цель настоящего очерка – попытаться определить границы научного, практического и преподавательского статуса социальной педиатрии. Выполнение этой задачи весьма затруднено из-за отсутствия широко распространенного или общепринятого (авторитетной международной организацией или научным собранием) определения социальной педиатрии, как за рубежом, так и в нашей стране.

По-видимому, начинать достижение указанной цели следует с анализа существующих дефиниций (определений), данных отечественными и зарубежными авторами. Попытаюсь сделать это поочередно, приведя по 3–4 дефиниции, опубликованные в России и других странах.

Первое определение социальной педиатрии в нашей стране дает Н. Г. Веселов: «Социальная педиатрия возникла на стыке двух специальностей – социальной гигиены и педиатрии. Социальная педиатрия как отрасль (составная часть) педиатрии изучает здоровье детей, комплекс факторов, его определяющих, а также разрабатывает эффективную систему социальной профилактики и оказания медицинской помощи детскому населению»[6].

И ниже он иллюстрирует свое положение следующей схемой:

Затем, уточняя и конкретизируя данную дефиницию, он заявляет, что «предметом изучения социальной педиатрии является:

– комплексная оценка здоровья различных возрастных и социальных групп;

– комплекс социально-гигиенических, биологических и медико-организационных факторов, определяющих уровень здоровья;

– разработка эффективных форм медико-социальной помощи детям и матерям;

– социальная и медицинская профилактика»[7].

Чуть позже попытался сформулировать определение обсуждаемого предмета автор настоящего очерка. По его мнению, «социальная педиатрия как современное направление превентивной медицины, как составная часть педиатрии изучает на популяционном и групповом уровнях здоровье детей, комплекс факторов, его определяющих и, прежде всего, психологические, биологические, культурные и социальные причины возникновения заболевания у детей, а также обосновывает и разрабатывает основы медико-социальной профилактики и реабилитации (прежде всего, в условиях семьи), принципы организации оказания медицинской (в первую очередь, первичной медико-санитарной и социальной) помощи детскому населению»[8].

Выдающийся российский неонатолог и педиатр Николай Павлович Шабалов сформулировал следующее определение социальной педиатрии: «Социальная педиатрия рассматривает два круга проблем: 1) оптимальная организация управления здравоохранением, в том числе экономики и планирования; 2) влияние социальных факторов на здоровье детей; практика медицинской помощи, проведения профилактических мероприятий, взаимоотношений между медиками и общественными организациями, фондами; медицинское образование и воспитание населения» Он также указал, что основная цель социальной педиатрии – «раннее выявление, предупреждение, коррекция отклонений в развитии, воспитании и состоянии здоровья детей из семей высокого медико-социального риска»[9] (Выделено мной. – В. А.).

По мнению В. И. Орла и Т. И. Стуколовой (2003), «Социальная педиатрия изучает влияние социальной реальности на здоровье человека в период его детства и последствия этого влияния для человека и общества… Объектом социально-педиатрической теории и практики является человек как член социума в единстве его индивидуальных и общественных характеристик, предметом – медико-социальные аспекты здоровья детей, особенности их психо-социального развития, приобретения ими социального статуса, а также методы и способы поддержания достигнутых и восстановления утраченных медицинских и социальных характеристик».[10]

Если внимательнее вчитаться в приведенные определения отечественных авторов, то можно констатировать, что социальная педиатрия:

1) изучает состояние здоровья детей;

2) изучает комплекс факторов, влияющих на здоровье детей;

3) обосновывает и разрабатывает основы медико-социальной профилактики и реабилитации;

4) разрабатывает принципы организации и пути оптимизации оказания медицинской помощи детскому населению;

5) оказывает приоритетное внимание детям из семей высокого медико-социального риска.

Теперь ознакомимся с определениями социальной педиатрии, которые дают зарубежные коллеги.

Авторы специального глоссария «Социальная педиатрия», в их числе и ныне действующий президент Европейского Общества социальных педиатров Nick Spencer, указывают, что «социальная педиатрия отражает глобальный, целостный и комплексный подход к детям; она рассматривает здоровье ребенка в рамках его общества, окружающей среды, школы и семьи, объединения физических, психических и социальных аспектов здоровья и развития детей, а также разрабатывает мероприятия по оказанию медпомощи, профилактике и укреплению здоровья и повышению качества жизни. Социальная педиатрия действует в трех направлениях: 1) проблемы со здоровьем в связи с социальными причинами; 2) нарушение здоровья ребенка с социальными последствиями; 3) охрана здоровья детей в обществе»[11].

Указанные направления, не уходя далеко от позиции авторов, можно трактовать как: 1) изучение социальных причин болезней и противодействие им; внимание здоровью детей из групп социального риска; 2) медико-социальная реабилитация детей с ограниченными возможностями здоровья; 3) организация медико-социальной помощи детям.

По мнению E. Petridon (1992), «социальная педиатрия – важная научная дисциплина, основным объектом изучения которой являются дети, находящиеся в трудной жизненной ситуации и малоимущие»[12].

Развернутое определение дают украинские коллеги. «Социальная педиатрия занимается условиями развития ребенка, его здоровьем и нарушениями в связи с социальными, психологическими (в особенности семейными), биологическими условиями и изменениями окружающей среды; изучает вопрос организации системы охраны здоровья ребенка (включая и преперинатальный период), его образование (включая профессиональное обучение), социальной защиты ребенка и его семьи.

Как наука социальная педиатрия оказывает содействие решению проблем отдельного ребенка на основе интердисциплинарного подхода с использованием спектра междупрофильных методик по вопросам педиатрии, эпидемиологии, психологии и психологии развития, неврологии и неврологии развития, психиатрии, наркологии и экономики здоровья; как современная область медицины – в границах педиатрической помощи занимается реабилитацией детей и подростков с долгосрочными нарушениями физического, психического, интеллектуального и социального развития (дети с ограниченными возможностями здоровья)»[13].

Исходя из изложенных выше материалов и личного многолетнего опыта научной и преподавательской деятельности, предлагаю к обсуждению, а затем и к принятию (может быть, Союзом педиатров России) следующую дефиницию (определение) социальной педиатрии.

Социальная педиатрия, являясь клинико-социальным направлением современной педиатрии, изучает здоровье конкретного ребенка и различных контингентов детей на групповом и популяционном уровнях в связи с условиями и изменениями окружающей среды, объединения физических, психических и социальных аспектов здоровья и развития детей, а также разрабатывает мероприятия по оказанию медицинской помощи, профилактике и укреплению здоровья и повышению качества жизни. Основными направлениями деятельности в области социальной педиатрии являются: 1) изучение социальных причин болезней; 2) приоритетное внимание здоровью детей, находящихся в трудной жизненной ситуации; 3) медико-социальная реабилитация детей с ограниченными возможностями здоровья; 4) организация медико-социальной помощи детскому населению.

III

Исходя из предложенной дефиниции социальной педиатрии, весьма важно определить ее основные разделы (направления, составляющие) как самостоятельной области медицинской науки и практики, а затем, опираясь на это, высказать соображения о том, где, кем и для кого она должна преподаваться.

Безусловно, необходимо использовать зарубежный опыт. Ведь социальная педиатрия как область научного знания и практической деятельности широко распространена в европейских странах, США и Канаде. Во многих университетах имеются факультеты и кафедры социальной педиатрии, функционируют общества, фонды, центры, учреждения социальной педиатрии, издаются специальные журналы.

Разговор на эту тему логично начинать с позиции ЕОСП, как первого и авторитетного объединения профессионалов. Оно, напомню, было создано 35 лет назад, и его основными задачами и направлениями деятельности стали[14]:

– совершенствование и активное использование методов раннего выявления действия социальных, экономических, биологических (в том числе генетических) и внешнесредовых факторов, которые угрожают нормальному развитию и здоровью ребенка;

– содействие реализации таких комплексных мер, которые позволяют ребенку быть полноценным членом семьи и общества;

– решение медицинских и пограничных проблем, таких как реабилитация при хронических нервно-психических и соматических заболеваниях, осуществление системы превентивных и профилактических мероприятий в семьях высокого риска для здоровья детей (отягощенная наследственность, неполные семьи, отверженные дети);

– организация социального, медико-социального мониторинга в школах, специальных детских учреждениях, половое воспитание школьников, предупреждение отклонений в поведении, алкоголизма, наркомании, преступности, травматизма;

– расширение системы медицинского просвещения родителей как организаторов первой медицинской помощи ребенку, в том числе активное вовлечение СМИ в медицинское образование родителей;

– организация взаимодействий органов здравоохранения, просвещения, служб социального обеспечения, законодательства, охраны общественного порядка, общественных родительских организаций и движений, церкви и, прежде всего, в плане решения проблем жизни и здоровья детей группы социального риска;

– влияние ЕОСП на политических деятелей в плане их ориентации на реализацию программ и проектов по охране здоровья подрастающегопоколения;

– воздействие на стратегию органов здравоохранения в области охраны здоровья ребенка, женщины, семьи, а также на изменение экологических ситуаций и развитие медико-генетической службы (Н. Г. Веселов, 1996).

Фундаментальное представление о том, из каких основных разделов состоит социальная педиатрия как наука, практика и предмет преподавания, дает одна из первых книг (руководств) «Социальная педиатрия» на английском языке, изданная Оксфордским университетом в 1995 г.[15]

Первые пять глав посвящены концепции социальной педиатрии с детальным обсуждением основных положений Конвенции ОНН о правах ребенка. Вторая часть книги представляет обзор социальных и демографических тенденций детей и семей, живущих в Европе. В третьей часть рассмотрены глобальные угрозы для здоровья детей, в частности, войны и ВИЧ-инфекция. В четвертой части – вопросы экологии и случайные смерти. Пятая часть посвящена конкретным факторам, влияющим на здоровье детей. В шестой части описаны проблемы питания, неожиданной смерти, жестокого обращения с детьми и безнадзорности, а также детей и подростков с особыми потребностями. В седьмом разделе представлены такие темы, как бедность, недоношенность, неблагополучные семьи и дети, которые составляют недавние иммигранты или этнических меньшинств. Часть восьмая освещает традиционные вопросы общественного здравоохранения, включая планирование медицинских услуг, результаты и показатели эффективности, программы иммунизации и укрепления здоровья. В заключительном разделе представлены решения и практические изменения, включая примеры партнерских отношений с родителями и муниципалитетами.

Один из основателей современной отечественной социальной педиатрии Н. Г. Веселов выделил следующие ее проблемы[16]:

1. Разработка научных основ социальной и медицинской профилактики в педиатрии.

2. Комплексная оценка состояния здоровья детей в условиях реформы здравоохранения.

3. Научные основы системы дифференцированной диспансеризации детского населения с учетом возраста, групп здоровья, особенностей патологии, факторов риска, социально-гигиенической характеристики семьи ребенка и образа жизни родителей.

4. Прогноз показателей здоровья ребенка как основы для развития педиатрической службы.

5. Младенческая, перинатальная и неонатальная смертность как медико-социальные проблемы.

6. Преемственность и взаимодействие акушерской и педиатрической службы по антенатальной охране плода и новорожденного.

7. Целевые комплексные программы по регионам страны («Охрана здоровья матери и ребенка»).

8. Разработка оптимальных форм организации медико-социальной помощи детям.

9. Организационно-деонтологические аспекты педиатрической службы.

10. Разработка АСУ в педиатрии по важнейшим направлениям (диспансеризация, система неотложной помощи, слежение за уровнем младенческой смертности и др.).

В «Руководстве по социальной педиатрии» под редакцией В. Г. Дьяченко (2010) представлены следующие разделы:

– тенденции состояния здоровья детей в условиях социально-экономических реформ XX–XXI вв.;

– применение системного анализа для оценки организации медицинской помощи детям и подросткам;

– особенности организации медицинской помощи различным группам населения;

– приоритетные направления охраны здоровья матери и ребенка в условиях социально-экономического кризиса;

– основные проблемы, связанные с этапами развития ребенка;

– семья и здоровье детей;

– социальная педиатрия – стратегия XXI в. (обеспечение социальной справедливости при достижении приемлемого уровня здоровья; усиление роли органов власти для принятия эффективных решений в сфере охраны здоровья; обоснование организации медико-социальной помощи детям; межведомственное взаимодействие детской поликлиники по решению медико-социальных проблем материнства и детства).

Если сжато передать смысловое (в контексте основных составляющих предмета) содержание приведенных материалов зарубежных и отечественных авторов, то можно констатировать, что основными разделами социальной педиатрии, как науки и практики, являются:

а) все правовые (законодательные) и биоэтические проблемы педиатрии, в первую очередь, один из ее важнейших разделов – «Дети и их права», основу которого определяют ведущие международные документы, принятые ООН;

б) изучение состояния и тенденций здоровья детей и факторов, его формирующих; методическое обеспечение этого изучения;

в) организационные и клинико-социальные основы реабилитации и оздоровления детей с хроническими заболеваниями и ограниченными по состоянию здоровья возможностями;

г) организация социального и медико-социального мониторинга в организованных детских коллективах; формирование (воспитание) здорового образа жизни;

д) проведение превентивных и профилактических мероприятий в семьях высокого риска; организация медико-социальной помощи детям, находящимся в трудной жизненной ситуации;

е) медицинское просвещение родителей;

ж) организация межсекторального сотрудничества в деле охраны здоровья детей, прежде всего – детей, находящихся в трудной жизненнойситуации;

з) воздействие на органы власти и органы управления для принятия мер по охране здоровья детского населения.

IV

После вышесказанного логичным будет обсудить вопрос о том, где и кому преподавать социальную педиатрию?

Сначала остановимся на зарубежном опыте[17].

Несмотря на многолетнее признание социальных проблем в области обеспечения здоровья детей и понимание важности и практической необходимости социальной педиатрии, внедрение преподавания данного предмета в Европе проходило, да пожалуй и продолжает проходить трудный путь. Одной из существенных причин такого положения является то, что в большинстве европейских стран вопросами социальной педиатрии приходилось заниматься врачам общей практики, зачастую даже не проходивших обучения педиатрии.

За исключением Англии и североевропейских стран, социальная педиатрия долгое время не была официально признана разделом теоретической и практической подготовки педиатров в Европе. Если обратиться к английскому опыту, то общинная педиатрия[18] там всегда включала в себя элементы общественного здравоохранения. В Англии с начала 1980‑х гг. существует специализация по общинной педиатрии, тогда как в большинстве других стран эпидемиология детских болезней и инвалидности преподавалась в рамках предмета общественное здравоохранение взрослых[19].

Однако когда в Европе стали происходить серьезные изменения, связанные с образованием новых государств, стиранием границ, миграционными процессами, вопрос о необходимости официального признания и преподавания социальной педиатрии встал как никогда остро. Так, в Нидерландах, где отсутствие взаимодействий между стационарной помощью и профилактической детской медициной стало серьезной проблемой, университет Маастрихта предпринял попытку изменить ситуацию и в 1993 г. ввел в обучение педиатров несколько часов лекций по социальной педиатрии, причем преподавание велось как педиатрами, так и специалистами в области социальной медицины[20].

В 1994 г. Европейской Ассоциацией обучения педиатрии (ЕАОП) были сделаны первые шаги в направлении реформирования преподавания педиатрии: в перечень необходимых «знаний и умений» был внесен документ «Необходимость включения в педиатрическое образование обучения первичной педиатрической помощи», а также было рекомендовано практическое обучение в общинной педиатрии как части базового тренинга для всех педиатров[21].

Ответственность за обучение педиатров в Европе лежит на Европейской Конфедерации специалистов в области педиатрии (ЕКСП), первейшими задачами которой являются: 1) изучать, продвигать и гарантировать высококачественную педиатрическую помощь; 2) гарантировать обеспечение высокого стандарта обучения педиатрии. В 1996 г. в Граце (Австрия) Конфедерацией был поднят вопрос о социальной и общинной педиатрии. Представители большинства стран отметили их недостаточные знания в этой области, признали как важность предмета социальной и общинной педиатрии, так и его отсутствие в учебном плане[22].

Для решения указанной проблемы ЕАОП предложила обсудить назревшие проблемы Европейскому обществу социальной педиатрии на совместной конференции. Она состоялась в 1998 г. в Бордо. К этой конференции был приурочен проект «Дельфи», в котором 23 экспертами из 11 европейских стран были определены приоритеты в процессе подготовки специалистов[23]. Полученные результаты исследования были обсуждены и, наконец, был сделан вывод, что для обеспечения здоровья детей социальная и общинная педиатрия должна иметь статус медицинской специальности[24] (Выделено мной. – В. А.). Основным достижением встречи в Бордо было осознание того, что социальная и общинная педиатрия должны ассимилировать в общую и амбулаторную педиатрию как неотъемлемая часть каждодневной практики. В то же время стало понятно, что пока этот предмет не будет включен в программу подготовки специалистов в области педиатрии, этому не суждено осуществиться.

Обратимся к опыту преподавания социальной педиатрии в Новом Свете. Возможно, благодаря трудам «пионеров социальной педиатрии» – Авраама Якоби (США) и Лиона Перельмана (Канада) – уже в 1970 г. в медицинском колледже в Монтефиоре (Южный Бронкс, Нью-Йорк) была введена трехгодичная резидентура по социальной педиатрии[25],[26]. Важно отметить, что в этом колледже готовят специалистов‑педиатров непосредственно для работы в неблагополучных районах и с контингентом из групп социального риска. Успешность этой инициативы подтверждается более чем сорокалетним ее существованием и востребованностью выпускников резидентуры.

В Канаде инициатива в области социальной педиатрии также довольно широко распространена. Одно из ведущих учреждений, занимающихся продвижением предмета социальной педиатрии – Университет Мак-Гилл (Монреаль, Квебек), в котором с 2002 г. преподается четырехнедельный курс социальной педиатрии – обязательный для всех обучающихся в резидентуре по педиатрии. В 2006 г. в этом же университете была создана двухгодичная программа обучения социальной педиатрии, заявленная цель которой – создание нового кадрового потенциала педиатров. Ведутся многочисленные исследования проблем социальной педиатрии, в которых задействован педиатрический факультет в Ванкувере (Британская Колумбия)[27]. Однако, несмотря на проводимые активные действия, канадские коллеги считают необходимым для достижения общенациональных целей улучшения здоровья детей разрешить следующие вопросы: 1) разработать определение социальной педиатрии 2) определить местоположение и содержание социальной педиатрии в подготовке педиатров[28]. (Выделено мной. – В. А.).

Таким образом, приведенные факты достаточно убедительно свидетельствуют о том, что пусть несколько отличными путями, но педиатры всего мира пришли к пониманию важности четкого определения предмета «социальная педиатрия» и внедрения его в программу обучения педиатров на разных уровнях (до– и последипломном).

Переходя к российскому опыту преподавания социальной педиатрии, прежде хотел бы привлечь внимание к следующему моменту. Можно легко заметить, что выделенные выше парадигмы социальной педиатрии по многим позициям свойственны другой медицинской науке – «общественному здоровью и здравоохранению» («социальная медицина и общественное здравоохранение» по терминологии в ряде зарубежных стран) и ее подразделу «охрана материнства и детства, организация медицинской помощи матерям и детям».

Данное соответствие видно, например, из следующего определения указанной дисциплины: «Основной ее задачей является изучение влияния медико-социальных факторов, условий и образа жизни на здоровье различных групп населения. Разработка научно обоснованных рекомендаций по предупреждению и устранению неблагоприятных социальных условий и факторов, а также оздоровительных мероприятий для повышения уровня здоровья населения»[29].

На внешнее тождество указанных двух дисциплин обратил внимание известный специалист в области ОМД, профессор Леонид Петрович Чичерин: «трактовка социальной педиатрии подразумевала практически все то, что позднее стало обозначаться понятием «охрана здоровья» (детей), имея в виду «совокупность мер политического, экономического, правого, социального, научного, медицинского, образовательного, санитарно-гигиенического и противоэпидемического характера, направленных на сохранение и укрепление физического и психического здоровья».[30]

Возникают вопросы: есть ли необходимость выделять социальную педиатрию как самостоятельный предмет преподавания? Не продолжать ли ее преподавать студентам, педиатрам и врачам-организаторам детского здравоохранения на кафедрах общественного здоровья и здравоохранения с необходимыми дополнениями на кафедрах поликлинической педиатрии?

Эти вопросы по существу риторические, но не ответить на них – значит, не внести ясность, если хотите, прозрачность в обсуждаемую проблему. Но не менее важно и другое – дать повод для утверждения, что социальные проблемы педиатрии вполне полно (достаточно) преподаются на названных выше кафедрах.

Аргументация обоснованности выделения социальной педиатрии из общественного здоровья и здравоохранения в самостоятельную область научного знания и предмет преподавания следующая.

– Первое. Охрана здоровья детей в XX столетии определена (в том числе документами ООН и ВОЗ) как одна из главных, приоритетных задач государства и общества и, следовательно, требует самоидентификации, выделения в самостоятельную область науки и практики, что фактически и достигается внедрением (обозначением) понятия «социальная педиатрия».

– Второе. Особенности ребенка и контингента детей (возрастные, социальные, анатомо-физиологические, психологические и т. п. и т. д.) настолько отличны от особенностей взрослых людей, что требуют своих социально-гигиенических, клинико-социальных, психологических и других многочисленных методов исследования. Другими словами, можно утверждать, что успешное использование методов общественного здоровья и здравоохранения при изучении состояния здоровья детей и их медицинского обслуживания требуют профессионального знания педиатрии, без чего невозможна их «педиатрическая» адаптация.

– Третье. «Педиатрическая адаптация» убедительно подтверждается логикой (цепочкой) возникновения и развития социальной педиатрии. Социальная гигиена – Социальная гигиена матери и ребенка – Охрана материнства и детства – Социальная педиатрия. Конечно же, не случайно кафедры социальной гигиены матери и ребенка возникают в педиатрических научных центрах, а кафедры социальной педиатрии создаются для последипломной подготовки педиатров.

– Четвертое. Соотношение дисциплин «общественное здоровье» и «социальная педиатрия» – примерно такое же, как кардиология и детская кардиология, гигиена и гигиена детей и подростков, хирургия и детская хирургия. Я бы даже сравнил (может, не совсем корректно) соотношение двух названных дисциплин с разницей между содержанием преподавания «детских болезней» для студентов непедиатрических факультетов и «педиатрии» для студентов педиатрического факультета.

– Пятое. Наконец, социальная педиатрия носит ярко выраженный междисциплинарный характер, что подчеркивают фактически все авторы, рассматривающие сущностные проблемы этой дисциплины, и она (социальная педиатрия) уже никак не укладывается в рамки общественного здоровья и здравоохранения, а также и в границы классическойпедиатрии.

Что касается предложения объединить преподавание поликлинической и социальной педиатрии на одной кафедре, то следует исходить из следующих соображений.

– Во‑первых, смысловое значение названия кафедры «поликлиническая педиатрия» не в том, что это обозначение области научного знания (тогда по аналогии должна преподаваться и «стационарная» педиатрия), а цели подготовки врача – для работы в первичном звене здравоохранения (прежде всего, конечно, в детской поликлинике). Присоединение к названию кафедры поликлинической педиатрии слова «социальная» определит необходимость при подготовке педиатра первичного звена полноценно излагать (обучать) обозначенные выше основные проблемы социальной педиатрии.

– Во‑вторых, сложно сформулировать лучше, чем это было сделано Eleni Petridon: «Одной из задач социальной педиатрии является укрепление связи между профилактической и лечебной педиатрией путем активной работы с семьей и изучения влияния социально-экономических условий. В данном контексте социальная педиатрия выходит на первый план в числе мероприятий первичной профилактики»[31]. Другими словами, социальная педиатрия объединяет в себе профилактическое и лечебное начала в деятельности врача амбулаторной практики, на необходимость (обязательность) чего, между прочим, настойчиво указывали теоретики и родоначальники государственной (советской) системы здравоохранения Н. А. Семашко и З. П. Соловьев.

– В‑третьих, современный врач-педиатр первичного звена здравоохранения должен обладать наличием навыков и умений в области детской эпидемиологии, семейной психологии и психо-социальных отношений. Он должен выходить на конкретные семьи с их конкретными проблемами. Существующие принципы (сестринский и врачебный патронаж, мониторинг в организованных коллективах, массовые осмотры и т. д.) находятся в слабой корреляции со здоровьем и развитием детей, ибо то, что полезно одной семье, совершенно не обязательно другой.

Можно привести и другие убедительные аргументы, но думаю, высказанных соображений вполне достаточно для того, чтобы считать присоединение преподавания социальной педиатрии к другим курсам поликлинической педиатрии логичным и целесообразным.

Вместе с тем, организация кафедр поликлинической и социальной педиатрии выдвигает ряд вопросов, требующих, по-видимому, широкого обсуждения. Прежде всего, следует четко определить, кто должен обучаться на кафедрах поликлинической и социальной педиатрии.

Логично, что при подготовке будущих врачей кафедра организуется для студентов педиатрического факультета, для студентов других факультетов краткий курс социальной педиатрии продолжают преподавать на кафедрах общественного здоровья и здравоохранения, а также на кафедре детских болезней.

Что касается последипломной подготовки педиатров, то не все так выглядит просто и однозначно.

Во‑первых, классические кафедры педиатрии в ВУЗах и на факультетах последипломного образования, как правило, слабо ориентированы в организационных и социальных проблемах педиатрии, и при преподавании клинической педиатрии не всегда делают нужные акценты на особенностях диагностики, лечения и профилактики заболеваний в амбулаторной практике. Этот фактор и новые социальные, организационные и профилактические парадигмы амбулаторной педиатрической практики и стали по существу причиной организации кафедр поликлинической и социальной педиатрии. Отсюда возникает вопрос: следует продолжать обучать врачей первичного звена на классических кафедрах педиатрии?

Здесь сразу же (во‑вторых) возникает другой вопрос: если оставить обучение в старых форматах, то как разделить (и надо ли разделять?) слушателей-врачей первичного звена между кафедрами педиатрии и новыми – поликлинической и социальной педиатрии?

В‑третьих, одними из курсантов кафедр поликлинической и социальной педиатрии должны (могут) быть организаторы детского здравоохранения (чиновники из органов управления здравоохранением, главные врачи детских ЛПУ и их заместители). Многим представителям этого контингента требуются сертификаты по специальности «общественное здоровье и здравоохранение». Возникает вопрос: давать ль право (лицензию) названным кафедрам выдавать упомянутый сертификат?

Моя точка зрения при ответе на поставленные вопросы исходит из контингента слушателей, которые должны получать последипломное образование на кафедрах поликлинической и социальной педиатрии. Перечислю их: участковые педиатры, организаторы детского здравоохранения, врачи отделения организации медицинской помощи детям в образовательных учреждениях медико-социального отделения (кабинета) детской поликлиники, педиатры интернатных и специальных детских учреждений (центров здоровья, учреждений для детей с ограниченными возможностями, медико-социальных центров для подростков и т. д.)[32]

Представляется, что кафедры поликлинической и социальной педиатрии для последипломной подготовки должны организовываться в тех регионах, где численность педиатров позволяет организовать две кафедры. Там же, где из-за малого числа педиатров организация второй педиатрической кафедры нецелесообразна, следует в программе преподавания существующей кафедры педиатрии выделить полноценный (не формальный, не «куцый») курс поликлинической и социальной педиатрии. Также можно в каждом федеральном округе в крупных медицинских ВУЗах создать 2–4 названные кафедры для подготовки не только «своих», но и слушателей из соседних регионов. На учебу на эти кафедры прежде всего должны приезжать организаторы детского здравоохранения и социальные педиатры. Этим кафедрам, а также организованным в наших двух столицах и центрах федеральных округов выдать лицензию на право подготовки по специальности «общественное здоровье и организация здравоохранения».

И еще об одном, может быть, и не очень важном, но с моей точки зрения требующим коррекции моменте. Наша первая отечественная кафедра, созданная в Санкт-Петербургской медицинской педиатрической академии, возглавляемая ныне видным ученым, известным специалистом в области социальной педиатрии, заслуженным деятелем науки РФ, профессором Василием Ивановичем Орлом, носит название кафедры социальной педиатрии и организации здравоохранения. Под таким названием предлагают организовать кафедры для студентов коллеги из Хабаровска – составители руководства по социальной педиатрии. Существуют рубрики с таким же названием, которые я редактирую в «Вопросах современной педиатрии» и «Российском педиатрическом журнале». Думаю, что это нонсенс, ибо в социальную педиатрию как в область научного знания, сферу практического действия и предмет преподавания входит в качестве одной из основных составляющих организация детского здравоохранения (организация оказания медицинской помощи матерям и детям). Другими словами, все упомянутые названия должны исключить из себя словосочетание «организация здравоохранения» и, следовательно, оставить одно – «социальная педиатрия».

Заключение

Зарождение и выделение в качестве составляющей педиатрии социальной педиатрии – закономерный ответ на парадигмы социального и этико-правового характера современного общества (примат прав ребенка, требование социальной справедливости и равенства, семейный фактор и т. д.). Таким же закономерным (по крайней мере, для российского развития и опыта) явлением можно считать зарождение кафедр социальной педиатрии и организации здравоохранения, поликлинической и социальной педиатрии для подготовки врачебных кадров первичного звена педиатрической службы.

Итак, кажется очевидным, что для дальнейшего развития социальной педиатрии в нашей стране следует провести следующие мероприятия.

– На очередном конгрессе Союза педиатров России обсудить:

а) проблему развития в нашей стране социальной педиатрии как области научного знания, сферы практического действия и предмета преподавания;

б) необходимость создания комиссии для подготовки рекомендаций по преподаванию социальной педиатрии студентам и врачам; представить подготовленные рекомендации в Минздравсоцразвития РФ и ректорам медицинских вузов;

в) возможность издания Союзом научно-практического журнала «Профилактическая и социальная педиатрия».

– Инициировать создание Российского общества социальной педиатрии как секции Союза педиатров России.

– В целях обмена опытом и информацией рекомендовать ведущим специалистам в области социальной педиатрии и организаторам детского здравоохранения вступить в Международное общество социальнойпедиатрии.

Очерк 2

Научный центр здоровья детей Российской академии медицинских наук (исторический очерк)

В. Ю. Альбицкий, А. А. Баранов, С. А. Шер

Введение

История Научного центра здоровья детей РАМН (НЦЗД РАМН) неразрывно связана с Императорским Московским воспитательным домом, правопреемником которого признано ведущее педиатрическое учреждение страны на основания решения Президиума Российской академии медицинских наук от 27 февраля 2008 г.

Чтобы распутать клубок исторических событий и установить связь между Императорским Московским воспитательным домом и НИИ Педиатрии как структурного подразделения НЦЗД РАМН, пришлось поднять большое количество архивных документов, исторических и медицинских материалов, исследовать их и доказать преемственность этих учреждений. Цепочка исторических событий оказалась длиной почти в два с половиной столетия.

I. Императорский Московский воспитательный дом

1 сентября 1763 г. Екатерина II подписала Манифест об учреждении в Москве Воспитательного дома для приносимых незаконнорожденных детей с Родильным госпиталем для неимущих женщин. Этот Манифест был составлен по проекту выдающегося государственного деятеля России XVIII столетия Ивана Ивановича Бецкого. Учреждение, вошедшее в историю как Императорский Московский воспитательный дом, было создано с целью «сохранения жизни и воспитания в пользу общества в бедности рожденных младенцев» и «для приема беременных женщин, ожидавших близкого разрешения и вынужденных искать в сем положении призрения». При приеме младенцев соблюдалась полная анонимность.

Основной принцип, которым руководствовались Екатерина Великая и И. И. Бецкой – государство должно заботиться о сиротах для того, чтобы из потенциальных кандидатов в «отбросы общества» вырастить добропорядочных граждан. И. И. Бецкой до конца своих дней оставался Главным попечителем, возглавлявшим опекунский совет Московского воспитательного дома.

Н. М. Карамзин назвал Московский воспитательный дом храмом милосердия, где «несчастные младенцы, жертвы бедности или стыда, бывшие не радостью, но ужасом родителей, отвергаемые миром при самом их поступлении в мир, невинные, но жестоко наказываемые судьбой, спасаются от бури, которая сокрушила бы их при первом дыхании жизни…»[33].

Екатерина II постановила праздновать ежегодно день основания Московского воспитательного дома как день милосердия. Эта традиция возобновилась с 2008 г., когда в сентябре в НЦЗД РАМН стал проводиться актовый день по случаю основания учреждения.

21 Апреля, в день рождения Екатерины II, когда состоялась закладка здания Воспитательного дома, начался прием незаконнорожденных младенцев, причем под № 1 была принята девочка, нареченная именем императрицы, под № 2 – мальчик Павел в честь цесаревича. Всего за первый год в Воспитательный дом были взяты 523 питомца, большинство из которых, к великому сожалению, скончались, поскольку были принесены слабыми, истощенными или тяжелобольными.

Кроме призрения младенцев, важнейшим делом Воспитательного дома было оказание помощи «для разрешения от бремени» бедным женщинам, которых «ни о чем не спрашивая, принимали как днем, так и ночью, и тотчас же отводили в залу к повивальным бабкам»[34]. Всех младенцев, родившихся в этом родильном госпитале, немедленно записывали как питомцев Воспитательного дома.

Несмотря на то, что Воспитательный дом считался государственным учреждением, его создание происходило на добровольные пожертвования всех желавших помочь сиротам. Первые средства в дар Воспитательного дома поступили от Екатерины II и наследника Павла. Самым крупным благотворителем стал П. А. Демидов. Кроме того, активное участие в благотворительности принимали сестра И. И. Бецкого принцесса Гессен-Гамбургская, княжеский род Голицыных, граф А. П. Бестужев-Рюмин, А. К. Разумовский, А. П. Шувалов и мн. др. В издававшихся ежемесячно с 1778 г. «Известиях Воспитательного дома» можно было ознакомиться с результатами благотворительной деятельности, узнать, на что были потрачены вклады спонсоров.

Императорский Московский воспитательный дом представлял собой целый комплекс величественных зданий, расположенных вдоль Москворецкой набережной между Китайгородским проездом и улицей Солянкой, на которой был построен особняк для опекунского совета Воспитательного дома, где в настоящее время находится Российская академия медицинских наук.

После смерти И. И. Бецкого в 1795 г., на основании указа Павла I, его супруга, императрица Мария Федоровна приняла на себя главное руководство Воспитательными домами в Москве и Санкт-Петербурге и приступила к их реформированию. В Воспитательном доме официально были учреждены грудные отделения с палатами для здоровых и больных новорожденных и грудных младенцев; отделение для детей в возрасте от 1 года до 6 лет.

Согласно Высочайшему повелению императрицы Марии Федоровны, 28 марта 1799 г. в Окружном строении Воспитательного дома учредили больницу для «всех одержимых прилипчивыми болезнями» питомцев, кормилиц, а также «для нижних чинов и служителей», мотивы создания которой были ясны: «при таком скоплении питомцев, кормилиц и служащих ощущалась необходимость в отделении всех заразных больных, дабы единичные случаи заболеваний не могли служить образованию в Доме очага заразы»[35].

В связи с тем, что Воспитательный дом, рассчитанный на 500 человек, принимал гораздо большее количество детей, еще с 1768 г. более крепких и здоровых младенцев стали отправлять с кормилицами в сельскую местность. Для них в Доме было создано выездное отделение с ведомством для деревенских питомцев, которые в 7‑летнем возрасте возвращались в Москву для обучения вместе с городскими детьми школьной программе.

С 14–15 лет из мальчиков готовили ремесленников, рабочих; из выпускников открытого П. А. Демидовым Коммерческого училища – купцов; из девочек – гувернанток и прислугу в частные дома. Сельские питомцы пополняли сословие казенных крестьян. Желая дать лучшим из воспитанников хорошее образование и в перспективе – безбедное и достойное существование, императрица Мария сделала обучение более дифференцированным, в зависимости от способностей воспитанников. Были созданы латинские классы для мальчиков и французские для девочек, после обучения в которых наиболее способные поступали в Московский университет, Медико-хирургическую академию или Академию художеств.

Переломным для императорского Московского воспитательного дома стал 1837 г., когда по указу Николая I все учебные классы Дома закрылись для незаконнорожденных детей и преобразовались в институт для получения образования только осиротевших детей военных и гражданских обер-офицеров, а через несколько лет – и для штаб-офицерских сирот. Для этого контингента детей в возрасте от 2,5 до 10 лет стало функционировать переведенное в городскую усадьбу графа А. К. Разумовского малолетнее отделение, откуда для получения дальнейшего образования девочки переводились в Николаевский сиротский институт при Московском воспитательном доме, а мальчики – в Александринский сиротский институт.

Незаконнорожденных питомцев решено было обращать в сельское сословие, поскольку все они воспитывались исключительно в деревнях.

Воспитанники, в том числе из сельских школ Ведомства Воспитательного дома, могли поступать на учебу в повивальный институт при родильном госпитале для получения профессии акушерки; в фельдшерскую школу; учительскую семинарию; школу садоводства; земледельческую школу; в ремесленное училище, при котором в 1857 г. было организовано высшее технологическое отделение с кафедрами практической механики и химической технологии, получившее в 1868 г. название Императорского технического училища и ставшее впоследствии Московским государственным техническим университетом им. Н. Э. Баумана.

В начале 90‑х гг. XIX столетия в Московском воспитательном доме были введены новые правила, которые в корне преобразовали 130‑летнюю традицию Воспитательных домов, изменив тайный прием детей на явный. С развитием такой новой системы призрения внебрачных детей, число поступавших на попечение Воспитательного дома должно было уменьшиться, обеспечив этих младенцев незаменимым материнским участием в их воспитании.

К середине XIX столетия Московский воспитательный дом со всеми своими учреждениями находился в ведении Московского опекунского совета под управлением Почетного Опекуна и особого Правления, состоявшего из директора, главного врача Воспитательного дома и начальника сельских округов. При необходимости на заседания Правления приглашали директора родовспомогательного заведения и учительской семинарии.

Cамой большой проблемой, с которой столкнулись организаторы Воспитательного дома, была высокая заболеваемость и смертность детей, в связи с чем Воспитательный дом с первых дней его существования стал функционировать не только как педагогическое, но и как медицинское учреждение, в котором главной задачей врачей было оказание медицинской помощи с целью сохранения жизни питомцев. Первым главным врачом Московского Воспитательного дома стал доктор Карл Мертенс.

Высокая смертность младенцев объяснялась, во‑первых, «очень плохим, болезненным состоянием здоровья детей к моменту их приноса в Воспитательный дом», ранним возрастом младенцев, а также фактом незаконнорожденности. В отчете за 1914 г. было четко показано влияние возраста принесенных детей на уровень их смертности в грудных отделениях. Из всего числа умерших 35,1 % не прожили в Доме и одного месяца. Особенно высока была смертность среди принесенных недоношенных младенцев, средний уровень которой в 1914 г. составлял 65,6 % при среднестатистическом показателе среди питомцев 24,3 %.

Вторая причина заключалась в дефиците кормилиц и связанной с этим проблемой искусственного вскармливания, невозможностью правильного питания младенцев. «Условия, в которых находились грудные дети в Московском воспитательном доме, были таковы, что они почти никогда не могли рассчитывать на достаточное число кормилиц, недостаток которых есть лишение естественной пищи детей, лишение самой первой потребности в жизни». – писал в медицинском отчете за 1870 г. доктор А. И. Клементовский.

В‑третьих, негативным фактором была большая скученность питомцев в результате чрезмерного приема детей и содержания на попечении Московского воспитательного дома всех принесенных младенцев. Грудные отделения могли размещать в своих палатах удовлетворительно только до 900 младенцев, превышение этого числа влекло за собой повышенную заболеваемость и смертность. Усугубляла ситуацию коридорная система массивных зданий, способствовавшая часто вспыхивающим перекрестным детским инфекциям.

В‑четвертых, можно привести неблагоприятные санитарно-гигиенические условия расположения Воспитательного дома, стоявшего в низменной местности столицы, нередко заливавшейся водами Москвы-реки и Яузы, рядом с густонаселенной и загрязненной частью Москвы вблизи Китай-города, Хитрова рынка и Яузского бульвара с его ночлежками.

В связи с высокой смертностью среди питомцев Московского воспитательного дома это учреждение получило название «Фабрика ангелов». Современники критиковали воспитательные дома за высокие показатели детской смертности, за их «громадность, казарменность, отсутствие семейного характера в призрении сирот, формальное отношение к ним многочисленной армии чиновников»[36].

Действительно, в работе воспитательных домов были недостатки, заболеваемость и смертность среди детей была высока, но нельзя забывать, сколько жизней было спасено от болезней и смерти!

Руководство Воспитательного дома, его доктора постоянно вели борьбу за проведение различных реорганизационных мероприятий, и пусть не сразу, но добивались позитивных изменений в составе, структуре, в функциональной деятельности медицинских подразделений с целью разрешения проблемы высокой заболеваемости и смертности среди питомцев.

С целью совершенствования диагностики с 1869 г. в Воспитательном доме начал работать патологоанатомический театр с музеем, патолого-анатомические вскрытия в котором позволяли выявлять «происхождение большинства болезней»[37]. В 1886 г. состоялось открытие лаборатории, где проводились клинические, бактериологические и морфологические исследования. В 1893 г. в Доме открыли карантинное отделение, куда поступали новые дети из приемного отделения для диагностики и предупреждения распространения инфекционных заболеваний среди вновь поступавших детей.

Во второй половине XIX в. грудные отделения Воспитательного дома расширились с 16 до 20: 10 – для здоровых детей и 10 – для больных. Три лазарета функционировали как специализированные: хирургический, глазной и для недоношенных младенцев. Эти лазареты стали прообразами специализированных отделений.

В лазаретах проводили преобразования, способствовавшие соблюдению правил асептики и антисептики, совершенствовалась диагностика заболеваний на основе лабораторных методов исследования, была приобретена аппаратура для выхаживания младенцев, что характеризовало Воспитательный дом в медицинском плане как прогрессивное учреждение, где в практику внедряли последние достижения науки того времени. Нельзя не отметить и тот факт, что в лазарете для недоношенных в XIX в. зарождалась отечественная неонатология.

В Воспитательном доме функционировало оспопрививательное отделение, которое в 1893 г. было изолированно из главного корпуса в одноэтажное здание вблизи Варварских ворот, где врач-оспопрививатель проводил вакцинацию телят, приготовление оспенного детрита, вакцинацию всех детей грудного возраста, а также других приносимых в Воспитательный дом детей и всей «приходящей публики», а также распространение оспенного детрита в разные районы страны, обучение вакцинации.

Оспопрививательная деятельность докторов Московского воспитательного дома сделала его одним из главных в Российской империи национальных научно-практических центров вакцинации против натуральной оспы.

Работу грудных отделений, находившихся в медицинском отношении в ведении главного врача, возглавлял старший врач (1), ему подчинялись младшие штатные врачи (9, из них 1 – оспопрививатель), сверхштатные врачи (8, из них 1 – оспопрививатель и 1 – помощник прозектора), врачи-экстерны (3), прозектор (1), фельдшеры (3), фельдшерицы (2), повивальные бабки (2).

В 1799 г. при Московском воспитательном доме была открыта Окружная больница для городских и сельских «негрудных» питомцев. И хотя это была больница не городского масштаба, а так сказать ведомственная, она стала первым в России детским стационаром. Задуманная как инфекционная, Окружная больница во второй половине XIX в. превратилась в многопрофильный стационар со специализированными инфекционным и наследственным отделением для грудных младенцев; терапевтическим и хирургическим отделением для питомцев младших и старших возрастных групп как самого Воспитательного дома, так и сельских округов; для воспитанников малолетнего отделения; воспитанниц Николаевского института. Кроме того, в больнице получали лечение взрослые учащиеся-воспитанники, а также кормилицы и служащие Воспитательного дома, а также заведений, находившихся в его ведении.

В штате Окружной больницы работал 1 старший врач, заведовавший стационаром и подчинявшийся непосредственно главному доктору, 3 младших (штатных) врача, 5 сверхштатных и 1 зубной. Ставка врача-прозектора была одна на больницу и грудные отделения.

В 1871 г. при Окружной больнице начала свою работу детская поликлиника для приходящих пациентов.

Результатом всех проведенных мероприятий стало снижение заболеваемости и смертности среди питомцев Воспитательного дома с 81,7 % в 1764 г. до 24,3 % в 1914 г.

Среди главных врачей Московского Воспитательного дома, сыгравших чрезвычайно важную роль в значительном улучшении оказания медицинской помощи воспитанникам, снижении показателей заболеваемости и смертности, следует назвать, прежде всего, уже упомянутого доктора К. Мертенса и исполнявшего по поручению императрицы Марии Федоровны обязанности главного врача Дома во время Отечественной войны 1812 г. главного врача Мариинской больницы для бедных доктора Х. И. Оппеля. На должность главного врача назначали опытных клиницистов, докторов медицинских наук, общественных деятелей, среди которых – профессор Е. О. Мухин (1813–1817 гг.), профессор А. А. Альфонский (1830–1850 гг.), доктор медицины А. И. Блументаль (1850–1869 гг.), доктор медицины А. И. Клементовский (1869–1882 гг.), доктор медицины А. В. Соловьев (1882–1885 гг.), доктор медицины Н. Ф. Миллер (1885–1897 гг.) и доктор медицины А. Н. Устинов (1897–1916 гг.).

Родовспомогательное заведение Московского воспитательного дома было первым стационаром по оказанию акушерской, а затем и гинекологической помощи женщинам. Повивальный институт стал одним из первых в России центров, где было положено начало профессиональному образованию акушерок и врачей, заложены основы научного отечественного акушерства. Благодаря открытию Повивального института, появлению квалифицированных акушерок и улучшению оказания родовспомогательной помощи, снизилась смертность как среди рожениц, так и среди новорожденных.

Немаловажное значение имела деятельность Московского воспитательного дома в открытии в 1842 г. первой Московской городской детской больницы на Малой Бронной, которая с 1845 г., после угрозы ее закрытия из-за отсутствия финансовой поддержки, была принята руководством Воспитательного Дома в свое ведомство и находилась в его составе до 1883 г. Первым главным врачом больницы на Бронной был доктор А. С. Кроненберг.

II. Дом охраны младенца

После Октябрьской революции, с 1 января 1918 г. в составе образованного Наркомата государственного призрения, вскоре переименованного в Наркомат соцобеспечения, начал функционировать отдел охраны материнства и младенчества (ОММ). Выполняя распоряжение № 14 по Комиссариату социального обеспечения от 13 мая 1918 г. за подписью наркома А. Винокурова о немедленной реорганизации воспитательных домов и, в первую очередь Московского воспитательного дома, при отделе ОММ была создана специальная Медицинская комиссия, которую возглавил видный акушер, профессор А. Н. Рахманов, а ее членами стали авторитетные российские акушеры и педиатры Н. Ф. Альтгаузен, А. П. Барон, Б. С. Вейсброд, Г. Л. Грауэрман, С. О. Дулицкий, А. А. Кисель, А. И. Лагутяева, С. А. Лянды, В. И. Молчанов, П. С. Медовиков, М. М. Райц, Г. Н. Сперанский. В июне 1918 г. Отдел ОММ принял решение сократить наполовину штат Воспитательного дома и его смету, отделить в финансовом и хозяйственном отношении от него прачечную, ферму «Загородный Двор», закрыть 19 школ при Воспитательном доме и передать их в Народный комиссариат просвещения.

Все это определило пути реорганизации Московского воспитательного дома, на базе которого были созданы Дом Охраны Младенца (ДОМ) и Институт акушерства. Главным врачом Дома охраны младенца назначили доктора А. С. Лянды, его помощником стал Н. Ф. Альтгаузен[38]. Судя по архивным документам, ДОМ начал функционировать в декабре 1918 г.

ДОМ отличался от своего предшественника, Московского воспитательного дома своими задачами, которые заключались в лечебно-профилактической работе с целью сохранения здоровья и жизни младенцев; научной работе по изучению нормы и патологии организма женщины и ребенка раннего возраста (до 3 лет); педагогической деятельности.

В ДОМ дети доставлялись главным образом милицией привокзальных районов железнодорожных участков. В 1921 г. через милицию поступил 481 ребенок, а общее число детей, находившихся в тот год в ДОМе, составило 1393. Уменьшившееся было поступление детей к 1920 г., к 1922 г. вновь возросло на 46 % в связи с увеличившейся безработицей, голодом, эпидемией тифа.

В результате реорганизации Воспитательного дома в ДОМе были созданы новые отделения, различные по своему назначению и устройству.

Дом охраны младенца сыграл выдающуюся роль в деле обучения врачей и среднего медперсонала. С 1919 г. в отделениях ДОМа проводились теоретические и практические занятия для врачей и среднего медицинского персонала по вопросам педиатрии и акушерства. К 1921 г. он стал уже центральным учреждением, куда приезжали врачи из других детских учреждений Москвы и различных городов.

ДОМ, обладая клиническими отделениями, лабораториями и высококвалифицированным постоянным персоналом, стал лечебно-профилактическим и научно-педагогическим учреждением, в котором постоянно снижался уровень детской смертности. Если в 1917 г. детская смертность в Воспитательном доме возросла до 74,4 %, то после проведенной реорганизации в ДОМе она начала медленно, но неуклонно снижаться, а в 1921 г. составила уже 34,8 %[39].

Весной 1920 г. Дом охраны младенца, где были заложены основы советской системы охраны материнства и младенчества, был передан в ведение Наркомата здравоохранения.

III. Научный институт охраны материнства и детства

По инициативе Г. Н. Сперанского при активном участии В. П. Лебедевой 10 ноября 1922 г. на заседании коллегии Наркомздрава руководство приняло решение о реорганизации Дома охраны младенца и Института акушерства в Государственный научный институт охраны материнства и младенчества (ОММ), первым директором которого стал профессор Г. Н. Сперанский.

Перед институтом стояли задачи изучения физической и психической сферы здорового и больного ребенка раннего возраста (до 3 лет), научной разработки вопросов общей педологии, методики воспитания и ухода за детьми раннего возраста; научная разработка вопросов по личной, профессиональной и социальной гигиене женщины; организация опытно-показательных учреждений по охране материнства и младенчества; специализация врачей, сестер, акушерок и прочего персонала для работы в области охраны материнства и младенчества; распространение в широкие массы научных сведений из этой области.

К концу 1923 г. институт состоял из группы женских отделений (акушерского, гинекологического, лазаретного отделения для послеродовых инфекций, амбулатории и отделения для новорожденных) и группы детских отделений (отделения для новорожденных, недоношенных и двух физиологических отделений, а также педологического отделения для старших детей, где изучали психологию ребенка и методы воспитания; туда же входила клиника патологии детей с рождения до 3 лет, отделение для детей с врожденным сифилисом, распределитель или карантинное отделение). Кроме того, в группу детских отделений входили санаторное отделение для слабых и туберкулезных детей, консультация для детей раннего возраста с патронажем и ясли для детей от 0 до 3 лет.

В институте также функционировала группа научно-вспомогательных отделений: клиническая и бактериологическая лаборатория, рентгеновский кабинет, патологоанатомический кабинет с музеем; молочная кухня и библиотека.

В начале своей деятельности Институт занимался различными вопросами физиологии и патологии детей раннего возраста. В основу работы всех отделений, включая отделение новорожденных, было положено изучение возрастных особенностей детского организма и его реактивности. Большое внимание Институт уделял сохранению жизни и выхаживанию недоношенных детей.

Благодаря деятельности двух физиологических отделений, руководителями которых были профессора Р. О. Лунц и А. И. Доброхотова, а также работе докторов Н. Ф. Альтгаузена, Е. А. Ивенской и Т. Н. Чеботаревской удалось снизить уровень смертности как среди недоношенных, так и младенцев физиологических отделений. Если в 1923 г. летальность во 2‑м физиологическом отделении составляла 29,8 %, то к 1927 г. Она снизилась до 5,4 %. В созданной доктором М. М. Райц клинике врожденного сифилиса летальность упала с 30 % в 1919 г. до 5 % в 1940 г.

Изучение учеными института физиологии пищеварения и обмена веществ у детей раннего возраста, исследование острых и хронических заболеваний органов дыхания, создание классификации пневмоний на основе реактивности организма ребенка, применение сульфаниламидов для лечения пневмоний одними из первых в стране способствовало значительному снижению детской смертности в Советском Союзе.

Созданная инфекционная клиника посвятила свои исследования таким актуальным в то время детским инфекциям, как дифтерия, корь, коклюш, скарлатина, дизентерия.

Важную роль в организации лечебно-профилактической помощи детскому населению страны играл гигиенический сектор Института.

Дальнейшее расширение Института состояло в организации отделения туберкулеза детей раннего возраста. Исследования руководителя этого отдела профессоров И. В. Цимблера и А. А. Ефимовой актуальны и в наше время.

В 1931 г. в институте было открыто неврологическое отделение. Его работа была тесно связана с деятельностью отдела развития и воспитания здорового ребенка, возглавляемого членом-корреспондентом АМН СССР профессором Н. М. Щеловановым и работой лаборатории по изучению развития мозга под руководством академика АМН СССР Б. Н. Клоссовского.

В 1932 г. Институт передал работу по повышению квалификации врачей в области микропедиатрии в Центральный институт для усовершенствования врачей, поскольку со временем в нем начали проводить научно-практическую работу не только в области раннего детства, но и изучение проблем детей старшего возраста.

IV. Институт педиатрии Академии медицинских наук СССР

3 °Cентября 1940 г. Государственный научный институт ОММ Наркомздрава СССР на основании Приказа Наркомздрава СССР № 480 был переименован в Центральный НИИ Педиатрии[40].

Через 5 мес после начала Великой Отечественной Войны большинство сотрудников Института педиатрии эвакуировали в Свердловск, часть – в Молотов (Пермь) и Казахстан. В трудные годы эвакуации научные сотрудники проводили большую научную и практическую работу, оказывая помощь местным органам здравоохранения. По возвращении в 1943 г. из эвакуации в Москву после восстановления клиник, лабораторий, инструментального оборудования в Институте возобновилась научно-исследовательская работа.

В декабре 1944 г. Институт педиатрии перешел в ведомство Академии наук СССР.

17 Ноября 1947 г. Указом Президиума верховного совета СССР за выдающиеся заслуги в области научно-исследовательской и организационно-методической работы по охране здоровья детей, в связи с 25‑летним юбилеем, Институт педиатрии АМН СССР наградили орденом Трудового Красного Знамени.

В послевоенные годы институт продолжал развиваться как многопрофильное научно-исследовательское клиническое педиатрическое учреждение.

В 1952 г. в Институте было открыто кардиологическое отделение, которое возглавила сначала профессор М. Н. Казанцева, а затем академик АМН СССР, профессор О. Д. Соколова-Пономарева, из состава которого в 1975 г. как самостоятельное подразделение вышло артрологическое отделение под шефством профессора А. А. Яковлевой.

Инфекционная клиника под руководством члена-корреспондента АМН СССР, профессора А. М. Доброхотовой, а в 60–70‑е гг. возглавляемая членом-корреспондентом АМН СССР, профессором С. Д. Носовым, внесла немалый вклад в значительное снижение заболеваемости и смертности от инфекционных болезней. Клиника также занималась изучением респираторных вирусных инфекций и влиянием профилактических прививок на организм ребенка.

После переезда в 1962 г. института в новое здание на Ломоносовском проспекте в нем произошли структурные изменения, и впервые в стране были созданы нефрологическое, аллергологическое, хирургическое отделение, гастроэнтерологическая группа, отделение функциональной диагностики, лаборатории клинической иммунологии, вирусологии, цитохимии и другие подразделения.

С 1963 г. под руководством профессора С. В. Рачинского началось изучение затяжных рецидивирующих и хронических заболеваний органов дыхания у детей, а позже – муковисцидоза. С 1976 г. в отделении острых респираторных инфекций, возглавляемом профессором В. К. Таточенко, было продолжено изучение респираторной заболеваемости у детей, разработаны диагностические критерии и схемы лечения различных форм бронхитов, предложена новая классификация острых пневмоний.

В связи с ростом числа аллергических заболеваний у детей с 1963 г. в институте под руководством профессоров Т. С. Соколовой и З. М. Михайловой развернулось изучение бронхиальной астмы, медикаментозной, вакцинальной и пищевой аллергии у детей. С 1983 г. работу по изучению аллергических болезней у детей продолжает профессор, член-корр. РАМН И. И. Балаболкин.

В 1965 г. в институте под руководством профессора М. Я. Ратнер начали изучение различных проблем детской нефрологии, с 1969 г. нефрлогическую клинику возглавляла профессор В. И. Наумова, с 1996 г. – профессор Т. В. Сергеева.

С 1968 г. в гематологической клинике под началом профессора И. В. Кошеля исследовали основные заболевания крови – лейкозы, ретикулезы, гемолитические и гипопластические анемии, геморрагические диатезы.

В 70‑е гг. сложилась научная школа профессора Е. Ч. Новиковой, последовательницы Т. Н. Чеботаревской, Е. А. Ивенской, Э. М. Кравец, изучавших системные нарушения у недоношенных детей с различными патологическими процессами. Под руководством профессора Г. В. Яцык продолжились исследования в этом направлении с акцентом на онтогенетические, системно-физиологические аспекты.

За годы функционирования Института педиатрии его возглавляли: Ф. И. Зборовская (1934–1948 гг.), академик Г. Н. Сперанский (1948–1951 гг.), профессор М. Н. Казанцева (1951–1954 гг.), академик АМН СССР, профессор О. Д. Соколова-Пономарева (1954–1960 гг.) и академик РАМН, профессор М. Я. Студеникин (1960–2005 гг.).

V. Научный центр здоровья детей Российской академии медицинских наук

21 января 1998 г. Решением Президиума РАМН путем слияния НИИ Педиатрии РАМН и НИИ Гигиены и охраны здоровья детей и подростков РАМН было образовано государственное научно-клиническое учреждение нового типа – Научный центр здоровья детей РАМН. Центр возглавил академик РАМН, профессор А. А. Баранов. Он же с 2005 г. руководит Институтом педиатрии. С 2007 г. в состав НЦЗД РАМН вошло вновь созданное учреждение – НИИ Профилактической педиатрии и восстановительного лечения. Постановлением Президиума РАМН от 25.03.2009 г. НИИ Педиатрии НЦЗД РАМН было присвоено имя Г. Н. Сперанского.

Таким образом, данные архивных материалов, исследование медицинских и исторических документов позволили нам проследить и продемонстрировать историческую связь между Императорским Московским Воспитательным домом и Научным центром здоровья детей РАМН. Это одно из многочисленных убедительных свидетельств одной судьбы и неразрывной преемственности царской, советской и постсоветской России.

Очерк 3

Вклад академика РАН и РАМН А. А. Баранова в развитие отечественной профилактической и социальной педиатрии

В. Ю. Альбицкий

Профессиональная деятельность академика РАН и РАМН, профессора Александра Александровича Баранова весьма многогранна. Прежде всего, он войдет в историю отечественного здравоохранения как деятель государственного масштаба в области охраны материнства и детства. Его по праву считают выдающимся ученым-педиатром, организатором педиатрической науки, лидером отечественной педиатрии конца ХХ – начала ХХI вв. Он также известен как крупный общественный деятель, как неутомимый борец за сбережение здоровья детей. Его лозунг «Сохраним здоровье детей – сохраним Россию» стал, по существу, программой деятельности педиатрического сообщества в условиях тяжелейшего социально-экономического кризиса 90‑х гг. прошлого века.

В подтверждение сказанному приведу только два факта. В начале 90‑х, в самый разгар кризиса, когда не хватало средств даже на удовлетворение минимальных первоочередных потребностей, А. А. Баранов сумел организовать проведение Конгрессов педиатров России, финансировать приезд на них многих детских врачей, даже из самых отдаленных территорий. Так педиатры страны получили возможность ежегодно собираться в Москве, чтобы обсуждать острейшие проблемы отрасли, привлекать к ним внимание власти и общества. Подобных форумов специалисты других профилей медицины в эти годы не проводили.

И второй факт. В начале текущего века Министерство здравоохранения РФ стало внедрять в деятельность отрасли концепцию семейного врача с передачей ему функций участкового педиатра. А. А. Баранов организовал и возглавил компанию против необдуманного «слепого» подражания западному образцу. Он привел убедительные аргументы и доказательства за то, что отечественная система охраны здоровья детей, когда врача-педиатра готовят на специальном факультете медицинского ВУЗа и, особенно, когда на амбулаторно-поликлиническом этапе первичную врачебную помощь детям оказывает специально подготовленный детский доктор, в условиях нашей страны доказала и, главное, продолжает доказывать свою высокую эффективность. В результате был найден компромисс: по сути своей верная концепция семейного врача стала осуществляться без педиатрической составляющей, но в работу участкового педиатра начали внедряться элементы деятельности врача общей практики.

При обдумывании биографии академика А. А. Баранова четко вырисовывается следующая периодизация его профессиональной жизни:

– 1958–1969 гг. – обучение профессии врача, становление как ученого;

– 1969–1979 гг. – становление как высококлассного профессионала-ученого в области педиатрии, общественного здоровья и организации здравоохранения;

– 1979–1987 гг. – формирование как организатора науки;

– 1987–1992 гг. – становление как выдающегося государственного и общественного деятеля;

– 1992–1998 гг. – активная педагогическая деятельность; поиск и реализация мер по сохранению здоровья детей в условиях системного кризиса;

– с 1998 г. и по настоящее время – высокоэффективная деятельность национального и международного масштаба в качестве ученого, организатора науки, педагога, общественного деятеля.

В рамках настоящей статьи сделана попытка проанализировать только одну грань в научном творчестве академика А. А. Баранова – его вклад в развитие профилактической и социальной педиатрии в каждом из обозначенных выше периодов его профессиональной жизни.

На кафедре социальной гигиены и организации здравоохранения Казанского медицинского института, где в 1966–1969 гг. А. А. Баранов проходил обучение в аспирантуре, его педагоги – профессора Т. Д. Эпштейн и М.Х. Вахитов – постоянно говорили о большой роли Казанской медицинской школы, Казанского общества врачей в развитии профилактических и общественных начал в отечественной медицине. Именно тогда будущий ученый познакомился с профилактическими идеями и деяниями таких выдающихся ученых земской и общественной медицины в России-выпускников и профессоров Казанского университета, как организатор первой кафедры гигиены в русских университетах профессор А. И. Якобий, профессора А. В. Петров, М. Я. Капустин, М. М. Гран, первый санитарный врач И. И. Моллесон, земские врачи Е. А. Осипов, Н. И. Тезяков, В. О. Португалов, П. Ф. Кудрявцев, выдающиеся деятели государственной (советской) системы здравоохранения Н. А. Семашко, З. П. Соловьев, С. В. Курашов. Культ профилактики с тех пор стал доминирующим направлением в научной и организаторской деятельности А. А. Баранова.

В кандидатской диссертации, посвященной изучению причин детской смертности (так тогда называли младенческую смертность) в сельской местности Татарской АССР (1969), А. А. Барановым было сделано заключение о существенном (20–30 %!) недоучете случаев смерти младенцев на селе. Это стало своего рода толчком в дальнейшей научной и организаторской деятельности ученого для активной работы по наведению порядка в статистическом учете младенческой смертности, финишем которой стало решение о переходе в стране с 2012 г. на международные критерии регистрации живо‑и мертворождений. С тех далеких аспирантских лет проблема младенческой смертности уже никогда не уходила из его поля зрения.

После окончания в 1969 г. аспирантуры А. А. Баранов начинает работать старшим научным сотрудником, а затем возглавляет организационно-методический отдел Горьковского научно-исследовательского педиатрического института. Защищенная им в 1977 г. докторская диссертация «Эпидемиология и организационные принципы лечения неинфекционных заболеваний органов пищеварения у детей» не только обогатила педиатрию новыми научными фактами (например, заболеваемость по обращаемости по поводу болезней пищеварительного тракта регистрировалась на порядок ниже, чем при целевом эпидемиологическом исследовании), но и имела большое методологическое значение. Прежде всего, диссертация носила пионерский характер – это было первое в отечественной педиатрии комплексное исследование по эпидемиологии неинфекционной патологии. Была показана научная и практическая необходимость и важность аналогичных исследований в других сферах педиатрии. Во‑вторых, был разработан план и программа (говоря современным языком, дизайн) эпидемиологического исследования. Наконец, был создан образец угрозометрического подхода к изучению факторов риска формирования патологии у детей.

В годы, когда А. А. Баранов возглавлял Горьковский научно-исследовательский педиатрический институт (1979–1987), ярко проявились его качества ученого и незаурядного организатора науки. В это время под его руководством выполняется ряд научных проектов, внесших весомый вклад в развитие профилактической педиатрии. Так, была разработана и внедрена организационная модель профилактики желудочно-кишечной заболеваний путем оздоровления детей из групп риска по данной патологии в санаторных сменах пионерских лагерей и санаторных группах «Мать и дитя» на базе санаториев‑профилакториев промышленных предприятий. Это был первый опыт «превентивной педиатрии» (определение А. А. Баранова. – прим. авт.), когда оздоравливали не больных детей, а контингент риска по конкретной патологии. В то время А. А. Баранов сформулировал следующую важную парадигму: «Не констатация факторов риска, а активное наступление на них, вот в чем смысл и суть превентивной педиатрии».

Другим проектом, реализующим указанную парадигму, стала разработка под руководством А. А. Баранова профилактических и организационных принципов оздоровления часто болеющих детей. Накопленные знания и опыт по медико-социальному обеспечению контингентов риска в этом проекте получил дальнейшее развитие. Впервые были определены статистические критерии отнесения ребенка в группу часто болеющих, установлены клинические и социально-гигиенические факторы риска формирования данного контингента и особенности состояния его здоровья. Но главным, пожалуй, явилось то, что был создан образец (стандарт, типаж) межсекторального сотрудничества (органов здравоохранения, образования, профсоюзов, работодателей) в сфере охраны здоровья детей. В детских дошкольных учреждениях Горьковского автозавода (их насчитывалось у предприятия больше 100) были созданы специальные группы для комплексного оздоровления контингента часто болеющих. В оздоровительный комплекс наряду с традиционными формами и методами вошли новации того времени (например, лечебное питание, обогащенное защитными факторами). Часто болеющие дошкольники и школьники оздоравливались также в санаторных сменах на базе санаториев‑профилакториев, в пионерских загородных и городских лагерях. Опыт горьковчан получил широкое распространение в стране, был отмечен серебряной медалью Всесоюзной выставки достижений народного хозяйства (ВДНХ). Монография «Часто болеющие дети. Клинико-социальные аспекты. Пути оздоровления» (1986), без преувеличения, стала в конце 80‑х гг. прошлого века настольной книгой педиатров и организаторов детского здравоохранения.

Существенный вклад в развитие профилактической и социальной педиатрии академик А. А. Баранов вносит в годы работы в должности заместителя и первого заместителя Министра здравоохранения СССР (1987–1992). С одной стороны, это было крайне тяжелое, тревожное время наступающего социально-экономического кризиса, а с другой – в условиях дряхлеющей тоталитарной системы повысилась степень свободы в принятии и реализации управленческих решений. Последнее обстоятельство в известной мере способствовало разработке, а главное – реализации системного научного подхода к решению одной из «вечных» проблем Российского государства – высокого уровня младенческой смертности.

Под руководством и непосредственном участии А. А. Баранова была научно обоснована методология и стратегия снижения младенческой смертности. Минздравом СССР совместно с ведущими научными учреждениями страны создается директивно-нормативная, научно-методическая и организационная база для преодоления стагнационных тенденций в динамике младенческой смертности. Основные направления разработанной стратегии включали: приоритетное финансирование службы охраны здоровья матери и ребенка; реализацию комплексных региональных программ медико-социальных мероприятий по охране материнства и детства, снижению младенческой смертности для территорий с высоким, средним и сравнительно низким ее уровнем; приоритетное воздействие на предотвратимые причины младенческой смертности; создание и развитие перинатальной и неонатальной помощи (пренатальная диагностика патологии плода); развитие и внедрение на всех этапах акушерской и педиатрической помощи реанимации и интенсивной терапии; создание учреждений нового типа (перинатального центра); внедрение современных технологий по выхаживанию недоношенных детей.

Именно успешной реализацией названной стратегии следует объяснять тот выдающийся феномен, когда в 90‑е гг. XX в. на фоне обвального ухудшения большинства показателей в социально-экономической и демографической сфере уровень младенческой смертности не только не повысился, а неуклонно снижался.

О значимых результатах по снижению младенческой смертности в России свидетельствует тот факт, что уровень показателя снизился с 19,9 в 1993 г. до 8,2 в 2009 г. на 1000 живорожденных. Если бы смертность младенцев сохранялась на уровне 1993 г., то в стране за 15 лет на первом году жизни было бы потеряно 85 000 детей.

Результаты исследовательской и организаторской работы коллектива ученых, возглавляемого академиком А. А. Барановым, по снижению младенческой смертности получили высокую оценку в виде Премии Правительства Российской Федерации в области науки и техники 2010 г.

В 90‑е гг., как уже было сказано выше, А. А. Баранов направляет усилия на сохранение здоровья детского населения в условиях разразившегося социально-экономического кризиса. Он чутко улавливает, что основным (приоритетным) контингентом риска становятся дети подросткового возраста. Под его руководством разрабатывается концепция совершенствования медицинской помощи детям подросткового возраста, результатом реализации которой стали два принципиально важных организационных акта: создание системы непрерывного медицинского наблюдения за ростом, развитием и здоровьем подростков (до 17 лет включительно) в педиатрических амбулаторных учреждениях, и, начиная с 2011 г., ежегодный углубленный осмотр специалистами и проведение по расширенной программе инструментального и лабораторного обследования с последующим оздоровлением детей старшего подросткового возраста.

В 1998 г. по инициативе А. А. Баранова создается Научный центр здоровья детей РАМН, перед которым были поставлены три стратегические задачи:

– поиск и накопление фундаментальных знаний о закономерностях роста и развития здорового и больного ребенка, системных и межсистемных механизмах взаимоотношений в норме и при патологических состояниях;

– оказание детям высокотехнологичной специализированной медицинской помощи мирового уровня;

– развитие теории и практики профилактики детских болезней, сохранение и укрепление здоровья детского населения России.

Для развития научно обоснованного профилактического направления в НЦЗД создается уникальная инфраструктура. Это вошедший в Центр при его организации НИИ Гигиены и охраны здоровья детей и подростков, а также созданный в 2004 г. отдел социальной педиатрии. Наконец, важным организационным событием для профилактического направления стало учреждение в составе центра Научно-исследовательского института профилактической педиатрии и восстановительного лечения. Так исполнилась давняя мечта А. А. Баранова – интегрировать под одной крышей профилактические, диагностические, лечебные и реабилитационные технологии и научные направления в педиатрии.

К некоторым, наиболее важным достижениям последнего десятилетия в области профилактической и социальной педиатрии, относят следующие, выполненные под руководством А. А. Баранова научные проекты:

– Концепция государственной политики в области охраны здоровья детей в Российской Федерации.

– Концепция федерального закона «Об охране здоровья детей в Российской Федерации».

– Тенденции и закономерности состояния здоровья детского населения Российской Федерации.

– Региональные особенности состояния здоровья детей России.

– Изучение качества жизни в педиатрии.

В заключении не преувеличу, если скажу, что Александр Александрович Баранов на рубеже XX–XXI столетий в новых, чрезвычайно непростых условиях не только сохранил традицию важности и перспективности профилактического начала в педиатрии, завещанную нам классиками российской медицины, великими детскими докторами С. Ф. Хотовицким, Н. Ф. Филатовым, Н. П. Гундобиным, Г. Н. Сперанским, но и приумножил ее, развил. Дай Бог ему здоровья и сил продолжать свою высокополезную деятельность на службе у Детства и Отечества.

Очерк 4

Этико-правовые дилеммы в педиатрии

В. Ю. Альбицкий, С. Я. Волгина (Казань, КГМУ)

С древнейших времен медицинская практика подчинена двум формам социального регулирования – морали и праву. Медицинская этика возникла тысячелетия назад одновременно с началом врачевания. Термин «этика» предложен греческим философом-энциклопедистом Аристотелем (от греч. «ethos» – привычка, мораль, обычай) и означает учение о нравственных, моральных нормах и правилах поведения, которые определяют взаимоотношение людей в семье, обществе, быту, в трудовой деятельности.

Медицинская этика – свод требований (принципов, правил и норм) к профессиональной деятельности (поведению) врача (медицинского работника), к его нравственным качествам. Большое влияние на развитие медицинской этики в Европе оказали этические взгляды древнегреческих врачей, и в частности, Гиппократа (460–370 гг. до н. э.) В известном «Гиппократовом сборнике» медицинской этике посвящено 5 работ: «Клятва», «Закон», «О враче», «О благоприличном поведении» и «Наставления», в которых с различных позиций дается цельное представление о тех требованиях, которые предъявлялись к врачу. Уже тогда был определен круг извечных проблем медицинской этики: взаимоотношения между врачом и обществом, врачом и больным, врачом и родственниками больного, самими врачами, врачебная тайна, эвтаназия, врачебные ошибки.

Наибольшее значение для медицинской этики имела «Клятва», названная впоследствии «Клятвой Гиппократа». Ее основные положения включают: уважение к профессии, к учителям, уважение к жизни, запрет на причинение вреда больному, уважение личности больного, сохранение врачебной тайны.

После издания в 1834 г. книги английского философа И. Бентама «Деонтология как наука о морали» в обиход введен термин «деонтология» для обозначения науки о профессиональном поведении человека.

Медицинская деонтология рассматривает и обосновывает принципы поведения врачей в их практической и научной деятельности. По существу, понятие медицинской деонтологии близко к понятию медицинской этики (у большинства авторов идентично).

Таким образом, можно констатировать, что классическая (Гиппократова) медицинская этика (деонтология) определяет систему традиционных морально-этических требований, предъявляемых как к профессиональной деятельности врача (медицинского работника), так и к его нравственным качествам.

Нормы медицинской этики изменялись в зависимости от социальных условий и прогресса медицины. С 1994 г. действует «Этический кодекс российского врача».

Последние достижения биологической и медицинской науки, приведшие к развитию новой медицинской технологии, и появившиеся возможности ее применения вызвали обеспокоенность общества негативными последствиями ряда биомедицинских воздействий на человека. Все это стало предпосылками для возникновения биоэтики.

Термин «биоэтика» был введен американским биологом В. Поттером, выпустившим в 1969 г. книгу «Биоэтика – мост в будущее». В ней он обозначил биоэтику как соединение биологических знаний и человеческих ценностей. С нашей точки зрения, за основу можно взять определение, предложенное Страсбурским симпозиумом по биоэтике (1990), согласно которому биоэтика, будучи комплексной областью знаний, изучает моральные, юридические и социальные проблемы, возникшие по мере развития медицины и биологии. Иными словами, это наука о критериях нравственного отношения к живому. Кроме того, биоэтика – институт, защищающий интересы общества от агрессии науки, а также методология решения нравственных дилемм в области медицины, нашедшая применение в ежедневной практике медицинского работника и исследователя. Наряду с термином «биоэтика» широко употребляется его синоним «биомедицинская этика».

Основное назначение биоэтики – принятие жизненно важных решений в области биомедицины медиками и обществом, выработка гуманистического мировоззрения.

Биомедицинская этика состоит из двух частей. Первая часть – классическая, традиционная этика, основу которой составляют заповеди и дух Клятвы Гиппократа, а ее содержание, по мнению А. Я. Иванюшкина, фактически исчерпывают «две проблемы: манеры поведения медицинского персонала и внутрикорпоративные обязанности врачей по отношению друг к другу». Специальная (или клиническая) биоэтика изучает современные модели взаимоотношений врача и больного, вопросы экспериментов на человеке, проблемы контрацепции, абортов, стерилизации, новых репродуктивных технологий, генетического скрининга и генной инженерии, трансплантации органов и систем, генетики, возможности отказа больных от лечения в жизненно важных ситуациях, формирование общественного мнения в области психиатрии и прав душевнобольных, этические проблемы социальной адаптации больных СПИДом и вирусоносителей и многие другие.

Любая проблема медицинской биоэтики рассматривается исходя из ее основополагающих принципов. Сформулируем их кратко.

– Автономия. Под автономией пациента понимается его право (право родителей) на выбор метода лечения, информацию, полный контроль за любым медицинским вмешательством, возможность отказа отпоследнего.

– Информированное согласие. Информирование пациента о состоянии его здоровья и получение добровольного согласия на любое медицинское вмешательство.

– Конфиденциальность.

– «Не навреди»! (Noli nocere), «благо больного – высшая цель» (Salus aegroti). «Недопустимо причинение вреда пациенту, нанесение ему физического, нравственного или материального ущерба ни намеренно, ни по небрежности. Врач не вправе безучастно относиться и к действиям третьих лиц, причиняющих такой ущерб. Врач обязан сопоставить потенциальную пользу с возможными осложнениями от вмешательства, особенно если обследование или лечение сопряжено с болью, применением мер принуждения или другими тягостными для пациента факторами. Лекарство не должно быть горше болезни» (ст. 3 «Этический кодекс российского врача»).

– Уважение достоинства и ценности жизни любого пациента.

– Социальная справедливость (равная доступность медицинских услуг для всех членов общества, независимо от социального положения, национальности, пола).

Остановимся на некоторых аспектах, имеющих большое значение для врачей, так как для квалифицированного оказания медицинской помощи детям крайне важно иметь не только глубокие теоретические знания, умело использовать практические навыки, но и тонко понимать психологию больного ребенка и его родителей, четко представлять этико-правовые проблемы охраны здоровья матери и ребенка.

Необходимость в особой защите детей была предусмотрена еще в Женевской декларации (1924) и Декларации, принятой Генеральной Ассамблеей ООН (1959). В последней сказано, что «ребенок ввиду его физической и умственной незрелости, нуждается в специальной охране и заботе, включая надлежащую правовую защиту, как до, так и после рождения». Деонтологические принципы в отношении к ребенку получили также отражение в Конвенции ООН о правах ребенка (1989, 2003), во Всемирной декларации об обеспечении выхаживания, защиты и развития детей (1990), в которой подчеркнуто: «всем детям должна быть обеспечена возможность определить себя как личность и реализовать свои возможности в безопасных и благоприятных условиях, в среде семьи или попечителей, обеспечивающих их благополучие». Наконец, права ребенка, как пациента, закреплены законодательно («Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации», 2011; Федеральный закон «Об основных гарантиях прав ребенка в Российской Федерации», 1998).

Клиническая практика показывает, что проблемы и вопросы, обусловленные оказанием помощи детям, имеют весьма острый и не только сугубо медицинский, но и этико-правовой характер. Они возникают на всех уровнях системы «врач – родители – больной ребенок».

Возможно, сегодня ведущим основополагающим этическим моментом, с которым сталкиваются педиатры различных специальностей, становится осведомление больного ребенка и его родителей (или других членов семьи) о сложившейся ситуации для получения информированного согласия на лечение, особенно до его начала. Родители или опекуны, являющиеся участниками взаимоотношений врача с ребенком (для лиц, не достигших 15‑летнего возраста) и имеющие на него моральные и юридические права, могут и должны участвовать в решении вопросов организации и осуществления как диагностических, так и лечебных мероприятий (ст. 31 Основ законодательства). Исключение составляют особые случаи, когда нельзя своевременно сообщить родителям о предстоящем вмешательстве в связи с невозможностью контакта с ними в данный момент, либо ввиду внезапного ухудшения состояния здоровья ребенка, требующего неотложной помощи. Решение о назначении лечения ребенку вопреки желанию его матери (отца) является вмешательством в частную жизнь.

Из вышесказанного логически вытекает следующий этический постулат: при оказании медицинской помощи ребенку необходимо как можно раньше установить доверительный контакт с его родителями. Если удалось получить их доверие, если они уверены в том, что проводимое лечение будет соответствовать современному уровню развития медицины, то, осознавая ответственность за благополучие ребенка и максимально учитывая его интересы, они, как правило, вполне сознательно всецело подчиняются врачу.

Особо следует подчеркнуть, что врач обязан видеть в родителях ребенка своих союзников или принять меры, чтобы они стали такими. Основой формирования благополучных взаимоотношений являются деликатность, вежливость, доброжелательность, внимательность, эмпатия (чувство сопереживания), использование индивидуального подхода с учетом образовательного уровня и личностных особенностей родителей, их настроения, то есть соблюдение главных этических правил беседы.

Таким образом, умение врача успокоить и ободрить родителей, настроить их на активную помощь, подробно рассказать о методах диагностики, организации медицинской помощи ребенку, развитии возможных осложнений стало обязательным этическим требованием к назначению терапии.

Порой родители рассматривают ребенка как свою собственность. Стремясь защитить его от возможных ошибочных агрессивных медицинских процедур, они выдвигают собственные, далеко неправомерные, неадекватные требования. И, наоборот, нередко вследствие резкого снижения материнского или отцовского чувства (инстинкта), при низком интеллектуальном и социальном уровне, при наличии определенной патологии (психического заболевания, алкоголизма, наркомании), родители проявляют абсолютное безразличие к судьбе собственного ребенка, нанося своим безучастием определенный вред его здоровью. И в первом, и во втором случаях тактично, но настойчиво, используя весь свой авторитет и завоеванное доверие, предупреждая о последствиях, вызываемых неотложным состоянием, врач обязан убедить родителей в необходимости проведения медицинских манипуляций. Если врачи хотят поступить вопреки желаниям родителей, они обязаны обратиться в суд.

Очень часто родители больного ребенка находятся в стрессовом состоянии, поэтому сообщение о развитии тяжелого осложнения, неблагоприятном исходе заболевания должно быть крайне осторожным, по возможности поэтапным. Более подробная информация предоставляется им по прошествии некоторого времени, когда они будут способны воспринять ее более спокойно.

В одних странах Европы права пациента на информированное согласие на медицинское вмешательство или отказ от него предоставляются лицам, достигшим 16 лет (в Исландии, Великобритании, Норвегии, Голландии), в других – 18 лет (в Финляндии, Швеции, Бельгии, Австрии). В Амстердамской декларации по защите прав пациента в Европе, принятой в 1994 г. (ст. 3.4), отмечено: «Когда требуется согласие законного представителя, пациенты (малолетние или взрослые) должны все равно вовлекаться в процесс принятия решения в полной мере соответственно их возможностям» [7]. В докладе Комиссии по улучшению здоровья (Великобритания) отмечалось, что дети не хотят больше быть пассивными объектами лечения. Они четко высказали желание быть информированными, вовлеченными в процесс принятия решения и получать консультации во время оказания им медицинской помощи.

Нельзя не отметить, что в законодательстве Российской Федерации существует явная юридическая коллизия между правом пациента-ребенка в возрасте 15 лет и старше самостоятельно решать вопросы согласия на медицинское вмешательство и отказа от него и его правом самостоятельно защищать свои права в судебном порядке только по достижении 18 лет. Это создает немалые проблемы и свидетельствует о необходимости совершенствовать законодательство в этой области.

В настоящее время не регламентирована процедура оформления информированного согласия, нет унифицированных образцов документов о таком согласии, где в соответствии с международными принципами доступным для пациента языком, без медицинских терминов должны быть изложены суть назначаемых медицинских процедур и их альтернативные варианты. Необходимо помнить о высоком уровне ответственности врача, принимающего решение о выборе предстоящего лечения ребенка в плане прогнозирования качества дальнейшей его жизни или сохранения ее вообще.

При организации и оказании медицинской помощи детям из множества факторов, формирующих этические проблемы, можно выделить следующие:

– наличие патерналистского (paternus – отцовский) менталитета современного врача, то есть всю ответственность за лечение и исход заболевания ребенка он берет на себя и, обязуясь действовать во благо пациента, сам же и определяет, в чем это благо заключается;

– ограничение контакта врача и родителей (матери) во времени при возникновении неотложных состояний;

– отказ от диагностики, операции, лечения по религиозным соображениям (например, мусульмане отказываются от трансплантации немусульманской почки, православные – от операции обрезания крайней плоти по медицинским показаниям, иеговисты – от переливания крови), этническим, по причине малой информированности и др.;

– негативное влияние некомпетентных советчиков (врачей, среднего медицинского персонала, родителей других детей) на решения, принимаемые родителями больного ребенка;

– недостоверность (неточность) и медицинская необоснованность сведений, публикуемых в средствах массовой информации;

– влияние парамедицины (экстрасенсы, знахари, народные целители);

– отсутствие воздействия общественных организаций (ассоциации вылеченных больных, информирующих родителей о течении и исходе того или иного неотложного состояния, особенно обусловленного устранимыми пороками развития), больничных и региональных этико-правовых комитетов.

При отказе родителей от медицинской помощи, необходимой для спасения жизни лица, не достигшего 15‑летнего возраста, медицинские организации имеют право обратиться в орган опеки, попечительства или суд. Как правило, в этом случае врачи продолжают лечение, если оно необходимо ребенку по жизненным показаниям. Однако этот вопрос до конца не отрегулирован и остается серьезной этико-правовой дилеммой, требующей срочного разрешения. Вероятно, именно здесь понадобится влияние и помощь больничных и региональных этических комитетов, имеющих мощный юридический статус.

При общении с детьми, особенно при наличии у них жизнеугрожающих состояний, каждый врач обязан учитывать возрастные психологические (их общее состояние, эмоциональные реакции, уровень интеллектуального развития) и физиологические особенности больных. Индивидуальный подход становится важнейшим этическим компонентом знаний и опыта детских специалистов.

Крайне важным аспектом взаимоотношений является формирование у ребенка доверия к врачу, при этом ведущую роль играет позитивное эмоциональное воздействие на больного, умение его отвлечь, уменьшить страх, напряжение, страдание. В общении с детьми важны жесты, мимика, голос. Педиатр не должен быть мрачным, угрюмым. Именно поэтому так необходимы его артистические и педагогические способности. По мнению матерей, врач должен быть компетентным, опытным, добрым и доступным (в том числе ночью и в выходные дни). В этом и состоит специфика профессии педиатра: высокий профессионализм, сочетающийся с терпением и любовью к детям.

Вместе с тем нельзя обманывать ребенка, ибо каждый пациент имеет право на получение необходимой информации о состоянии здоровья в доступной для него форме. Характер информации зависит от возраста и развития ребенка. В раннем возрасте невозможно осознание тяжести своего состояния, поэтому, в этом случае, важно иметь союзников в борьбе за его здоровье в лице родителей. По мере роста ребенка происходит развитие его самосознания, формируется правильная оценка позитивных и негативных фактов. Дети часто содействуют обследованию и лечению, если они информированы о своем заболевании и методах борьбы с ним. Порой родителям трудно сообщить ребенку о тяжелом заболевании, поэтому эту миссию должен взять на себя педиатр, безусловно, с выражением надежды, внушением веры, но без излишней жалости.

Серьезной этической проблемой остается борьба с физической болью и психической травмой ребенка. В настоящее время нет сомнений, что чувство боли уже испытывают даже глубоко недоношенные дети. Хроническая и рецидивирующая боль отмечается не менее, чем у 15 % детей и подростков. Обезболивание у детей в условиях оказания медицинской помощи должно быть направлено на достижение 4 целей: анестезии, аналгезии, седатации и ретроградной амнезии. Больной или пострадавший ребенок не должен осознавать проводимых ему болезненных или сопровождающихся отрицательными эмоциями манипуляций. Это правило должно выполняться тем обязательнее, чем он младше. Однако нельзя забывать и о том, что именно боль на начальных этапах диагностики помогает врачу установить истинную причину заболевания, что чрезвычайно важно при диагностике острых хирургических заболеваний органов брюшной полости (перитонит!).

Необходимо помнить и о том, что дети по-разному переносят свое болезненное состояние. Индивидуальная реакция складывается из оценки и переживания множества болезненных ощущений, общего самочувствия и представлений о своей болезни, ее причинах. Понимание происходящего в организме (внутренняя картина болезни) зависит от уровня развития мышления и поэтому тесно связано с возрастом пациента. Внутренняя картина болезни, в зависимости от содержания, может действовать и положительно, и отрицательно. Она влияет на признаки и течение заболевания, на отношения в семье. В некоторых случаях боль оказывается причиной серьезных переживаний, иногда приводящих к развитию невротических расстройств.

Для оценки психического состояния пациента следует знать о его представлениях о смерти, особенно при жизнеугрожающих ситуациях. Различие таких представлений зависит от познавательного уровня ребенка, психосоциального развития, пережитого опыта. Одна и та же патология детьми разного возраста переносится неодинаково. Чем старше ребенок, тем осознаннее и трагичнее ощущает он свое состояние, что, безусловно, является серьезной психологической травмой. Поэтому крайне важно предотвратить развитие психогенной или информационной ятрогении, которая может возникнуть вследствие непродуманной беседы врача, сообщения без предварительной подготовки тяжелого диагноза, непонятной медицинской информации или его излишней молчаливости. К числу причин ятрогенных заболеваний многие авторы относят не только неправильное словесное общение врача с пациентами, но и неграмотное применение медикаментозных средств, дефекты, возникающие при использовании инструментальных лечебно-диагностических манипуляций и даже оперативных вмешательств, влекущих за собой формирование функциональных или органических заболеваний и осложнений. Защита пациента от ятрогенных воздействий в процессе применения инструментальных методов исследования должна основываться на принципах высококвалифицированного и гуманного подхода. Крайне важно, чтобы предпочтение отдавалось неопасным, неинвазивным методикам, а опасные манипуляции проводились только по строгим медицинским показаниям.

Психогенные ятрогении часто возникают при низком профессиональном уровне врачей, когда происходит запугивание ребенка во время диагностических и лечебных процедур. Насилие над слабым, беззащитным, впечатлительным и ранимым существом, особенно с тревожно-мнительным характером, способствует формированию у него типичной картины реактивного невроза.

К числу причин ятрогений необходимо отнести и молчание врача именно в тех случаях, когда ребенок и его родители с нетерпением ждут разъяснений по вопросам диагностики, лечению и прогнозу заболевания. Такая молчаливость создает впечатление о сокрытии чего-то страшного, безысходного.

К категории ятрогений относят также психосоциальный нанизм, госпитализм, депривацию у детей в домах ребенка, детских домах. Они обусловлены крайним невниманием, безразличием медицинских работников к детям, в результате чего формируются нарушения нервно-психического развития, возникают психоэмоциональные отклонения.

Нельзя забывать о влиянии ятрогении действия и бездействия. Причинами возникновения первой являются врачебные ошибки, связанные с диагностическим этапом (к которым относятся нераспознание или ошибочное распознание болезни, недооценка тяжести состояния, несвоевременность консультации, поздняя госпитализация), оперативным вмешательством, некорректным лечением, неправильным использованием медицинской техники. Кроме того, они нередко обусловлены качеством лекарственного и вакцинального препарата. Причины врачебных ошибок могут быть связаны и с личностными особенностями врача: недостаточно конструктивным мышлением, с самолюбием и тщеславием, склонностью к излишнему оптимизму или пессимизму, низким уровнем культуры. Молодые врачи ошибаются, как правило, из-за недостаточности опыта, а более опытные – в результате переоценки своих знаний. Когда врач осматривает больного ребенка, он должен быть готов не только к типичному проявлению этого патологического состояния, но и знать индивидуальные особенности течения заболевания. И. В. Давыдовский считал, что «количество ошибок по мере повышения квалификации скорее увеличивается, чем падает», так как такому врачу приходится сталкиваться с очень сложными заболеваниями пациентов, получивших различное лечение и прошедших через руки многих врачей.

Безусловно, необходимо стремиться к предупреждению возникновения врачебной ошибки. В связи с этим в настоящее время широко внедряются и используются формуляры, протоколы и стандарты диагностики и лечения больных, которые независимо от профессионального опыта и квалификации врача позволяют ему провести адекватные и своевременные мероприятия на разных этапах оказания медицинской помощи.

Халатное отношение медицинских работников к своим обязанностям является наиболее частым поводом для привлечения их к уголовной ответственности. Самыми частыми правонарушениями со стороны врача являются: недобросовестность, грубое нарушение этических норм, халатность, вымогательство взяток. Преступление – умышленное или неосторожное деяние, совершенное медицинским работником, нарушение профессиональных обязанностей и причинившее существенный вред здоровью отдельных людей, здравоохранению, государству.

К умышленным преступлениям относят отказ в помощи больному, незаконное врачевание, нарушение правил производства, хранения, учета, перевозки наркотических и сильнодействующих веществ. Эти правонарушения отражены в статьях Уголовного кодекса России.

Ятрогения бездействия развивается тогда, когда наблюдается ухудшение состояния больного ввиду того, что вовремя не была оказана квалифицированная (специализированная) медицинская помощь. Если вызванный к больному врач по недостатку своих знаний, опыта или некомпетентности не может оказать ее лично, то он должен принять меры к вызову соответствующего специалиста и передать больного «из рук в руки».

Исследования, проведенные в госпиталях США, показали, что около 100 тыс. американцев за год умирают от ошибок врачей (это больше, чем в авариях на дорогах). По оценкам специалистов, до 30 % врачебных назначений являются избыточными или вовсе неверными. Согласно полученным данным, 67 % опрошенных врачей назвали врачебные ошибки одной из серьезнейших проблем современного здравоохранения. Большинство ошибок совершается не «плохими» людьми, скорее всего они обусловлены проблемами внутри существующей системы здравоохранения.

Крайне важно анализировать допущенные ошибки. В Великобритании начинает действовать национальная система сбора и анализа информации о врачебных ошибках и недостатках системы здравоохранения, наносящих вред здоровью и безопасности больных.

В России фактически нет системы регистрации ошибок, связанных с тяжелыми (и нетяжелыми) побочными реакциями на лекарственные препараты.

В США создан и активно работает комитет по биоэтике при президенте, куда наряду с врачами, с правом решающего голоса, входят юристы, священники, представители общественности. Он является высшим экспертным органом, готовящим взвешенные решения и ежегодные доклады для конгресса и главы государства по наиболее важным проблемам медицины и биоэтики. Очевидно, что этические комитеты в России тоже не остаются без дела. Ситуаций, нуждающихся как в правовой, так и моральной оценке, в отечественной медицине хватит не на одно поколение экспертов.

Для современной медицины чрезвычайно актуальны два основных направления деятельности этических комитетов: клиническая практика и оценка научных исследований.

Этико-правовые аспекты внезапной смерти ребенка и смерти, наступившей после продолжительного периода угасания, расцениваются родителями по-разному. Внезапная смерть, как правило, является для них тяжелым ударом, а наступившая после длительного умирания воспринимается порой как облегчение (лучше ужасный конец, чем ужас без конца!).

Возникают проблемы этического характера: сохранить жизнь ребенку-инвалиду (возможно, уменьшив степень инвалидизации) или отказаться от хирургической помощи, фактически прибегнуть к пассивной эвтаназии? С профессиональной точки зрения любой больной независимо от возраста, тяжести и характера заболевания должен получить доступ ко всему современному арсеналу медицинской помощи для сохранения жизни. Неоказание помощи медицинским работником является уголовно наказуемым поступком, а по религиозным соображениям – тяжким грехом. В то же время только врач четко представляет, на какие физические и моральные страдания он обрекает больного ребенка в течение всей его последующей жизни. Вправе ли врач или родители решать вопрос о жизни и смерти такого ребенка? Нередко оценка происходящего родителями бывает глубоко ошибочной и потому ущербной для ребенка. От подобной ошибки могут их избавить только высококвалифицированные специалисты. От врачей требуется большая деликатность, сочувствие и умениеобъяснить причину смерти, убедить родителей, что печальный исход связан с объективными причинами, а не вызван неверными действиями врача или их самих.

В последние годы широко применяют паллиативную помощь детям. Это относительно молодая специальность, ее важность признают все. В ней нуждаются четыре группы больных детей:

– с жизнеугрожающими состояниями, методы лечения которых есть, но они могут оказаться недостаточными (например, рак);

– страдающие болезнями, от которых преждевременная смерть ожидаема, но интенсивная терапия в течение длительного времени обеспечивает определенное качество жизни (например, муковисцидоз, ВИЧ-инфекция, СПИД);

– с прогрессирующими патологическими процессами, продолжающимися в течение многих лет, но излечение которых невозможно (например, болезнь Баттена, мукополисахаридоз);

– с состояниями, характеризующимися тяжелой инвалидизацией, хотя и не прогрессирующими, но приводящими к исключительной подверженности болезням, при которых наступает преждевременная смерть (например, детский церебральный паралич).

Наконец, последней проблемой, которую нам хотелось бы обсудить, являются этико-правовые дилеммы выхаживания глубоко недоношенных детей. Обсуждаемый вопрос стал наиболее острым при переходе российского здравоохранения на рекомендуемые Всемирной Организацией Здравоохранения критерии живо‑ и мертворождения.

Статистика свидетельствует о наличии высокой смертности среди этих детей, прежде всего в перинатальном периоде. Вместе с тем, благодаря мощному научно-техническому прогрессу с каждым годом увеличивается процент выживаемости маловесных детей. Однако анализ состояния их здоровья вызывает оправданную тревогу в связи с высокой вероятностью развития у них психоневрологических осложнений, приводящих в последующем к инвалидности. При этом основными вопросами, требующими ответа, являются как медицинские, так и этико-правовые, которые возникают не только на уровне врач – пациент – родители, но и у руководителей службы здравоохранения и государственных политиков, решающих проблемы распределения медицинских ресурсов.

При выхаживании глубоко недоношенных детей акушерам, неонатологам и педиатрам часто приходится сталкиваться со следующими вопросами: стоит ли проводить интенсивную или реанимационную терапию новорожденным, у которых существует высочайший риск развития физических и умственных недостатков? Какова целесообразность реабилитации недоношенных детей с грубыми нарушениями нервной системы? Чьи интересы должны быть приоритетными: новорожденных или их родителей? Насколько этично с позиций социальной справедливости в ущерб другим контингентам больных тратить ограниченные ресурсы здравоохранения на дорогостоящие технологии выхаживания глубоко недоношенных детей, имеющих сомнительную перспективу будущей полноценной жизни? Рассмотрение подобных вопросов является важной и серьезной практической этической задачей.

Эмоциональный накал при обсуждении этих проблем объясняется тем, что они рассматриваются с разных позиций, а сами дискутирующие стороны находятся в неравных условиях. В рассуждении об этике и морали лиц, не являющихся медиками, и родителями больных детей эти дилеммы носят отвлеченный философский характер, для родителей они конкретны и заставляют принимать их определенные решения. Для врачей в оценке этих проблем переплетаются престиж медицины, уровень собственных профессиональных знаний и возможностей, юридические и этические нормы.

Несмотря на существующие противоречия во взглядах дискутирующих, главнейшей целью медицинских работников является борьба за сохранение жизни новорожденного, осознание ее неприкосновенности, священности, а также той ответственности, которую должны испытывать все лица, принимающие участие в судьбе детей. С этической точки зрения каждый ребенок имеет право на жизнь независимо от возраста и сроков рождения. Медики стремятся помочь недоношенному ребенку выжить, а не вершить его судьбу, хотя и не исключены ятрогенные заболевания и врачебные ошибки. В то же время сохранение жизни всем новорожденным без исключения бывает порой неоправданным. Выживший ребенок-инвалид является постоянным источником моральных мук, потери здоровья и ресурсов родителей, нередко ведущих к распаду семьи.

По этой причине точка зрения другой группы дискутирующих заключается в том, что только жизнь определенного качества представляет собой ценность. Они также считают, что выбор между жизнью и смертью глубоко недоношенных детей возможен и этичен. Во‑первых, это связано с тем, что новорожденный ребенок не обладает качествами, присущими взрослому человеку, т. е. способностью мыслить, рассуждать, выбирать, планировать будущее. Во‑вторых, у него отсутствует собственное желание продолжения (сохранения) жизни, ибо он не имеет представления о таком понятии, как «будущая жизнь», и нет связующих звеньев между отдельными моментами его существования. В‑третьих, новорожденный еще не является личностью. Значение его жизни зависит от перспективы стать ею в будущем. Самоценность жизни личности вовсе не является основанием для ее сохранения детям с грубыми повреждениями головного мозга, которые не позволяют им стать в дальнейшем разумными существами. И, наконец, в‑четвертых, современные перинатальные технологии очень дороги. Раньше, когда средства ухода были дешевле, кризис недоношенности проходил обычно быстро, потому что дети умирали. Теперь он продлевается на многие месяцы, прежде чем станет очевидно, выживет ребенок или нет, ибо научно-технические достижения последних лет уже позволяют выхаживать детей, родившихся на сроке 22 нед.

Возникает вопрос, целесообразна ли реабилитация недоношенных детей с грубыми нарушениями центральной нервной системы? Оптимистически настроенные врачи считают необходимым проведение восстановительного лечения всем больным новорожденным вне зависимости от тяжести поражения головного мозга.

Мнение других таково, что комплексная и длительная терапия должна проводиться только у перспективных пациентов, имеющих определенные компенсаторные возможности. Существуют наблюдения, когда повреждения центральной нервной системы были настолько велики, что целесообразность реабилитационных мероприятий представлялась бесперспективной. Однако назначенная терапия дала неожиданный положительный эффект. Вероятно, к решению такого рода вопроса надо подходить сугубо индивидуально, с учетом функциональных потенциальных особенностей организма ребенка.

Мощная и дорогостоящая техника, развитие службы интенсивной терапии и реанимации позволили резко сократить неонатальную смертность и сохранить жизнь, казалось бы, обреченным на смерть детям. Очень часто неонатологи принимают решение о проведении или прекращении реанимационных мероприятий для младенцев с очень низкой и экстремально низкой массой тела при рождении. При этом надо иметь в виду, что ресусцитация (resuscitation) является агрессивной терапией, своеобразным актом отчаяния, когда упущено время для интенсивных мероприятий или другие методы лечения оказались неэффективными. Четких критериев продолжительности первичной реанимации для изучаемого контингента на сегодняшний день нет, за исключением отсутствия сердечной деятельности в течение 5 мин. В каждом конкретном случае вопрос должен решаться с учетом степени поражения мозговых структур и мозгового кровотока по данным ультразвукового обследования, снижения рН крови ниже 7.0 и энцефалографическим показателям. Смерть мозга можно диагностировать уже через 24 ч после рождения ребенка.

Опыт многих исследователей показал, что существует крайне мало оснований для отказа в медицинской помощи глубоко недоношенным новорожденным, за исключением наличия у них серьезных врожденных дефектов развития, несопоставимых с жизнью, неизбежности смерти, которая может быть лишь отсрочена, отсутствия положительной динамики в ответ на проводимое лечение, перспектив для нормального развития ребенка (снижение качества жизни). Другие медики также относят к вышеперечисленным факторам наличие высоких финансовых затрат на выхаживание маловесных детей и бесполезность постоянной терапии (в течение всей жизни), продлевающей страдание их родителей.

Таким образом, центральным этическим вопросом обсуждаемой проблемы является следующий: «Кто должен принять решение о сохранении и/или не сохранении жизни глубоко недоношенного ребенка?» Сам младенец не может сказать, хочет ли он подвергнуться реанимационным мероприятиям, которые чрезвычайно болезненны и агрессивны. Кто должен решить это за него? Основания для принятия решения о сохранении жизни не должны ограничиваться только намерением действовать в «наилучших интересах новорожденного», так как они очень ограничены и заключаются по существу лишь в том, чтобы ребенок не испытывал боль, ощущал тепло, удобство, сытость. Медицинский персонал обязан обеспечить это в процессе его выхаживания. Если у новорожденного хорошие перспективы для дальнейшего развития, то можно пойти на то, что необходимый вид лечения причинит ему боль, дискомфорт. Другими словами, мы должны признать, что будем действовать вопреки сиюминутным интересам ребенка, ради сохранения его жизни.

Новорожденный не может принять решение, хочет ли он подвергаться такому лечению или нет. Чтобы начать лечение, врач должен основываться на том, что факт сохранения его жизни имеет большее значение, чем страдание, которое оно ему причинит. Конечно, при этом необходимо учитывать и интересы остальных членов семьи. Полное пренебрежение мнением всех лиц, на качестве жизни которых отразится принимаемое врачом решение, противоречит фундаментальному принципу этики.

По мнению большинства исследователей, решение о сохранении жизни ребенка должно прежде всего приниматься родителями. Безусловно, рождение глубоко недоношенного ребенка может быть сильным ударом для родителей, испытывающих в это время различные сильные эмоциональные состояния: чувства беспокойства, раздражительности, вины, печали, депрессии, но обсуждение фактического состояния новорожденного на доступном родителям уровне (независимо от их образовательного и социального уровней) способствуют принятию ими обоснованных и осмысленных решений. Половина опрошенных считала, что врачи обязаны сохранять жизнь каждого младенца, а стоимость выхаживания детей не должна влиять на формирование методов лечения.

В этот непростой момент жизни родители нуждаются в поддержке своих близких, а также психологов и иногда психиатров. Сложившуюся ситуацию можно было бы изменить в лучшую сторону, если акушерам вменили бы в обязанность обсуждать с ними (или беременными, относящимися к группе высокого риска) возможность рождения глубоко недоношенного ребенка и объяснять им необходимость принятия решения по поводу его лечения.

Однако существуют и другие мнения: трудный выбор не может быть полностью передан в руки родителей, тем более, если неонатолог полагает, что они не заинтересованы в младенце. В этом случае, врач либо убеждает их, либо лечит ребенка без их на то согласия, либо подает прошение в суд о лишении родительских прав. Вся ответственность в этом случае ложится на плечи врача. И все же, возникшие проблемы лучше решать индивидуально в каждом конкретном случае, с привлечением и медиков, и родителей. Частые продолжительные беседы с родителями помогают врачу не только разработать план действий, но и создать фундамент взаимного доверия, а также разобраться в относительной значимости ценностей, вступающих в противоречие друг с другом.

Обсуждаемые выше проблемы этического характера насколько новы для России, настолько остры и злободневны, ибо, с одной стороны, переход российского здравоохранения на ВОЗовские критерии живорождения и мертворождения привел к увеличению контингента новорожденных с низкой и экстремально низкой массой тела, а с другой – построение правового общества выдвинуло проблемы биоэтики в число приоритетных.

Проведенные нами исследования показали, что в России, как среди специалистов медиков, так и у населения еще не сформированы четкие этические представления, касающиеся многочисленных проблем преждевременно родившихся детей. Мнения врачей о необходимости выхаживания недоношенных неоднозначны, порой противоречивы, часто зависят от их профиля и стажа работы. Представления родителей по обсуждаемому вопросу связаны с их образовательным уровнем и наличием в семье досрочно родившихся детей.

В заключении необходимо сказать что не следует забывать о существовании врачебной тайны (право больного на конфиденциальность). Как подчеркнуто в предыдущем законе, к ней относится «информация о факте обращения за медицинской помощью, состоянии здоровья гражданина, диагнозе его заболевания и иные сведения, полученные при его обследовании и лечении» (ст. 61 Основ законодательства). Исходя из традиционного понимания медицинской тайны, сохранять ее надо от всех посторонних. Вместе с тем истории развития и истории болезни детей очень часто не хранятся надлежащим образом. Представленная в них информация может стать достоянием посторонних людей. Так, например, дети, инфицированные ВИЧ, становятся субъектами особого внимания и боязливого отношения соседей, друзей, учителей. Усыновление (удочерение) детей бесплодными супружескими парами также сопряжено со значительными деонтологическими проблемами.

Врач с самого начала общения с матерью должен обсудить с ней, кому и в каком объеме можно предоставить данные о состоянии здоровья ребенка. Так, информация о наследственных, врожденных и неизлечимых болезнях, об отставании в развитии детей служила поводом разлада в семье. Очень часто матери единолично испытывали угрызения совести и считали себя виновными в происходящем. Поэтому именно педиатр (при необходимости совместно с акушером) должен поговорить с отцом, ответить на множество вопросов родителей, сообщить о возможных методах реабилитации и абилитации, социальной защите ребенка. Смерть больного не освобождает от обязанностей соблюдения врачебной тайны.

В то же время, в законодательстве всех стран регламентируется сохранение врачебной тайны, кроме особо оговоренных случаев т. е., категоричное отношение Гиппократа к врачебной тайне становится анахронизмом. Так, с одной стороны, медицинский работник обязан хранить врачебную тайну, с другой, он может и должен нарушить ее, если общественные интересы преобладают над личными. Извесен случай разглашения медицинской тайны английскими врачами в связи с жестоким обращением родителей с детьми.

Таким образом, даже в сложные социально-экономические периоды жизни выживает и успешно развивается то общество, которое умеет наилучшим образом сохранить и сберечь свое главное богатство – моральные устои народа и высокий интеллектуальный потенциал. Крайне важным, на наш взгляд, является создание медицинских этических комитетов (консультативной службы по этическим вопросам для врачей, медсестер, а также больных и членов их семей) при органах здравоохранения или больницах, куда наряду с врачами для обсуждения основных деонтологических принципов с правом решающего голоса входят юристы, представители общественности и священники. Только коллегиальный анализ многочисленных проблем позволяет найти и принять наиболее рациональные решения спорных дилемм этико-правового порядка. Медицина не должна утратить свою гуманистическую сущность.

Очерк 5

Какой должна быть медицинская помощь детскому населению?[41]

А. А. Баранов, В. Ю. Альбицкий

7 Января 2005 г. Министр здравоохранения и социального развития РФ М. Ю. Зурабов подписал Приказ № 84 «О порядке осуществления деятельности врача общей практики (семейного врача)». Фактически с выходом в свет этого Приказа более чем 10‑летний период подготовки к реформе первичной медико-санитарной помощи населению по принципу врача общей практики (ВОП) завершен и дан старт к ее реализации.

Мы не касаемся содержания, смысла и сути этой реформы, таких основополагающих ее вопросов как, например: что даст замена фигуры участкового врача врачом общей практики? Где гарантии, что последний будет лучше, и не останется таким же диспетчером, как первый? Что от этого выиграет потребитель медицинских услуг? И т. д. и т. п. Все эти вопросы важны, но являются отдельными темами для дискуссии.

В данном случае мы хотим обсудить лишь один вопрос: выиграет ли от реформы медицинское обеспечение детского населения в условиях, когда первичную медицинскую помощь детям будет оказывать ВОП, а не специально подготовленный для этого врач-педиатр?

В своих выступлениях адепты реформы заявляют, что никто не собирается ликвидировать первичную медицинскую помощь детям, оказанную врачом-педиатром. Однако в Приказе черным по белому написано, что ВОП «осуществляет профилактическую работу … путем диспансеризации прикрепившегося контингента в установленном порядке, в том числе детей…», «осуществляет патронаж беременных и детей раннего возраста, в том числе новорожденных». Приведенные выдержки из Приказа однозначно свидетельствуют об одном: Минздравсоцразвития взяло твердый курс на передачу первичной медицинской помощи детям в руки ВОП.

Правда, идеологи реформы успокаивают: «В приказе нет ни слова об устранении педиатров. Пока эти две системы – классическая и врачей общей практики – будут существовать параллельно… Просто между ними будет здоровая конкуренция»[42] (выделено нами. – прим. авт.). Но о какой здоровой конкуренции может идти речь, если в Приказе (пункт 5) четко написано: «Рекомендовать руководителям органов управления здравоохранением субъектов Российской Федерации предусмотреть стимулирующие выплаты при формировании фонда оплаты труда медицинских работников, работающих в медицинских организациях, оказывающих первичную медико-санитарную помощь по принципу общей врачебной практики (семейной медицины)». Нетрудно предположить, кем будет стремиться стать участковый педиатр, если у его коллеги ВОП зарплата будет в 3–4 раза выше.

Попытаемся трезво, опираясь на факты, обсудить проблему.

Теоретические посылы создания первичной педиатрической помощи в России

В России еще в середине ХIХ в. врачи пришли к осознанию глубоких отличий «детской» медицины от «взрослой». В первом отечественном руководстве «Педиятрика» (1847) Степан Фомич Хотовицкий обосновал необходимость как выделения самостоятельного раздела медицины – «медицины детства», так и того, что врач-педиатр должен обладать особыми признанием и навыками, глубокими знаниями о постоянно развивающемся и меняющемся детском организме. Такое понимание проблемы привело к тому, что именно в России 140 лет назад, в 1865 г., в стенах Петербургской Медико-хирургической академии создается первая в мире кафедра педиатрии.

Особенности и характер системы охраны здоровья детей в России сформированы закономерностями общественного, экономического и культурного развития страны. К ним, в частности, можно отнести: общественный характер российской медицины, т. н. общественную медицину в России 2‑й половины XIX в.; идею общинного самоуправления, нашедшую яркое выражение в системе земской медицины. Именно основополагающие принципы земской медицины – бесплатность (доступность), профилактическая направленность, участковость – стали основой впервые в мире разработанной советской государственной системы медицинского обслуживания детей.

Основополагающей причиной ее создания было то, что чрезвычайно высокая младенческая и детская смертность, инфекционная заболеваемость и заболеваемость социальными болезнями (рахит, диспепсии, ревматизм, туберкулезное инфицирование и т. д.) в стране требовали принятия экстраординарных мер. Была поставлена задача в короткие сроки обеспечить население специализированной педиатрической врачебной помощью в максимальном приближении к дому.

В СССР создается специальная служба охраны материнства и детства (развертывание сети яслей, домов ребенка, детских консультаций и поликлиник, стационаров; формируется участковый принцип обслуживания). Особенностью этой системы стало и то, что впервые в мире первичную врачебную помощь детям стали оказывать специально подготовленные специалисты на специальных факультетах медицинского вуза. Здесь хотелось бы подчеркнуть своеобразие отечественного опыта подготовки врачей-педиатров на специальном факультете. Ему исполняется в этом году уже 80 лет.[43]

В основу обучения на педиатрических факультетах прежде всего было положено то, что с первых часов преподавания в вузе в общих предметах (анатомии, физиологии, биохимии и т. д.) стали освещаться вопросы возрастного развития ребенка, проблемы профилактики и диагностики нарушений развития, заболеваний детского возраста. Это, а также раннее (со второго курса), длительное общение со здоровыми и больными детьми в клиниках и детских учреждениях позволяло решать проблему подготовки детского врача в течение общепринятых сроков вузовского обучения. Такая постановка преподавания полностью оправдала себя как альтернатива западной медицинской школе обучения педиатрии.

Самый любимый аргумент критиков отечественной системы подготовки детских врачей: следует готовить педиатров по той схеме, как это веками осуществляется в экономически развитых странах. Но при этом, во‑первых, не учитываются российские особенности (масштабы страны, климат, состояние экономики и т. д.) и российские менталитет, традиции, обычаи, а, во‑вторых, забывают об одной «мелочи» – за рубежом такой единой службы охраны материнства и детства, как в России, которая осуществляет комплексное медико-социальное обеспечение здоровья детского населения, не имеется. Конечно, там тоже готовят специалистов‑педиатров, но готовят в системе постдипломной подготовки в течение 4 лет после получения единого врачебного диплома (7 лет обучения в ВУЗе). Таким образом, чтобы стать специалистом в области педиатрии, необходима одиннадцатилетняя подготовка.

Оправдано ли слепое копирование зарубежного опыта? Осмелимся утверждать: подготовка врачей-педиатров на специальных факультетах есть достижение отечественной медицинской мысли, ее самобытность, если хотите, ее весомый вклад в мировую систему медицинского образования (многие зарубежные коллеги говорили нам об этом). Как поздно начинать воспитание ребенка с 5 лет, а не с пеленок, так, может быть, уже не воспитать будущего специалиста, настоящего (глубокого, органичного) педиатрического мышления после 6 курса университета.

Аргументы и контраргументы за проведение реформы

1. Мировой стандарт. Главный аргумент реформаторов – что система ВОП существует во всех государствах, кроме России. По этому поводу хотелось бы сказать о том, что нет убедительных доказательств в пользу того, что европейский стандарт оказания первичной медико-санитарной помощи лучше. Ибо лучшие показатели здоровья населения и качества медицинского обслуживания в западных странах обусловлены лучшими условиями жизни населения, большими объемами финансирования здравоохранения, такой организацией работы врача, при которой он лично заинтересован в своей эффективной работе.

Во‑вторых, система ВОП многими за рубежом воспринимается далеко не как оптимальная (см. например, статью «Суперхирургический план свидетельствует – «пришел конец семейному врачу» в лондонской «Таймс» от 28 марта 2005 г.). Вот мнение известного специалиста в области организации зарубежного здравоохранения, профессора Н. Мелянченко: «…на Западе принципы работы общепрактикующих врачей сегодня уже не пользуются столь однозначной поддержкой специалистов, как это было в прошлом. По крайней мере, аналитики развитых зарубежных стран признают, что широкое внедрение последних достижений научно-технического прогресса в системе первичной помощи становится уже невозможным без консолидации технологий и организации обслуживания на основе коллективных действий медицинского персонала. В этих условиях работа независимых врачебных практик в их традиционной форме на Западе представляется многим излишне консервативной, а тенденция к развитию групповых и поликлинических форм проявляется все более отчетливо».[44]

И здесь опять уместны и справедливы слова другого эксперта – профессора И. Деревянко: «Внедрение медицинскими чиновниками семейного врача в практику российского здравоохранения проводится на фоне того, что в зарубежных странах семейные врачи начинают объединяться и работать группами (терапевт, педиатр, акушер-гинеколог и др.) по типу мини-поликлиник. Жизнь заставляет их это делать. Наши же руководители вопреки здравому смыслу стремятся к прошлому».[45]

В‑третьих, и это – главное! Все в большем числе европейских стран первичную врачебную помощь детям чаще оказывают врачи-педиатры, т. е. явно просматривается тенденция оказания первичной медицинской помощи детям по «российской модели».

Так, по данным профессора И. М. Воронцова, даже страны с многолетней историей системы врачей общей практики сегодня стали ориентироваться на первичную педиатрическую помощь. Вот недавняя статистика по США (2002): в 1999 г. обращения с детьми моложе 18 лет распределились следующим образом: 67 % – к педиатру, 26 % – к семейным врачам и 7 % – к другим специалистам. И переход семей на обслуживание детей педиатром имеет стойкую возрастающую тенденцию. Аналогичные тенденции и в Европе. Там остро не хватает педиатров, и принимаются все меры для увеличения их количества. К началу нового столетия в Европе (34 страны) было 158 млн детей и 167 444 педиатра (943 ребенка на одного врача). В зависимости от местных особенностей организации службы здравоохранения на 1 педиатра приходилось от 401 до 2094 детей. В 12 странах Европы уже функционируют системы с первичной педиатрической помощью – дети лечились только у педиатров, в 6 странах они обслуживались врачами общей практики или семейными врачами, сочетанное по выбору семьи обслуживание больных детей зарегистрировано в 16 странах. Убедительно показано, что в тех странах, где детей наблюдают и лечат педиатры, зафиксированы существенно лучшие показатели и по смертности, и по здоровью детей. В 14 странах Европы существуют и развернутые более узкие педиатрические службы – педиатры первичной помощи, специалисты по контролю развития детей, специалисты по ведению здоровых детей, школьные педиатры и т. д.

Американский Сенат уже 2 года рассматривает меры по улучшению медицинской помощи детям через создание типовых специальных учреждений специализированной помощи детям – «Медицинский дом ребенка», где будут сконцентрированы врачи-педиатры, некоторые детские специалисты, диагностические кабинеты и службы по медицинскому просвещению родителей и самих детей по вопросам гигиены, питания, антиалкогольного и антитабачного воспитания. Чем же это не вариант нашей детской поликлиники?

2. Другой аргумент в пользу ВОП заключается в следующем: «Сегодня врачи общей практики лучше подготовлены, чем участковые врачи, которые обучаются в одногодичной интернатуре, а врачи общей практики – в двухгодичной ординатуре».[46] Аргумент весьма спорный, ибо, если ввести в номенклатуру специальность «участкового терапевта» и «участкового педиатра», и готовить этих специалистов целенаправленно к работе в первичном звене, то проблема будет решена без болезненного реформирования. По крайней мере, мы давно убеждены в том, что необходимо вводить специальность участкового педиатра (педиатра первого контакта, педиатра общей практики) и готовить его в медицинском ВУЗе на кафедрах социальной и поликлинической педиатрии (амбулаторной педиатрии).

3. Проводники реформы убеждают общественность в том, что с введением ВОП резко повысится качество первичной врачебной медицинской помощи, поскольку получив госзаказ на обслуживание семьи, врач общей практики может стать личным доктором семьи. Такой доктор, в отличие от прикрепленного к поликлинике, должен быть доступен пациенту 24 часа в сутки.[47]

Комментируя это утверждение, стоит отметить, что здесь происходит подмена функции врача общей практики функцией семейного врача. Следует четко понимать, что семейный доктор и врач общей практики (как, впрочем, участковые терапевты и педиатры) осуществляют первичную медицинскую помощь, т. е. работают в области семейной медицины, семейной медицинской практики. Но: семейного врача нанимает (заключает контракт, платит деньги) семья, а врача общей практики – государство (муниципалитет). В связи с этим врач общей практики никогда ночью не пойдет по вызову семьи, резонно заявив, что это функция «скорой помощи».

Изъяны предложенной реформы

Почему, на наш взгляд, преждевременна, непродуктивна и даже, если хотите, разрушительна по своей сути передача первичной педиатрической помощи врачу общей практики (семейному врачу)? Приведем наиболее важные с нашей точки зрения соображения.

Первое. Введение института ВОП противоречит положениям Конвенции о правах ребенка. Нарушается требование Конвенции о том, что во всех действиях, принимаемых государством в отношении детей, первоочередное внимание должно уделяться наилучшему обеспечению интересов ребенка (п. 1 ст. 3); не существует ни одного аргумента в пользу «заинтересованности» детей перейти из системы педиатрической службы в систему обслуживания врачом общей практики. В соответствии с Конвенцией (ст. 4) Российская Федерация обязалась обеспечивать права детей в максимальных рамках имеющихся ресурсов. Ликвидация педиатрической службы является нарушением этой нормы, т. к. направлена на минимизацию этих рамок.

Второе. Инфраструктуры для осуществления семейной медицинской практики в стране не имеется. В программе перехода на систему ВОП полностью отсутствует финансовое обоснование. А вопросов, связанных с финансированием, немало, и прежде всего – о том, какие средства потребуются на повышение заработной платы врачам общей практики, на переучивание участковых терапевтов и педиатров, на оснащение офисов общей практики.

Легко подсчитать, из расчета 150 млн жителей и 1200 человек нагрузки на врача общей практики, что потребуется более 120 тыс. таких специалистов, а их в стране по самым оптимистичным подсчетам только около 4 тыс. Очевидно, что создание указанной инфраструктуры – весьма дорогой экономически и весьма продолжительный по времени проект. И передача в этих условиях функции врача-педиатра врачу общей практики может нанести непоправимый вред профилактической и лечебной составляющей медицинского обслуживания детей, что, следовательно, крайне отрицательно скажется на состоянии здоровья детского населения.

Третье. Превращение педиатра в узкого специалиста, исключение его из первичного звена оказания медицинской помощи детям несомненно скажется со знаком минус на ее качестве. Приведем только один аргумент. Заболевший ребенок попадает к педиатру по направлению ВОП. Нетрудно предположить, что у педиатра может быть очередь, а также он территориально может находиться достаточно далеко от офиса ВОП. В этих условиях вероятность возникновения кризисных ситуаций в состоянии здоровья ребенка, а то и его гибели значительно увеличится.

Четвертое. Вызывает серьезные возражения, даже опасения система педиатрической подготовки врача общей практики из врача-лечебника и его лечебной подготовки из врача-педиатра. На наш взгляд, это иллюзия, что можно в течение полугода осуществить такую трансформацию. Ведь общепризнанно, что полноценного специалиста в области семейной медицины можно подготовить при самом минимальном сроке за 2 года после окончания медицинского ВУЗа. И опять же экономика страны вряд ли готова к таким затратам.

Пятое. Передача функций врача-педиатра врачу общей практики, по существу, потребует ликвидации педиатрических факультетов и подготовки врачей-педиатров в системе постдипломной подготовки. Зачем отказываться от хорошо зарекомендовавшего себя, по сути выдающегося отечественного опыта?

Шестое. По вопросам педиатрии уровень квалификации врача общей практики, по сравнению с уровнем квалификации педиатра, всегда будет ниже. Вот, к примеру, мнение профессора детской хирургии из Петрозаводска И. Григовича: «Будучи в командировке в США, я встречался со специалистами в двух университетских клиниках в штате Вермонт и Нью-Гемпшир. Из этих бесед выяснилось, что наибольшее количество диагностических и тактических ошибок у детей допускают именно семейные врачи. Ну не может и не сможет семейный врач расписать правильное питание и уход для ребенка грудного возраста, знать особенности течения острых хирургических и соматических заболеваний у младенцев!».[48]

Можно смело постулировать следующее утверждение. Для накопления опыта диагностики и лечения и поддержания знаний на должном уровне для педиатра (и врача любой специальности) объект медицинской деятельности должен быть достаточно однороден. «Разбавление» контингента пациентов педиатра взрослыми больными приведет к резкому снижению частоты «встречаемости» случаев той или иной детской патологии в его практике и снижению или утрате напрямую зависящего от нее опыта диагностики и лечения.

Седьмое. Нельзя сбрасывать со счета социальную составляющую обсуждаемой реформы. В ракурсе обсуждаемого реформирования педиатрической службы врач-педиатр по своей сути становится узким специалистом. Следовательно, легко прогнозировать, с учетом опыта развития специализированной помощи населению России в последние годы, коммерциализацию педиатрической помощи. В итоге она станет менее доступной. Прогнозируемое резкое повышение коммерциализации педиатрической помощи приведет к еще большему расслоению населения по признаку «возможности или невозможности» получения платных педиатрических услуг. Следует предвидеть возрастание среди значительной части родителей эффекта «понимания несправедливости в отношении собственных детей», что будет способствовать широкому росту их недовольства и протеста против социальной политики власти. В современных социально-экономических условиях этого допустить нельзя.

Заключение

Изложенные выше соображения о нецелесообразности передачи функций участкового педиатра ВОП не новы, неоднократно и продолжительное время высказывались врачебной и педиатрической общественностью в СМИ, на профессиональных форумах. Только в последнее время о неприемлемости данной реформы было заявлено на Всероссийской научно-практической конференции, посвященной 10‑летию Союза педиатров России (июнь, 2004), на Юбилейной, посвященной 60‑летию сессии РАМН, обсудившей проблемы охраны здоровья детей (декабрь, 2004), на Х съезде педиатров России (февраль, 2005). В Исполком Союза педиатров России поступили отклики на Приказ № 84 более чем из 30 региональных отделений. Ни в одном из них не имеется даже намека на согласие с его идеологией, сутью и содержанием.

Следовало бы помнить и о том, что по мнению ВОЗ (Конференция ВОЗ по первичной медико-санитарной помощи, Алма-Ата, 1978 г.), в России в первой половине ХХ в. была создана лучшая в мире система детского здравоохранения, обеспечивающая быструю, квалифицированную, бесплатную помощь детям уже с первого дня болезни.

Говоря о нашей позиции, подчеркнем: мы также за реструктуризацию первичной медицинской помощи детям, в ней действительно накопился чрезмерный груз проблем. Наши предложения в контексте поднятой в статье проблемы сводятся к следующему.

1. Считаем целесообразным создавать службу ВОП по двум направлениям: 1) для взрослого населения; 2) отдаленных и малонаселенных районов, где он обслуживает взрослых и детей.

2. Как вариант института ВОП использовать групповой (бригадный) метод, когда первичную медико-санитарную помощь населению оказывает группа специалистов – терапевт, педиатр, акушер-гинеколог.

3. Узаконить как самостоятельную специальность участкового педиатра (педиатра первого контакта, педиатра общей практики).

4. Специально готовить педиатра в медицинском ВУЗе для работы в первичном звене на специализированных кафедрах (поликлинической и социальной педиатрии).

Очерк 6

Качество жизни в педиатрии: понятие, методологические подходы и возможности использования

А. А. Баранов, В. Ю. Альбицкий, И. В. Винярская

В последние десятилетия понятие «качество жизни» (КЖ) стало неотъемлемой частью здравоохранения, прочно вошло в клинические и медико-социальные исследования. В зарубежной педиатрии показатель КЖ активно используется в популяционных исследованиях для разработки возрастно-половых нормативов, осуществления мониторинга различных контингентов детей, оценки эффективности профилактических мероприятий, определения комплексного влияния хронических заболеваний на детей. В клинической медицине показатель КЖ входит в стандарты обследования и лечения больных, с его помощью осуществляют индивидуальный мониторинг в процессе лечения больного, оценивают эффективность терапии и прогноз заболевания. Критерий КЖ является неотъемлемым элементом рандомизированных клинических исследований и фармакоэкономических расчетов. По мнению зарубежных ученых, КЖ детей может служить конечной точкой в оценке эффективности медицинских вмешательств в области профилактики, лечения и реабилитации.

Основой для формирования современных представлений о КЖ в медицине является определение здоровья, которое было дано ВОЗ в 1948 г.: «здоровье это состояние полного физического, психического и социального благополучия, а не просто отсутствие болезней и физических недостатков».

ВОЗ были разработаны основополагающие критерии качества жизни человека конца ХХ в., которые лежат в основе современных представлений об этом показателе: физические, психологические, уровень самостоятельности, общественная жизнь, окружающая среда и духовность.

– Физические: сила, энергия, усталость, боль, дискомфорт, сон, отдых.

– Психологические: положительные эмоции, мышление, изучение, запоминание, концентрация внимания, самооценка, внешний вид, негативные переживания.

– Уровень независимости: повседневная активность, работоспособность, зависимость от лекарств и лечения.

– Общественная жизнь: личные взаимоотношения, общественная ценность субъекта, сексуальная активность.

– Окружающая среда: благополучие, безопасность, быт, обеспеченность, доступность и качество медицинского и социального обеспечения, доступность информации, возможность обучения и повышения квалификации, досуг, экология.

– Духовность: религия, личные убеждения.

Таким образом, КЖ является многомерной конструкцией, включающей в себя информацию об основных составляющих благополучия человека.

Традиционно состояние здоровья человека оценивалось только по объективным клиническим и лабораторно-инструментальным данным, что соответствует доминирующей биомедицинской модели.

В то же время, еще в 1959 г. R. Dubo высказал мнение, что здоровье и болезнь нельзя свести к понятиям анатомии, физиологии или психическим характеристикам. Единственным мерилом здоровья, на его взгляд, признается способность индивида функционировать приемлемым образом для него самого и для группы, частью которой он является. Таким образом, должна учитываться внутренняя оценка состояния, данная самим человеком, и у этой оценки появляются шансы стать общественно нормативной.

Многочисленные исследования, проведенные в США, Великобритании и Франции, позволили установить, что субъективные взгляды человека могут быть далеки от медицинской точки зрения. Было установлено, что самый значимый фактор – самооценка здоровья. Оказалось, что субъективное понятие здоровья играет большую роль, чем объективные показатели, т. е. представление людей о своем здоровье оказывается важнее самого «здоровья». Осознанный недуг – это не просто фактические когнитивные признаки нарушения здоровья, но также совокупность определенных нарушений, боли, утомления, страхов, чувства опасности и беспомощности.

По мнению ряда ученых, интегральной характеристикой здоровья является оценка КЖ. С 70‑х гг. ХХ в. под «здоровьем» чаще стали понимать такую форму жизнедеятельности, которая обеспечивает необходимое КЖ и достаточную ее продолжительность.

В педиатрии нет единого определения КЖ. По определению J. Bruil (1998), «качество жизни это восприятие и оценка ребенком различных сфер жизни, имеющих для него значение, и те ощущения, которые связаны для него с проблемами в функционировании».

Детская онкологическая группа определяет качество жизни как «многокомпонентную конструкцию, основанную как на объективных, так и на субъективных данных, включающую (но не ограниченную этим) социальное, физическое и эмоциональное функционирование ребенка и/или его или ее семьи». Или, например, КЖ, связанное со здоровьем, может быть определено «индивидуальным удовлетворением уровнем функционирования по сравнению с идеалом» (Varni J. W. и соавт., 2005; 2006).

По определению А. А. Новика и соавт. (2008), «качество жизни ребенка это интегральная характеристика физического, психологического и социального функционирования здорового или больного ребенка, основанная на его субъективном восприятии и/или субъективном восприятии родителей или других лиц из ближайшего окружения ребенка». На наш взгляд, это наиболее удачная и понятная дефиниция.

Концепция исследования КЖ является одним из образцов прогрессивного методологического подхода, основанного на принципах доказательной медицины, соединяющего как известные клинические традиции, так и новые взгляды и технологии здравоохранения.

В настоящее время в мире существует более 50 научных групп и институтов, занимающихся разработкой методов исследования КЖ. Создано несколько сотен методик, которые различаются как по объему, так и по спектру охвата аспектов этого понятия. Обилие методик имеет и негативную сторону, так как существенно затрудняет сравнение результатов и определение их достоверности в исследованиях, посвященных одной и той же проблеме.

С целью систематизации деятельности по изучению КЖ в 1995 г. во Франции был создан MAPI Research Institute, который координирует исследования в этой области, утверждает разработанные опросники и рекомендует их к применению. С 1992 г. выходит специальное издание «Журнал исследований качества жизни» («Quality of Life Research Journal»).

Пожалуй, одной из самых трудных задач в изучении КЖ, которая стояла перед исследователями, являлась необходимость создания инструмента, с помощью которого можно было бы количественно оценить такую характеристику, как качество.

Без цифровых значений невозможно проведение статистического анализа, установление корреляционных связей с клинико-функциональными и инструментальными показателями, оценка динамики, сравнение с результатами других исследований.

В 80–90 г. ХХ в. активно отрабатывалась методология оценки КЖ, на базе которой создано большинство международных инструментов, и придерживаться которой рекомендуется при разработке новых.

Основными инструментами для изучения КЖ в современной медицине являются стандартизированные опросники, разработанные с помощью психометрических методов.

Опросники по оценке КЖ составлены в форме тестов. Ответы могут носить бинарный характер («да»/«нет»), быть вариантами многопунктовой шкалы Ликерта (типа от «всегда» до «никогда») или представлять из себя визуальные аналоговые шкалы, к примеру, отрезки от 0 до 100 %, на которых опрашиваемому предлагается сделать отметку о выраженности изучаемого признака.

По назначению инструменты изучения КЖ делятся на общие и специальные. Общие опросники разработаны для оценки аспектов в целом, без учета определенной патологии, поэтому могут использоваться в популяционных исследованиях с целью выработки нормативов и выявления изменений КЖ в группах риска и группах с хроническими заболеваниями, а также для оценки эффективности программ здравоохранения.

Специальные опросники созданы для изучения КЖ больных, относящихся к определенной группе заболеваний, или имеющих конкретную нозологическую форму, они особенно чувствительны к изменениям показателей на фоне проводимого лечения за относительно короткий промежуток времени, в связи с чем их применяют для оценки эффективности метода лечения и испытаний фармакологических препаратов.

Опросники могут представлять из себя профиль – несколько шкал, описывающих разные параметры КЖ, или индекс – единое цифровое значение. Последние чаще всего используются в клинико-экономических исследованиях, в частности, для расчета QALY (quality-adjusted life-years – качественно сохранные годы жизни).

Согласно современной методологии опросники должны удовлетворять ряду требований.

Во‑первых, они должны быть универсальными (интегральными), то есть включать в себя все аспекты КЖ. Каждый аспект находит отражение в определенной шкале опросника, сформированной из ряда вопросов.

Во‑вторых, опросники должны иметь хорошие психометрические свойства.

Надежность (точность измерения) – вероятность отклонения случайной ошибки при использовании методики. Надежность оценивается с помощью определения воспроизводимости и внутреннего постоянства. Воспроизводимость определяется при двукратном заполнении опросников и отражает способность методики давать одинаковые результаты при одних и тех же условиях эксперимента – тест = ретест. Внутреннее постоянство оценивают путем вычисления коэффициента a-Кронбаха, который должен быть не меньше 0,7.

Валидность (достоверность) – способность опросника достоверно измерять именно ту характеристику, которая в нем заложена. Существует несколько вариантов валидности:

– внешняя – соответствие результатов данной методики и методики, валидность которой уже доказана;

– конструктивная – вклад каждого из разделов в итоговый показатель качества жизни (например, методом факторного анализа);

– дискриминативная – возможность различия в результатах с применением методики при различной степени тяжести заболевания.

Чувствительность – способность опросника выявлять изменения показателей КЖ в соответствии с возможными изменениями в состоянии респондента, т. е. достоверную динамику даже при незначительной выраженности.

В‑третьих, опросники должны быть краткими и простыми для понимания вне зависимости от возраста и уровня образования респондента.

Таким образом, наиболее достоверную и полную информацию о КЖ, связанным со здоровьем, можно получить, применяя методики с высокой валидностью, надежностью и чувствительностью.

Для того, чтобы использовать международный инструмент оценки КЖ в новой языковой популяции, необходимо произвести процедуру его культурной и языковой адаптации с последующей валидацией (проверкой психометрических свойств).

Культурная и языковая адаптация – процесс создания новой языковой версии опросника, концептуально эквивалентной оригиналу, но при этом ясной и простой для понимания и учитывающей этнолингвистические особенности популяции. Существуют строгие международные стандарты процедуры проведения лингвистической адаптации опросников, которых необходимо придерживаться.

Новая языковая версия обязательно должна пройти процедуру валидации – проверки психометрических свойств: надежности, валидности, чувствительности. Версия может быть использована в исследованиях, только если доказаны ее удовлетворительные психометрические свойства.

Общие принципы оценки КЖ детей и взрослых едины. В то же время существуют особенности изучения этого показателя в педиатрической практике, которые необходимо учитывать.

Ребенок оценивает свое КЖ при достижении им 5‑летнего возраста (self-report). До 5 лет КЖ детей оценивают родители, врачи, педагоги или другие доверенные лица (proxy-report).

К настоящему времени в педиатрии принят комплексный подход к оценке КЖ, т. е. учитывается мнение и детей и их доверенных лиц. В то же время, по данным большинства исследований, выполненных в этом аспекте, отмечаются значительные разногласия в оценке КЖ между респондентами (proxy-problem). Степень proxy-problem зависит от возраста, пола, состояния здоровья ребенка, пола родителей, аспекта КЖ и др.

Согласно данным ряда исследований, проведенных в последние годы, приоритет в оценке КЖ необходимо отдавать детям, так как они в состоянии надежно и адекватно оценить свое КЖ. Кроме того, доверенные лица, даже родители, не всегда достаточно информированы о ежедневной жизнедеятельности ребенка, особенно его психосоциальном функционировании, и их мнение можно учитывать в качестве дополнительного.

В то же время, у детей, не достигших 5 лет, детей с интеллектуальными и психическими нарушениями, детей, находящихся в тяжелом физическом состоянии, опрос доверенных лиц – единственная возможность оценить КЖ.

Возрастные особенности (age-specificity) основных составляющих качества жизни ребенка

Например, если у взрослых показателями физической и социальной активности является профессиональная деятельность, поведение в обществе, то у детей младшего возраста – уровень игровой активности, общение с детьми. В школьном возрасте социальное функционирование проявляется в адаптации ребенка в школе, его взаимоотношениях со сверстниками, школьной успеваемости.

В силу методологических особенностей оценки КЖ в педиатрической практике рекомендуется пользоваться опросниками, специально разработанными для детей и отвечающими ряду требований.

– Опросники должны быть максимально короткими, удобными для чтения и заполнения, понятными для детей всех возрастов, а также для родителей, независимо от уровня их образования.

– Опросник должен иметь широкий возрастной диапазон. Учитывая тот факт, что нельзя сравнивать результаты изучения КЖ, оцененного с помощью разных инструментов, широкий возрастной диапазон дает возможность анкетирования больших контингентов детей, как в популяционных, так и клинических исследованиях.

– Опросник должен соответствовать возрасту ребенка или разделен на блоки по возрастам. Это необходимо в силу вышеуказанных возрастных особенностей аспектов КЖ, а также корректировки вариантов ответов (дети до 8 лет не понимают промежуточных ответов типа «почти никогда»). У детей, не умеющих читать и писать, форма опросника предполагает их интервьюирование, что влияет на формулировку вопросов.

Возрастные особенности оценки КЖ определяют формат опросников. Для детей дошкольного возраста предпочтительнее использовать картинки. Некоторые картинки представляют из себя изображения человечков с различным выражением лица – от грустного, плачущего до смеющегося, или же животных.

– В опроснике должны присутствовать параллельные формы для родителей.

– Желательно наряду с общим блоком наличие блоков для отдельных заболеваний, что дает возможность комплексного подхода к оценке влияния болезни на разные аспекты КЖ и делает результаты сравнимыми.

– Опросник должен иметь хорошие психометрические свойства, быть удобен для статистической обработки и анализа результатов.

В последние годы за рубежом развивается компьютерный метод опроса, который имеет преимущества перед заполнением бумажной формы: дети более охотно участвуют в исследовании, данные не приходится переводить в электронный вид, что облегчает систематизацию и анализ данных.

Опросники оценки КЖ у детей также делятся на общие и специальные. К наиболее распространенным общим опросникам относят:

– Pediatric Quality of Life Inventory – PedsQLтм4.0 (Varni J. et al., USA).

– Child Health Questionnaire – CHQ (Landgraf J. et al., USA).

– TNO-AZL Child Quality of Life Questionnaire – TACQOL (Fekkes M., Verrips E. G., Vogels T. et al., Netherlands).

– TNO-AZL Preschool Children Quality of Life Questionnaire – TAPQOL (Brugman E., Fekkes M. et al., Netherlands).

– Qualite de vie du Nourisson – QUALIN (Manificat S., Dazord A., France).

– Child Health and Illness Profile-Adolescent Edition – CHIP-AE (Starfield B. et al., USA).

– Child Health and Illness Profile-Child Edition – CHIP-CE (Riley A. et al., USA).

– KINDL (German generic quality of life instrument for children) (Bullinger M., Ravens-Sieberer U. Germany).

В настоящее время для изучения КЖ российских детей разработаны русские версии общих опросников PedsQLтм4.0, CHQ, TACQOL, KINDL и QUALIN.

Специальные инструменты для оценки КЖ детей существуют для следующих разделов педиатрии: аллергологии, ревматологии, дерматологии, эндокринологии, неврологии, онкологии, гематологии, кардиологии, гастроэнтерологии, стоматологии, болезней ЛОР-органов.

Для русскоязычной популяции разработаны версии опросников Pediatric Asthma Quality of Life Questionnaire (PAQLQ) и Childhood Asthma Questionnaire (CAQ) для оценки КЖ детей с бронхиальной астмой, Childhood Health Assessment Questionnaire (CHAQ) – специфический инструмент изучения КЖ детей, больных ревматоидным артритом, а также специфические модули опросника PedsQL.

Отдельную группу составляют инструменты для оценки симптомов, к которым причисляют единичные шкалы (визуально-аналоговые, цифровые оценочные и т. д.), опросники для оценки отдельных симптомов (боль, слабость, депрессия и т. д.) и опросники для оценки спектра симптомов. Большинство опросников данной группы предназначены для оценки боли и слабости.

Для проведения клинико-экономического анализа разработаны специальные инструменты. Эти опросники отличаются от обычных инструментов оценки КЖ и называются «многоатрибутивными мерами полезности». Основной особенностью является получение в результате опроса коэффициента в диапазоне от 0 до 1, так называемого стандартизированного коэффициента, или балла полезности или утилитного индекса. Эти индексы используются для подсчета QALY (Quality-adjusted life-year – год жизни, прожитый качественно), который применяется в анализе «стоимость – полезность».

Сферы применения показателя КЖ в педиатрии очень широки. Основные из них представлены ниже.

1. Медико-социальные исследования, в частности:

– оценка КЖ здоровых детей с целью разработки оптимальных критериев этого показателя, что позволяет выделить группы риска и сравнивать КЖ здоровых и больных детей;

– определение региональных особенностей КЖ;

– разработка и всестороннее обоснование новых профилактических программ;

– проведение мониторинга групп риска и оценка эффективности профилактических мероприятий.

2. Изучение влияния различных заболеваний на КЖ детей, позволяющее оценить индивидуальную реакцию ребенка на болезнь, степень его дезадаптации, закономерности изменения показателя КЖ в зависимости от нозологической формы, а также на разных стадиях болезни.

3. Использование показателя КЖ как метода индивидуального мониторинга с целью оценки эффективности проводимой терапии и ее коррекции.

4. Оценка КЖ как дополнительного критерия прогноза течения и исхода заболевания, особенно в паллиативной медицине.

5. Экспертиза новых методов лечения, лекарственных препаратов – согласно международным критериям при проведении рандомизированных исследований в случае одинаковой клинической эффективности разных методов предпочтение отдается методу лечения, при котором наблюдается наиболее выраженное улучшение КЖ пациентов.

6. Использование критерия КЖ как компонента клинико-экономических расчетов для оценки эффективности различных медицинских технологий.

Исследование качества жизни в педиатрии – перспективный метод оценки состояния здоровья, позволяющий дополнить традиционное клинико-лабораторное и инструментальное обследование субъективным мнением ребенка о своем благополучии. Применение показателя качества жизни как критерия эффективности профилактических, лечебных и реабилитационных вмешательств способствует улучшению качества оказания медицинской помощи детскому населению.

Список литературы

1. Баранов А. А., Альбицкий В. Ю., Винярская И. В. Изучение качества жизни в педиатрии. М.: Союз педиатров России, 2010. – 272 с.

2. Винярская И. В. Качество жизни детей как критерий оценки состояния здоровья и эффективности медицинских технологий (комплексное медико-социальное исследование): Автореф. дис. … докт. мед. наук. – М., 2008. – 45 с.

3. Дмитриева Е. В. Социология здоровья: методологические подходы и коммуникационные программы. – М.: ЦЕНТР, 2002. – 223 с.

4. Новик А. А., Ионова Т. И. Руководство по исследованию качества жизни в медицине. – М: ОЛМА медиагрупп», 2007. – 315 с.

5. Bruil J., Maes S., Le Coq L. et al. The development of the How Are You? (HAY), a quality of life questionnaire for children with a chronic illness // Quality of Life News Letter. – 1998; 3: 9.

6. Bullinger M., Ravens-Sieberer U. Health related quality of life assessment in children // Eur. Rev. Appl. Psy. – 1995; 189: 245–254.

7. Feeny D. Evaluation of HRQOL in special population: children // Qual. Life Res. – 2000; 9 (3): 246.

8. Landgraf J., Abetz L. Measuring health outcomes in pediatric populations: issues in psychometric and application // In: Quality of Life and Pharmacoeconomics in clinical trials. 2nd Ed., Eds. Spilker B. Philadelphia: Lippincott-Raven Publishers. – 1996. – P. 793–802.

9. Matza L. S., Swensen A. R., Flood E. M. et al. Assessment of health-related quality of life in children: A review of conceptual, methodological and regulatory issues // Value in Health. – 2004; 7 (1): 79–92.

10. Ravens-Sieberer U. Special aspects of the quality of life of children // Dtsch Med. Wochenschr. – 2006; 12; 131 (19 Suppl. 1): 27–30.

11. Varni J. W., Burwinkle T. M., Seid M. et al. The PedsQLтм4.0 as a pediatric population health measure: Feasibility, reliability, and validity // Ambul. Pediatrics. – 2003; 3: 329–341.

12. World Health Organization Constitution. Geneva: Basic Documents, 1948.

Очерк 7

QALY – новые возможности использования показателя качества жизни в отечественной педиатрии

В. Ю. Альбицкий, И. В. Винярская

На современном этапе развития медицины одним из важных показателей оценки состояния здоровья пациента является его качество жизни. Уровень качества жизни, связанного со здоровьем, может выступать одним из критериев эффективности технологии в рамках конкретного заболевания или проблемы. Однако при таком подходе затруднительно будет проводить сравнение между различными вмешательствами, при различных заболеваниях и т. д. Нельзя оценить, какой прирост уровня качества жизни ребенка является решающим для принятия того или иного решения. Кроме того, существует множество инструментов оценки КЖ со своими шкалами, баллами и т. д., затрудняющими процесс сравнения, при котором требуется универсальный показатель.

В последнее время в здравоохранении стали активно использоваться т. н. динамические исследования оценки здоровья, включающие «модели индексов статуса здоровья», наиболее известными из которых являются индексы QALY и DALY.

Наиболее часто применяют индекс QALY (Quality-adjusted life-year – год жизни, скорректированный на качество), который включает в себя как количественные (ожидаемая продолжительность жизни), так и качественные (качество жизни) критерии, сопряженные с медицинскими вмешательствами.

Это универсальный показатель результата, связанный со здоровьем, применимый для всех людей и всех заболеваний, что позволяет проводить сравнение между различными нозологиями, стратегиями медицинской помощи и исходами. Кроме того, в соответствии с международными рекомендациями, сохраненные годы качественной жизни являются оптимальным критерием эффективности. Во многих странах QALY считается основным показателем при решении вопроса о включении медицинской технологии в список видов помощи, финансируемых государством (или системой медицинского страхования).

Индекс QALY получается путем умножения длительности рассматриваемого интервала времени, выраженного в годах, на стандартизированный коэффициент, принимающий значение от 0,0 до 1,0 и отражающий связанное со здоровьем качество жизни пациента в этом интервале времени. Состояние абсолютного здоровья оценивается как 1, смерть – 0, при некоторых заболеваниях, когда состояние больного оценивается как худшее, чем смерть, данный показатель может принимать отрицательные значения. Этот коэффициент выражает уровень полезности, который может рассматриваться, попросту говоря как уровень качества жизни.

Все существующие методы расчета стандартизированных коэффициентов подразделяют на методы прямых и непрямых оценок.

Методы прямых оценок чаще используют при оценке полезности индивидуальных клинических программ или при принятии страховых решений. К данным методам относятся метод стандартной азартной игры (методы стандартных рисков «standard gamble»), метод временных компромиссов (time trade-off) и визуально-аналоговые шкалы – ВАШ (visual analog scale). Каждый из методов предлагает пациенту оценить различные исходы заболевания. Метод визуально-аналоговых шкал используется наиболее часто при применении прямых способов оценки, он проще в использовании как для пациента, так и для исследователя. Пациенту предлагается отметить на шкале эквивалент состояния своего здоровья с учетом того, что 1 (10 или 100, в зависимости от цены деления шкалы) характеризует состояние полного здоровья, а 0 – наихудшее состояние здоровья или смерть. Необходимо отметить, что методы прямых оценок практически (кроме использования ВАШ в некоторых случаях) не применяются в педиатрии в силу своей сложности для детей.

Методы непрямых оценок наиболее часто применимы при проведении популяционных исследований, когда необходимо оценить КЖ не отдельного индивида, а группы людей, выделенных по некому определенному признаку (заболеванию, состоянию здоровья и т. д.). К этим методам относят различные стандартизированные опросники, позволяющие пациенту оценить состояние своего здоровья, отвечая на вопросы с предлагаемыми вариантами ответов на них. Опросники как правило хорошо структурированы, наглядны и просты в заполнении и поэтому являются наиболее удобным для пациента методом оценки состояния здоровья. Эти опросники отличаются от обычных инструментов оценки КЖ и называются «многоатрибутивными мерами полезности». Основной особенностью является получение в результате опроса коэффициента в диапазоне от 0 до 1, т. н. стандартизированного коэффициента, или балла полезности, или утилитного индекса.

Наиболее часто используемые в настоящее время инструменты для оценки меры полезности, которые могут использоваться в педиатрии. – EQ-5, HUI, SF-36 (SF-6D), 15D©, AQoL. Сложность выбора подходящего инструмента для проведения какого-либо исследования заключается в том, что на данный момент не существует «золотого стандарта» опросника для получения баллов QALY. Каждый опросник имеет свою методику расчета и описания состояния, предлагает разное количество вариантов ответа на схожие вопросы, а также описывает разное количество «состояний здоровья», что затрудняет соотнесение результатов, полученных при использовании более чем одной методики, и также не позволяет оценить, какой из инструментов дает более точную информацию. Основными требованиями, предъявляемыми к инструментам, являются валидность метода, его чувствительность, способность к воспроизведению результата, удобность использования как для пациента, так и для врача.

EQ-5 (European quality of life) – стандартный инструмент для оценки КЖ. Работа над его созданием велась с 1987 г. группой ученых из разных стран, объединившихся в организацию The EuroQol Group для совместной работы в области оценки КЖ. Целью создания данного инструмента было получение универсального опросника, используемого для проведения исследований в европейском регионе. Полученный инструмент представляет собой документ, состоящий из двух частей: первая – непосредственно опросник, вторая – визуально-аналоговая шкала, дающая дополнительную информацию о состоянии здоровья пациента.

Первая часть инструмента состоит из 5 вопросов, позволяющих оценить 5 параметров КЖ (подвижность, уход за собой, обычная активность, боль/дискомфорт и тревога/депрессия). На каждый вопрос предлагается 3 варианта ответа. Заполнение формы занимает около 5 мин и позволяет адекватно оценить состояние здоровья больного на момент проведения исследования.

Визуально-аналоговая шкала представляет собой шкалу длиной 20 см, верхним делением которой является 100, что соответствует идеальному состоянию здоровью, а нижним, соответственно, 0 – наихудшее состояние, смерть. Больному предлагается провести горизонтальную линию на уровне, соответствующем его оценке своего состояния здоровья.

С помощью компьютерной программы производят перевод полученной в обеих частях инструмента информации в баллы полезности, которые уже можно применять для дальнейшего анализа. Инструмент позволяет оценить 243 состояния здоровья.

EQ-5 переведен на 102 языка (в том числе имеется русская версия) и используется в ряде стран для проведения клинических исследований и для оценки КЖ пациентов с разными видами патологии.

Разработаны формы для самостоятельного заполнения больным (self-report), заполнение близким человеком или врачом (proxy-report), а также версия для проведения опроса по телефону. С помощью EQ-5 возможно оценивать состояние здоровья взрослых людей и подростков (от 12 лет); детская версия опросника в настоящий момент находится на стадии разработки.

У данного метода есть ряд преимуществ: чувствителен при острых состояниях, использование для расчета QALY, он недорог, прост в заполнении, переведен на многие языки, наиболее легализован на международном уровне. Однако есть и недостатки: невысокая чувствительность при менее острых состояниях, всего 3 варианта ответа на каждый вопрос, описывающий определенную характеристику КЖ, что может говорить о невысокой чувствительности метода при хронических заболеваниях.

Другим получившим широкое распространение инструментом для оценки КЖ является HUI (Health Utility Index). Данный инструмент был разработан в Канаде более 30 лет назад и сейчас представлен тремя версиями опросника: HUI1, HUI2 и HUI3 (последняя версия была разработана в 1990 г.). Для каждой из модификаций разработана своя классификационная система состояний здоровья. В настоящее время при проведении исследований, клинических испытаний и популяционных опросов для оценки КЖ людей в целом чаще используют вторую и третью версию опросника. HUI2 и HUI3 хорошо дополняют друг друга, добавляя ценную информацию при проведении исследования с одновременным использованием обеих версий, позволяют более точно оценить состояние больного. Опросник состоит из 15 вопросов, посвященных разным сферам деятельности человека (способность передвигаться, боль, эмоциональное состояние, зрение, слух, речь, когнитивные функции, ловкость), на каждый вопрос предлагает 5–6 вариантов ответа, что позволяет повысить чувствительность данного инструмента. При совместном использовании второй и третьей версии HUI возможно оценить более 1 000 000 уникальных состояний здоровья.

Существует разделение HUI на общий опросник, специфические версии – для различных клинических состояний, и специально разработанную версию для детей старше 5 лет. Данный инструмент удобен при проведении клинических исследований и популяционных опросов во многих странах (проведено более 300 исследований более чем в 20 странах), является детальным, многофункциональным, надежным, валидным инструментом для оценки состояния здоровья. Данные, полученные с помощью HUI, могут быть использованы в анализе стоимость – эффективность и стоимость – полезность.

Существует форма инструмента для самостоятельного заполнения, proxy-заполнения, для проведения интервью, компьютерный вариант, а также телефонная версия. Для детей от 5 лет – proxy-версия, от 12 лет – self-версия. HUI 2/3 позволяет оценить состояние здоровья больного за последнюю неделю, за 2 нед, за 4 нед или текущее состояние на момент проведения исследования. Уникальной особенностью данного инструмента является то, что изначально версия HUI2 была разработана специально для использования в педиатрии для оценки КЖ детей, рожденных с недостаточной массой тела, что говорит о перспективах использования метода в педиатрии.

Еще одним часто используемым инструментом для оценки КЖ является SF-36 (Short Form), разработанный в 1992 г. в США и с тех пор получивший широкое распространение во многих странах. Первоначально инструмент был создан для оценки влияния системы здравоохранения США на здоровье граждан, однако сейчас имеет гораздо более широкое применение и используется для определение КЖ и состояния здоровья населения с различными заболеваниями.

В 2002 г. была разработана дополнительная модификация инструмента – SF-6D, которая, по сути, служит средством перевода результатов, получаемых с помощью SF-36 в экономические оценки, т. е. позволяет исследователю получить определенные значения QALY, которые дальше могут быть использованы в экономическом анализе.

SF-36 описывает 18 000 возможных состояний здоровья взрослого населения и подростков с 14 лет, имеет версии для самостоятельного заполнения, проведения интервью, телефонного опроса, а также компьютерный вариант. С помощью инструмента можно оценить состояние здоровья пациента за последние 4 нед (стандартная форма) или за последнюю неделю (при острых состояниях).

SF-36 переведен на многие языки и использовался для проведения клинических исследований (в том числе международных) более чем в 50 странах. Существует переведенная на русский язык версия опросника.

15D© (15‑dimensional health-related quality of life measure) – инструмент, разработанный в Финляндии для оценки КЖ. Работа над созданием 15D началась в конце 70‑х гг., последняя модификация опросника была создана в 1992 г. 15D является многопрофильным инструментом для оценки КЖ, связанного со здоровьем, результаты, полученные в исследованиях с его применением, могут быть использованы при оценке эффективности медицинских вмешательств, анализе «стоимость – эффективность».

Сам опросник представляет собой форму, состоящую из 15 параметров КЖ: подвижность, зрение, слух, дыхание, сон, питание, речь, ограничения, связанные со здоровьем, обычная активность, психическое состояние, симптомы и дискомфорт, депрессия, боль, жизнеспособность, сексуальная активность. Каждый показатель предлагается оценить по 5‑балльной шкале, что позволяет добиться высокой чувствительности метода.

Версия 15D рассчитана для оценки КЖ взрослого населения (старше 16 лет), для подростков (12–15 лет) разработана версия 16D, а для детей 8–11 лет – 17D. Основой для создания инструмента для детей и подростков послужил взрослый опросник 15D.

Существует 3 формы заполнения 15D – самостоятельное заполнение (self-report), proxy-версия и форма для проведения интервью. При проведении исследования оценивается КЖ человека на текущий момент.

Опросник переведен на 25 языков (существует перевод взрослой версии 15D на русский язык), используется для проведения исследований во многих странах европейского региона, как на индивидуальном, так и на популяционном уровне. Основными направлениями использования метода являются оценка эффективности терапевтических и хирургических медицинских вмешательств, эффективность реабилитационных программ, а также общие популяционные исследования.

Основным преимуществом метода является его высокая чувствительность, специфичность и доступность.

В 90‑е гг. в Австралии был разработан опросник AQoL (Assessment of Quality of Life), основной целью его создания была разработка многопрофильного инструмента для измерения индекса полезности для проведения экономического анализа, индивидуального измерения КЖ и населения в целом. Опросник позволяет оценить 5 аспектов КЖ пациента: непосредственно болезнь, способность жить независимо, физические возможности, психологическое функционирование и социальные взаимоотношения. Для описания каждого из аспектов предлагается ряд вопросов с 4–6 вариантами ответа на них. Количество вопросов для каждой секции инструмента зависит от используемой модификации опросника (существует 4 модификации для взрослых и одна для подростков).

AQoL широко используется в Австралии для проведения клинических исследований, как индивидуальных, так и популяционных. Опросник переведен на 4 языка. В основном AQoL оценивает КЖ взрослого населения, однако недавно появилась специальная форма для подростков. Разработаны версии инструмента для самостоятельного заполнения, интервью и телефонного опроса. Опросник удобен в использовании, ответ на вопросы, как правило, занимает не более 1–2 мин, при этом оценивается состояние пациента за последнюю неделю.

Бесспорными преимуществами метода являются его высокая чувствительность, легкость в заполнении, бесплатный доступ к инструменту. К сожалению, AQoL не имеет детского аналога, что ограничивает его использование в педиатрии.

В 2008 г. в Великобритании началась работа по созданию специального инструмента для оценки КЖ детей – CHU9D (Child Health Utility 9D). Опросник имеет 9 измерений: беспокойство, грусть, боль, усталость, утомленность, работа в школе, сон, повседневная жизнь и возможность принимать участие в ежедневной деятельности, каждый из параметров оценивается по 5‑балльной шкале. Данный инструмент был разработан специально для детей, с использованием доступного ребенку подбора слов. Инструмент прошел психометрическое тестирование среди здоровых детей и в клинике, где были продемонстрированы высокие показатели валидности и надежности.

В настоящее время существует 2 версии опросника: для детей 7–9 и 9–11 лет, однако ведется работа над созданием версии для детей более раннего и старшего возраста, также разрабатывается proxy-версия для детей младшего возраста.

Существуют определенные трудности внедрения данной модели в отечественную педиатрическую практику. Во‑первых, это связано с ограниченным выбором методик, разработанных для детей, и отсутствием русских версий методик. Во‑вторых, необходимо сформировать базу данных стандартизированных коэффициентов для различных состояний, возникающих в детском возрасте, а это очень трудоемко. И все эти коэффициенты должны быть получены с использованием общей унифицированной методологии. Только это условие позволит в дальнейшем принимать обоснованные решения по оптимизации лечебно-профилактической помощи детям. В настоящее время в отечественной педиатрии подобные коэффициенты отсутствуют.

Использование методологии оценки QALY имеет большие перспективы в медицине и, в частности, в педиатрии. Он может применяться для решения различных задач, таких как:

– мониторинг здоровья детского населения и сравнение состояния здоровья между различными сообществами, регионами и странами;

– вычисление ожидаемой продолжительности жизни с учетом ее качества;

– расчет индексов различных состояний здоровья во времени;

– оценка отдаленных результатов вмешательств на здоровье;

– изучение масштаба выгоды, полученной от различных вмешательств, на качество и продолжительность жизни пациента;

– в клинико-экономическом анализе.

В 70‑е гг. было предложено включить в экономические расчеты эффективности медицинских вмешательств категорию КЖ и признать этот показатель неотъемлемым элементом анализа «стоимость – эффективность». Этот подход нашел дальнейшее развитие в анализе «стоимость – полезность» или, по-другому, стоимостно-утилитарный анализ. Он был разработан в 80‑е гг. Эффективность лечения при этом оценивают как его полезность для здоровья. Данный тип анализа позволяет определить, насколько соотносятся стоимостные затраты с улучшением здоровья, т. е. КЖ, больного, представленного в виде QALY.

Данный метод имеет преимущество перед другими методами клинико-экономического анализа. Во‑первых, он дает возможность объединить ожидаемую продолжительность жизни и ее качество. Во‑вторых, использование стандартного критерия эффективности позволяет сравнивать эффективность методов лечения совершенно разных заболеваний, течение которых оценивают с помощью различных клинических показателей.

Таким образом, внедрение методологии получения показателей QALY в педиатрии позволит расширить возможности и повысить качество оценки эффективности лечебно-профилактических вмешательств.

Список литературы

1. Аннеманс Л. Экономика здравоохранения для неэкономистов. Введение в концепции, методы и трудности экономической оценки в здравоохранении. – М.: Ньюдиамед, 2010. – 120 с.

2. Воробьев П. А., Авксентьева М. В., Борисенко О. В. и др. Клинико-экономический анализ. – М.: Ньюдиамед, 2008. – 778 с.

3. Гринхальх Т. Основы доказательной медицины. – М.: ГЭОТАР-Медиа, 2006. – 240 с.

4. Ермаков С. П. Современные возможности интегральной оценки медико-демографических процессов. – М., 1996. – 61 с.

5. Экономика здравоохранения: Учебное пособие / под ред. И. М. Шеймана. – М.: ТЕИС, 2001. – 324 с.

6. Ягудина Р. И., Куликов А. Ю., Литвиненко М. М. QALY: история, методология и будущее метода // Фармакоэкономика. – 2010; 1: 7–11.

7. Bush J. W., Chen M. M., Patrick D. L. Health status index in cost-effec-tiveness analysis of PKU programme. – NY: Hospital Research and Educational Trust, 1973: 172–208.

8. Drummond M. F., Sculpher M. J., O`Brien B. J. et al. Methods for the economic evaluation of health care programmes. – Oxford: Oxford University Press, 2005: 2–22.

9. Gold M. R., Siegel J., Russell L., Weinstein M. Cost-effectiveness in health and medicine. – New York: Oxford University Press, 1996.

10. Muennig P. Designing and Conduction Cost-Effectiveness Analysis in Medicine and Health Care. – San Francisco: Jossey-Bass, 2002.

11. Tolley K. What are health utilities? – London: Hayward Medical Commu-nications, 1997.

12. Torrance G. W. Measurement of health status utilities for economic appraisal // J. Health Economics. – 1986: 5: 1–30.

13. Torrance G. W. Utility approach for measuring health-related quality of life // J. Chron. Dis. – 1987: 40 (6): 593–600.

14. Williams A. Calculating the global burden of disease: time for a strategic reappraisal? // Health Economics. – 1999; 8: 1–8.

15. Zeckhauser R. J., Shepard D. S. Where now for saving lives? // Law and Contemporary Problems. – 1976; 40 (4): 5–45.

Очерк 8

Комплексная оценка состояния здоровья детей с использованием показателя качества жизни

В. Ю. Альбицкий, И. В. Винярская

В настоящее время наиболее информативным и доступным инструментом оценки состояния здоровья детей на индивидуальном, групповом и популяционном уровне являются профилактические медицинские осмотры, по результатам которых дается комплексная оценка состояния здоровья.

«Методика комплексной оценки состояния здоровья детей при массовых врачебных осмотрах» разработана более 30 лет назад Институтом гигиены детей и подростков Минздрава СССР под руководством С. М. Громбаха [7]. Методика основана на 4 критериях:

– наличие или отсутствие на момент проведения исследования хронических заболеваний;

– уровень функционального состояния основных органов и систем;

– степень сопротивляемости организма неблагоприятным воздействиям;

– уровень достигнутого развития и степень его гармоничности [7].

На основании одновременного учета всех критериев детей подразделяют на 5 групп здоровья: I группа – здоровые дети, II – здоровые дети с функциональными или морфологическими отклонениями от нормы, пограничными состояниями, часто болеющие острыми респираторными заболеваниями, III группа – дети с хроническими заболеваниями в состоянии компенсации, с сохраненными функциональными возможностями организма, IV – дети, страдающие хроническими заболеваниями в состоянии субкомпенсации, со сниженными функциональными возможностями, V группа – дети, больные хроническими заболеваниями в состоянии декомпенсации, дети-инвалиды.

Методика, несомненно, доказала свою информативность и целесообразность использования, позволила унифицировать подход к оценке состояния здоровья детей на всей территории России, способствовала усилению профилактической направленности педиатрии.

В то же время критерии, на которых основана комплексная оценка, являются отражением только физического компонента здоровья. Сам С. М. Громбах в 1984 г. указывал на то, что биологической оценки недостаточно для комплексного подхода к проблеме, поскольку многие дети, которые с чисто врачебных позиций не могут считаться здоровыми, на деле вполне справляются со своими социальными функциями и, стало быть, представляют собой вполне полноценных членов общества. В связи с этим возникает необходимость более детальной характеристики здоровья, оценки его уровня или степени, основанной на степени реализуемых возможностей, т. н. степени социальной дееспособности, или социальной адаптации. Ученым впервые было предложено разделение детей на социальные группы здоровья, которые могут не совпадать с традиционными группами медицинского здоровья [5].

Много предложений по совершенствованию методики было высказано другими ведущими учеными. Так, по мнению В. Ю. Альбицкого и А. А. Баранова, традиционный подход к оценке состояния здоровья детей не учитывает факторов риска социально-гигиенического порядка, в результате чего два здоровых ребенка, но один с высокой, а другой – с низкой степенью социальной активности относятся к I группе здоровья, хотя вероятность заболеть у них разная. Авторами было предложено дополнить комплексную оценку еще одним критерием – степенью наличия факторов риска [1].

И. М. Воронцов указывал на необходимость внедрения оценки здоровья с точки зрения возможностей социальной адаптации, дееспособности ребенка [4].

Предложение С. М. Громбаха и И. М. Воронцова было поддержано Ю. Е. Вельтищевым, который также выделил 4 группы социального здоровья в дополнение к медицинским [3].

По мнению А. А. Баранова, для качественно нового этапа развития гигиены детства и профилактической педиатрии необходимо расширение арсенала единых и адекватных критериев здоровья на основе отождествления понятия здоровья с функциональными возможностями и дееспособностью организма ребенка [2].

Необходимость расширения числа критериев оценки состояния здоровья детей обусловлена тем, что дети, относимые к одной и той же группе, неоднородны по уровню биологической и психосоциальной адаптации, имеют различную динамику роста и развития, протекания патологических процессов [2]. Так, среди детей I и II групп здоровья выделяют детей групп риска, со сниженными функциональными и адаптационными возможностями. Также крайне неоднородна III группа, формирующаяся по факту наличия хронического заболевания, при этом не всегда учитывается тяжесть процесса, частота обострений, а также адаптация ребенка к заболеванию. Возможно, необходимо разделение групп на подгруппы.

На наш взгляд, новым критерием оценки состояния здоровья детей может стать показатель КЖ, под которым подразумевается субъективная оценка человеком своего физического, психологического и социального благополучия. Понятие КЖ основано на составляющих определения здоровья, данного ВОЗ: «здоровье – это состояние полного физического, душевного и социального благополучия, а не только отсутствие болезней и физических дефектов» [10].

Существует несколько причин, по которым качество жизни может использоваться как критерий комплексной оценки состояния здоровья детей.

– КЖ является субъективным показателем, который в сочетании с объективными медицинскими данными может обеспечить комплексный подход к оценке здоровья. В данном случае будет учтено мнение самого ребенка о своем благополучии, которое может отличаться от мнения врача.

– КЖ само по себе – комплексный показатель, который не только дает представление о физической, эмоциональной и социальной адаптации ребенка, но и избавляет от необходимости проведения дополнительных трудоемких тестов, в частности, психологических, что затруднительно в практической педиатрии.

– КЖ является количественной методикой, что значительно упрощает оценку результатов и делает их сравнимыми.

– Метод изучения КЖ недорог, прост в использовании и высокоинформативен, что отвечает требованиям, предъявляемым к методикам профилактических осмотров.

Попытка модификации комплексной оценки состояния здоровья детей с использованием критерия КЖ была предпринята сотрудниками Центрального НИИ организации и информатизации здравоохранения. Авторами предложено распределение детей на 4 группы здоровья по признаку заболеваемости, 3 группы здоровья с учетом характеристики качества жизни и 2 группы, основанные на оценке условий жизни семьи [8].

Несмотря на актуальность и новизну такого подхода, хотелось бы отметить его методологическую неточность. Авторы использовали международный опросник по оценке качества жизни детей PedsQL как основу, изменив формулировку вопросов, в то время как это является нарушением авторских прав создателей опросника. По международным требованиям, новый опросник нуждается в адаптации и валидации для подтверждения его психометрических свойств, результаты данных процедур авторами не представлены, что делает результаты исследования сомнительными [9]. Наконец, не приведены данные, полученные в ходе комплексной оценки состояния здоровья детей с использованием разработанной методики, поэтому предложенное деление на группы не очень убедительно.

На наш взгляд, для изучения КЖ необходимо пользоваться международными инструментами, созданными по строгим стандартам и прошедшими проверку психометрических свойств в мультицентровых исследованиях. Что касается включения показателя КЖ в комплексную оценку состояния здоровья детей, то на наш взгляд здесь возможны 2 варианта: оценка КЖ как отдельного блока наряду с традиционными группами здоровья и включение КЖ как дополнительного (пятого) критерия непосредственно в комплексную оценку.

В первом случае группы медицинского здоровья остаются неизменными, дополняясь группами здоровья по критерию качества жизни, по аналогии с социальными группами здоровья, предложенными С. М. Громбахом и Ю. Е. Вельтищевым.

Во втором случае может произойти пересмотр групп здоровья детей с учетом КЖ. Возможно, как уже было отмечено, есть необходимость в разделении групп на подгруппы. Например: двое детей, относящихся ко II группе здоровья – один имеет хорошие показатели КЖ, таким образом попадая во II А подгруппу, у другого КЖ снижено, т. е. снижены возможности социальной адаптации, имеется высокий риск хронизации имеющихся нарушений здоровья, развития психосоматических заболеваний. Такой ребенок нуждается в медицинском наблюдении, консультации психолога, возможно, помощи социального работника, и может быть отнесен во IIВ подгруппу здоровья.

Аналогично, ребенок из III группы, находясь в состоянии компенсации заболевания и имея хорошие показатели КЖ, т. е. не имея ограничений в разных видах функционирования, может быть отнесен к IIIА подгруппе или даже ко II группе, а ребенок также с компенсированным состоянием, но сниженными показателями КЖ относится уже к IIIВ подгруппе.

Естественно, для научного обоснования включения КЖ в комплексную оценку состояния здоровья детей требуется большой объем наблюдений, серьезная статистическая обработка с применением современных методов, разработка стандартов КЖ с учетом возрастно-половых и медико-биологических показателей.

Важным обстоятельством, с точки зрения авторов руководства для врачей «Оценка здоровья детей и подростков при профилактических медицинских осмотрах», является то, что работа по усовершенствованию методики комплексной оценки состояния здоровья не терпит отлагательств, «т. к. в последнее время различные авторы в своих исследованиях используют другие методические подходы (собственные или заимствованные, разработанные для других целей). Это приведет к тому, что исчезнет возможность сопоставлять данные о состоянии здоровья, получаемые в различных регионах» [цит. по 2, стр. 19].

Таким образом, согласно представленным соображениям, внедрение показателя КЖ как дополнительного критерия позволит модифицировать существующую методику комплексной оценки состояния здоровья детей, причем сделать это на новом, современном уровне, с использованием международных подходов, а применение стандартного инструмента сделает результаты сравнимыми на любой территории.

Список литературы

1. Альбицкий В. Ю., Баранов А. А., Пуртов И. И. О комплексном подходе к выделению детей группы риска // Сборник научных работ «Проблемы управления здоровьем матери и ребенка». – М., 1987. – С. 160–168.

2. Баранов А. А., Кучма В. Р., Сухарева Л. М. Оценка здоровья детей и подростков при профилактических осмотрах (руководство для врачей). – М.: Издательский Дом «Династия», 2004. – 168 с.

3. Вельтищев Ю. Е. Проблемы охраны здоровья детей России // Российский вестник перинатологии и педиатрии. – 2000; 1: 5–9.

4. Воронцов И. М. Здоровье и нездоровье ребенка как основа профессионального мировоззрения и повседневной практики детского врача // Российский педиатрический журнал. – 1999;2: 6–13.

5. Громбах С. М. Социально-гигиенический аспект оценки состояния здоровья детей и подростков // Вестник АМН СССР. – 1984; 4: 75–80.

6. Дмитриева Е. В. Социология здоровья: методологические подходы и коммуникационные программы. – М.: Центр, 2002. – С. 90.

7. Методические рекомендации по комплексной оценке состояния здоровья детей и подростков при массовых врачебных осмотрах. – М., 1982. – 18 с.

8. Методология оценки состояния здоровья детей различных возрастных периодов по критериям качества их жизни (методическое пособие). – М., 2005. – 28 с.

9. Новик А. А., Ионова Т. И. Руководство по исследованию качества жизни в медицине. СПб.: Нева, М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002. – 321 с.

10. World Health Organization Constitution. Geneva: Basic Documents, 1948.

Очерк 9

Предотвращение потерь здоровья детского населения – концептуальные подходы

А. А. Баранов, В. Ю. Альбицкий, Р. Н. Терлецкая, Д. И. Зелинская

Динамика показателей, характеризующих состояние здоровья, в течение длительного периода наблюдения показывает негативные тенденции, несмотря на осуществление мер социальной политики государства, направленных на охрану здоровья населения, а также интенсивный рост расходов на здравоохранение. Это обусловило необходимость поиска принципиально новых подходов к оценке здоровья, которые позволили бы более эффективно и рационально планировать и расходовать ресурсы здравоохранения [1].

По мере развития эпидемиологического перехода (замены острых инфекционных заболеваний в структуре смертности на хронические неинфекционные заболевания) эффективность системы здравоохранения стала все чаще ставиться под сомнение. Это в первую очередь было вызвано тем, что растущие расходы системы здравоохранения не сопровождались адекватным улучшением показателей здоровья населения и ростом продолжительности жизни. Проблема распределения ресурсов еще более усугубилась в последние годы, т. к. научные исследования в области медицины и огромные ресурсы медицинской промышленности дали инструменты диагностики лечения и профилактики болезней, которые во много раз превышают экономические возможности по их внедрению.

На рубеже 1970‑х гг. в европейских странах сформировалась идеология, которая предлагала сосредоточиться на тех проблемах, средства для решения которых разработаны медицинской наукой, а технологии доступны специалистам лечебно-профилактических учреждений [2].

Поиск адекватных индикаторов для корректной оценки здоровья в соответствии с современной концепцией воплощает понимание того, что состояние здоровья населения далеко не исчерпывается лишь характеристикой преждевременной смертности, что необходимы сведения о несмертельных последствиях болезней, о качестве жизни больных, имеющих хронические заболевания, о социальных аспектах ухудшения здоровья. Ключевое место в оценке бремени болезней принадлежит инвалидности с учетом ее высокой распространенности, выраженности и разнообразия социально значимых последствий.

Первоначально основой для расчета служили сведения о распространенности инвалидности в отдельных возрастных группах по данным опросов или исследований, при этом предполагалось, что статус инвалида ведет к полной утрате здоровья (DFLE – disability free life expectancy[49]). Учет степени инвалидности привел к разработке показателей, учитывающих влияние патологии на КЖ пациента (QALY-Quality – Adjusted Life Years[50]). Наиболее детальная проработка методологических и статистических вопросов использования демографических методов для обобщенной количественной оценки здоровья населения нашла свое выражение в подходе, ориентированном на использование новой идеологии – глобального бремени болезней населения [3, 4]. Через 20 лет после появления показателей QALY в рамках того же самого концептуального подхода были сформированы показатели DALY для расчета числа человеколет жизни с коррекцией на ограничение жизнедеятельности в связи с нарушениями здоровья. Эти показатели также имеют комплексную структуру. Показатель DALY (Disability-Adjusted Life Years)[51] учитывает, во‑первых, потери в результате преждевременной смертности, которая определяется как разница между фактическим возрастом на момент смерти и ожидаемой продолжительностью жизни в этом возрасте для населения с низким уровнем смертности, и, во‑вторых, утрату здоровых лет жизни в результате наступления инвалидности, тяжесть которой дифференцирована. Дальнейшим развитием этих идей является оценка продолжительности жизни, скорректированной с учетом нарушений здоровья (DALE-disability adjusted life expectancy), для чего используют оценки распространенности нарушений здоровья, взвешенные с учетом тяжести таких нарушений.

Эти разработки основаны на определении продолжительности жизни в здоровом состоянии или с нарушениями (потерянные годы жизни). Концептуальной основой таких моделей («моделей индексов статуса здоровья») является представление здоровья человека как непрерывно изменяющегося «мгновенного состояния здоровья» (instantaneous total health), коэффициенты которого на оси времени (континууме) принимают значения от соответствующего оптимальному самочувствию до соответствующего максимальному уровню болезни (смерти).

С течением времени популярность методов анализа с использованием QALY постоянно увеличивалась, хотя дебаты по теоретической обоснованности и практическому значению показателей продолжаются и в настоящее время. Начало дебатов было положено в 1980 г., когда были определены условия вычисления QALY для оценки эффективности мероприятий по повышению уровня здоровья [5]. Авторы показали, что постановка задачи максимизации QALY в условиях многофакторного влияния мероприятий правомерна при ряде ограничений, снижающих практическую значимость результатов анализа. После продолжительных обсуждений показатели QALY были рекомендованы как стандарт при анализе рентабельности медицинских мероприятий [6–8]. На сегодняшний день в большинстве экономических оценок используется вся структура показателей QALY.

С начала нового века ВОЗ включила показатель ожидаемой продолжительности жизни без инвалидности в систему показателей мониторинга деятельности систем здравоохранения и публикует в своем ежегодном докладе «О состоянии здравоохранения в мире» показатели ожидаемой продолжительности жизни без инвалидности по всем странам. На сегодняшний день опубликованы данные за 1999–2002 гг. За 2002 г. были представлены показатели DALY при всех причинах (болезнях) по 194 странам. В России этот показатель (27 353 лет на 100 000 населения) более чем в 2 раза выше, чем в Англии (12 790), США (14 266) и в 3 раза выше, чем в Японии (10 430). Самый низкий показатель DALY при всех причинах в целом в 2002 г. был зарегистрирован в Исландии – 9 863, самый высокий – в Сьерра Леоне (94 806 лет на 100 000 населения) [9].

Анализ данных зарубежной литературы показал, что DALY также широко используется в эпидемиологических исследованиях (эффективность программ при малярии, лепре, различных эпидемиях у взрослых и детей) и клинических исследованиях (эффективность лечения онкологических, сердечно-сосудистых заболеваний, травм) [10–12].

В России существуют определенные трудности в использовании системы показателей «моделей индексов статуса здоровья» в связи с отсутствием ряда базовых аутентичных коэффициентов [13]. Исследования состояния здоровья показали, что на региональном уровне в России отсутствуют закономерности, характерные для всего мира. Принимаемые решения не подкрепляются экономическими обоснованиями, принятыми сегодня в международной практике и основанными на современной теории глобального бремени болезней населения. Кроме этого, большинство территорий страны по критериям экономического развития пока могут быть охарактеризованы как территории с довольно низкими показателями уровня жизни населения [14].

В европейских странах сведения о распространении нарушений здоровья и связанных с ними ограничений жизнедеятельности формируются на основе опросов и специальных обследований населения. В России сведения об инвалидности получают в рамках ведомственной статистики по результатам медико-социальной экспертизы [15].

Это обстоятельство требует адаптации разработанных методик оценки потерь здоровой жизни к условиям отечественной информационной среды и определения особенностей их интерпретации. Актуальность такого подхода в текущих условиях обусловлена высокой заболеваемостью российского населения, чрезмерно высокими показателями инвалидности и смертности населения, а также неоконченной реорганизацией системы здравоохранения, слабой экономикой страны.

Следует особо отметить, что в настоящее время исследование предотвратимой смертности в России практически не включает проблемы смертности детей, прежде всего – детей раннего возраста. Это представляется важным, т. к. установлено, что до 60 % случаев смерти на первом году жизни и до 80 % – в подростковом возрасте обусловлены предотвратимыми причинами [16]. Кроме того, в российских исследованиях учитывается опыт европейских стран и возможности их систем здравоохранения по предупреждению летальных исходов, но не имеется национальной классификации и списка причин, скорректированных с учетом возможностей системы здравоохранения [17].

Для создания системы научно-обоснованного моделирования управленческих решений по сокращению потерь здоровья детского населения страны и систематизации исследований в этой области НЦЗД РАМН была разработана «Концепция сокращения предотвратимых потерь здоровья детского населения России». В основу концептуального подхода положена идея расчета потерь лет здоровой жизни детей на разных этапах утраты здоровья (жизнь с хроническим заболеванием, инвалидностью и смерть как максимальный уровень болезни), а также возможность их предотвращения исходя из современных знаний и практики здравоохранения.

Формирование Концепции проводилось по следующим направлениям:

– создание понятийного аппарата в целях Концепции;

– определение необходимых источников информации для оценки предотвратимых потерь здоровья детского населения и описание тех сведений, которые можно и необходимо из них получить;

– разработка классификации предотвратимых причин при хронических заболеваниях, инвалидности и преждевременной смертности, рейтинг которых будет неодинаковым;

– модификация расчета потерь лет здоровой жизни в детском возрасте;

– моделирование программ сокращения потерь здоровья у детскогонаселения.

Настоящая Концепция предполагает определение потерь продолжительности здоровой жизни за счет хронического заболевания, инвалидности или смертности на основании возраста ребенка в момент начала события. Предполагается, что к потерям здоровья относятся такие состояния, которые, начавшись, сопровождают ребенка в течение последующей жизни. При этом жизненный цикл ребенка может включать все стадии последовательного перехода состояний от изначально длительно/пожизненно текущего заболевания или формирования при определенных условиях хронической формы болезни к инвалидности и далее смерти, а также разные варианты сочетания стадий перехода.

Предотвратимость потерь здоровья может изучаться по классам болезней или отдельным нозологическим формам в гендерном аспекте как среди детского населения в целом, так и по отдельным возрастам или возрастным группам, а также в разрезе административных делений (город, район, регион, РФ).

Источниками информации являются официальные статистические данные. Помимо этого используют сведения различных баз данных, в том числе системы ОМС, и регистров больных различными заболеваниями, содержащих общие сведения о ребенке и подробную информацию о самом заболевании. Для установления параметров предотвратимости исходов болезней производят анализ медицинских документов, а также социологическое исследование мнения врачей и родителей о качестве медицинской помощи и возможности предотвращения данного конкретного состояния ребенка.

К параметрам предотвратимости отнесены этапы, на которых могут возникать или быть предупреждены те или иные исходы болезни – на этапе профилактики поведенческих факторов риска, своевременной диагностики и адекватного лечения. Данные этапы выделены в соответствии с Европейской классификацией предотвратимых потерь населения [18].

Изучение и анализ статистической информации, случаев хронических заболеваний, инвалидности и смертности, данных социологического исследования является основой для разработки классификации предотвратимых причин при этих состояниях, а также даст основание для их ранжирования, что важно для моделирования алгоритмов принятия решений. Разработка классификации предотвратимых причин осуществляется и по данным опроса компетентных специалистов с учетом специальности, места и стажа работы.

На основании полученных данных проводят оценку груза потерянных лет здоровой жизни с помощью критерия DALY, который служит задаче обнаружения основных проблем, стоящих перед службами общественного здоровья в определенном регионе.

Определены необходимые сведения для расчета критерия DALY у детей (средняя продолжительность жизни при рождении, возраст наступления случая хронизации процесса/инвалидности/смерти, число случаев, численность изучаемого населения и др.).

Особенностью расчета критерия DALY у детей, по нашему мнению, является отсутствие необходимости дисконтирования, которое используется для уравнивания в правах на вмешательства, направленных на продление и сохранение здоровой жизни молодых и пожилых членов общества. В данном случае детское население относят к молодому возрасту.

Данные медико-статистического анализа, изучения качества медицинской помощи и социологического исследования дают информацию о том, какая патология и в каком возрасте приводит к наиболее выраженным потерям лет здоровой жизни в количественном выражении. На основании этих данных возможен расчет экономических затрат/потерь в связи с различными состояниями. Рассчитывают рейтинг предотвратимости заболеваний, классов болезней, их степень (полностью или частично предотвратима, непредотвратима), а также значимые факторы для предотвращения инвалидности и смертности для разных классов болезней или отдельных заболеваний.

Следующим важным компонентом Концепции сокращения потерь здоровья является непосредственно моделирование решений о приоритетных действиях на различных этапах возможного сокращения потерь здоровья: профилактика, своевременная диагностика, адекватное лечение – на основании полученных данных и в соответствии с медико-экономическими расчетами эффективности помощи. На этапе организационного моделирования предполагается определение последовательности решения проблем, в нашем случае – сокращение потерь здоровья детей. – и четкий алгоритм их решения, в первую очередь концентрируя внимание на зонах неэффективности.

Таким образом, используются основные свойства организационной модели: она отвечает на вопросы «что, как, где, кто, когда, почему» в той строго очерченной области, в которой для нее имеются алгоритмы и данные; удовлетворяет принципам минимальности и полезности (охватывает только то, что необходимо для принятия важных решений, все остальное не учитывается).

Раздел моделирования предлагает схему (алгоритм) поэтапного проведения оценки потерь здоровья в детском возрасте в различных ситуациях и выбора мер для их сокращения. Для этого потребуется дополнительное изучение взаимосвязи заболеваемости, инвалидности и смертности с ресурсами здравоохранения, разработка «турнирной» таблицы эффективности вмешательств.

С целью определения возможности использования критерия DALY для оценки динамики потерь здоровья у детей исследования проведены при болезнях органов дыхания (БОД) на региональном уровне на примере Калужской области.

Изучали тенденции заболеваемости, инвалидности и смертности при болезнях органов дыхания среди детского населения Калужской области по данным официальной статистики за период 2004–2008 гг. (форма 12, 19, демографические сборники). Объектом исследования послужило детское население в возрасте от 0 до 17 лет, численность которого составляла около 152,1 тыс. человек. Показатели заболеваемости, инвалидности и смертности также сравнивали с данными официальной статистики по Центральному федеральному округу (ЦФО) и Российской Федерации (РФ) в целом. Тенденцию процесса определяли путем моделирования трендов с применением прикладных программ.

Средний возраст возникновения БОД, признания инвалидности и смерти изучали на основании данных медицинских документов (формы 111/у, 096/у, 097/у, 112/у, 003/у). С этой целью проведена экспертная оценка 280 случаев заболеваемости, 58 случаев инвалидности и 48 случаев смерти в связи с БОД.

Анализ данных официальной статистики позволил установить неблагоприятные тенденции в заболеваемости БОД среди детского населения Калужской области. На фоне интенсивного снижения инвалидности заболеваемость и смертность повышаются, и трудно оценить истинные тенденции процесса в связи с данной патологией (рис. 1–3). Только расчет интегрированного показателя даст ответ, каковы на самом деле потери здоровья детей различных возрастных групп при БОД.

Рисунок 1. Общая и впервые установленная заболеваемость болезнями органов дыхания детей в возрасте 0–14 и 15–17 лет в РФ, ЦФО и Калужской области, ‰

Рисунок 2. Инвалидность, обусловленная болезнями органов дыхания, у детейразличных возрастных групп Калужской области, ‰

Рисунок 3. Смертность от болезней органов дыхания детей в возрасте 0–14 и 15–17 лет в РФ, ЦФО и в Калужской области, ‰

В результате исследований были получены все необходимые данные для расчета DALY в связи с заболеваниями БОД детского населения Калужской области. Так, известно население в возрасте до 17 лет включительно, число случаев БОД и наиболее значимых (в плане инвалидности и смертности) заболеваний (таких, как бронхиальная астма и пневмония). Рассчитан средний возраст возникновения БОД в целом, бронхиальной астмы и инвалидности при них, а также средний возраст смертности при пневмонии. Ожидаемая продолжительность жизни рассчитана на основе ожидаемой продолжительности жизни при рождении в Калужской обрасти, данные о которой ежегодно публикуются в демографических сборниках Росстата. Сравнивали два крайних года периода наблюдения.

В связи с тем, что случаи смерти детей от бронхиальной астмы отмечаются очень редко, в расчет не включали потерянные годы здоровой жизни в связи со смертностью, при пневмонии не включали потерянные годы в связи с заболеваемостью и инвалидностью.

При проведении сравнения показателей DALY 2004 г. с показателями 2008 г. было установлено увеличение потерянных лет как в целом, так и на 100 000 детского населения (табл. 1). При этом при бронхиальной астме и пневмонии данные различия были достоверными с 45 484,09 до 65 920,91 (p < 0,05) и c 215,34 до 337,15 (p < 0,05) лет на 100 000, соответственно.

Таблица 1. DALY при болезнях органов дыхания детей в Калужской области (абс./лет на 100 000 детского населения)

Примечание. * – достоверные различия по сравнению с 2004 г., p < 0,05.

Повышение DALY при БОД в целом отмечалось на 10,7 % и, хотя, это повышение не было достоверным, разница была значительной и составляла 25 535,56 лет.

Вместе с этим потерянные годы требуют внесения поправки в связи с тем, что в возрасте 20 лет и далее КЖ здоровых людей снижается в силу возраста, поэтому нами было проведено дисконтирование (приведение к сопоставимости показателей) с 3 % поправкой. Число потерянных лет здоровой жизни сократилось, но сохранилось то же соотношение, т. е. повышение DALY, которое было достоверным при бронхиальной астме и пневмонии.

Таким образом, оценку груза потерянных лет здоровой жизни возможно проводить при помощи критерия DALY. Предлагаемый критерий DALY, адаптированный для детского возраста, это среднее число лет жизни одного ребенка определенного возраста, прожитых с хроническим заболеванием/инвалидностью или же потерянных в связи с преждевременной смертью.

При некоторых заболеваниях для расчета критерия DALY используют не все составляющие (заболеваемость, инвалидность и смертность), что определяется их значимостью для потери здоровья. Одни заболевания не приводят к формированию инвалидности, другие очень редко бывают причиной смерти.

Критерий DALY можно использовать для оценки эффективности системы медицинской помощи, медицинской службы и реабилитации, здравоохранения в целом, при планировании и экспертизе программ, проектов (национальных, региональных), мероприятий, для определения медико-экономической эффективности и построения прогнозов применительно к предотвратимости хронических форм заболеваний, инвалидности и смертности.

Список литературы

1. Михайлова Ю. В., Шестаков М. Г., Мирошникова Ю. В. и др. Предотвратимые потери здоровья населения как объект анализа // Экономика здравоохранения. – 2008; 2: 37–42.

2. Rutstein D. D., Berenberger W., Chalmers T. C., Child G. C., Fischmen A. P., Pen-in E. B. Measuring the quality of medical care // N. Engl. J. Med. – 1976; 294: 582–588.

3. Murray C. J. L. and Lopez A. D. Quantifying Disability: Data, Methods and Results // Bulletin of the World Health Organization. – 1994; 72: 481–494.

4. Murray CJ. L. Quantifying the Burden of Disease: the Technical Basis for Disability-Adjusted Life Years//Bulletin of the World Health Organization. – 1994; 72: 429–445.

5. Pliskin J. S., Shepard D. S., Weinstein M. C. Utility functions for life years and health status // Operations Research. – 1980; 28: 206–224.

6. Bleichrodt H., Johannesson M. The validity of QALYS: an experimental test of constant proportional trade-off and utility independence // Medical Decision Making. – 1996; 17: 21–32.

7. Gold M. R., Siegel J. E., Russell L. B. (Eds). Cost-effectiveness in health and medicine. – New York: Oxford University Press, 1996.

8. McPake B., Kumaranayake L., Normand C. Health economics. An inter-national perspective. – London: Routledge, 2002. – 84 p.

9. World Health Organization Organisation. Mondiale de la Sante Department of Measurement and Health Information. December 2004. – URL: www.who.int/evidence/bod

10. Aran Bares M., Gispert R., Puig X, Puigdefabregas A., Tresserras R. Geographical distribution and time trends in avoidable mortality in Catalonia, Spain (1986–2001) // Gac. Sanit. – 2005; 19 (4): 307–315.

11. The Global Burden of Disease. 2004 update. – WHO. Library Cataloguing-in-Publication Data. – 2008. – 160 p.

12. Treurniet H. F., Boshuizen Н. С., Harteloh P. P. Avoidable mortality in Europe (1980–1997): a comparison of frends // J. Epidemiol Community Health. – 2004 Apr. – 58 (4). – P. 290–295.

13. Орлов В. И., Сабгайда Т. П., Антонюк В. В. Этапы развития методов оценки экономических потерь, связанных со здоровьем населения // Информационно-аналитический вестник. Социальные аспекты здоровья населения. – 2009. – № 5. – http://vestnik.mednet.ru

14. Баранов А. А., Альбицкий В. Ю. Смертность детского населения России. – М.: Союз педиатров. – 2009. – 392 с.

15. Социально-экономические аспекты инвалидности / под ред. Ю. В. Михайловой, А. Е. Ивановой. М.: РИО ЦНИИОИЗ. – 2006. – 136 с.

16. Westerling R. Commentary: evaluating avoidable mortality in developing countries-an important issue for public health // Int. J. Epidemiol. – 2001. – V. 30, № 5. P. 973–975.

17. Баранов А. А., Яковлева Т. В., Альбицкий В. Ю. и др. Сокращение предотвратимых потерь здоровья детского населения – стратегия социальной педиатрии // Российский педиатрический журнал. – 2008. – № 4. – С. 6–8.

18. Holland W. W. European Community Atlas of Avoidable Death. Second edition. Volume one. Commission of the European Communities Health Services Research Series No. 6. Oxford Medical Publications 1991.

Часть II

Состояние и тенденции здоровья детского населения россии

Очерк 10

Проблемы и результаты изучения заболеваемости детского населения России

А. А. Баранов, В. Ю. Альбицкий, А. А. Модестов

Изучение заболеваемости, в том числе заболеваемости детского населения, является темой традиционной темой для социально-гигиенической науки в России. Эта особенность имеет глубокие исторические корни. Начало было положено земской медицинской статистикой, представители которой изучали заболеваемость в связи с условиями жизни населения.

Исследование заболеваемости выходит далеко за рамки интересов академической науки, т. к. в результатах заинтересовано множество потребителей: медицинские учреждения, органы управления здравоохранением, страховщики, территориальные фонды ОМС, фарм. производители и др., каждый из которых использует информацию для решения своих вопросов.

Широкомасштабное исследование заболеваемости детского населения России проводится с 2007 г. в отделе социальной педиатрии Научного центра здоровья детей РАМН. Это вызвано несколькими причинами:

– в последний раз подобное исследование выполняли более 40 лет назад;

– изменилась социально-экономическая ситуация в стране, что отразилось как на здоровье детского населения, так и на системе организации медицинской помощи;

– оценка состояния здоровья является одним из главных критериев выбора приоритетов оказания профилактических и лечебно-реабилитационных услуг;

– появились новые информационные возможности для изучения заболеваемости на всех уровнях, начиная от муниципального учреждения здравоохранения и заканчивая территориальными фондами ОМС.

К настоящему времени в стране накоплен колоссальный опыт, демонстрирующий как позитивные стороны, так и проблемы, связанные с изучением заболеваемости, к которым относятся:

– понятийный аппарат;

– методическое обеспечение;

– информационные ресурсы (электронные базы ОМС, медицинских учреждений, страховых медицинских организаций).

Понятийный аппарат заболеваемости значительно сложнее, чем, например, дефиниция смертности уже потому, что болезнь – явление динамичное, в том числе порой не препятствующее выполнению ребенком деятельности, адекватной возрасту и нервно-психическому развитию. Именно поэтому существует значительное число определений понятия «заболеваемость», и дискуссия по этому предмету, в том числе и на международном уровне, до сих пор продолжается (табл. 2.)

Таблица 2. Основные определения заболеваемости

Разнообразие в терминологии есть во многом отражение сложности самого феномена заболеваемости. В целях сопоставимости результатов научных исследований существует потребность в стандартизации терминологического аппарата.

Наиболее достоверно состояние здоровья отражают показатели накопленной и исчерпанной заболеваемости, дефиниция которых требует особого внимания исследователей.

Накопленная заболеваемость включает в себя все заболевания, зарегистрированные в течение календарного года, дополненные случаями хронических заболеваний, по которым были обращения в анализируемом году и в двух предшествующих анализу годах [6]. Дефиниция «исчерпанная заболеваемость» по В. А. Медику [4] применительно к взрослому и детскому населению представляет собой общую заболеваемость по обращаемости, дополненную случаями заболеваний, выявленных при медицинских осмотрах и данными по причинам смерти.

Под исчерпанной заболеваемостью применительно к детскому населению нами понимается показатель накопленной заболеваемости за 3 года, дополненный случаями заболеваний, диагностированных при углубленных медицинских осмотрах.

Следующий аспект проблемы – методический. Существует значительное число подходов к изучению заболеваемости. Сюда относят статистические методы, создание и анализ электронных баз данных, анкетирование населения, экспертный метод в разных его вариациях, метод моментных наблюдений, углубленные медицинские осмотры и многое другое. Применение каждого из них тесно связано с наличием определенного вида информации.

Наиболее универсальным источниками информации о заболеваемости являются сведения об обращаемости за медицинской помощью. Однако, здесь существуют следующие ограничения:

– в содержательном отношении это неполнота регистрации событий (при заболевании не всегда обращаются за медицинской помощью);

– в методическом отношении – несопоставимость объектов исследования;

– в информационном плане – значительная потеря доступных полицевых данных при своде информации из учетных в отчетные формы.

Современные методы изучения заболеваемости по обращаемости предполагают использовать накопленные случаи болезней за 3 календарных года. Это позволяет зафиксировать заболевания, требующие наблюдения с той или иной периодичностью, но отмеченные как диагноз однократно. (А. М. Мерков и соавт., 1968).

Ограничения источника медицинской статистики хорошо известны. Достаточно сказать, что возрастные группировки, отраженные в форме ф. 12 «Сведения о числе заболеваний, зарегистрированных у больных, проживающих в районе обслуживания ЛПУ (0–14 лет и 15–17 лет)», не дают информации о каждой возрастной группе детского населения, что в конечном итоге отражается на всех видах планирования, в том числе и обеспечения потребности в продукции фармрынка. Из-за значительных недостатков, ведущих к искажению результатов в отчетах учреждений, этот метод подвергался справедливой критике.

В содержательном отношении это неполнота регистрации событий, обусловленная тем, что в поле зрения попадают лишь случаи обращения за медицинской помощью, что далеко не отражает истинную картину распространенности патологии и ее последствий.

В методическом плане главной проблемой является несопоставимость объектов исследования: учитываются случаи обращения за медицинской помощью, а не лица, страдающие определенными видами патологии. Существующая система медицинской статистики не позволяет свести сведения о заболеваемости по обращаемости в различные виды медицинских учреждений на одно лицо.

С учетом представленных выше особенностей в НЦЗД РАМН выполнено НИР «Комплексное медико-социальное исследование заболеваемости детского населения РФ».

Методы

Особенностью проведения работ по изучению заболеваемости является полнота регистрации патологии в связи с дифференциацией специальных видов помощи. Традиционно в нашей стране достаточно широко используется методика выкопировки заключительных диагнозов из больших массивов амбулаторных карт ф. 112/у «История развития ребенка», которая позволяет установить повозрастную заболеваемость детей. Полученные сведения заносят в специально разработанные таблицы для последующей обработки. На обработку одной амбулаторной карты уходит в среднем 10–12 мин. Примером такой технологии являются исследования общей (В. Ф. Капитонов [4] на сельском врачебном участке) и накопленной заболеваемости (З. Н. Айвазова в г. Махачкала) [1].

Большое внимание изучению заболеваемости детского населения уделяется в Республике Беларусь [3]. Авторы описывают формы государственной статистической отчетности, введенные в с 1997 г. и позже. На их основе формируется информация о повозрастной заболеваемости детей и результатах их профилактических осмотров. Создана автоматизированная система учета результатов диспансеризации и их обработки.

В РФ в настоящее время одним из информационных ресурсов, позволяющим проанализировать уровень заболеваемости детей и подростков, является база данных системы обязательного медицинского страхования (ОМС). В лаборатории медико-социальных проблем охраны здоровья детей отдела социальной педиатрии НЦЗД РАМН разработано программное обеспечение «SOC/PEDIATRIA-3» (свидетельство о регистрации № 2011610938), которое позволило получить необходимую информацию и произвести автоматизированный расчет показателей накопленной и исчерпанной заболеваемости.

Для работы были использованы файлы dbf-формата из базы данных программы по регистрации пациентов «Поликлиника», куда вводятся сведения из учетной формы № 025/у, а именно – paspor.dbf, содержащий паспортные данные (неперсонифицированная информация), и diagn.dbf, содержащий данные по заболеваемости, отражающие учет заболеваемости по обращаемости. В связи с тем, что электронная запись посещений АПУ регистрируется медицинскими статистами с начала информационного обеспечения поликлиники, сами файлы не ограничивают временной интервал исследования, а также объем исследуемого контингента. Для текущей работы были экспортированы данные за 3 года – 2006, 2007 и 2008 гг., с 1 января по 31 декабря включительно. Обработка полученных файлов позволила рассчитать накопленную и исчерпанную заболеваемость.

Результаты исследования

Исследование проводилось в 3 этапа. На первом осуществлялась разработка методологии изучения заболеваемости. Этому разделу были посвящены методические рекомендации по изучению заболеваемости (2008), инструкция по изучению заболеваемости и алгоритм изучения заболеваемости (2009).

На втором этапе осуществляется подбор территорий для исследования по разработанному алгоритму.

На третьем этапе произведен углубленный анализ, сопоставлены территориальные особенности заболеваемости, уточнялись региональные здоровье формирующие факторы.

В рамках первого этапа исследования по материалам государственной статистики была изучена динамика заболеваемости и инвалидности детского населения России.

Было выявлено 2 типа динамики показателей. Первый тип – соответствие трендов заболеваемости и инвалидности. В качестве примера мы использовали показатели по следующим классам: эндокринные заболевания, болезни уха и сосцевидного отростка, врожденные аномалии и психические расстройств (рис. 4).

Рисунок 4. Динамика заболеваемости детей 0–14 и 15–17 лет (на 100 тыс.), инвалидности детей 0–17 лет (на 10 тыс.)

Второй тип – обратная зависимость динамики показателей – снижение инвалидности при росте заболеваемости при патологии органов пищеварения, кожи и подкожной клетчатки, костно-мышечной и мочеполовой систем (рис. 5).

Рисунок 5. Динамика заболеваемости детей 0–14 и 15–17 лет (на 100 тыс.), инвалидности детей 0–17 лет (на 10 тыс.)

Следовательно, в первом случае полученные результаты свидетельствуют об ухудшении ситуации по данным видам патологии, поздней диагностике, некачественном лечении и реабилитации. Во втором случае – о своевременной диагностике и достаточно эффективном лечении указанных болезней.

Важное значение для анализа имеет регистрация заболеваемости по обращаемости. Электронные базы поликлиник и статистика ОМС открывают большие возможности, поскольку впервые позволяют свести заболеваемость на одно лицо и получить уникальные данные в части возраста, пола, повода обращения, длительности страхового случая, стоимости лечения и т. д.

Форма государственной отчетности № 12 дает возможность оценить ситуацию по заболеваемости только по двум возрастным периодам (0–14 и 15–17 лет). Во втором случае у подростков имеет место половая дифференциация.

Таблица 3. Возрастные особенности общей заболеваемости на 1000 соответствующего детского населения по базе ОМС

При анализе электронной базы фонда ОМС Красноярского края нами установлены возрастные особенности общей заболеваемости в части заболеваний органов пищеварения и эндокринной системы, где, начиная с возраста 1–14 лет, преобладают девочки (табл. 3). Следует отметить, что рост болезней органов пищеварения напрямую связан со стоматологической патологией, которая учитывается в этом же классе. Данное обстоятельство может свидетельствовать либо о более частой обращаемости с профилактической целью, обусловленной медицинской активностью родителей о стоматологическом здоровье ребенка, либо о том, что стоматологическое здоровье у девочек в возрасте 1–14 лет исходно хуже, чем у мальчиков, что и будет установлено нами в рамках третьего этапа исследования.

Представляет интерес и сезонность обращаемости за помощью на примере заболеваний органов дыхания (рис. 6).

Рисунок 6. Сезонность обращаемости детей за амбулаторно-поликлинической и стационарной помощью (на примере болезней органов дыхания)

Данный феномен не является открытием, но вполне может быть использован в качестве оценки эффективности планирования профилактических мероприятий, эффективности лечения, диспансеризации у различных групп детского населения на уровне муниципального здравоохранения. На разработку подобных критериев оценки эффективности работы учреждений здравоохранения обращает внимание Минздравсоцразвития РФ.

Особенностью нашего исследования является методология, базирующаяся на изучении накопленной заболеваемости по обращаемости за 3 года. Авторство этого подхода принадлежит А. А. Роменскому (1969), который организовал обработку вручную нескольких десятков тысяч амбулаторных карт. Сорок лет спустя нужно было найти инструментарий, соответствующий современным возможностям, позволяющий получить на просто накопленную заболеваемость за 3 года, но получить такие данные на одно лицо. Именно этим и отличается наш подход в рамках специально разработанной компьютерной программы Соцпедиатрия-2.

Исследованием были охвачены дети, проживающие в краевых (областных центрах), малых городах и сельских районах.

Накопленная заболеваемость по обращаемости в 2006–2008 гг., сравнивалась с общей за 2008 г. Исследование показало, превышение накопленной заболеваемости над общей у детей составило от 1,3 до 1,7 раза, у подростков – от 10 % до 30 %.

Таким образом, накопленная по данным трехлетней обращаемости заболеваемость обнаружила существенно более высокие уровни, чем фиксирует текущая статистика. Однако и эти показатели могут оказаться не полными за счет тех категорий пациентов, которые крайне редко обращаются в амбулаторно-поликлинические учреждения.

Следующий этап нашего исследования был связан с комплексными медицинскими осмотрами детей и интеграцией этих данных для расчета исчерпанной заболеваемости.

Результаты сравнительного анализа накопленной и исчерпанной заболеваемости для детей 0–14 лет по г. Красноярску представлены в табл. 4.

Таблица 4. Соотношение накопленной и исчерпанной заболеваемости детей 0–14 лет в г. Красноярске

В целом, превышение исчерпанной заболеваемости составило всего 3,8 %, т. е. показатели оказались очень близки. По отдельным видам патологии результаты различаются. Так, в случае болезней крови и болезней глаза показатели исчерпанной заболеваемости оказались ниже накопленной в пределах 18–15 %, т. е. довольно заметно. Полученные результаты возможны лишь в том случае, если в ходе медицинских осмотров диагнозы у части пациентов были сняты. По остальным видам патологии отмечается превышение показателей исчерпанной заболеваемости над уровнями накопленной. По отдельным заболеваниям оно составляет от 2–3 % до 16–17 %. Это болезни органов пищеварения и врожденные аномалии.

Таким образом, сведения о накопленной заболеваемости, полученные с использованием современных информационных возможностей, лишь незначительно отличаются от уровней, полученных с применением традиционных подходов – медицинских осмотров, потребовавших привлечения на территориях значительных людских и финансовых ресурсов. Те коррективы, которые в уровни заболеваемости вносят результаты осмотров, не меняют принципиально представления о состоянии здоровья детей, так, как это было получено при сравнении текущей и накопленной заболеваемости. Можно предположить, что сведения об истинных уровнях детской заболеваемости, могут быть оперативно получены с использованием инновационных подходов и использованы для принятия оперативных и тактических организационных решений.

Особый интерес представляет сопоставление данных исчерпанной заболеваемости в сравнении с данными обращаемости, которые помимо влияния социально-экономических, климато-географических, этно-культурных и иных особенностей, испытывают влияние факторов, связанных с системой здравоохранения: материально-техническим состоянием учреждений, кадровым потенциалом, качеством оказания помощи и пр.

В качестве примера приведены результаты сравнительного анализа заболеваемости детей 0–14 лет по Красноярску и Казани. Краевой и республиканский центры обладают заведомо лучшей инфраструктурой оказания педиатрической помощи, чем малые города и сельские районы.

Выделены три типа соотношений общей и исчерпанной заболеваемости.

Первый тип представлен тремя видами патологии: инфекционными заболеваниями, болезнями кожи и врожденными аномалиями.

Во всех трех случаях показатели общей заболеваемости в Красноярске и Казани были близки, различаясь в пределах 10–15 %. По результатам исследования уровни исчерпанной заболеваемости оказались очевидно выше в обеих территориях. Однако превышение исчерпанной заболеваемости оказалось различным. Как видно на рис. 7, показатели исчерпанной детской заболеваемости в Казани в 1,5–2 раза выше, чем аналогичные уровни в Красноярске.

Рисунок 7. Первый тип – уровни заболеваемости по обращаемости близки, истинной – существенно различны

Второй тип представлен заболевниями эндокринной и косно-мышечной системы (рис. 8), в отношении которых уровни общей заболеваемости существенно различались (от 2 до 6 раз).

Рисунок 8. Второй тип – различия по общей заболеваемости по обращаемости выше, чем по исчерпанной

Проведенное исследование показало, что показатели исчерпанной заболеваемости стали относительно близки. В случае болезней эндокринной системы можно говорить о гипердиагностике заболеваний на уровне первичного звена в Казани, поскольку по результатам осмотров диагнозы были сняты почти в 2/3 случаев. В случае болезней костно-мышечной системы на уровне первичного звена не выявлялась значительная часть патологии, поскольку по результатам осмотров показатель вырос почти вдвое.

Третий тип соотношений представлен болезнями глаз и заболеваниями мочеполовой системы. Уровни общей заболеваемости в Казани и Красноярском крае различались от 1,5 до 4,5 раз. По результатам исследования исчерпанная заболеваемость по данным видам патологии увеличилась в обеих территориях. Но различия при этом не только не сократились, но существенно выросли до 3‑х раз.

Проведенный анализ и выявленные различия закономерно подводят нас к третьему этапу исследования, на котором должны быть даны ответы о природе найденных закономерностей. На основе исследования факторов, влияющих на заболеваемость детского населения должны быть разработаны рекомендации по предотвратимости потерь здоровья детского населения.

Ниже нами представлены результаты определения уровня исчерпанной заболеваемости подростков в возрасте 15–17 лет в крупном промышленном городе.

Базой исследования заболеваемости была типовая поликлиника крупного промышленного города в Сибири – г. Красноярска – МБУЗ ДГП № 2. В исследуемой поликлинике, прикрепленное подростковое население составило – на 1.01. 2006 г. – 5631 человек, на 1.01. 2007 г. – 5312 человек, на 1.01. 2008 г. – 4908 человек. Динамика численности подростков за три года снизилась соответственно на 12,8 %.

Расчет показателей накопленной заболеваемости был выполнен на всей численности подростков –4908 человек с помощью специально разработанной программы. Из их численности путем случайного отбора с помощью программы «SOC/PEDIATRIA-3» была определена репрезентативная выборка для проведения углубленных, которая составила 732 подростка, из них юношей – 393 (53,7 %) и 339 девушки (46,3 %) человека.

Углубленный осмотр репрезентативной группы подростков осуществлялся бригадой специалистов в составе и по алгоритму в соответствии с Приказами МЗ РФ № 60 от 14.03.1995 г. «Об утверждении инструкции по проведению профилактических осмотров детей дошкольного и школьного возраста на основе медико-экономических нормативов» и № 151 от 07.05. 1998 г. «О временных отраслевых стандартах объема медицинской помощи детям» (с изменениями от 28.04.2007 г.)

Согласно проведенным расчетам, исчерпанная заболеваемость подростков, полученная по результатам изучения накопленной заболеваемости и профилактических осмотров, составила 1732,2‰. Выявлена гендерная достоверная дифференциация (юноши – 1666,8‰, девушки – 1 808,3‰; p < 0,001). Нами получены данные о исчерпанной заболеваемости подростков по лидирующим классам, которые в сумме составляют более 77 % в структуре исчерпанной заболеваемости (табл. 5).

Таблица 5. Исчерпанная заболеваемость по лидирующим классам заболеваний у подростков (N = 732), г. Красноярск

Структура исчерпанной заболеваемости по классам выглядит следующим образом. Первое ранговое место занимают болезни органов дыхания, далее следуют болезни костно-мышечной системы, болезни системы кровообращения и болезни глаза и его придаточного аппарата. Ранговое распределение полностью повторяет структуру накопленной заболеваемости, но с большими значениями.

Анализ исчерпанной заболеваемости в зависимости от возраста и пола позволилл дифференцировать подростков на 3 возрастные группы: 15–16–17 лет. Это позволило установить, что у 16‑летних юношей и девушек уровень исчерпанной заболеваемости выше, чем в других возрастных группах (рис. 9).

Рисунок 9. Сравнение показателя исчерпанной заболеваемости в ‰, у подростков по возрасту и полу, г. Красноярск, 2009 г.

Дифференцированный подход к определению уровня исчерпанной заболеваемости указывает на отсутствие тенденции к снижению показателя в зависимости от возраста, которая явно выражена при анализе официальных данных в возрастной группе 15–17 лет. Во всех трех возрастных группах у девушек исчерпанная заболеваемость – выше среднего показателя (диапазон от 2 до 8,9 %).

Дальнейший углубленный анализ позволяет установить виды патологии, характерные именно для конкретной возрастно-половой группы. Так, среди 95 16‑летних девушек из 48 (50 %) 21 страдала болезнями костно-мышечной системы (38,1 % – артропатии), 17 – болезнями глаза и придаточного аппарата (6,9 % – болезнь мышц глаза, нарушения содружественного движения глаз, аккомодация и рефракция), 10 – болезнями органов пищеварения (60 % – гастриты, дуодениты и болезни желчного пузыря). Указанные особенности могут служить фундаментом для разработки профилактических мероприятий для данного контингента.

Для оценки эффективности разработанной программы «SOC/ PEDIATRIA-3» нами проведен сравнительный анализ данных об исчерпанной заболеваемости у подростков, выполненный традиционным путем [1], в основе которого лежал «ручной» способ получения информации – выкопировка данных из первичной документации АПУ. Исследование проводилось в 2002–2005 гг. на базе 3 детских поликлиник г. Махачкалы республики Дагестан. Всего статистической обработке подверглось 2492 первичных медицинских документа подростков 15–17 лет, сведения из которых вводили в «Карту по изучению здоровья подростков». Если учесть, что в среднем на ручную обработку амбулаторной карты затрачивается 10 мин, то данная работа заняла как минимум 415,3 ч.

В процессе исследования для изучения исчерпанной заболеваемости данного контингента были проведены профилактические осмотры подростков с целью дополнения сведений заболеваемости по обращаемости.

Разработанная нами технология позволяет обработать любой массив информации, связанной с накопленной заболеваемостью детского населения, максимум за 2–4 ч, в зависимости от скоростных данных используемого компьютера. При этом наличие встроенных в программу фильтров позволяет для выборочной совокупности получить возрастную и гендерную дифференциацию диагнозов по всему спектру МКБ-10 [5].

Работа З. Н. Айвазовой [1] подтверждает полученные нами сведения о преобладании исчерпанной заболеваемости у девушек (1617,7 на 1000) над этим же показателем у юношей (1576,3 на 1000). Средний уровень исчерпанной заболеваемости по г. Махачкала несколько ниже (разница в 8,5 %), чем в г. Красноярск. Сравнение значений по классам представлено в табл. 6.

Таблица 6. Сравнительная характеристика исчерпанной заболеваемости подростков в крупном промышленном городе, полученная различными способами

Ранговые места по 9 классам схожи, либо наблюдалось колебание в пределах 1–2 мест. Значительные отличия отмечены в части болезней органов пищеварения (2‑е ранговое место в Махачкале и 7‑е – в Красноярске), болезней системы кровообращения (12‑е место против 3‑й позиции), болезней мочеполовой системы (6 против 11). Данное распределение, на наш взгляд, объясняется региональными особенностями здоровья подростков, укомплектованностью и квалификацией «узких специалистов».

Выводы

1. Предложенная методология изучения исчерпанной заболеваемости позволяет установить тренды развития ситуации по заболеваемости применительно к различным возрастно-половым группам детского населения. Это может стать основой разработки сценариев развития медико-организационной помощи данному контингенту населения с учетом различных условий на территории нашей страны.

2. Результаты изучения заболеваемости позволяют оказывать непосредственное влияние на медико-организационные проблемы, к которым относятся:

– организация первичной профилактики (вакцинопрофилактика, прививки, диспансерные осмотры) среди детского населения;

– разработка новых технологий диагностики и лечения заболеваний;

– обоснование управленческих решений на различных уровнях системы охраны здоровья детского населения;

– определение приоритетов деятельности первичного звена и специализированных учреждений и учреждений нового типа: реабилитационных центров, центров здоровья и т. п.

3. Преимущества разработанного программного обеспечения «SOC/ PEDIATRIA-3» с использованием электронных баз данных из программ регистрации пациентов в АПУ – 2 главных преимущества по сравнению с существующими традиционными:

– использование информационных технологий при изучении накопленной заболеваемости на основании использования базы данных ОМС позволяет сэкономить рабочее время, затрачиваемое на эту операцию в сотни раз;

– автоматизированный расчет полученных показателей позволяет оперативно получить информацию об исчерпанной заболеваемости подростков, отражающей общую картину здоровья детского населения территории в возрастно-половом диапазоне по всему спектру МКБ-10.

Список литературы

1. Айвазова З. Н. Комплексное социально-гигиеническое исследование состояния здоровья подростков в условиях крупного города. Автореф. дис… канд. мед. наук. – М., 2007. – 26 с.

2. Капитонов В. Ф. Заболеваемость на территории сельского врачебного участка // Здравоохранение Рос. Федерации. – 2004. – № 2. – С. 31–33.

3. Ломать Л. Н., Цыбин А. К., Козлова Т. А. Комплексная оценка здоровья детей и подростков на популяционном уровне (инструкция по применению) Министерство здравоохранения Республики Беларусь Минск. – 2005. – 25 с.

4. Медик В. А. Заболеваемость населения: теория, современное состояние и методология изучения. М.: Медицина. – 2003. – 508 с.

5. Модестов А. А., Бондарь В. И., Косова С. А. и др. Возможности инновационных технологий в оценке заболеваемости детского населения. В материалах Всероссийской научно-практической конференции 19–20 апреля 2011 г. Демографическое развитие России: задачи демографической политики и усиления социальной поддержки населения. – М., 2011. – С. 169–175.

6. Роменский А. А. Основные показатели здоровья населения и пути дальнейшего совершенствования комплексной методики их получения: дис. … докт. мед. наук. – М., 1977.

Очерк 11

Детская инвалидность: состояние и пути решения

А.А. Баранов, В.Ю. Альбицкий, Д.И. Зелинская, Р.Н. Терлецкая

Инвалидность представляет собой социальный феномен, присущий сообществу людей. Во всех странах мира и в любой группе общества имеются инвалиды. Изменение положения инвалидов и отношения к ним людей происходит по мере развития государства, его приоритетов и возможностей, что в свою очередь определяет социальную и экономическую политику в отношении инвалидов.

Организация Объединенных Наций называет инвалидность «безмолвным кризисом», т. к. инвалиды подвергаются дискриминации из-за предрассудков и невежества, испытывают ограничения в доступе к основным услугам, при этом многие становятся инвалидами в результате человеческой деятельности либо ввиду недосмотра, поэтому необходимо содействие всего мирового сообщества, чтобы исправить это чрезвычайное положение.

Деятельность по улучшению положения инвалидов исходит из основных принципов ООН, основанных на правах человека, свободах и равенстве всех людей, согласно которым инвалиды равны в гражданских, политических, социальных и культурных правах со всеми остальными людьми. Этот подход прослеживается во всех документах, касающихся прав человека, начиная с Всеобщей Декларации прав человека (1948).[52] Это касается и детей, права которых выделены в самостоятельные документы ООН, поскольку ребенок имеет ряд особых прав и нуждается в специальной защите.[53] В 2006 г. ООН приняла Конвенцию о правах инвалидов, которая стала первым всеобъемлющим принципиально новым международно-правовым документом, направленным на то, чтобы способствовать формированию поддающегося проверке и обязательного для соблюдения режима защиты и поощрения прав инвалидов.[54]

По ходу описания прав инвалидов в Конвенции особо подчеркивается:

– что должно обеспечиваться право инвалидов на инклюзивное образование на всех уровнях и обучение в течение всей жизни;

– что дети-инвалиды не должны исключаться из системы бесплатного и обязательного начального и среднего образования;

– что инвалидам должны быть предоставлены те же набор, качество и уровень бесплатных или недорогих услуг и программ по охране здоровья, что и другим лицам;

– что услуги в сфере здравоохранения по причине инвалидности должны быть направлены на предотвращение дальнейшего возникновения инвалидности у детей;

– что должны обеспечиваться комплексные абилитационные и реабилитационные услуги и программы, особенно в сфере здравоохранения, образования и социального обслуживания;

– что дети-инвалиды должны иметь равный доступ к участию в играх, в проведении досуга и отдыха и в спортивных мероприятиях, включая мероприятия в рамках школьной системы.

Россия, еще до принятия Конвенции ООН о правах инвалидов, сочетала общее и специальное антидискриминационное законодательство в отношении инвалидов, которое является, по мнению экспертов ООН, более сильным юридическим инструментом для доступа инвалидов к общему законодательству. Специальное законодательство охватывает такие области, как установление и защита прав инвалидов, приспособление объектов физической среды для нужд инвалидов, обеспечение финансовой помощи (социальные выплаты), образование, реабилитация, здравоохранение. По предоставляемым инвалидам пособиям, льготам, компенсациям Россию следует отнести к странам, детально учитывающим потребности инвалидов: они имеют особые права во всех жизненно важных областях (здравоохранение, социальное обеспечение, реабилитация и занятость). По признаку наличия, активности и роли в принятии решений неправительственных организаций Россия относится к странам с высокоорганизованной политикой в отношении инвалидов.

В существующем законодательстве и правительственных документах определены направления и меры, которые при их реализации могут повлиять на положение детей с инвалидностью.[55], [56] Однако реальные возможности для детей-инвалидов осуществить свои права значительно отличаются от формально провозглашаемых на государственном уровне целей открытого общества для людей с инвалидностью, обеспечения их прав в разных сферах жизни. Права детей-инвалидов трудно реализуемы из-за тяжелого положения семей, они недостаточно информированы о своих правах, информация часто носит случайный и не всегда достоверный характер. Все еще образовательные услуги детям-инвалидам предоставляются в специализированных учебных заведениях, которые не охватывают всех нуждающихся, а система общего образования не располагает условиями, чтобы дети с нарушениями здоровья и инвалидностью имели возможность учиться на равных с обычными детьми. Фактически ребенок-инвалид остается изолированным от общества, право выбора специализированного учреждения родители реализовать не могут из-за их чрезвычайно узкой специализации и в связи с этим незначительным числом.

Существуют проблемы доступности медицинской помощи для детей, страдающих сложными формами заболеваний, и детей-инвалидов. Несогласованность между медицинскими учреждениями и бюро медико-социальной экспертизы (МСЭ) нередко приводит к ущемлению права ребенка на установление ему инвалидности. Льготы и компенсации инвалидам никогда не были привязаны к оценке нуждаемости и доходов семей детей-инвалидов. Программа формирования доступной для инвалидов среды жизнедеятельности не подкреплена механизмом, обязывающим принимать соответствующие меры, поэтому выполняется очень медленными темпами, ситуация в этой сфере жизни инвалидов практически не изменяется. Остается очень напряженным положение с обеспечением детей протезно-ортопедическими и другими вспомогательными устройствами и средствами.

Таким образом, становится очевидным, что положение детей-инвалидов не улучшается, несмотря на прогрессивное законодательство и меры, которые осуществляются на государственном уровне. Это усугубляют: непроработанность механизмов реализации законов, регламентирующих эту сферу; неисполнение норм действующего законодательства, связанного с реабилитацией и образованием детей-инвалидов; традиционный приоритет государственной поддержки направления в интернаты детей с нарушениями развития по сравнению с мерами по поддержке семьи (прежде всего, родной, затем – приемной и опекунской).

Уровень инвалидности детей, наряду с заболеваемостью и смертностью, – ведущий показатель, характеризующий, с одной стороны, состояние здоровья детского населения, с другой – положение детей в стране, уровень развития и эффективность деятельности государственных и негосударственных систем, оказывающих помощь детям-инвалидам, а также служб, ответственных за проведение политики по предупреждению инвалидности среди детей.

В связи с этим одним из основных вопросов, интересующих исследователей, является оценка распространенности инвалидности, учет бремени болезней, связанного с ней.

Официальным инструментом сбора информации в настоящее время является Руководство по классификации последствий болезней «International Classification of Impairments, Disabilities and Handicaps» (ВОЗ, 1989). В 2001 г. ВОЗ опубликовала Международную классификацию функционирования, ограничений жизнедеятельности и здоровья (МКФ), в которой сформулирован новый подход к оценке здоровья, ориентированный не на последствия болезни, а на составляющие здоровья, характеризующие ресурсы организма и возможность воздействия на них. То, что МКФ является классификацией здоровья и всех обстоятельств, связанных со здоровьем, значительно расширяет сферу ее применения. В контексте данной статьи важно, что МКФ принята в ООН как одна из социальных классификаций в области определения инвалидности и создания равных возможностей для лиц с ограничениями жизнедеятельности. В РФ ведется подготовительная работа к переходу определения инвалидности в соответствии с МКФ.

Динамика детской инвалидности в нашей стране характеризуется разнонаправленными тенденциями, при этом можно выделить 3 периода.

Первый период – период интенсивного роста распространенности детской инвалидности 1979–1993 гг. был обусловлен введением в стране статуса «ребенок-инвалид» (1979) и расширенных медицинских показаний для установления инвалидности детям (1991).[57] Второй период (1994–2000) – период плавного увеличения частоты установления инвалидности. Третий период (начиная с 2000 г.) – число детей-инвалидов стало уменьшаться, а распространенность детской инвалидности оставалась нестабильной, проявляя незначительные колебания в ту или другую сторону (рис. 10).

Рисунок 10. Общая детская инвалидность в РФ (0–17 лет), ‰

Обращает на себя внимание тот факт, что начало периода неустойчивой частоты встречаемости инвалидности среди детей совпадает с моментом передачи процедуры установления инвалидности в службу медико-социальной экспертизы, которая в 2004 г. стала федеральной.

В целом по РФ возрастная структура детской инвалидности за весь период наблюдения не изменялась, наибольший удельный вес принадлежит младшей подростковой группе – это дети в возрасте 10–14 лет. Показатели инвалидности увеличились во всех возрастных группах, наиболее значительно – у детей 10–14 лет.

Распространенность инвалидности по мере взросления детей в РФ увеличивается, достигает максимальных значений в возрасте 15–17 лет; разрыв в показателях распространенности инвалидности уменьшается при переходе от младшей возрастной группы к старшей. В младших возрастных группах отмечают более высокие показатели инвалидности, обусловленной врожденными аномалиями развития, состояниями, возникающими в перинатальном периоде. По мере взросления детей распространенность инвалидности в РФ вследствие остальных болезней нарастает и имеет максимальные значения к возрасту 15–17 лет. Это объясняется тем, что независимая от возраста инвалидность растет очень быстро в самых младших детских возрастах, затем медленнее среди более старших детей. Она отражает, главным образом, условия, связанные с беременностью, родами и неонатальным периодом, своевременность диагностики состояний, связанных с этим периодом, и выживаемость детей, страдающих ими. Зависимая от возраста инвалидность увеличивается в результате ухудшения состояния здоровья населения, является следствием накопления «груза» болезней.[58]

Распространенность впервые установленной инвалидности снижалась за счет «вклада» детей в возрасте 5–9 и 10–14 лет. В связи с этим возрастная структура вновь выявленной инвалидности изменилась и стала отличаться от структуры общей инвалидности: в настоящее время самой многочисленной стала группа детей в возрасте 0–4 года.

Гендерная структура детской инвалидности на протяжении всего анализируемого периода характеризуется преобладанием ее распространенности у мальчиков. Данная тенденция сохраняется во всех возрастных группах, и с возрастом разрыв увеличивается. Распространенность впервые установленной инвалидности за весь анализируемый период также была выше у мальчиков, чем у девочек во всех возрастных группах.

Базисной причиной для признания детей инвалидами является заболевание, приводящее к таким последствиям, из-за которых ребенок не может вести обычную жизнь, свойственную его возрасту.

Длительное наблюдение за распространенностью и динамикой инвалидности у детей, анализ ее нозологической структуры показывают, что психические расстройства и расстройства поведения, болезни нервной системы и врожденные аномалии развития стабильно занимают более 60 % среди болезней, обусловивших инвалидность детей всех возрастных групп. При этом по мере взросления лидирующая роль смещается от врожденных аномалий развития в младшей возрастной группе к психическим расстройствам и расстройствам поведения в обеих подростковых группах. Около 20 % нозологической структуры инвалидности среди детей 0–17 лет составляют болезни глаза, уха, эндокринной и костно-мышечной системы; 10–11 % – болезни органов дыхания, новообразования, болезни мочеполовой системы, травмы и отравления. Распределение заболеваний по значимости в отношении формирования инвалидности сохраняется в течение всего периода наблюдения.

За период 2001–2008 гг. на фоне роста заболеваемости произошло снижение частоты инвалидизации за счет соматических заболеваний, обусловливающих основной массив висцерально-метаболических нарушений. Отмечено увеличение распространенности инвалидности, обусловленной болезнями эндокринной системы (за счет сахарного диабета), психическими расстройствами и расстройствами поведения (психозы и умственная отсталость), уха и сосцевидного отростка, болезнями системы кровообращения. Следует отметить, что при росте заболеваемости болезнями органов дыхания, костно-мышечной и мочеполовой систем, кожи и подкожной клетчатки распространенность инвалидности, обусловленной этими заболеваниями, снижается. В целом небольшая распространенность инвалидности, обусловленной инфекционными и соматическими заболеваниями, отсутствие корреляции между заболеваемостью и инвалидностью дают основание предполагать о неполном выявлении и установлении инвалидности детям, страдающим этими заболеваниями. Вероятно это отражает хорошо известный факт о том, что инвалидность является самым управляемым показателем, и является также жесткой политикой службы МСЭ, направленной на снижение детской инвалидности.

Основной массив нарушений, которые формируются при различных заболеваниях, как правило, составляют висцерально-метаболические, умственные и двигательные нарушения. Роль умственных нарушений усиливается к возрасту 10 и более лет, в младшей возрастной группе преобладают двигательные нарушения, а от 5 до 9 лет – висцерально-метаболические. За ними следуют все остальные виды нарушений, которые в возрасте 0–4 года регистрируются примерно с одинаковой частотой, а в остальных возрастных группах превалируют зрительные и др. психологические патологии.

Структура инвалидности по ведущему ограничению жизнедеятельности остается постоянной за весь период наблюдения. В возрасте 0–4 года определяют ее ограничения в передвижении, затем следуют ограничения способностей адекватно вести себя и общаться с окружающими. С 5‑летнего возраста ограничение способностей адекватно вести себя перемещается на первое место, ограничения двигательной активности занимают второе. Распространенность детской инвалидности в связи с ограничением способности адекватно вести себя, передвигаться, владеть телом, действовать руками поступательно увеличивается, достигая максимальных значений в возрасте 15–17 лет. Ограничение жизнедеятельности в виде способности ухаживать за собой наиболее распространено в возрасте 5–9 лет и способности общаться с окружающими – в возрасте 10–14 лет.

Приведенная характеристика нарушений состояния здоровья корреспондирует с распространенностью инвалидности при определенных заболеваниях, а ограничений жизнедеятельности – не противоречит закономерностям роста и развития детей.

Анализ распространенности детской инвалидности в федеральных округах подтвердил ряд закономерностей.

На территории России распределение частоты встречаемости детской инвалидности имеет постоянный характер – она статистически достоверно выше в регионах Сибири, Дальнего Востока и на юге страны, ниже – в центральной части, Поволжье, на Урале. При рассмотрении показателей распространенности инвалидности в разрезе субъектов федерации установлены тенденция снижения регистрации детей-инвалидов с юго-запада на северо-восток страны. Этот факт следует, по всей видимости, интерпретировать с позиций ухудшения доступности медико-социальной помощи больным детям в районах с низкой плотностью населения, какими являются регионы севера России, Сибири и Дальнего Востока, на что указывают другие авторы.[59]

Так же, как и в целом по России, во всех федеральных округах при росте общей численности детского населения число детей-инвалидов снижается.

Динамика распространенности впервые установленной инвалидности в разрезе федеральных округов дает основание предположить, что тенденция ее снижения в целом по России будет нарастать. Это, в свою очередь, вызывает опасения в отношении сокращения в России установления статуса инвалидности детям, что в свете ухудшающегося состояния здоровья, роста заболеваемости, увеличения числа сочетанной патологии у детей, хронических заболеваний, которые в 90 % случаев являются мультифакториальными, приведет к резкому ухудшению медико-социальной защиты и поддержки, которые гарантированы государством детям-инвалидам.

Повозрастная распространенность детской инвалидности в целом соответствует обобщенным российским данным – постепенно увеличиваясь, она достигает максимальных значений к старшему подростковому возрасту (15–17 лет); самой многочисленной группой являются дети-инвалиды в возрасте 10–14 лет. Закономерностей в динамике распространенности инвалидности в разрезе возрастных групп в федеральных округах не обнаружено.

Нозологическая структура детской инвалидности в федеральных округах не имеет кардинальных отличий от структуры по обусловившему заболеванию, сложившейся в России. Сравнительный анализ распространенности инвалидности, вызванной болезнями, и заболеваемости детей подтверждает высказанное нами и не раз подвергшееся дискуссии в литературных источниках положение о недоучете инвалидности. Характерные для отдельных регионов более высокие или более низкие показатели частоты того или иного вида инвалидности в зависимости от основного заболевания ребенка требуют более глубокого клинического исследования.

Данные факторного анализа и множественной регрессии с целью изучения влияния социально-экономического положения населения страны на формирование инвалидности детей при различных заболеваниях свидетельствуют о том, что социально-экономическая ситуация определяет инвалидность на 30 %, причем значимая зависимость установлена для инфекционных и паразитарных болезней, новообразований, заболеваний эндокринной системы, болезней глаза и его придаточного аппарата, врожденных пороков развития. Более всего выражена связь социально-экономических характеристик и формирования инвалидности у детей при заболеваниях эндокринной системы и новообразованиях.[60]

По мнению ряда исследователей[61], до 2/3 детей-инвалидов остаются неучтенными официальной статистикой, а остальные дети с нарушениями и ограничениями возможностей вообще никак не охвачены.

Результаты исследования и данные, собранные в странах с самыми высокими индексами развития человека, показывают, что существует уровень, на котором показатели инвалидности стабилизируются, т. е. в странах с наиболее благоприятной для жизни человека средой имеется некая «базовая» частотность инвалидности среди детей. Европейская академия по изучению проблем детской инвалидности (ЕАДИ) считает «нормой» показатель детской инвалидности, равный по крайней мере 2,5 на 100 детей (среди них 1 на 100 детей – наиболее тяжелые состояния).[62] Если ориентироваться на этот базовый показатель, то распространенность инвалидности в России должна составлять примерно 250 на 10000 детского населения. Самый высокий показатель инвалидности был зарегистрирован среди детей в возрасте 0–15 лет в 2002 г. – 195,2 на 10 000, а с учетом подростков 15–17 лет – 200,8 в 2004 г. на 10 000 детей соответствующего возраста. Даже при заболеваниях, определяющих детскую инвалидность, уровень ее не достигает «базового»: при психических расстройствах он составляет 0,5 случаев на 100 детского населения, при болезнях нервной системы и врожденных аномалиях развития – 0,4.

Кроме того, ЕАДИ пришла к выводу, что еще 8 % детского населения имеют ограниченные возможности, выражающиеся неспособностью к учебе и/или поведенческими расстройствами, которые в настоящее время тоже отнесены к медицинским проблемам. Таким образом, общая частота случаев детей с ограниченными возможностями и непосредственно инвалидов среди детского населения любой страны составляет приблизительно 10 %. Такие базовые показатели сопоставимы с данными по промышленно развитым странам. Россия пока не относится к числу таких стран, детей с ограниченными возможностями мы не учитываем. Тем не менее, можно полагать, что частота случаев в этой объединенной группе, как инвалидов, так и детей с ограниченными возможностями, у нас должна быть ощутимо выше.

После установления инвалидности первостепенное значение приобретает проведение реабилитационных мероприятий, которые способствуют адаптации ребенка в социуме, сокращают в определенных случаях тяжесть инвалидности. В настоящее время в обществе достигнуто понимание сути реабилитации, ее стратегий и содержания, стала заполняться ниша реабилитации детей первых 3 лет жизни. Развитие реабилитационных служб и помощи идет в этом направлении.

Однако фактическое состояние реабилитационной помощи детям-инвалидам весьма далеко от совершенства. Этот вид помощи все еще малодоступен, в особенности для жителей небольших городов и сельской местности (финансовые проблемы семей, неразвитость сети реабилитационных учреждений, трудности транспортировки ребенка-инвалида к месту реабилитации и т. д.).

Несмотря на положительную динамику, сеть детских реабилитационных учреждений недостаточно развита и не может в полной мере удовлетворить потребности детей-инвалидов. Так, по информации субъектов РФ, потребность в учреждениях реабилитации системы социальной защиты населения покрыта всего на 55 % (2005–2006 гг.).[63]

Разнообразие существующих реабилитационных структур по ведомственной принадлежности, организационным формам, направлениям деятельности и набору услуг, обеспечиваемому контингенту и т. п., неоспоримый факт. Однако согласованного взаимодействия, направленного на реализацию единой реабилитационной программы, пока не достигнуто. Терминологическая неопределенность в области реабилитации создает непонимание и трудности как для специалистов, так и для потребителей помощи – детей-инвалидов и их семей. Индивидуальные программы реабилитации (ИПР), рекомендуемые службой медико-социальной экспертизы, пользуются небольшим спросом со стороны семей, воспитывающих детей-инвалидов. В некоторых бюро МСЭ не составляются индивидуальные программы реабилитации для детей-инвалидов; при установлении инвалидности или переосвидетельствовании родителям до сих пор предлагают подписать отказ от составления ИПР.

В тех случаях, когда ИПР все же составлена согласно закону, ее практическая реализация, как правило, очень затруднена или невозможна, поскольку определенные ИПР мероприятия и услуги могут быть предоставлены только в соответствии с утвержденным Правительством РФ федеральным перечнем. Однако перечень неконкретен, в нем, в частности, полностью отсутствовали мероприятия по социальной реабилитации, включающей социально-средовую, социально-педагогическую, социально-психологическую и социокультурную реабилитацию, социально-бытовую адаптацию, которая определяется как основное направление реабилитации инвалидов. Утвержденный новый расширенный перечень, радикально эту ситуацию не изменил.

В связи с этим перечень не может выполнять основную функцию – обеспечивать бесплатное предоставление мероприятий и услуг, гарантируемых законодательством, и индивидуальной программы реабилитации.

Существенный ресурс реабилитации создан в системе здравоохранения, есть перспективы его развития и совершенствования, например, санаторно-курортной помощи как этапа реабилитации в отличие от клинического санатория, использующего традиционные подходы восстановительной терапии в долечивании и восстановлении функций организма часто болеющих детей, в периоде после перенесенных заболеваний, обострений хронически протекающих болезней.

Некоторые виды инвалидности, в частности инвалидность вследствие онкогематологических заболеваний, начинаются и заканчиваются в медицинских учреждениях, поэтому именно здесь необходимо развивать всю инфраструктуру реабилитации, эти клиенты вряд ли дойдут до немедицинских учреждений реабилитации. Несмотря на активизацию развития служб ранней помощи (вмешательства), пока нет ни одного нормативного акта, благодаря которому они могли бы финансироваться и функционировать.

Реформа социальной сферы значительно усложнила и до того бывшую нелегкой процедуру получения протезно-ортопедической помощи. Информации о возможных альтернативных вариантах ее получения явно недостаточно. Сроки оказания помощи часто затягиваются. Отсутствие регламентации порядка реализации инвалидом права на выбор места реабилитации, привело к подмене права инвалида понятием чиновника о целесообразности протезирования на государственном предприятии. По-прежнему труднодоступна информация о порядке оказания протезной помощи. Инвалид не может получить информацию о лицензированных организациях, оказывающих протезно-ортопедическую помощь, их кадровых возможностях, видах услуг, стоимости протезно-ортопедических изделий и т. д.

Проблема инвалидности, в том числе и детской, является предметом внимания во всем мире и в нашей стране в том числе.[64] Позитивные изменения, которые начинают формироваться в сфере обеспечения специальных потребностей детей-инвалидов, дают основание рассчитывать на улучшение их положения, правда, в отдаленной перспективе.

Конвенция ООН о правах ребенка, ратифицированная Россией, а теперь и Конвенция ООН о правах инвалидов, процесс подписания которой разворачивается в настоящее время, являются прекрасной программой действий в отношении соблюдения прав детей с ограниченными возможностями, в том числе инвалидов. Ключевым подходом служит нормализация жизни этих детей, которая подразумевает изменение дискриминационного отношения общества и физической среды; предотвращение распада семей и улучшение их экономических возможностей, деинституциализацию и участие родителей в постановке задач, принятии решений, профилировании услуг (доклад ЮНИСЕФ, 2005).[65] За каждым из этих направлений стоит система мер, которые частично предусмотрены нормативно-правовой базой (частично – нет), и следует с упорством добиваться их реализации.

На законодательном уровне главной задачей на современном этапе считается разработка механизмов выполнения декларированных прав и свобод инвалидов, обязательств, принятых государством по отношению к ним. В основу должен быть положен принцип адекватности социальных гарантий финансовым возможностям и ресурсам государства. В этом плане важна разработка механизмов реализации законов на территории всей страны, с учетом финансового обеспечения из бюджетов всех уровней, независимо от территории проживания инвалида. Право на социальную защиту должно быть гарантировано инвалидам государством в целом, а реально обеспечено его местными органами в зависимости от индивидуальных потребностей конкретного ребенка-инвалида, которые определяются спецификой социального неблагополучия данной конкретной семьи. Второе направление деятельности по соблюдению прав детей-инвалидов и их семей – мониторинг общего законодательства для исключения возможности принятия законов и подзаконных актов, противоречащих нормам специального законодательства, ухудшающих положение детей-инвалидов, в негативном аспекте затрагивающих интересы детей, в том числе инвалидов. Не теряет актуальности проблема адресности социальной политики, индивидуализации дополнительных прав и льгот семьям, имеющим детей-инвалидов. Принцип индивидуализации предполагает «гибкие» условия и нормы предоставления различных льгот и нацелен на введение возможности свободного выбора взаимозаменяемых форм и типов льгот, конкретных вариантов льгот в зависимости от состояния ребенка, его потребностей, материальной обеспеченности.

Главными приоритетами в ближайшей перспективе должны стать профилактика детской инвалидности, а не снижение уровня, и улучшение медико-социальной помощи детям с ограниченными возможностями, в том числе инвалидам, на основе национальной оценки потребностей и проверки качества предоставляемых услуг.

Мы рассматриваем профилактику инвалидности у детей в контексте общей системы профилактики болезней детского возраста как систему мер по охране здоровья матери и ребенка; своевременной диагностики и лечения болезней детского возраста, предупреждения их рецидивов, перехода в хронические формы; предупреждения непосредственного перехода в инвалидность.[66]

Учитывая причины формирования инвалидности и ее структуру по обусловившему заболеванию, в вопросах профилактики инвалидности следует отдавать предпочтение:

– развитию служб планирования деторождения, совершенствованию антенатальной и перинатальной помощи;

– профилактической работе со здоровыми, но имеющими отклонения в развитии детьми;

– усилению помощи новорожденным, развитию медико-генетической службы;

– внедрению скринирующих программ на разные виды патологии в тех возрастных периодах, которые являются критическими для развития той или иной патологии;

– укреплению системы медицинской помощи детям, страдающим хроническими заболеваниями и имеющим нарушения здоровья и ограничения возможностей, но не являющимся официально признанными инвалидами.

Наряду с этим большое значение имеет ранняя диагностика самой инвалидности, задержек развития у детей (в особенности это касается психомоторного развития). Эта проблема напрямую связана, с одной стороны, с квалификацией кадров педиатрической службы и службы медико-социальной экспертизы, с другой стороны – с действующими критериями инвалидности детей.

Следует акцентировать проблему, связанную с сокращением присвоения статуса инвалидности значительному числу больных детей, особенно соматическими заболеваниями, даже при наличии определенных ограничений в обычной жизни, свойственной ребенку данного возраста. С одной стороны, возможно, настало время вернуться к вопросу установления инвалидности на некоторое время для проведения лечения и реабилитации, с другой – к поддержке семей, воспитывающих детей, у которых имеются заболевания, с высокой степенью риска приводящие к инвалидности. Целесообразно «финансировать» семью, чтобы она получила реальную возможность воспользоваться своим установленным законодательством правом, кому доверить лечить своего ребенка.

Улучшение медико-социальной помощи инвалидам реализуется через развитие реабилитационной помощи и программ, они должны быть все более ориентированы на потребности и цели семьи и приближены к детям и их семьям, а не исходить из возможностей имеющихся или вновь создаваемых структур, служб. Насущной задачей является практическая реализация новых подходов «интегрирования и участия» во всех сферах предоставления ухода, услуг и поддержки. Одним из самых уязвимых звеньев в системе реабилитации оказалось обеспечение детей-инвалидов протезно-ортопедическими, техническими и иными средствами реабилитации. Для решения этой проблемы должна быть сформирована специальная программа на правительственном уровне.

Важным направлением является развитие реабилитационной помощи для детей из т. н. группы неучтенной инвалидности, которые также имеют ограниченные возможности, но по разным причинам им не присвоен статус инвалида. Эти услуги можно развивать как в системе здравоохранении, так и социальной защиты, образования. И для первой, и для второй группы потребителей услуг реабилитации (инвалиды и неинвалиды) важна межведомственная согласованность в реализации единой программы помощи ребенку и семье, учитывающая особенности не только основного инвалидизирующего заболевания, но и сопутствующих соматических болезней, поскольку острые и хронические расстройства несомненно влияют на результат реабилитации.

Целесообразно более широко использовать инновационный потенциал НГО, который поможет справиться с реабилитационными задачами на фоне динамичного роста спроса на социальные услуги со стороны многих семей с детьми. Именно поэтому сегодня требуется сконцентрировать внимание на устранении неравенства в условиях развития государственного и негосударственного сектора сферы социального обслуживания, реабилитации.

Важной составляющей любых программ является подготовка кадров, способных решать поставленные задачи. Имея в виду специфические задачи в области детской инвалидности, особое внимание должно быть уделено повышению квалификации широкого круга педиатров и специалистов медицинских учреждений и службы МСЭ по вопросам применения в педиатрической практике МКН, а теперь уже и МКФ, т. к. в настоящее время начинается постепенный переход в разных странах к применению этой новой классификации при оценке состояния здоровья и определении инвалидности у детей. Особое внимание следует обратить на повышение квалификации педиатрических кадров по вопросам физиологии развития детей раннего возраста и диагностики отклонений, т. к. они часто бывают манифестными признаками заболеваний и тяжелых инвалидизирующих состояний, а также на вопросы формирования нарушений и ограничений при различных заболеваниях, что будет способствовать, наряду с установлением диагноза, более грамотно фиксировать эти отклонения, направлять детей на освидетельствование с обоснованием инвалидизирующего состояния.

Нам представляется, что в научном плане следует обратить внимание на изучение неучтенной детской инвалидности и качества жизни как детей-инвалидов, так и неинвалидов. Это предоставит аргументы для постановки на государственном уровне вопросов о расширении услуг и улучшении положения детей, страдающих тяжелыми хроническими заболеваниями и имеющих сложные дефекты развития; расширит понимание проблем детей-инвалидов, увиденных их собственными глазами.

Очерк 12

Смертность детского населения в России в первое десятилетие XXI в.

А.А. Баранов, В.Ю. Альбицкий, А.Е. Иванова, А.А. Иванова

Ушедшее первое десятилетие наступившего века в России отмечено значительными достижениями в сокращении детской смертности. В 2000–2009 гг. смертность детей и подростков в возрасте 0–19 лет сократилась в 1,7 раза, в 2009 г. показатели смертности составили менее 1 ребенка на 1000 населения в возрасте 0–19 лет.

Опережающими темпами сокращалась младенческая смертность – в 1,9 раза за 10 лет, что обусловлено повышенным вниманием к этому периоду детства и, соответственно, тем фактом, что основные меры по снижению детской смертности были направлены на сокращение потерь детей в возрасте до года. Несмотря на значительные успехи, до сих пор около половины всех детских потерь сконцентрировано на промежутке от 0 до 1 года жизни, поэтому дальнейшее снижение младенческой смертности остается актуальной задачей.

Таблица 7. Динамика детской смертности в Российской Федерации (на 100 тыс. населения соответствующего возраста, до 1 года – на 100 тыс. родившихся живыми)

Чем старше дети, тем в меньшей степени снизились за последнее десятилетие показатели смертности (табл. 7). Если на первом году, как было показано выше, смертность снизилась на 86,3 %, в возрасте от 1 до 15 лет – на 59,1 %, то среди подростков 15–19 лет – только на 48,7 %. Аналогичная закономерность прослеживается, если мы более подробно рассмотрим период с 1 до 15 лет (табл. 8). Так, смертность детей раннего возраста (1–4 года) уменьшилась на 89,8 %, показатели для 5–9‑летних – на 48,6 %, тогда как смертность детей 10–14 лет сократилась за 10 лет лишь на 26,0 %. Таким образом, акцент лишь на младенческую смертность отчасти тормозит общие темпы снижения детской смертности в России, поскольку резервы сокращения потерь в старших возрастных группах остаются нереализованными.

Таблица 8. Динамика смертности детей в возрасте от 1 года до 15 лет в Российской Федерации (на 100 тыс. населения соответствующего возраста)

В возрасте до года (табл. 9) опережающими темпами сокращалась смертность от болезней органов дыхания (в 3 раза) и инфекционных болезней (в 3,2 раза), более медленными темпами снижались потери от болезней нервной системы (на 30,2 %), травм и отравлений (на 67,3 %). По большинству ведущих причин младенческой смертности потери снизились в 1,7–1,8 раза.

Таблица 9. Причины младенческой смертности в Российской Федерации в 2000 и 2009 г.

В результате отмеченных тенденций, в структуре младенческой смертности произошли следующие сдвиги. Болезни перинатального периода и врожденные аномалии остались на 1–2‑м месте, и их суммарный вклад в младенческую смертность несколько возрос. Болезни органов дыхания с 3‑го места в 2000 г. переместились на 4‑ю позицию в 2009 г., и их значимость заметно снизилась (с 10,7 до 6,6 %). 3‑е место, переместившись с 4‑го в 2000 г., заняли внешние причины, и их вклад в смертность детей до года вырос, хотя и несущественно (с 6,3 до 7,1 %). 5‑е место в структуре младенческой смертности в 2000 г. с 6,0 % занимали инфекционные болезни, к 2009 г. их вклад снизился до 3,5 % и они переместились на 6‑е место. 5‑е место в 2009 г. с 5,8 % заняли симптомы, признаки и неточно обозначенные состояния, переместившись с 6‑й позиции в 2000 г. Болезни нервной системы в структуре младенческой смертности остались на 7‑м месте, но их значимость несколько возросла: с 1,8 до 2,5 % соответственно.

Таким образом, в структуре причин младенческой смертности произошли противоречивые изменения. С одной стороны, удалось существенно сократить потери от ряда предотвратимых причин, занимавших ведущие позиции в смертности детей до года – болезней органов дыхания и инфекций. С другой стороны, их место заняли также полностью предотвратимые в этих возрастах смерти от отравлений и травм, а также неточно обозначенные состояния, в которых, по данным отдельных исследований, маскируется часть смертей от внешних причин.

В возрастной группе до 15 лет (табл. 10) максимальные темпы снижения смертности отмечались также для болезней органов дыхания (в 2,4 раза) и инфекционных болезней (в 1,9 раза), более скромными темпами сокращалась смертность от новообразований (на 25,0 %) и болезней нервной системы (на 33,3 %).

Таблица 10. Причины смерти детей в возрасте 1–14 лет в Российской Федерации в 2000 и 2009 г.

Вследствие различных тенденций смертности от отдельных причин, структура причин смерти детей 1–14 лет в 2009 г. в сравнении с 2000 г. претерпела некоторые изменения. Травмы и отравления остаются ведущей причиной смерти, определяя более 45 % случаев гибели детей в этих возрастах, хотя их вклад к 2009 г. несколько сократился (с 47,5 до 46,3 %). Врожденные аномалии, занимавшие 2‑ю позицию в 2000 г., переместились на 3‑е место в 2009 г., пропустив вперед новообразования, вклад которых в структуре смертности детей 1–14 лет за десятилетие несколько вырос (с 8,9 до 11,3 %). Повысилась значимость болезней нервной системы (с 8,4 до 10,0 %), и с 5‑го места в 2000 г. они переместились на 4‑ю позицию в 2009. На этом фоне сократился вклад болезней органов дыхания и инфекционных болезней. Так, болезни органов дыхания, которые в 2000 г. являлись 3‑й по значимости причиной смерти детей в возрасте до 15 лет, уступили свое место, переместившись в 2009 г. на 5‑ю позицию, и их значимость существенно снизилась (с 10,0 до 6,7 %). Инфекционные болезни остались на 6‑м месте, но их вклад также снизился (с 4,8 до 4,1 %).

Таким образом, в смертности детей 1–14 лет происходит сокращение доли предотвратимой смертности за счет болезней органов дыхания, инфекций и в меньшей степени травм и отравлений, и нарастание удельного веса причин, относящихся к малопредотвратимым: новообразований, врожденных аномалий и болезней нервной системы.

Аналогичные сдвиги структуры причин смерти можно констатировать и у подростков (табл. 11). Темпы снижения смертности от новообразований (на 18,3 %), болезней системы кровообращения (на 5,6 %) и нервной системы (на 20,6 %) были заметно ниже, чем в целом для всех причин, что привело к возрастанию суммарной доли этой патологии в структуре причин смерти – с 11,6 % в 2000 г. до 15,1 % в 2009 г. На этом фоне суммарная значимость болезней органов дыхания, пищеварения и инфекций осталась прежней. Вместе с тем, поскольку подростковая смертность на 2/3 определяется внешними причинами, именно динамика травм и отравлений формирует тенденции смертности в целом для данной возрастной группы.

Таблица 11. Причины смерти детей в возрасте 15–19 лет в Российской Федерации в 2000 и 2009 г.

В России сохраняется существенная региональная вариация детской смертности (табл. 12). Для сопоставимости результатов, анализ в 2000 и 2009 г. проведен по единому списку территорий, в связи с чем Чеченская республика и Ингушетия исключены из анализа. Единые принципы группировки территорий обеспечивались исходя из оценки средней величины и стандартного отклонения, характеризующего разброс показателей. Значения, превышающие сумму средней величины и стандартного отклонения, определили группу с максимальными уровнями смертности, соответственно значения меньше разницы средней и отклонения сформировали группу с минимальными показателями. В пределах вариации стандартного отклонения вокруг средней территории были разделены на две группы – с показателями выше и ниже средней по стране.

Итак, в 2000 г. показатели младенческой смертности различались более чем в 3 раза; минимальные значения в коридоре 9,5–12,5‰ отмечались в столичных городах, ХМАО, Ленинградской, Пензенской, Самарской, Ярославской областях, республиках Марий-Эл и Мордовии; максимальные – в интервале 22–30‰ – зафиксированы в автономных образованиях (Ненецком, Корякском, Эвенкийском, Чукотском, Коми-Пермяцком), республиках Северного Кавказа и Сибири (Карачаево‑Черкесия, Алтай, Хакасия, Тыва), областях Дальнего Востока (Амурская область).

К 2009 г. на фоне сокращения младенческой смертности, ее региональная вариация выросла почти до 5 раз. Уровень младенческой смертности в регионах-лидерах достиг показателей Центральной и Восточной Европы 4–6‰, а список лидеров за 10 лет существенно обновился. К 2009 г. передовые позиции сохранила северная столица и область, а также ХМАО. В группу регионов с минимальными показателями младенческой смертности вошли республики Карелия и Коми, укрепив позиции Северо-Западного округа как лидера по младенческой смертности, а также Белгородская область, Краснодарский край и Татарстан. Список отстающих регионов несколько изменился, но лишь по составу территорий, а не по качественным факторам отставания: в 2009 г. его по-прежнему формируют автономные образования и национальные республики вне зависимости от региона, а также дальневосточные области (табл. 12). Показатели отстающих регионов в диапазоне 11,5–20‰ свидетельствуют о периоде отставания от среднероссийского уровня в 10–15 лет.

Таблица 12. Региональное распределение младенческой смертности в 2000 и 2009 г.

Показатели смертности детей в возрасте 1–14 лет различаются в регионах России в существенно более широких пределах, чем младенческая смертность (табл. 13). Так, в 2000 г. показатели различались в 6,7 раза. Это отчасти обусловлено размерностью показателей, на порядок более низких, чем в возрастах до года, но не только этим. Например, у подростков уровни смертности существенно возрастают в сравнении с интервалом 1–14 лет, но вариация показателей меньше не становится. Региональную вариацию смертности детей, чем старше, тем в большей степени начинают формировать социально-экономические факторы, что и определяет расширение территориального разброса. Об этом же свидетельствует анализ коэффициентов корреляции между территориальным профилем младенческой смертности и смертности детей 1–14 лет: и в 2000, и в 2009 г. величина коэффициента составляла 0,53. Это значит, что помимо общих факторов, определяющих региональные различия смертности детей в разные периоды жизни, имеют место специфические факторы для каждого возраста. К общим факторам по-видимому можно отнести уровень организации здравоохранения и качество работы педиатрической службы.

В 2000 г. территорий со сверхнизкими уровнями смертности детей не было, все они входили в границы вариации в пределах стандартного отклонения. Вместе с тем, неблагополучная группа с высокими уровнями выше 100 на 100 тыс. детей данного возраста включала 6 территорий традиционного состава: автономные образования (Усть-Ордынский, Корякский, Чукотский, Эвенкийский) и национальные республики (Тыва и Дагестан).

К 2009 г. региональный разброс смертности детей 1–14 лет еще увеличился – до 7 раз, и определились небольшие группы территорий с сверхнизкими – до 25 на 100 тыс. (Брянская, Липецкая, Курская обл.) и сверхвысокими показателями – 61 на 100 тыс. и выше. Состав неблагополучной группы остался практически тем же, что и в 2000 г.

Таблица 13. Региональное распределение смертности детей 1–14 лет в 2000 и 2009 г.

Территориальный разброс смертности подростков в 2000 г. составлял до 7 раз (табл. 14). Группу с низкими уровнями составляли территории Северо-Кавказского округа и Москва, где показатели варьировали от 60 до 100 на 100 тыс. детей 15–19 лет. Неблагополучный анклав составили все автономии Сибири и Дальнего Востока, а также Тыва, где показатели варьировали от 240 до 430 на 100 тыс 15–19‑летних.

Таблица 14. Региональное распределение смертности детей 15–19 лет в 2000 и 2009 г.

К 2009 г. территориальные различия смертности подростков еще возросли – до 11,4 раз, прежде всего за счет увеличения смертности на неблагополучных территориях при общем снижении показателей на большинстве территорий страны. В результате анклав неблагополучных территорий практически в полном составе сохранился таким, как и в 2000 г., но уровни смертности в нем возросли с 240 до 600 на 100 тыс. подростков. При этом группа благополучных территорий, где смертность снижалась сравнительно медленными темпами, вошла в основную группу регионов с показателями ниже, чем в среднем по РФ в пределах вариации вокруг средней.

Сравнивая региональный профиль смертности подростков и детей младшего возраста (1–14 лет), можно отметить сходный уровень корреляции (0,53 в 2000 и 0,64 в 2009 г.) с тем, что был отмечен между региональным профилем младенческой и детской смертности. Таким образом, в каждом возрасте сохраняется общность факторов с предыдущим возрастным периодом жизни, что в принципе очевидно. Но важно, что по мере взросления детей усиливается специфика факторной детерминации смертности, что требует учета этого фактора при разработке программ по снижению потерь в детских возрастах, особенно на региональном уровне.

Соотношение общих и специфических факторов отчетливо заметно, например, в переходе лидерских и аутсайдерских позиций федеральных округов при анализе смертности детей в разные возрастные периоды жизни (табл. 15).

Таблица 15. Показатели детской смертности в федеральных округах в 2000 и 2009 г. (на 100 тыс. детей соответствующего возраста, в 0 лет – на 100 тыс. родившихся живыми)

Так, традиционным лидером младенческой смертности является Северо-Западный округ, позиции которого к 2009 г. только укрепились. На 2‑е место в 2009 г. вышел Приволжский округ, обогнав Центральный, который устойчиво, вместе с Северо-Западом определял группу лидеров. Традиционно худшим регионом был и остался в 2009 г. Дальневосточный округ, но следующую позицию, которую также традиционно определял Сибирский регион, в 2009 г. занял Южный округ, что может свидетельствовать отнюдь не об ухудшении ситуации, а о постепенном налаживании достоверного учета.

В смертности детей 1–14 лет Центральный, Северо-Западный и Приволжский округ образуют плотную группу лидеров, что видно и по составу территорий в группе с показателями ниже, чем в среднем по РФ. К 2009 г. разрыв между этими округами практически исчез, что свидетельствует об усилении однородности ситуации со смертностью. Уменьшение различий произошло и в группе аутсайдеров, которыми по показателям детской смертности 1–14 лет являются Дальневосточный и Сибирский округ. В целом эти процессы и привели к стабилизации межрегиональных различий смертности в этой возрастной группе, о чем речь шла выше.

Что касается подростков, то от 2000 к 2009 г. произошли существенные сдвиги в тенденциях. Если в 2000 г. безусловным лидером смертности подростков был Южный округ, то к 2009 г. в результате существенных позитивных сдвигов, показатели Центрального и Северо-Западного округа заметно приблизились к таковым для Юга России. Полюс неблагополучия покинул Уральский округ, и хроническими аутсайдерами остались Сибирь и Дальний Восток.

Подводя итоги, можно отметить следующее.

Ушедшее первое десятилетие наступившего века в России охарактеризовало себя значительными достижениями в сокращении детской смертности. При этом, чем старше возраст детей, тем в меньшей степени снизились показатели. Таким образом, акцент принимаемых на федеральном и региональном уровне мер лишь на младенческую смертность отчасти тормозит общие темпы снижения детской смертности в России, поскольку резервы сокращения потерь в более старших возрастах остаются нереализованными.

В смертности детей всех возрастов происходит сокращение доли предотвратимой смертности за счет болезней органов дыхания, инфекций и в меньшей степени – травм и отравлений, и нарастание удельного веса причин, относящихся к малопредотвратимым: новообразований, врожденных аномалий и болезней нервной системы, что свидетельствует об обоснованной стратегии снижения детской смертности. Более противоречивые изменения характерны для младенческой смертности.

В России сохраняется существенная региональная вариация детской смертности, причем от 2000 к 2009 г. она возросла за счет более медленного прогресса или отсутствия его (у подростков) на неблагополучных территориях. За 10 лет региональный профиль смертности изменился. Северо-Запад, Центр и Приволжье усиливают свои позиции как лидеры младенческой и детской смертности и возвращают их в отношении подростков. Юг России снижает рейтинг в отношении смертности детей всех возрастов. Уральский округ выбирается из группы аутсайдеров, особенно в отношении детей старшего возраста и подростков. Все это указывает на возрастающую значимость социально-экономических факторов в детерминации уровней, и особенно тенденций, детской смертности.

Очерк 13

Младенческая смертность: уроки истории и перспективы снижения

А. А. Баранов, В. Ю. Альбицкий

Хотелось бы предварить данную статью следующим заявлением. Мы считаем себя воспитанниками Казанской школы социал-гигиенистов, учениками видных ее представителей – профессоров Товия Давидовича Эпштейна и Мухамета Хайрутдиновича Вахитова. Именно по их предложению мы начали свою научную деятельность в 60‑е гг. ХХ в. с изучения проблем младенческой смертности в Татарстане и получили доступ к закрытым в то время для публики медико-демографическим рукописным статьям своих учителей.

По определению ВОЗ, младенческая смертность (МС) или смертность детей первого года жизни наравне со средней продолжительностью жизни является интегральным индикатором качества жизни населения любой страны. В РФ проблема снижения МС приобретает особую значимость в связи с неблагоприятной демографической ситуацией, когда сохранение каждой состоявшейся жизни воистину становиться фактором национальной безопасности государства.

МС всегда считалась чутким барометром социального благополучия общества. Если проанализировать историю вопроса, то этот постулат не требует особых доказательств. В средневековой Киевской и Московской Руси МС была чрезвычайно высокой: в пределах 35–45 %. Однако благодаря, с одной стороны – высокому, фактически физиологическому уровню рождаемости, а с другой – тысячелетнему эмпирическому народному опыту, народной медицине, не позволявшим этому уровню быть выше, все же обеспечивался естественный прирост населения страны.

В ХVIII и первой половине XIX столетий МС находилась на уровне 30 %. Идеологом борьбы с ней стал М. В. Ломоносов, который в своем знаменитом письме видному государственному деятелю графу И. И. Шувалову «О сохранении и размножении российского народа» (1761) предложил систему мер по охране материнства и младенчества. Он, в частности, рекомендовал широко распространять специальную литературу для повивальных бабок, учредить народные богадельни и дома для незаконнорожденных детей. Предложения великого ученого реализовала Екатерина II, повелев открыть воспитательные дома для внебрачных детей в Москве (1763 г.) и Петербурге (1770 г.). В 30–40‑х гг. ХIХ столетия в обеих наших столицах также открываются первые детские больницы. В 1833 г. Вольно-экономическое общество объявило конкурс на лучшее сочинение о причинах детской смертности и мероприятиях по борьбе с нею. В 1847 г. увидело свет первое в области педиатрии отечественное фундаментальное руководство С. Ф. Хотовицкого «Педиятрика». Названные деяния фактически положили начало созданию государственной системы ОМД, становлению и развитию педиатрии как науки и предмета преподавания.

Высокая МС в Российской империи сохранялась и во второй половине XIX – начале XX столетий. Ее показатели с 1867 по 1913 гг. колебались в пределах 240–270 на 1000 родившихся живыми и, по сравнению с экономически развитыми странами, были более чем в 2 раза выше. Значительный уровень МС прежде всего обусловливали социальные условия – низкий материальный и культурный уровень народных масс. А вторым решающим фактором, определяющим слишком частую гибель детей, являлось то, что в Российской Империи так и не была создана эффективная медико-социальная система охраны материнства и детства. На всю страну в 1913 г. насчитывалось всего 6824 родильных коек, только 5,2 % родов протекали с медицинской помощью, функционировало лишь 9 детских консультаций и 19 яслей на 550 мест. Другими словами, уже было понимание проблемы, а также апробированы организационные формы и методы работы по сохранению здоровья матери и ребенка (женские и детские консультации, молочные кухни – т. н. «капли молока», ясли и др.), но лишь в 1913 г. было учреждено «Всероссийское попечительство по охране материнства и детства», на которое возлагалось объединение всех мер и начинаний по охране материнства и детства. Однако начавшаяся Первая мировая война не позволила реализовать эти планы.

Сразу же после Октябрьской революции воистину революционными методами начинается строительство советской системы ОМД. С 1 января 1918 г. при Народном комиссариате государственного призрения начинает функционировать отдел охраны материнства и младенчества, переданный в 1920 г. в ведение Наркомздрава. Если в 1918 г. в РСФСР насчитывалось всего 28 учреждений по охране материнства и детства, то к 1927 г. – уже 2475. В Москве (1922) и Ленинграде (1925) создаются специальные НИИ Охраны материнства и младенчества. С 1930 г. впервые в мире начинается подготовка детских врачей на специальных факультетах. Создаваемая советская государственная система охраны здоровья матери и ребенка, приоритетным направлением которой стала профилактика, приносит первые положительные результаты – к концу 20‑х гг. МС снижается до уровня 180‰.

Однако к середине 30‑х годов МС заметно возросла (на 20,2 % по данным официальной статистики, на 42,4 % по оценочным данным экспертов[67]). Данный скачок был обусловлен преступлениями сталинизма, прежде всего, голодом, охватившим ряд регионов страны. В 1940 г. показатель МС вновь достиг уровня 180‰.

В годы Великой Отечественной Войны правительство приняло комплекс чрезвычайных мер, направленных на сохранение жизни и укрепление здоровья детей, беременных, кормящих матерей. Данному контингенту стали выделять дополнительное питание. Для обеспечения специализированной помощью женщин-работниц в медико-санитарных частях промышленных предприятий были организованы акушерско-гинекологические кабинеты. В стране дополнительно развернули 14 тысяч ясельных мест, около 7 тысяч коек – в домах ребенка, 800 коек – в домах матери и ребенка. Во второй половине 1941 и 1942 г. МС младенческая смертность в стране значительно возросла, но уже в 1943 г. ее уровень по сравнению с 1940 г. оказался в 1,5 раза ниже. Конечно, этой тенденции в какой-то степени способствовали названные мероприятия по охране ОМД, но несомненно главенствующим фактором стало резкое снижение рождаемости в хорошо понятных условиях военного времени. Кроме того, можно предположить, что имел место большой в условиях невиданной войны недоучет случаев смерти детей.

В 1946 г. показатель МС оказался равным 85,9 %, т. е. по сравнению с последним предвоенным годом снизился более чем в 2 раза и фактически оставался стабильным до 1952 г. Из комплекса факторов, обусловивших этот феномен, несомненное значение имели: заметное снижение рождаемости (в 1940 г. ее показатель составлял 31,2 на 1000 населения, 1950 г. – 26,7); повышенное в связи с колоссальными потерями в войне внимание государства, медицинских работников, самих родителей к грудным детям; получившие широкое применение сульфамиды; начало эры антибиотиков.

С 1951 по 1971 гг. МС в СССР сократилась в 3,7 раза. Темпы ее снижения не уступали таковым в экономически развитых странах. Об этом убедительно свидетельствуют данные табл. 16, характеризующие темпы убыли младенческой смертности в некоторых странах, непосредственно участвовавших во Второй мировой войне.

Неуклонное снижение МС в СССР обусловил комплекс факторов. Это, во‑первых, рост социально-экономического благополучия общества. Во‑вторых, широкое использование антибиотиков. В‑третьих, дальнейшее снижение рождаемости (с 26,7‰ в 1950 г. до 17,4‰ в 1970 г.). В‑четвертых, значительно окрепла материальная база ОМД. Наконец, доказала свою высокую эффективность окончательно сложившаяся к середине 50‑х гг. система диспансерного наблюдения за беременными, новорожденными и детьми первого года жизни.

В 1972–1976 гг. уровень МС в стране резко возрос (на 37,1 %). Этот скачок был обусловлен рядом причин. Во‑первых, он совпал по времени с периодом застойных явлений в экономической и социальной сфере. Здесь особую негативную роль сыграл остаточный принцип финансирования здравоохранения, в первую очередь, службы ОМД. Во‑вторых, предыдущие успехи были обусловлены снижением смертности в постнеонатальном периоде, а отсюда все больший удельный вес в смертности стал приобретать неонатальный компонент – смертность на 1‑м мес жизни. Однако стратегия борьбы с МС не была пересмотрена, и в первую очередь не получили должного развития перинатология и неонатология.

Таблица 16. Динамика снижения младенческой смертности в некоторых странах (на 1000 родившихся живыми)

Однако ведущую роль в повышении уровня МС сыграл следующий фактор. До 70‑х гг. регистрируемый органами государственной статистики уровень МС не соответствовал действительному, т. е. был занижен, особенно в сельской местности. С начала 70‑х гг. учреждениям родовспоможения вменили в обязанность сообщать в органы государственной статистики о случаях перинатальной смертности. Другими словами, рост МС в значительной степени обусловила более полная ее регистрация.

Из данных табл. 17 видно, что с 1988 г. в СССР начался период заметного снижения уровня МС. За 3 года ее уровень уменьшился на 14,2 %, достигнув в 1990 г. 21,9‰; среднегодовой темп убыли составил 5 %. Фактически в этот период под руководством заместителя министра здравоохранения СССР А. А. Баранова создается стратегия снижения МС в стране.

Таблица 17. Младенческая смертность в СССР в 70–80-е гг. (на 1000 родившихся живыми)

Основополагающими пунктами данной стратегии стали:

– реализация комплексных региональных программ по снижению МС для территорий с высоким, средним и сравнительно низким ее уровнем;

– пренатальная диагностика патологии плода;

– внедрение ультразвукового пренатального скрининга;

– диагностика внутриутробных инфекций;

– планирование семьи, внедрение современных контрацептивов;

– развитие и внедрение на всех этапах реанимации и интенсивной терапии новорожденных;

– изменение организационной структуры работы акушерских стационаров, их интеграция в структуру больничных комплексов; создание учреждений нового типа – перинатальных центров.

Именно реализацией этой стратегии следует объяснить тот выдающийся феномен, когда в 90‑е гг. прошлого века на фоне обвального ухудшения большинства показателей в социально-экономической и демографической сферах уровень МС в России не только не повысился, а даже имел тенденцию к снижению (см. табл. 18). Реализация указанной стратегии, обогащенной последними достижениями науки и практики, позволила добиться впечатляющего результата и в ХХI столетии.

Таблица 18. Младенческая смертность в Российской Федерации 1990–2009 гг.

О значимых результатах по снижению младенческой смертности в России за первые 15 лет ее существования в статусе РФ свидетельствует:

– уровень показателя снизился с 19,9 в 1993 г. до 8,2 в 2009 г. на 1000 живорожденных;

– если бы смертность младенцев сохранялась на уровне 1993 г., то в стране за 15 лет было бы потеряно 85 000 детей на 1‑м году жизни;

– снижение младенческой смертности на 0,6 года увеличило среднюю продолжительность жизни населения России;

– только за счет снижения числа предотвратимых случаев смерти детей в возрасте до 1 года в стране сохранилось более 200 тыс человеколет.

Здесь хочется поделиться важным, с нашей точки зрения, наблюдением, о котором ярко свидетельствует динамика МС в нашей стране. Успехи в постреволюционном обществе опираются на интеллектуальные достижения отвергнутого (свергнутого) общества. Так было в первые советские, так стало и в первые постсоветские годы. Хотя бы только за это следует с большим уважением относиться к прошлому нашего Отечества!

На этой оптимистической ноте хотелось бы завершить статью, если б не одно «но»! В экономически развитых странах Запада показатель МС в настоящее время находится на уровне 3–6‰. У нас его уровень в 2010 г. составил 7,5‰, т. е. мы вроде бы приблизились к величинам западных стран. Однако это не так.

В отечественной статистике МС (хотя это и рекомендует ВОЗ) мы до сих пор не учитываем умерших новорожденных, родившихся с весом 500–999 г., что давно делает большинство стран. Более того, еще жива привычка «улучшать» (фальсифицировать!) показатель путем переброса в мертворожденные живорожденных. Расчет уровня МС с учетом новорожденных с экстремально низкой массой тела (500–999 г) показал, что ее недоучет составляет целых 7–8‰. При переходе на международные критерии регистрации рождений, когда будет исключена возможность искажения статистики, уровень МС составит 14–15‰.

Если говорить о перспективах снижения МС в России, то мы их оцениваем как весьма обнадеживающие. Во‑первых, с 2012 г. страна переходит на регистрацию МС по ВОЗовским критериям, и система здравоохранения к этому активно готовится. Достаточно сказать, что в регионах будет построено 22 современных перинатальных центра, из них – 2 центра федерального значения. Во‑вторых, есть четкое понимание, что и как нужно делать далее.

Основные направления и мероприятия по дальнейшему снижению младенческой смертности в Российской Федерации Государственный (законодательный) уровень:

1. Принятие закона РФ «Об охране здоровья детей в Российской Федерации». Внесение дополнений и изменений в федеральный закон «Об иммунопрофилактике».

2. Приоритетное финансирования службы охраны материнства и детства (не менее 35 % консолидированного бюджета здравоохранения).

3. Пролонгирование федеральной целевой программы «Дети России».

4. Приведение критериев перинатальной смертности, живорождения и мертворождения в соответствие с международными требованиями.

Отраслевой уровень (система здравоохранения)

1. Реорганизация на принципе регионализации перинатальной помощи, оказывающей все виды квалифицированной, высокотехнологичной и дорогостоящей медицинской стационарной помощи в области акушерства, гинекологии, неонатологии и хирургии новорожденных.

2. Приоритетное оснащение учреждений системы охраны материнства и детства современной диагностической и лечебной медицинской техникой и оборудованием, расходными материалами, лекарственными препаратами.

3. Оценка и диагностика анатомического развития и состояния плода (врожденные аномалии и пороки развития, наследственные заболевания и внутриутробные инфекции) современными методами.

4. Широкое внедрение современных методов терапии на этапах неотложной помощи новорожденным.

5. Активное развитие кардиохирургии и нейрохирургии новорожденных.

6. Профилактика врожденной патологии (элиминация патологических эмбрионов и плодов, управление экспрессивностью генов).

По нашим прогнозам, если не произойдёт никаких экстремальных событий, то к 2015–2017 гг. уровень МС в Российской Федерации будет находиться в пределах истинных 5–7 на 1000 родившихся живыми, и тем самым вполне соответствовать ВОЗовским стандартам. Принципиального отставания от Европы не будет! Хочется надеяться, что все мы доживем до этого времени и порадуемся, что прогноз оправдался!

Очерк 14

Смертность подростков в Российской Федерации

А.А. Баранов, В.Ю. Альбицкий, Р.Н. Терлецкая, А.Е. Иванова, Е.В. Антонова

Состояние здоровья и развитие общества во многом определяется уровнем популяционного здоровья подростков, которые оказывают значимое влияние на здоровье нации в целом и формируют ее культурный, интеллектуальный, производственный и репродуктивный потенциал. В РФ в 2009 г. насчитывалось 9 260 943 подростка в возрасте 15–19 лет, что составляет 6,5 % от общего числа жителей страны [7], а умерло 8667 человек (6038 юношей и 2629 девушек).

Для любой страны смертность населения подросткового возраста является актуальной социально-демографической проблемой, а ее тенденции, причины и возрастно-половая специфика – объектами пристального изучения. В РФ это, прежде всего, связано с устойчивостью сложившейся кризисной демографической ситуации, уменьшением численности населения и его плотности [2].

Потери жизни в подростковом возрасте сказываются на уровне средней продолжительности жизни, уменьшении числа лиц активного трудоспособного возраста и связанных с этим экономическими потерями государства. Главное экономическое последствие преждевременной смертности подростков – уменьшение численности трудового потенциала страны и связанное с этим недополучение валового внутреннего продукта. Т. н. демографические инвестиции на содержание, воспитание и профессиональную подготовку подростков не окупаются их трудовым вкладом вследствие их преждевременной смерти [12].Смерть в подростковом возрасте оборачивается весомой потерей непрожитой (что важно в общечеловеческом аспекте) и, соответственно, непроработанной (что важно в экономическом аспекте) жизни [14].

В последние 5 лет смертность российских подростков в возрасте 15–19 лет находилась в пределах 108–120 на 100 тыс. населения данного возраста. Данные о частоте и структуре основных причин смертности российских подростков представлены в табл. 19.

Таблица 19. Уровень и структура основных причин смертности населения в возрасте 15–19 лет в Российской Федерации, 2008 г.[68]

Показатель смертности российских подростков в 3–5 раз выше, чем в большинстве стран Европы. С сожалением приходится констатировать, что состояние здоровья российских подростков существенно хуже, чем у их сверстников в других странах. Об этом красноречиво свидетельствуют данные самооценки здоровья 15‑летних юношей и девушек. Так, считают себя здоровыми: в Швейцарии – 93 %, во Франции – 55 %, в Германии – 40 %, в России – 28 % опрошенных юношей и девушек [3]. Такая ситуация, конечно, не может не сказываться на формировании уровня смертности российских подростков.

Анализ подростковой смертности за длительный период показал (рис. 11), что ведущими факторами ее изменения являются социально-экономические сдвиги, происходящие в России. Об этом свидетельствует полное совпадение тенденций показателей с событиями, происходящими в стране. Так, заметное снижение подростковой смертности в начале 80‑х гг. прошлого века совпало с введением обязательного среднего образования, в дальнейшем позитивные тенденции заметно ускорились в связи с антиалкогольной кампанией 1985–1987 гг. Как и следовало ожидать от конъюнктурных изменений, эффект антиалкогольной кампании был очень быстро исчерпан, и начался рост смертности, заметно ускорившийся после 1991 г.

Рисунок 11. Динамика подростковой смертности (на 100 000) от всех причин и от травм и отравлений в России в 1980–2008 гг.

Позитивные тенденции второй половины 90‑х гг. были прерваны экономическим кризисом 1998 г., однако стабилизация и улучшение экономической ситуации начала 2000‑х гг. привели к формированию позитивных тенденций подростковой смертности. Однако сопоставление показателей 2008 и 1991 г., последнего года советского периода, приводит к более скромным выводам: в 1991–2008 гг. смертность российских юношей снизилась на 12,4 %, девушек – практически не изменилась.

У юношей снижение смертности происходило от всех ведущих причин. Так, смертность от травм и отравлений снизилась на 44,6 %, от болезней органов дыхания – на 55,6 %, от сердечно-сосудистых заболеваний – на 4,1 %; онкологическая смертность снизилась на 26,6 %, смертность от болезней нервной системы – на 55,3 %. Смертность от неточно обозначенных состояний у юношей в 2008 г. по сравнению с 1996 г. практически не изменилась (5,6 и 5,3 на 100 000, соответственно). У девушек ситуация складывалась не столь однозначно: при выраженных позитивных тенденциях касательно таких эндогенных заболеваний, как новообразования и болезни нервной системы (снижение на 32,2 и 45,5 %) и таких экзогенных причин, как травмы и отравления и болезни органов дыхания (снижение на 29,1 и 23,5 %), наблюдался заметный рост смертности от сердечно-сосудистых заболеваний и неточно обозначенных состояний (на 17,9 и 26,7 %, соответственно).

Смертность подростков, как ни в какой другой возрастной группе, определяется внешними причинами. В 2008 г. отрыв смертности от травм и отравлений от новообразований, занимающих 2‑е место, был почти 18‑кратным у юношей и 8,1‑кратным у девушек. Основными внешними причинами смертности подростков являются дорожно-транспортные происшествия, которые определяют более четверти всех случаев смерти от травм в этом возрасте. Специфической особенностью дорожно-транспортной смертности являются ее позитивные тенденции в 1989–1997 гг., в разгар экономического кризиса в России. Таких тенденций не было отмечено для какой-либо другой внешней причины смерти. За постсоветский период (1991–2006) дорожно-транспортная смертность российских юношей снизилась на 26,1 %, а девушек – выросла на 8,7 %. Однако за последнее десятилетие (1996–2008) рост показателя отмечен и у юношей и у девушек.

Второй важнейшей причиной подростковой травматической смертности являются самоубийства. В отличие от дорожно-транспортных происшествий, динамика суицидальной смертности подростков характеризуется традиционными для России тенденциями: сокращение смертности в 1980–1987 гг. (на 28,8 и 27,6 %), рост в 1987–1995 гг. (более чем в 2 раза), возврат к снижению смертности в последнее десятилетие (на 10,4 и 9 %, соответственно). В целом в период реформ (1991–2008.) суицидальная смертность юношей выросла на 23,2 %, девушек – на 28,1 %.

Поскольку убийства (нападения) являются причиной, полностью социально обусловленной, оценка насильственной смертности представляется крайне актуальной. В 1980–1987 гг. показатели официально зарегистрированной смертности от убийств снизились на 47,8 и 13,8 %, в 1987–1995 гг. – выросли в 3,5 и 2,9 раза, в 1996–2008 гг. наблюдалось существенное сокращение показателей (в 1,8 и 1,9 раза для юношей и девушек). По официальным данным, смертность юношей от убийств в 1991–2008 гг. снизилась в 1,4 раза, девушек – на 15,4 %.

В России крайне высока смертность от повреждений с неопределенными намерениями или повреждений без уточнений. Смертность от повреждений с неопределенными намерениями российских юношей обусловлена убийствами почти на 1/2 (на 45 %), суицидами – на 1/3 (33,2 %), девушек – соответственно на 32,8 и 34 %. В 1980–1987 гг. смертность от этих причин российских юношей снизилась на 11,8 %, девушек – выросла на 27,3 %, в 1987–1995 гг. темпы роста смертности были соответственно 4,5‑ и 4,8‑кратными, в последнее десятилетие показатели снизилась примерно на 1/3 (на 41,6 и 27,5 %, соответственно). В период реформ (1991–2008) смертность российских юношей от повреждений с неопределенными намерениями выросла на 21,2 %, девушек – на 35,3 %. Эти размытые причины маскируют значительную часть смертности от таких социально обусловленных и социально значимых причин, как убийства и передозировка наркотиками.

Более сложным представляется вопрос о разного рода отравлениях. С одной стороны, подобные инциденты могут быть следствием суицидов, с другой, нельзя забывать, что подростки, особенно из малообеспеченных слоев населения, часто экспериментируют с химическими веществами, используя их как суррогаты наркотиков.

Зачастую конкретная причина смерти подростка остается неизвестной. В 2008 г. неточно обозначенные состояния занимали 4‑е место среди всех причин смерти подростков, смертность от которых в постсоветский период выросла в максимальной степени – в 2,2 раза у юношей и в 1,7 раз у девушек.

Краткий перечень причин смерти, принятый в России, не позволяет в явном виде выделить смертность подростков, обусловленную потреблением наркотиков: она скрыта как в рубрике «неалкогольные (прочие) отравления», так и в рубрике «повреждения с неопределенными намерениями».

В отношении региональных особенностей смертности подростков отчетливо сформировался северо-восточный вектор нарастания смертности. Дальневосточный регион практически в целом и республики Восточной Сибири формируют полюс неблагополучия, который определяется внешними причинами смерти, прежде всего, самоубийствами, убийствами и другими формами насилия (повреждения с неопределенными намерениями). Даже по составу групп с низкими и высокими уровнями видно, что региональное распределение смертности подростков от дорожно-транспортного травматизма отличается существенной спецификой в сравнении с распределением по уровню травматической смертности в целом, что означает наличие специфических факторов, детерминирующих смертность подростков от насилия и дорожно-транспортного травматизма.

Многочисленные данные литературных источников и материалы ВОЗ свидетельствуют о том, что основными факторами, приводящими к подростковой смертности, являются бедность и определяемые ею беспризорность и безнадзорность, наркомания и токсикомания, суицидальное поведение. Значимыми в гибели подростков были и остаются такие внешние факторы как несчастные случаи и насилие.

Основу официально публикуемых данных об уровне бедности составляет индекс численности бедного населения, определяемый в российских условиях как доля населения с доходами ниже прожиточного минимума. Согласно данным Госкомстата России, в 2007 г. доля бедных в населении России составляет 13,4 % или 18,9 млн человек [9].

В наиболее сложном материальном положении находятся неполные и многодетные семьи: доля бедных среди них достигает 60–80 %. Высоким риском попадания в категорию бедных граждан характеризуются семьи, имеющие в своем составе инвалидов, безработных, семьи беженцев и вынужденных переселенцев, проживающие в сельской местности.

Абсолютная детская бедность – нередкое явление, но, к сожалению, получение достоверных статистических данных о масштабах и характере данной проблемы связано со значительными трудностями. С другой стороны, ЮНИСЕФ (2005) удалось произвести оценку риска бедности для детей. Согласно этой оценке, РФ отвечает критериям бедности, представляющей угрозу для детей. В докладе ЮНИСЕФ подчеркивается, что бедность это более широкое явление, чем только материальные лишения, и что по сравнению со взрослыми для детей она имеет другие характеристики и последствия [24].

Беспризорность и безнадзорность – одна из самых тревожных проблем современной России. По данным официальной статистики, сегодня в стране зарегистрировано около 1 млн беспризорных детей, и цифра эта весьма приблизительна, потому, что фиксирует только тех, кто задерживается полицией, либо попадает в специализированные социальные учреждения для беспризорных и безнадзорных детей [26]. По разным подсчетам, в России количество беспризорников колеблется от 2 до 5 млн человек [11, 18].

Наряду с беспризорностью остро стоит и проблема безнадзорности подростков, оказавшихся без должного родительского внимания, причем на каждого беспризорника приходится по 2–3 безнадзорных ребенка. В России насчитывается около 1 млн безнадзорных детей, у которых есть родители. Из них более 367 тыс. – в возрасте 6–17 лет – не учатся, более 200 тыс. находятся в приютах, у 182 тыс. родители лишены родительских прав, около 30 тыс безнадзорных находятся в приемниках-распределителях [26].

Существующее законодательство России по вопросам детской беспризорности весьма устарело [15]. Так, отсутствует уголовная ответственность за сводничество и сутенерство; в России узаконены самые низкие в Европе возрастные пороги (от 14 лет) сексуальных контактов; уголовно-процессуальные нормы по защите свидетелей и пострадавших недостаточно эффективны, что приводит к отказу несовершеннолетних давать показания против сексуальных насильников [21].

Ведущими причинами беспризорности считают криминализацию общества, широкое распространение новых для России видов правонарушений (проституция, наркоторговля), слабый контроль за работодателями, вовлекающими детей в нелегальные виды деятельности. Выделяется также нелегальная миграция детей (часто без сопровождения взрослых) из бывших республик СССР, вызываемая вооруженными конфликтами и еще более тяжелым экономическим положением этих стран [20]. Существенно сократилось число, выросла платность и снизилась доступность для семей детских дошкольных учреждений, образовательных заведений, домов детского творчества, детских санаториев, домов культуры, спортивных учреждений, музеев, учреждений семейного отдыха и досуга и летнего отдыха детей, музыкальных и художественных школ. Детей фактически вытесняют на улицу.

Сведений о состоянии здоровья и смертности среди данной когорты детей практически нет [17, 19]. Мониторинг за беспризорными и безнадзорными детьми, поступившими в медицинские учреждения г. Москвы, показал, что у 58,2 % из них были выявлены социально опасные и социально значимые болезни, 11 % страдают различными психическими расстройствами, 6 % регулярно употребляют алкоголь, наркотические и психоактивные вещества [1].

В России, как и в большинстве развитых стран мира, одним из значимых индикаторов социально-экономической ситуации является уровень потребления алкоголя, наркотических средств и психоактивных веществ (ПАВ), а также распространенности таких социально-значимых заболеваний, как алкоголизм, нарко– и токсикомании. За период 1996–2006 гг. количество официально зарегистрированных случаев наркомании среди детей в возрасте 15–17 лет увеличилось в 1,2 раза, токсикомании – в 2,3 раза, алкоголизма – в 2,4 раза [26].

По данным государственной статистики, количество подростков, больных наркологическими расстройствами, последние годы колеблется в пределах 12,6–12,7 тыс. человек, т. е. около 1,8 % от численности подросткового населения. Показатель распространенности данных расстройств составляет более 1890 на 100 тыс. детей в возрасте 15–17 лет. При этом на потребителей алкоголя пришлось 75 %, наркотиков – 9,6 %, ненаркотических ПАВ – 15,4 %. Среди них удельный вес больных с синдромом зависимости (алкоголизм, наркомания, токсикомания) составил 7,1 % [26].

Высокая смертность, выраженная социальная дезадаптация, криминализация, поражение ВИЧ-инфекцией и другими опасными заболеваниями – вот далеко не полный перечень последствий наркоманий, токсикомании и алкоголизма [10]. Официальные данные свидетельствуют о том, что смертность подростков в 5–6 % случаев связана с острым отравление наркотиками и алкоголем [26].

Суицидальное поведение подростков стало весьма актуальной проблемой в экономически развитых странах. Во многих европейских странах самоубийства подростков занимают 2–3‑е место среди всех причин смерти в этом возрасте. Россия входит в число государств с наиболее неблагоприятной суицидальной обстановкой.

Причины подростковых самоубийств – это прежде всего конфликты с окружающими [13]. Анализ материалов уголовных дел и проверок обстоятельств причин самоубийств несовершеннолетних, проведенный Генеральной прокуратурой России, показывает, что 62 % всех самоубийств несовершеннолетних связано семейными конфликтами и неблагополучием, боязнью насилия со стороны взрослых, бестактным поведением отдельных педагогов, конфликтами с учителями, одноклассниками, друзьями, черствостью и безразличием окружающих.

Дорожно-транспортный травматизм является второй по масштабам причиной смерти детей и молодежи в возрасте от 5 до 25 лет в мире [4].

Актуальность проблемы дорожно-транспортного травматизма в России обусловливают глобальная автомобилизация, недостаточно безопасные транспортные средства, низкий профессионализм водителей, отсутствие своевременной полноценной медицинской помощи пострадавшим.

Каждое девятое дорожно-транспортное происшествие в РФ происходило с участием несовершеннолетних, большая часть из них (56,9 %) зафиксирована в период летних каникул (с мая по сентябрь) [5]. Причинами такого положения дел являются, прежде всего, отсутствие должного контроля за детьми со стороны взрослых, а также неудовлетворительное состояние улично-дорожной сети, отсутствие дорожной разметки, пешеходных переходов, барьерных ограждений, освещения улиц в темное время суток, дорожных знаков «Дети» вблизи образовательных учреждений.

Анализ данных показывает, что в подавляющем большинстве случаев дети страдают по вине взрослых участников дорожного движения: управление транспортом в состоянии опьянения, превышение скорости, выезд на полосу встречного движения и т. д. [8].

Отмечающиеся в последнее время в России экономический рост, сокращение масштабов бедности, стабилизация экологической ситуации, расширение международных контактов и обмена информацией создали определенные благоприятные условия для сокращения смертности детского населения. В то же время, несмотря на формирующиеся положительные тенденции, динамика показателя подростковой смертности, ее уровень продолжают оставаться выше среднеевропейского.

Проблема сохранения жизни, сохранения и укрепления здоровья детей и подростков требует комплексного подхода к ее решению в рамках специальных федеральных и региональных программ. Основным механизмом реализации таких программ должно являться проведение целенаправленных скоординированных действий федеральных органов исполнительной власти, служб государственной и муниципальной системы здравоохранения, социальной защиты и образования, органов исполнительной власти субъектов Российской Федерации, органов местного самоуправления, научных и общественных организаций.

Как показывают материалы специальных широкомасштабных исследований [2, 25], методологической основой и важнейшими принципами комплексных медико-социальных программ по снижению смертности детского населения РФ должны быть:

– законодательное (правовое) обеспечение прав детей на жизнь и охрану здоровья;

– межсекторальный подход;

– региональный подход (учет территориальных, социально-экономических, этнических и культурных, экологических и др. особенностей субъекта федерации);

– приоритет профилактических мер, направленных на устранение (снижение) предотвратимых причин детской заболеваемости и смертности;

– приоритетное внимание детям, оказавшимся в сложной жизненной ситуации.

В качестве одного из важнейших методологических документов для разработки федерального и регионального плана действий по снижению смертности подростков в РФ следует использовать предложенную ВОЗ «Стратегию по вопросам здоровья и развития детей и подростков» [23]. В этом документе можно считать приоритетными для России, в плане снижения смертности подростков, следующие направления деятельности:

– охрана психического здоровья;

– охрана сексуального и репродуктивного здоровья;

– профилактика ВИЧ-инфекции среди молодых людей;

– профилактика непреднамеренных травм;

– борьба с насилием над детьми;

– внимание подросткам, «живущим в особо трудных условиях или имеющим особые нужды»;

– организация служб здравоохранения специально для подростков.

Среди причин смерти подростков в РФ свыше 70 % приходится на травмы и отравления. Изложенные выше материалы позволяют сформулировать следующие задачи, решение которых будет способствовать снижению детских потерь от этих причин:

– организация профилактики детского травматизма;

– предотвращение формирования суицидального поведения у подростков;

– профилактика употребления подростками психоактивных веществ;

– создание эффективной системы оказания медицинской помощи детям на всех ее этапах при неотложных состояниях.

В концентрированном виде основные, конкретные направления деятельности по снижению подростковой смертности, с учетом международного опыта и рекомендаций ВОЗ/ЮНИСЕФ [6, 16, 22], в России представлены в табл. 20.

Таблица 20. Основные направления работы на федеральном и региональном уровнях по снижению смертности подростков в Российской Федерации

Следует оговориться, что большинство этих предложений не должны оформляться как самостоятельная программа действий, ибо смерть – хотя и трагический, но все-таки частный случай (составная) в популяции детского населения. Они должны входить как составная часть (фрагмент) в федеральные и региональные программы по охране здоровья детей и подростков, в Российскую национальную «Стратегию по вопросам здоровья и развития детей и подростков».

Кроме того, в каждом направлении работы авторами представлены только 2 приоритетные, с их точки зрения, задачи по снижению подростковой смертности. Конечно же, круг конкретных задач много шире, их формулировка будет необходима при разработке конкретных программ (плана действий).

Список литературы

1. Арефьев А. Л. Беспризорные дети // Социологические исследования – 2003. – № 9. – С. 61–72.

2. Баранов А. А., Альбицкий В. Ю. Смертность детского населения России (тенденции, причины и пути снижения) / М.: Союз педиатров России, 2009. – 392 с.

3. Более одного миллиарда подростков нуждается в принятии мер по охране здоровья и защите прав // http://undp.by/pdf/keymessages.doc

4. Всемирный доклад о предупреждении дорожно-транспортного травматизма. – М., 204. – С. 236–237.

5. Всероссийская акция «Внимание – Дети!». – ГИБДД МВД РФ http://www.gibddsao.ru.

6. Декларация «Молодежь и алкоголь» // резолюция EUR/RC51/R4.

7. Демографический ежегодник России. 2009 // М: Статистический сборник Росстата, 2009. – 557 с.

8. Дорожная безопасность для детей и молодежи в Европе // ВОЗ, Копенгаген, 2007. – 35 с.

9. Европейская стратегия «Здоровье и развитие детей и подростков» / ВОЗ. – Копенгаген, 2005. – 23 с.

10. Егоренков А. М., Рачина Л. В., Пирожникова Н. А. Организация оказания медицинской помощи беспризорным детям в условиях столичного мегаполиса // Мат. XII Конгресс педиатров России. – М., 2008. – С. 438.

11. Здравоохранение в России, 2006 // Статистический сборник. – М., 2007. – С. 60.

12. Иванова А. Е., Семенова В. Г., Гаврилова Н. С. и др. Медико-демографическая ситуация в городе и в селе – сходство и различия // Профилактика заболеваний и укрепление здоровья. – 2002. – № 5. – С. 11–17.

13. Игумнов С. А. Психотерапия детей и подростков: Психоанализ в детском возрасте; Суицидальное поведение подростков; Семейное консультирование; Комплексная реабилитация / Ростов: Феникс. – 2005. – 288 с.

14. Ильин А. Г. Состояние здоровья детей подросткового возраста и совершенствование системы их медицинского обеспечения: Автореф. дис. … докт. мед. наук. – М., 2005. – 48 с.

15. Климантова Г. И., Федотовская Т. А. О профилактике беспризорности и безнадзорности несовершеннолетних, находящихся в трудной жизненной ситуации // Аналитический вестник. Сер. № 46 «Основные проблемы социального развития России». – 2002. – № 20. – С. 24.

16. Клиники дружественные к молодежи (руководство для врачей и организаторов здравоохранения. – М., 2006. – 60 с.

17. Нечаева А. М. Детская беспризорность – опасное социальное явление // Государство и право. – 2001. – № 6. – С. 57–65.

18. Озеров В. А. Детская безнадзорность и беспризорность как один из факторов угрозы национальной безопасности России // Аналитический вестник. Сер. № 46 «Основные проблемы социального развития России», 2002. – № 20. – С. 17.

19. Подросток мигрант (Информация Московского городского центра «Дети улиц») // Социальное обеспечение. – 2002. – № 12. – С. 5.

20. Проблемы детской безнадзорности и беспризорности в Российской Федерации: социально-политические последствия и современные технологии решения // Аналитический вестник Совета Федерации ФС РФ. – 2003. – № 14. – С. 12.

21. Прудников Б. П., Рыбалкина О. П. Профилактика беспризорности, безнадзорности наркомании среди несовершеннолетних. Административно-правовое регулирование. Монография / М.: Закон и право, ЮНИТИ-ДАНА, 2004. – 447 c.

22. С какими проблемами здоровья сталкиваются подростки и что можно сделать для их предотвращения и решения? // http://www. who.int/ child_adolescent_health. – 2008.

23. Стратегия по вопросам здоровья и развития детей и подростков (доклад Секретариата) / ВОЗ ЕВ111/7 5 декабря 2002 г.

24. Структура денежных доходов и удельный вес расходов в денежных доходах населения. – Федеральная служба государственной статистики. – http://www.gks.ru

25. Яковлева Т. В. Инвалидность и смертность детского населения России: региональные особенности и законодательное обеспечение путей снижения: Автореф. дис. … докт. мед. наук. – М., 2005. – 42 с.

26. UNICEF Innocenti Research Centre. Child poverty in in rich countries 2005 // Florence, United Nations Children’s Fund (Report Card No. 6; http://www.unicef-icdc.org/publications.

Очерк 15

Репродуктивное здоровье девушек-подростков: состояние, проблемы и пути сохранения

В. Ю. Альбицкий, Т. И. Садыкова (Казань, КГМА)

Последние десятилетия характеризовались негативными тенденциями показателей здоровья подростков, в том числе определяющих его репродуктивную составляющую. Актуальность данной проблемы привлекла к вопросам изучения репродуктивного здоровья девушек многих исследователей, посвятивших свои научные работы анализу его состояния, влияния образа жизни на репродуктивное здоровье, инициации сексуального опыта, вопросам контрацепции, прерывания беременности, юного материнства, организации акушерско-гинекологической помощи. Вектор их усилий был направлен и на поиск перспективных стратегий охраны здоровья подростков, новых концептуальных подходов к профилактике заболеваний репродуктивной сферы, укрепление репродуктивного здоровья подростков, формирование установок, позволяющих более эффективно реализовывать репродуктивный потенциал и решать глобальную проблему преодоления процессов депопуляции населения, сохранения и развития здоровогообщества.

Совместными усилиями удалось привлечь к вопросам охраны репродуктивного здоровья не только исследовательское сообщество, но и глав государств, лидеров здравоохраненческих структур, общественных организаций. Следует напомнить важный факт объявления ВОЗ завершающего ХХ в. десятилетия десятилетием охраны репродуктивного здоровья подростка. В его рамках по инициативе специальной группы ВОЗ по репродуктивному здоровью подростков в ряде стран была проведена серия биомедицинских и психосоциальных исследований, показавших основные характерные для возраста и практически всех изученных территорий «болевые» проблемы, как, например, следующие: для подростков в развитых странах характерно начало половой жизни в возрасте 15–19 лет, относительно нечастое употребление противозачаточных средств, выраженная тенденция к применению аборта, низкая фертильность, высокая частота встречаемости заболеваний, передаваемых половым путем.

В свете современных масштабных проектов, реализующихся в России, вопросы охраны репродуктивного здоровья девушек подросткового возраста и проблем его охраны приобретают особую государственную значимость, что подчеркнуто и в посланиях Президента Федеральному собранию, и закреплено в целом ряде последних нормативных документов, в частности, в приказе № 808н от 2 октября 2009 г. «Об утверждении порядка оказания акушерско-гинекологической помощи».

Безусловно, здоровье населения определяется здоровьем и потенциалом лиц подросткового возраста. В то же время, сегодня каждое государство имеет схожие проблемы образа жизни и здоровья подростков, влияющие на репродуктивный потенциал. И каждое государство ищет возможности оптимизации организации в первую очередь первичной медико-санитарной помощи подросткам, усиления просветительской деятельности в рамках межсекторального взаимодействия, привлечения инвестиций в здоровье подростков.

В докладе Департамента здоровья и развития ребенка и подростка ВОЗ «Укрепление действий сектора здравоохранения в ответ на проблемы здоровья и развития подростков» (2009) подростковый возраст назван периодом возможностей для создания основы для здорового и продуктивного зрелого возраста, снижения вероятности проблем в последующие годы, а также периодом риска, когда могут возникнуть проблемы здоровья с серьезными немедленными последствиями, инициируется поведение, которое может иметь серьезные негативные эффекты для здоровья в будущем.

Взгляды на оценку репродуктивного здоровья в целом едины. В 1994 г. ВОЗ предложила известную дефиницию: «Репродуктивное здоровье – это состояние полного физического, умственного и социального благополучия, а не просто отсутствие болезней или недугов во всех вопросах, касающихся репродуктивной системы, ее функций и процессов, включая воспроизводство и гармонию в психосоциальных отношениях в семье». Соответственно выделены наиважнейшие составляющие репродуктивного здоровья: а) состояние репродуктивной системы; б) репродуктивное поведение; в) репродуктивно-демографические показатели. Репродуктивное поведение является центральным звеном в процессе репродукции. Ведущими составляющими его являются сексуальное поведение, репродуктивная установка, регулирование (планирование) рождаемости (семьи). Сексуальное поведение во многом определяет качество и уровень репродуктивного здоровья, сказывается на репродуктивном поведении (В. Ю. Альбицкий и соавт., 2001).

К охране репродуктивного здоровья подростков необходимы особые подходы, поскольку этот критический возраст характеризуется психологическим, социальным становлением, завершением процесса развития организма, оказывающим глубокое влияние на будущую взрослую жизнь (L. Laski, S. Wong, 2010). Как подчеркнуто в докладе исследовательской группы ВОЗ «Здоровье молодежи – забота общества», несмотря на индивидуальные различия и разнообразие факторов внешнего окружения, особенности подросткового периода присущи всем, независимо от культурной формации, и подростку необходимо решать ряд связанных с развитием задач, среди которых, помимо адаптации к анатомическим и физиологическим изменениям, связанным с процессом созревания – трансформация модели своего поведения в семье и обществе, применение приобретенного багажа знаний, развитие способностей к профессиональной деятельности. С одной стороны, физиологическая, а с другой – психосоциальная и нравственная незрелость организма и личности подростка создают специфические проблемы в сфере охраны его репродуктивного здоровья. Сексуальное поведение также определяет остроту проблемы заболеваний, передаваемых половым путем, и прежде всего это касается СПИДа.

Как показывают комплексные клинико-социальные исследования, в начале репродуктивного возраста 65–70 % девушек-подростков имеют отклонения со стороны здоровья, 20 % – резко дисгармоничное развитие, 23 % – гинекологические и соматические заболевания, способные ограничить их репродуктивную функцию, не более 10 % девочек при комплексной оценке их здоровья могут быть признаны здоровыми (Л. В. Полякова, 2000; Т. И. Садыкова, 2006).

Первое место среди показателей, характеризующих репродуктивное здоровье девушек, принадлежит заболеваемости болезнями репродуктивной системы. Существующая официальная статистическая отчетность дает достаточно ограниченные возможности для изучения состояния параметров репродуктивного здоровья. Материалы специальных исследований показали, что частота встречаемости гинекологических заболеваний у девочек до 18 лет в начале 90‑х гг. составила 5–10 %, в начале 2000‑х – порядка 20 % (И. С. Долженко, 2001); до 40 % девушек в пубертатном возрасте имеют отклонения, которые без проведения соответствующей коррекции приобрели бы устойчивые формы поражений (Г. Н. Перфильева и соавт., 1997); патологическая пораженность гинекологическими заболеваниями девочек и девушек составляет 111,8‰, нарастая от 90,4‰ в 11–14‑летнем возрасте до 180,7‰ в 15‑летнем и старше (В. К. Юрьев, 2000). В 1989 г. О. К. Сницарук и соавт. установили патологию репродуктивной системы у 7–10 % девушек-подростков. Примерно такие же данные (7–12 %) получены Е. А. Богдановой (1993). А. М. Дюкаревой (1995) при гинекологическом осмотре девушек 15–18 лет диагностировано 14,3 заболевания на 100 осмотренных. В целом же, анализируя опубликованный исследовательский материал, можно прийти к выводу, что распространенность заболеваний репродуктивной сферы у девушек имеет колебания в зависимости от возрастного периода, а также отмечается ее постепенный рост на протяжении последних десятилетий.

По данным официальной статистической отчетности, отражающей и возросший уровень диагностики, и результаты организационно-управленческих решений, направленных на оптимизацию первичной медико-санитарной помощи подросткам, гинекологическая заболеваемость у девушек-подростков в РФ в первое десятилетие текущего столетия имеет выраженную тенденцию к росту: частота расстройств менструаций с 2001 по 2009 г. у девушек 10–14 лет увеличилась в 1,6 раза (с 8,3 до 13,7 на 1000 соответствующего населения), у 15–17 летних – в 1,8 раза (с 30,2 до 54,3 на 1000).

Это подтверждают и результаты комплексного медико-социального исследования здоровья девушек-подростков Республики Татарстан, проведенного нами в 1990–2000‑х гг. с использованием официальных статистических материалов, данных целевых осмотров и анкетирования девушек подросткового возраста. Так, за 1993–2008 гг. первичная заболеваемость болезнями мочеполовой системы девушек 15–17‑летнего возраста увеличилась с 31,7 до 113,7‰, распространенность данного класса болезней – с 67,3 до 219,7‰. Первичная заболеваемость сальпингитом и оофоритом возросла с 2,5 до 10,1‰, распространенность их в 2008 г. достигла 15,7‰. Распространенность расстройств менструации у данного контингента составииила 8,8‰ в 1993 г., в последние несколько лет стабилизировалась в пределах 30–50‰ (46,8‰ в 2008 г.).

При оценке состояния репродуктивной системы подростков следует помнить, что сведения о заболеваемости по данным обращаемости дают представление о тенденциях, но остаются недостаточно информативными, ведь речь идет о контингенте населения с низкой медицинской активностью. Традиционно наиболее объективными являются результаты специальных профилактических осмотров, корректно проведенных опросов. По их результатам есть все основания констатировать, что частота расстройств менструации среди 10–14‑летних выше в 2 раза, а среди 15–17‑летних – в 4 раза, чем по данным официальной статистики. Аналогичная картина отмечается и по воспалительным заболеваниям (Н. В. Лузан, 1998; Л. В. Полякова, 2000; Э. Н. Мингазова 2002; Ф. Ю. Арутюнян, 2004; Т. И. Садыкова, 2006; Н. И. Макеев и соавт., 2009).

Хотелось бы привлечь внимание и к весьма острой медико-психологической проблеме, характерной для подросткового возраста. Девушки склонны игнорировать симптомы заболеваний, откладывать визит к гинекологу, заниматься самолечением. По нашим данным, по своей инициативе обращаются к гинекологу лишь 18,7 % девушек, а по настоянию близких или направлению других специалистов – всего 3 %, стараются обойти посещение гинеколога при профилактических осмотрах 38,3 % девушек, среди сексуально активных это каждая третья (33,9 %). По данным Ф. Ю. Арутюняна (2004), 26 % девушек-подростков, имеющих гинекологические проблемы, не обращаются к врачу и лечатся самостоятельно.

Основной причиной отказа девушек от обращения к врачу, является стеснительность (В. В. Володина, 2001). По мнению 9 из 10 подростков, для успешной работы с данным контингентом в учреждениях здравоохранения должны находиться гинекологи, имеющие достаточно времени и терпения для приема подростковой группы населения.

Одним из основных направлений диагностики патологии репродуктивной сферы является диспансеризация. Однако по нашим материалам, в рамках проводящихся медицинских осмотров ориентировочно только 1/3 нуждающихся в совете и консультациях девушек решается обратиться с жалобами, а остальные выпадают из поля зрения гинеколога и не получают своевременной квалифицированной помощи. Возможно, отчасти это связано и со сжатостью сроков медицинских осмотров, когда детский или подростковый гинеколог не успевает установить психологический контакт с пациенткой.

Вопросы своевременной обращаемости подростков за медицинской помощью становятся особенно актуальными при раннем начале половой жизни. Характерно, что среди живущих половой жизнью респонденток доля не посетивших гинеколога очень высока и достигает 20,7 %. Эти данные созвучны материалам K. Sedlecki (2001), который определил, что интервал между инициацией сексуальной жизни подростков и гинекологическим обследованием в 31 % составляет от 1 до 3 лет, что дает основание продолжать относить подростков в группу высокого риска по инфекциям, передаваемым половым путем (ИППП), а также по абортам.

Проблема ИППП остается актуальной, хотя и не такой острой, как в 90‑е гг. прошлого века. За последнее десятилетие заболеваемость подростков ведущими ИППП имела выраженную тенденцию к снижению. Однако их уровень все еще остается высоким и довольно стабильным (табл. 21).

Среди девушек 15–17 лет в Республике Татарстан заболеваемость сифилисом в последние 5 лет не превышала 35,0 на 100 тыс. (в 2009 г. – 20,0 на 100 тыс.), а среди девочек до 14 лет – 4,6 на 100 тыс. (в 2009 г. – 1,4). Уровни заболеваемости гонореей среди 15–17‑летних девушек стабилизировались в пределах 56,7–68,8 на 100 тыс., и эти показатели сегодня выше, чем у женщин старше 18 лет (в 2009 г., соответственно, 65,8 на 100 тыс. у 15–17‑летних и 49,7 на 100 тыс. женщин).

Следует еще раз подчеркнуть, что регистрируемая заболеваемость является лишь верхушкой айсберга. Основная ее часть не фиксируется. Приведем следующие наблюдения. В. К. Юрьев (1988), изучив пути обнаружения гонореи у подростков, сделал вывод, что даже больные этим венерическим заболеванием девушки только лишь в 13,6 % случаях сами обращаются к врачу. Н. В. Лузан (1998) при анонимном анкетировании подростков с ИППП установлено, что до обращения к врачу подозревали у себя венерические болезни и занимались самолечением 38,1 % подростков. Поздняя обращаемость к врачу подростков, имеющих гинекологическую патологию, приводит к тому, что у 2/3 пациенток диагностируют запущенные тяжелые формы гинекологических заболеваний (эндометриоз, спаечный процесс в малом тазу, осложненные пороки развития матки и влагалища).

Таблица 21. Распространенность отдельных заболеваний, передаваемых преимущественно половым путем, у подростков 15–17 лет Российской Федерации в 1990–2009 гг. (на 100 тыс. соответствующего населения)

Изучение влияния различных комплексов факторов на заболеваемость подростков ИППП показало, что наиболее значимыми по силе влияния в группе социально-гигиенических факторов являются проживание подростка вне семьи и воспитание в неполной семье; среди факторов образа жизни – отсутствие определенного рода занятий и ранняя алкоголизация подростка; из учебно-воспитательных и психологических факторов – недостаток знаний об ИППП и безразличное отношение партнера; в группе факторов сексуального поведения – количество партнеров более 3 и раннее начало половой жизни.

В большинстве работ указывается на преобладание у подростков смешанных инфекций, что, учитывая небольшой по времени сексуальный анамнез, говорит о неблагоприятном прогнозе. Как показали исследования R. Crosby и соавт. (2000), в течение года 3,1 % сексуально активных юношей и 4,7 % девушек имели по крайней мере одно ИППП. Хламидийная инфекция полового тракта обнаружена у 30,3 % девушек, живущих половой жизнью (K. Sedlecki, 2001). Предикторами последующих ИППП у подростков, которым был поставлен диагноз хламидиоза, гонореи или трихомониаза явились гонорея как начальная инфекция, наличие двух или более половых партнеров и нерегулярное использование контрацептивов (J. D. Fortenberry, 1999).

По мнению многих исследователей, профилактика и лечение ИППП у подросткового контингента является сложнейшей задачей прежде всего потому, что подростки представляют контингент риска по многочисленности половых партнеров. Так, исследование M. D. Rosenberg и соавт. (1999) показало, что 44,9 % сексуально активных подростков имели многочисленных половых партнеров, а 31 % – по крайней мере двоих. Особенности сексуального поведения 13–17‑летних американских подростков оказались следующими: 56 % сообщили о наличии у них 2 и более половых партнеров (K. Ford и соавт., 2002). По нашим данным, 60,5 % девушек имеют одного партнера, 16,8 % – двух, каждая пятая (22,7 %) – трех и более. Более склонны к рискованному сексуальному поведению подростки из неполных и проблемных семей, семей с низким уровнем доходов.

Таким образом, наиболее характерными особенностями сексуального поведения современных подростков являются ранний половой дебют (средний возраст – 16 лет), неразборчивость в половых связях, связь с девиантным поведением.

Наши исследования помогли установить, что до 14 лет имеют опыт половой жизни 5 % подростков, но затем этот показатель резко возрастает до величины 66,7 % у 16‑летних. Основными причинами, побуждающими девушек-подростков к началу половой жизни, являются чаще всего чувство любви (50,7 %), состояние алкогольного опьянения (18,6 %), любопытство (14,5 %), настойчивость полового партнера (13,0 %). Девочки младшего возраста чаще называли в качестве причины вступления в первый половой контакт не увлечение или любовь, а желание не отстать от друзей. Они начинали половую жизнь из любопытства, под давлением партнера и подражая более опытным друзьям. Девушки старшего возраста называли в качестве причины вступления в первый половой контакт чувство влюбленности, физическое влечение и романтические ощущения. Две трети девушек (63,7 %) сообщили о более чем одном половом партнере, 21,7 % – о трех и более, 10,2 % – о пяти и более. Между тем, обследование женщин с ранним сексуальным дебютом (до 16 лет), проведенное в 13 Европейских странах, показало, что данная категория в течение жизни имеет достоверно больше проблем, связанных с репродуктивным здоровьем, в частности, воспалительных гинекологических заболеваний.

Нельзя обойти молчанием одну крайне тревожную социальную тему – проблему насилия при первом сексуальном опыте, распространенность которого, по данным А. П. Галина (2001), составляет до 14 % случаев. Согласно полученным нами материалам анонимного анкетирования 1463 девушек-подростков 10–17 лет, 3,2 из 100 когда-либо подвергались сексуальному насилию, каждая десятая из них – многократно, что составило 0,3 % от всей популяции. По материалам зарубежных исследователей, 5 % девушек подвергаются сексуальному насилию (M. Stankovic и соавт., 2009), 1/3 – давлению (J. Drennan и соавт., 2009).

Хотелось бы привлечь внимание и к крайне острой проблеме невыявления насилия вследствие необращения девушек в соответствующие инстанции. Лишь 4,3 из 100 подвергшихся сексуальному насилию девушек обратились в правоохранительные органы, 56,5 из 100 нашли в себе силы поделиться с близкими людьми – матерью или подругой, а 34,8, соответственно, не сказали об этом никому, и ни одна из них не обратилась в медицинское учреждение.

Повышенная сексуальная раскованность отмечается среди подростков, употребляющих алкоголь, наркотики, курящих, увлекающихся просмотром порнографических фильмов. Среди девушек, которые не употребляли алкоголь, не курили, не принимали токсические и наркотические вещества, сексуально активными оказались 8,3 %. Все они имели одного партнера, пользовались средствами контрацепции. Из девушек, употребляющих спиртные напитки, 1/3 курили, 4,6 % испытали воздействие наркотических веществ, 16,2 % вели половую жизнь, причем каждая четвертая имела несколько половых партнеров (Т. И. Садыкова, 2006). Взаимосвязь различных форм девиантного поведения отмечается авторами из самых разных точек мира. Так, исследование подвергшихся сексуальному насилию сексуально активных девушек моложе 18 лет, проведенное в Техасе A. B. Berenson и соавт. (2001), показало, что они в 2–3 раза чаще сообщали о курении, употреблении марихуаны, алкоголя, имели связь с партнером, предпочитающим многочисленные беспорядочные связи.

Взаимосвязь курения и ранней сексуальной активности установлена при обследовании подростков Гонконга (T. H. Lam и соавт., 2001). Среди женщин, имевших ранний сексуальный дебют, и на протяжении дальнейшей жизни курящих оказалось в 2 раза больше (P. A. Mardh и соавт., 2000). Возраст начала курения называется даже показателем будущего репродуктивного здоровья, т. к. подростки с инициацией курения более склонны к рискованному поведению, приводящему к абортам, ИППП и др. (B. T. Hansen и соавт., 2010).

Несомненно, одной из серьезнейших проблем для девушек, живущих половой жизнью, является наступление у них незапланированной беременности. Отсутствие предварительной настроенности на материнство как самой девушки, так и ее семьи, окружающих часто оказывается сильным стрессом и препятствует поиску оптимального решения возникшей проблемы. Между тем по данным ряда исследователей и ранние роды, и прерывание беременности отрицательно влияют на физическое и психологическое состояние юных женщин (А. П. Галин, 2001; И. Г. Низамов и соавт., 2003; О. В. Чечулина, 1995, 2007). В большинстве случаев подростковые беременности прерываются посредством абортов.

В РФ на фоне снижения частоты выполнения абортов среди женщин фертильного возраста и среди подростков отмечаются положительные тенденции. С 1996 по 2009 гг. абсолютное число зарегистрированных абортов в РФ снизилось у девочек 10–14 лет в 3,1 раза, а в старшем подростковом возрасте – в 2,8 раза, а интенсивный показатель снизился соответственно в 2 и 2,4 раза (табл. 22).

Таблица 22. Динамика выполнения абортов в Российской Федерации среди девушек-подростков 10–14 и 15–19 лет (1996–2009 гг., в абс. ч. и ‰)

Подобные тенденции зарегистрированы и на территориях РФ. Например, из всех произведенных в Республике Татарстан в последнее десятилетие абортов, 8–10 % было выполнено девушкам до 19‑летнего возраста, эта доля лишь в 2008 и 2009 г. снизилась до 7,6 и 6,4 %, соответственно. Число абортов на 1000 девушек до 15‑летнего возраста уменьшилось с 0,3‰ в 1998 г. до 0,15‰ в 2009 г. К сожалению, можно сказать, что этот показатель в последние годы стабилизировался в пределах 0,1–0,17‰. У 15–19‑летних число абортов на 1000 девушек в 1998 г. составило 42,0‰, постепенно уменьшаясь, к 2009 г. снизилось более чем в 2 раза (до 15,7‰).

О том, что проблемы подростковых абортов являются действительно социально значимыми для России, свидетельствуют следующие соображения. Во‑первых, ежегодно в России в пределах 700 раз производится аборт у девочек в возрасте до 14 лет включительно. И хотя приведенная цифра в абсолютных величинах за последние десять лет существенно снизилась, иначе как нетерпимым социальным злом это явление обозначить нельзя. Во‑вторых, в стране весьма значителен уровень распространенности абортов у подростков в возрасте 15–17 лет – 19,7 на 1000 подростков. В‑третьих, подростковый аборт продолжает вносить существенную лепту в общее число искусственно прерванных беременностей (до 10 %). Частота таких абортов, чем у женщин в возрасте 40 лет и старше. Наконец, подростковый возраст это время первого аборта: от 50 до 60 % женщин свой первый аборт делают в возрасте до 20 лет.

Острота данной проблемы не снята и в странах, имеющих более благоприятную ситуацию с абортами. Например, в США в 2006 г. доля подростковых абортов (15–19 лет) составила 16,5 % от всех произведенных абортов, и на каждую 1000 девушек этого возраста пришлось 14,8 абортов (K. Pazol и соавт., 2009).

Физическая и психологическая незрелость подростков способствуют большой частоте развития осложнений при искусственном прерывании беременности. Непосредственно во время операции аборта и после нее у несовершеннолетних значительно чаще, чем у взрослых женщин, возникают те или иные осложнения. Может быть, самым серьезным негативным последствием аборта у девушки-подростка являются проблемы в психоэмоциональной сфере. По данным А. П. Галина (2001), подростки перед абортом испытывали различные чувства: жалость по отношению к себе в 40,0 %, опустошенность – в 37 %, равнодушие – в 17 %, раздражение – в 9 %, душевную боль – в 3 % случаев. Характерная для подростков активно-оборонительная позиция и агрессивность с эрготропным типом реагирования сменялась после прерывания беременности пассивно-созерцательной, с высокой эмоциональной лабильностью, приводящей к депрессивным реакциям в рамках адаптационного синдрома. Другими словами, аборт у подростка приводит к смене жизненной позиции на пассивно-созерцательную, потере надежды и эмоциональной неустойчивости.

По данным официальной статистики, около 30 % беременностей в подростковом возрасте заканчиваются родами. Удельный вес детей, рожденных юными матерями, составляет в стране в среднем 2,7 %. Вместе с тем, частота осложнений беременности, родов и послеродового периода у подростков на 25–30 % выше, чем у женщин фертильного возраста, что связано не только с физиологической незрелостью юных женщин, но и с высокой долей сопутствующих заболеваний. Частота осложнений беременности и родов у девушек до 16 лет составляет 100 % при наличии экстрагенитальной патологии и 88 % при ее отсутствии, у 16–19‑летних – соответственно 70,7 и 46,1 % (О. В. Чечулина, 2007).

Гинекологические заболевания отмечены у 52,4 % юных женщин (Т. Г. Захарова и соавт., 2002). В структуре генитальной патологии преобладали воспалительные процессы во влагалище и шейке матки, диагностированные как до, так и во время беременности. Кольпиты различной этиологии обнаружены у 20,4 % юных женщин, эрозии шейки матки – у 38,2 %, хронические воспаления придатков – у 21,2 %. У 12,7 % юных женщин выявлены венерические заболевания. Немаловажно и то, что 20,8 % юных матерей уже имели в анамнезе аборты, а 4,2 % – даже более одного (по 2–3).

Раннее материнство следует рассматривать как достаточно неблагоприятное с социальных позиций явление. Это связано с тем, что несовершеннолетние зачастую не готовы полноценно выполнять материнские функции, не имеют стабильных финансовых источников существования, незрелы с социальной точки зрения. Названные обстоятельства приводят к частому отказу юных матерей от своих детей (т. н. социальное сиротство), недостаткам в воспитании детей, воспитанию детей в неполных семьях, росту показателей материнской и младенческой смертности и др. Матери-подростки в большинстве своем находятся в сложной жизненной ситуации, они не ощущают поддержку близких, более подвержены депрессии, что может сказаться и на их способностях справляться с родительскими обязанностями (E. H. Wahn, E. Nissen, 2008).

Как свидетельствуют результаты исследования В. П. Гончаровой (2001), с пониманием отнеслись в семье юных беременных к известию о беременности в 52,7 % случаев, в 14,0 % семей отмечалась негативная реакция родителей на беременность дочери. Радостные чувства родители юных беременных не испытывали ни в одной семье.

Исследование социоэкономических проблем, а также сексуального и репродуктивного поведения девушек-подростков в 5 странах, Канаде, Франции, Великобритании, Швеции и США, проведенное S. Singh с соавт. (2001), показало, что юное материнство более вероятно среди женщин с низкими уровнями дохода и образования. Уровни деторождения у подростков также тесно связаны с расой, этнической принадлежностью и статусом иммигрантки. Эти взаимосвязи прослеживаются и в других странах. Например, американским департаментом изучения семьи проведено исследование влияния раннего подросткового деторождения на образование женщин. Матери-подростки, по данным S. L. Hofferth и соавт. (2001), завершают образование на 1,9–2,2 года раньше, чем женщины, отложившие рождение ребенка на возраст 30 лет и старше. Кроме того, среди юных матерей на 10–12 % меньше заканчивающих среднюю школу и на 14–29 % – получивших послешкольное образование. Таким образом, раннее материнство крайне негативно сказывается в особенности на получении университетского образования. Авторы отмечают, что тенденции в уровне образования этих женщин в 60‑х и 90‑х гг. практически не различаются.

В РФ образовательный уровень юных матерей также является достаточно низким. Только половина из них имеют среднее образование (47,0 %), каждая пятая (20,7 %) – неполное среднее образование. Высок удельный вес юных матерей, не занятых в сфере учебы и производства: каждая вторая юная мама (47,3 %) не учится и не работает, а среди 49,0 % обучающихся наибольший удельный вес составляют учащиеся учреждений среднего специального профессионального образования (В. П. Гончарова, 2001).

Среди рожденных подростками детей 21,5 % имели вес менее 2,5 кг, в то время как у женщин старшего возраста таковых лишь 9 %. Достоверно выше у подростков‑юных матерей и такие осложнения, как преэклампсия и эклампсия, преждевременные роды, повышена частота кесарева сечения и оперативных пособий в родах (О. В. Чечулина, 1995, 2007; И. Г. Низамов и соавт., 2003; R. A. Mesleh и соавт., 2001; L. Gortzak-Uzan и соавт., 2001).

Крайне серьезен тот факт, что для беременных раннего репродуктивного возраста характерна низкая медицинская активность. Так, на ранних сроках беременности в женскую консультацию обратилась лишь каждая третья беременная. Отмечается также низкая обращаемость юных девушек за советом и помощью во время беременности к акушеру-гинекологу. Опубликованы данные о том, что 17,6 % девушек, не состоящих в браке, вообще ни разу не обратились в женскую консультацию, и их беременность протекала без медицинского наблюдения (И. А. Лешкевич и соавт., 1996).

В нашей стране до настоящего времени свыше 60 % подростков и молодежи не информированы в полной мере о методах контрацепции и последствиях абортов. Изучение негативного отношения подростков к контрацепции показало, что главными причинами его (по степени убывания) являются: недостаточная и/или ущербная информация; мнение об отрицательном влиянии средств контрацепции на здоровье и их недостаточной надежности; моральная неподготовленность; неудобство или сложности применения; нежелание партнера; высокая стоимость.

Среди живущих половой жизнью каждый десятый подросток не предохранялся вообще. Лишь 1/3 сексуально активных подростков применяли оральные контрацептивы. В основном же подростки используют презерватив (до 50 %). В качестве других методов контрацепции назывались спринцевание или народные средства.

Таким образом, неправильное отношение подростков к контрацептивным средствам является следствием серьезных недостатков в работе по половому воспитанию, недостаточной и ущербной информации. Откуда черпают подростки информацию? По нашим материалам, основными источниками информации по вопросам сексуальной жизни для девушек являются друзья, книги, средства массовой информации, реже всего – врачи, родители и педагоги. В последние годы подростки активно используют для получения информации и обмена ею современные информационные технологии, интернет, в том числе социальные сети.

Многослойность проблем репродуктивного здоровья девушек-подростков наводит на мысль, что основой его охраны может стать только межведомственный комплексный подход с организацией мероприятий по формированию здорового образа жизни и внедрению новых профилактических технологий, с участием в этой работе неправительственных организаций. Необходимо также активно использовать результативный международный и отечественный опыт. Анализ публикаций показывает, что исследователи этой проблемы из разных стран приходят к близким выводам – в управлении здоровьем подростка должны участвовать 6 важнейших составляющих: семья, школа, здравоохранение, правительство, промышленность и средства массовой информации (A. Pietrobelli и соавт., 2005).

В направлении охраны репродуктивного здоровья многое сделано международным сообществом. Сегодня в РФ создана развивающаяся система охраны репродуктивного здоровья подростков, мониторируются основные проблемы здоровья и оказываемой помощи.

Только в последнее десятилетие реформирована амбулаторно-поликлиническая служба с введением в число врачей-специалистов детских поликлиник акушера-гинеколога, постепенно сформирована трехэтапная система организации гинекологической специализированной помощи девочкам. С начала 90‑х гг. в России при содействии неправительственных (Российская ассоциация «Планирование семьи» и др.) и международных организаций (ВОЗ, ЮНИСЕФ, ЮНФПА и др.) получили развитие новые организационные формы: молодежные центры, клиники, дружественные молодежи, медико-педагогические школы, центры по охране репродуктивного здоровья и реабилитации, медико-социальной помощи, кризисные центры, службы доверия, оказывающие комплексную медико-психолого-социальную помощь по проблемам сохранения репродуктивного здоровья, профилактики непланируемой беременности, ИППП/СПИДа. Такая работа ведется в большинстве субъектов РФ, где создано около 200 названных учреждений.

Несмотря на активную работу в направлении улучшения организации медико-социального обеспечения охраны репродуктивного здоровья подростков, отечественные и зарубежные исследователи считают, что существующая система здравоохранения все еще неадекватно структурирована для удовлетворения разнообразных потребностей подростков. Этому контингенту не обеспечен качественный доступ к широкому спектру консультаций, профилактической и клинической помощи. Однако даже при наличии на территориях всего возможного спектра учреждений, ответственных за репродуктивное здоровье, основой развития их и формирования существенного влияния на популяционное и индивидуальное репродуктивное здоровье являются кадры. Это медицинские работники (врач, медицинская сестра), к которым подросток испытывает доверие, от которых не скрывает информацию, к которым обращается в сложных ситуациях. Эти специалисты должны быть подготовлены по вопросам здоровья подростков, их физиологии, психологии, в том числе по вопросам формирования здорового образа жизни, физической активности, питания. Предпочтительнее, чтобы такими высокополезными специалистами с точки зрения удовлетворения потребностей подростков в информации и конкретной помощи, стали акушеры-гинекологи первичного звена здравоохранения, семейные врачи.

Важнейшим направлением, подлежащим комплексному решению, является разработка и оценка, а также мониторинг эффективных образовательных стратегий, направленных на охрану репродуктивного здоровья, которые поэтапно включали бы семью, школу, систему здравоохранения, страхования, средства массовой информации и определяли их роль и взаимодействие в первичной, вторичной и третичной профилактике проблем репродуктивного здоровья подростков.

Список литературы

1. Арутюнян, Ф. Ю. Медико-социальные основы совершенствования охраны репродуктивного здоровья девочек в возрасте до 18 лет: автореф. дис. … канд. мед. наук / Ф. Ю. Арутюнян. – М., 2004. – 29 с.

2. Баранов А. А. Здоровье школьников (Пути его укрепления) / А. А. Баранов, И. А. Матвеева. – Красноярск: Изд. Красноярского ун-та, 1989. – 184 с.

3. Баранов А. А. Социальные и организационные проблемы педиатрии. Избранные очерки / А.А. Баранов, В. Ю. Альбицкий. – М., 2005 – С. 174–206.

4. Богданова Е. А. Репродуктивное здоровье подростков / Е. А. Богданова // Планирование семьи. – 1993. – № 3. – С. 12–14.

5. Володина В. В. Социально-гигиенические аспекты репродуктивного здоровья девочек-подростков и пути профилактики его нарушений в современных условиях: автореф. дис. … канд. мед. наук / В. В. Володина. – Рязань, 2001. – 23 с.

6. Галин А. П. Медицинские, социальные и психологические проблемы аборта у юных женщин (возможности реабилитации): автореф. дис. … канд. мед. наук / А. П. Галин. – Ижевск, 2001. – 26 с.

7. Гендерное поведение подростков и роль социальных факторов в формировании репродуктивного здоровья / В. Р. Кучма, Е. И. Шубочкина, С. С. Молчанова, А. В. Куликова // Вопросы современное педиатрии. – 2006. – Т. 5, № 5, прил. 2. – С. 11–16.

8. Гончарова В. П. Материнство в раннем репродуктивном возрасте: современные медико-демографические и социальные тенденции: автореф. дис. … канд. мед. наук / В. П. Гончарова. – Рязань, 2001. – 22 с.

9. Гребешева И. И. Социально-гигиеническая характеристика девушек-подростков и оценка их репродуктивных установок / И. И. Гребешева, В. М. Ельцова-Стрелкова, Р.М. Гулевская // Сов. Здравоохр. – 1991. – № 10. – С. 34–37.

10. Гулевская Р. М. Образ жизни и репродуктивные установки девочек-подростков в условиях крупного города / Р. М. Гулевская // Сов. здравоохр. – 1991. – № 10. – С. 34–37.

11. Долженко И. С. Гинекологическая заболеваемость как показатель репродуктивного здоровья подростков / И. С. Долженко // Контрацепция и здоровье женщины. – 2001. – № 2. – С. 28–29.

12. Дюкарева А. М. Особенности здоровья и образа жизни молодежи / А. М. Дюкарева // Проблемы соц. гигиены, здравоохранения и истории медицины. – 1995. – № 2. – С. 23–26.

13. Журавлева И. В. Здоровье подростков: социологический анализ / И. В. Журавлева. – М.: Изд-во института социологии РАН, 2002. – 240 с.

14. Захарова Т. Г. Медико-социальная характеристика реализации репродуктивной функции девушек-подростков / Т. Г. Захарова, О. С. Филиппов, Г. Н. Гончарова // Здравоохр. Росс. Фед. – 2002. – № 5. – С. 30–31.

15. Здоровье и образ жизни школьников, студентов и призывной молодежи: состояние, проблемы и пути решения / И. А. Камаев, Т. В. Поздеева, А. В. Дмитроченков, С. А. Ананьин. – Н. Новгород: Изд-во НГМА, 2005. – 312 с.

16. Здоровье молодежи – забота общества. Доклад исследовательской группы ВОЗ по проблемам молодежи в свете Стратегии достижения здоровья для всех к 2000 г. – ВОЗ, Женева, 1987. – 127 с.

17. Кучма В. Р. Теория и практика гигиены детей и подростков на рубеже тысячелетий / В. Р. Кучма. – М.: Изд-во Научного центра здоровья детей РАМН, 2001. – 376 с.

18. Лузан Н. В. К вопросу о заболеваемости ЗППП у несовершеннолетних / Н. В. Лузан // ЗППП. – 1998. – № 1. – С. 28–31.

19. Мингазова Э. Н. Репродуктивное здоровье девушек-подростков (медико-социальное исследование учащихся образовательных учреждений): автореф. дис. … докт. мед. наук / Э. Н. Мингазова. – Казань, 2002. – 40 с.

20. Низамов И. Г. Социологическое исследование факторов, влияющих на репродуктивное здоровье подростков и юных женщин / И. Г. Низамов, О. В. Чечулина // Проблемы соц. гигиены, здравоохр. и истории медицины. – 2003. – № 3. – С. 10–13.

21. Полякова Л. В. Заболеваемость девочек-подростков и организация медико-социальной помощи по сохранению репродуктивного здоровья (социально-гигиеническое исследование): автореф. дис. … канд. мед. наук / Л. В. Полякова. – Оренбург, 2000. – 23 с.

22. Результаты исследования особенностей репродуктивного поведения подростков / Н. И. Макеев, Т. И. Садыкова, В. А. Родионов и др. // Общественное здоровье и здравоохранение. – 2009. – № 4. – С. 21–24.

23. Репродуктивное здоровье и поведение женщин России / В. Ю. Альбицкий, А. Н. Юсупова, Е. И. Шарапова, И. М. Волков. – Казань: Медицина, 2001. – 248 с.

24. Репродуктивное здоровье подростков в регионе (проблемы, поиски, решения) / Г. Н. Перфильева, В. А. Белоусов, Н. Н. Реутова, Г. В. Кагирова // Проблемы эндокринологии в акушерстве и гинекологии. – М. – 1997. – С. 216–217.

25. Садыкова Т. И. Комплексное медико-социальное исследование здоровья девушек-подростков: состояние, тенденции, пути оптимизации амбулаторно-поликлинической помощи (по материалам Республики Татарстан): автореф. дис. … докт. мед. наук / Т. И. Садыкова. – Казань, 2006. – 43 с.

26. Семья и проблемы юного материнства / И. А. Лешкевич, И. П. Каткова, Н. З. Зубкова [и др.] // Проблемы соц. гигиены, здравоохранения и истории медицины. – 1996. – № 2. – С. 8–11.

27. Сидоров Г. А. Медико-социальные проблемы состояния здоровья девушек-подростков и реабилитации юных матерей: автореф. дис. … докт. мед. наук / Г. А. Сидоров. – Курск, 2000. – 40 с.

28. Совершенствование медицинской помощи девушкам-подросткам / О. К. Сницарук, Р. М. Муратова, Г. И. Рогачев [и др.] // Здрав. Росс. Федерации. – 1989. – № 10. – С. 45–46.

29. Чечулина О. В. Особенности течения беременности и родов у женщин моложе 18 лет / О. В. Чечулина, Л. М. Тухватуллина // Каз. мед. журнал. – 1995. – № 6. – С. 441–444.

30. Чечулина О. В. Прогноз течения беременности и родов для матери и плода у девочек-подростков: автореф. дис. … докт. мед. наук / О. В. Чечулина. – Казань, 2007. – 46 с.

31. Чичерин Л. П. Подросток в детской поликлинике: проблемы и основные пути решения: метод. пособие / Л. П. Чичерин. – М. – 1999. – 168 с.

32. Юрьев В. К. Вопросы совершенствования медицинской помощи девушкам при гинекологических заболеваниях / В. К. Юрьев, О. Н. Платонова // Здрав. Российской Федерации. – 1987. – № 3. – С. 12–14.

33. Юрьев В. К. Образ жизни и заболеваемость гонореей подростков / В. К. Юрьев // Здравоохр. Росс. Федерации. —1988. —№ 10. – С. 28–32.

34. Юрьев В. К. Методология оценки и состояние репродуктивного потенциала девочек и девушек / В. К. Юрьев // Проблемы соц. гигиены, здравоохранения и истории медицины. – 2000. – № 4. – С. 3–5.

35. Яковлева Э. Б. Здоровье девушек-подростков после искусственного прерывания беременности / Э. Б. Яковлева // Педиатрия. – 1994. – № 1. – С. 82–84.

36. A global perspective of adolescent sexual and reproductive health: context matters / M. Secor-Turner, K. Kugler, L. H. Bearinger [et al.] // Adolesc. Med. State Art Rev. – 2009. – 20 (3). – Р. 1005–1025.

37. A review of positive youth development programs that promote adolescent sexual and reproductive health / L. E. Gavin, R. F. Catalano, C. David-Ferdon [et al.] // J. Adolesc. Health. – 2010. – 46 (3 Suppl): S. 75–91.

38. Abortion surveillance – United States, 2006 / K. Pazol, S. B. Gamble, W. Y. Parker [et al.] // MMWR Surveill. Summ. – 2009. – 27; 58 (8). – Р. 1–35.

39. Baltag V. Advancing reproductive health of young people in the European region / V. Baltag // Med. Wieku Rozwoj. – 2008. – Apr-Jun; 12 (2 Pt 1). – 521–530.

40. Bennett D. L. Adolescent health in a globalised world: a picture of health inequalities / D. L. Bennett, E. Eisenstein // Adolesc. Med. – 2001. – Oct; 12 (3). – P. 411–426.

41. Berenson A. B. Exposure to violence and associated health-risk behaviors among adolescent girls / A. B. Berenson, C. M. Wiemann, S. McCombs // Arch. Pediatr. Adolesc. Med. – 2001. – Nov; 155 (11). – P. 1238–1242.

42. Competence as a predictor of sexual and reproductive health outcomes for youth: a systematic review / L. D. House, J. Bates, C. M. Markham [et al.] // J. Adolesc. Health. – 2010. – 46 (3 Suppl): S.7–22.

43. Concurrent sex partners and risk for sexually transmitted diseases among adolescents / M. D. Rosenberg, J. E. Gurvey, N. Adler [et al.] // Sex. Transm. Dis. – 1999. – Apr; 26 (4). – P. 208–212.

44. Correlation between an early sexual debut, and reproductive health and behavioral factors: a multinational European study / P. A. Mardh, G. Creatsas, S. Guaschino [et al.] // Eur. J. Contracept. Reprod. Health Care. – 2000. – Sep; 5 (3). – P. 177–182.

45. Correlation between an early sexual debut, and reproductive health and behavioral factors: a multinational European study / P. A. Mardh, G. Creatsas, S. Guaschino [et al.] // Eur. J. Contracept. Reprod. Health Care. – 2000. – Sep; 5 (3). – P. 177–182.

46. Crosby R. Behavioral Interventions and Research Branch, Division of Sexually Transmitted Disease Prevention / R. Crosby, J. S. Leichliter, R. Brackbill // Am. J. Prev. Med. – 2000. – May; 18 (4). – P. 312–317.

47. Drennan J. Sexual behaviour and knowledge among adolescents in Ireland / J. Drennan, A. Hyde, E. Howlett // Sex. Health. – 2009. – 6 (3). – Р. 245–249.

48. Early smoking initiation, sexual behavior and reproductive health – a large population-based study of Nordic women / B. T. Hansen, S. K. Kjaer, C. Munk [et al.] // Prev. Med. – 2010. – 51 (1). – Р. 68–72.

49. Ely G. E. Disparities in access to reproductive health options for female adolescents // G. E. Ely, C. N. Dulmus // Soc. Work Public Health. – 2010. – 25 (3). – Р. 341–351.

50. Farrant B. Health care delivery: perspectives of young people with chronic illness and their parents / B. Farrant, P. D. Watson // J. Paediatr. Child Health. – 2004. – 40 (4). – Р. 175–179.

51. Ford K. American аdolescents: sexual mixing patterns, bridge partners, and concurrency / K. Ford, W. Sohn, J. Lepkowski // Sex. Transm. Dis. – 2002. – Jan; 29 (1). – P. 13–19.

52. Fortenberry J. D. Received social support for sexually transmitted disease-related care-seeking among adolescents / J. D. Fortenberry, G. D. Zimet // J. Adolesc. Health. – 1999. – Sep; 25 (3). – P. 174–178.

53. General characteristics of adolescent sexual behaviour: national survey / M. Stankovic, S. Miljkovic, G. Grbesa [et al.] // Srp. Arh. Celok Lek. – 2009. – 137 (7–8). – Р. 409–415.

54. Hofferth S. L. The effects of early childbearing on schooling over time / S. L. Hofferth, L. Reid, F. L. Mott // Fam. Plann. Perspect. – 2001. – Nov-Dec; 33 (6). – P. 259–267.

55. Improving access to and utilization of adolescent preventive health care: the perspectives of adolescents and parents / T. R. Coker, H. G. Sareen, P. J. Chung [et al.] // J. Adolesc. Health. – 2010. – 47 (2). – Р. 133–142.

56. It is more than just a reproductive healthcare visit: experiences from an adolescent medicine clinic / M. B. Huff, K. K. McClanahan, H. A. Brown [et al.] // Int. J. Adolesc. Med. Health. – 2009. – 21 (2). – Р. 243–248.

57. Kane M. L. Sexually transmitted infections in adolescents: practical issues in the office setting / M. L. Kane, D. S. Rosen // Adolesc. Med. Clin. – 2004. – Jun; 15 (2). – P. 409–421.

58. Knowledge and awareness of emergency contraception in adolescents / R. Ahern, L. A. Frattarelli, J. Delto [et al.] // J. Pediatr. Adolesc.Gynecol. – 2010. – 23 (5). – Р. 273–278.

59. Lam T. H. Youth Sexuality Study Task Force 1996, The Family Planning Association of HongKong. Prevalence and correlates of smoking and sexual activity among Hong Kong adolescents / T. H. Lam, S. M. Stewart, L. M. Ho // J. Adolesc. Health. – 2001. – Nov; 29 (5). – P. 352–358.

60. Laski L. Addressing diversity in adolescent sexual and reproductive health services / L. Laski, S. Wong // Int. J. Gynaecol. Obstet. – 2010. – 110. – Suppl: S10–12.

61. Mackenzie R. G. Adolescent medicine: a model for the millenium / R. G. Mackenzie // Adolesc. med. – 2000. – Feb; 11 (1). – P. 13–18.

62. McKee M. D. Perspectives on confidential care for adolescent girls / M. D. McKee, L. F. O'Sullivan, C. M. Weber // Ann. Fam. Med. – 2006. – 4 (6). – Р. 519–526.

63. Mesleh R. A. Teenage pregnancy / R. A. Mesleh, A. S. Al-Aql, A. M. Kurdi // Saudi Med. J. – 2001. – Oct; 22 (10). – P. 864–867.

64. Ralph L. J. Access to reproductive healthcare for adolescents: establishing healthy behaviors at a critical juncture in the lifecourse / L. J. Ralph, C. D. Brindis // Curr. Opin. Obstet. Gynecol. – 2010. – 22 (5). – Р. 369–374.

65. Robert A. C. Adolescents' reports of communication with their parents about sexually transmitted diseases and birth control: 1988, 1995, and 2002 // A. C. Robert, F. L. Sonenstein // J. Adolesc. Health. – 2010. – 46 (6). – Р. 532–537.

66. Sedlecki K. Medical aspects of adolescent sexuality / K. Sedlecki, A. Markovic, G. Rajic // Srp. Arh. Celok. Lek. – 2001. – May-Jun; 129 (5–6). – P. 109–113.

67. Sedlecki K. Risk factors for Clamydia infections of the genital organs in adolescent females / K. Sedlecki, A. Markovic, G. Rajic // Srp. Arh. Celok. Lek. – 2001. – Jul-Aug; 129 (7–8). – P. 169–174.

68. Sexual and reproductive health of adolescents in Belgium, the Czech Republic, Estonia and Portugal / I. Fronteira, M. Oliveira da Silva, V. Unzeitig [et al.] // Eur. J. Contracept. Reprod. Health Care. – 2009. – 14 (3). – Р. 215–220.

69. Sexual and reproductive health of persons aged 10–24 years – United States, 2002–2007 / L. Gavin, A. P. MacKay, K. Brown [et al.] // MMWR Surveill Summ. – 2009. – 17; 58 (6). – Р. 1–58.

70. Singh S. Socioeconomic disadvantage and adolescent women's sexual and reproductive behavior: the case of five developed countries / S. Singh, J. E. Darroch, J. J. Frost // Fam. Plann. Perspect. – 2001. – Nov-Dec; 33 (6). – P. 251–258, 289.

71. Teenage pregnancy: risk factors for adverse perinatal outcome / L. Gortzak-Uzan, M. Hallak, F. Press [et al.] // J. Matern. Fetal Med. – 2001. – Dec; 10 (6). – P. 393–397.

72. The care of adolescents by obstetrician-gynecologists: a first look / L. S. Goldstein, J. L. Chapin, E. Lara-Torre [et al.] // J. Pediatr. Adolesc. Gynecol. – 2009. – 22 (2). – Р. 121–128.

73. The role of school health centers in health care access and client outcomes / S. Soleimanpour, S. P., Geierstanger, S. Kaller [et al.] // Am. J. Public Health. – 2010. – 100 (9). – Р. 1597–1603.

74. Trends in adolescent and young adult health in the United States / T. P. Mulye, M. J. Park, C. D. Nelson et al.] // J. Adolesc. Health. – 2009. – 45 (1). – Р. 8–24.

75. Utilization of health services in physician offices and outpatient clinics by adolescents and young women in the United States: implications for improving access to reproductive health services / K. W. Hoover, G. Tao, S. Berman [et al.] // J. Adolesc. Health. – 2010. – 46 (4). – Р. 324–330.

76. Wahn E. H. Sociodemographic background, lifestyle and psychosocial conditions of Swedish teenage mothers and their perception of health and social support during pregnancy and childbirth / E. H. Wahn, E. Nissen // Scand. J. Public Health. – 2008. – 36 (4). – Р. 415–423.

77. Woodward L. J. Teenage pregnancy: cause for concern / L. J. Woodward, L. J. Horwood, D. M. Fergusson // N. Z. Med. J. – 2001. – Jul 13; 114 (1135). – P. 301–303.

Очерк 16

Предотвратимость потерь здоровья детского населения, страдающего психическими расстройствами[69]

А. А. Модестов, В. Ю. Альбицкий

Предотвратимость как новая идеология планирования целей и задач здравоохранения сформировалась на рубеже 1970‑х гг. в европейских странах. Это была попытка найти ответ на растущие расходы системы здравоохранения, которые не сопровождались адекватным улучшением показателей здоровья населения и ростом продолжительности жизни. Созрело понимание необходимости сконцентрировать усилия систем здравоохранения на тех проблемах, средства решения которых разработаны медицинской наукой, а технологии доступны специалистам лечебно-профилактических учреждений [28].

Концепция предотвратимости в Европе разрабатывалась прежде всего в отношении предупреждения летальных исходов заболеваний или травм. При этом перечень состояний, от которых люди не должны умирать при современном развитии системы охраны здоровья, явился согласованным мнением экспертного сообщества, куда вошли представители науки, практикующие врачи, специалисты по управлению и экономике, эпидемиологии и статистике. Методология оценки предотвратимой смертности оказалась весьма эффективной для решения самых разнообразных задач здравоохранения [49].

Известно о нескольких попытках верифицировать европейский список предотвратимых причин смерти в условиях российских регионов, но они охватывают преимущественно взрослые группы населения [39].

Европейская классификация предотвратимых причин смерти основана на трех уровнях профилактики. Однако их составляющие имеют некоторые отличия от дефиниции профилактики в отечественном здравоохранении.

– Первичная профилактика – система мер предупреждения возникновения и воздействия факторов риска развития заболеваний (вакцинация, рациональный режим труда и отдыха, рациональное качественное питание, физическая активность, охрана окружающей среды и т. д.).

– Вторичная профилактика – комплекс мероприятий, направленных на устранение выраженных факторов риска, которые при определенных условиях (стресс, ослабление иммунитета, чрезмерные нагрузки на любые другие функциональные системы организма) могут привести к возникновению, обострению и рецидиву заболевания.

– Третичная профилактика – комплекс мероприятий по реабилитации больных, утративших возможность полноценной жизнедеятельности.

Европейская классификация представлена следующим образом [50].

– К первой группе относят причины смерти, которые могут быть предупреждены первичной профилактикой, т. е. влиянием на риски возникновения заболеваний (причины, во многом определяемые стилем и условиями жизни населения).

– Вторая группа включает причины, за которые ответственна вторичная профилактика (своевременное выявление и ранняя диагностиказаболевания).

– К третьей группе относят причины, зависящие от качества медицинской помощи.

Российскими авторами выделяется роль собственно системы здравоохранения, межсекторальный уровень, означающий взаимодействие различных социальных институтов, ответственных за здоровье населения и, наконец, уровень государства, ответственного за изменение социальной политики в соответствующих направлениях [36].

Несмотря на многие проблемы, сопровождавшие внедрение методологии оценки предотвратимой смертности в европейских странах, она постепенно стала важнейшим инструментом оценки деятельности здравоохранения.

В нашем исследовании мы применили методологию предотвратимости к исследованию здоровья детского населения, страдающего психическими расстройствами. Такие работы в нашей стране носят единичный характер [6, 43]. Кроме того, мы рассматриваем проблему предотвратимости шире, исходя из того, что экономический и социальный груз, обусловленный нездоровьем детей, не исчерпывается лишь преждевременной смертностью, но определяется инвалидностью и заболеваемостью.

Важным индикатором здоровья детского населения с позиций предотвратимости является инвалидность. В 2007 г. в РФ было зарегистрировано 582 550 детей-инвалидов или 196,4 на 10 000 соответствующего населения. Однако если исходить из оценки, что такие дети составляют не менее 2–3 % от всего детского населения страны, то численность детей-инвалидов в нашей стране может колебаться от 610 до 915 тыс. человек [2].

Поведенные с нашим участием в 2003–2007 гг. исследования семей, имеющих в своем составе детей-инвалидов, показали, что предотвращение т. н. тяжелых групп инвалидности у детей возможно в большем проценте случаев (у детей нет групп инвалидности) [3, 20, 32]. Оно базируется на следующих составляющих: качество жизни родителей, реабилитационный потенциал семьи, доступность медицинских и реабилитационных услуг, региональные особенности организации медицинской помощи детям с хроническими психическими расстройствами и возможность санаторно-курортного лечения. В ходе проведенных исследований были разработаны и апробированы:

– классификатор семей имеющих в своем составе детей с психической патологией;

– шкала оценки реабилитационного потенциала семьи, что способствовало ее адекватному включению в процесс реабилитации и социализации ребенка-инвалида;

– модель оптимизации медико-социальной помощи детям, страдающим хронической патологией, приводящей к инвалидности.

Наиболее сложной, на наш взгляд, задачей является снижение предотвратимых потерь здоровья детей с позиции заболеваемости. Европейский подход, связанный с первичной, вторичной и третичной профилактикой смертности, не может быть автоматически перенесен на предотвращение заболеваемости детского населения и требует как теоретического переосмысления, так и разработки наиболее оптимальных форм практического внедрения с учетом региональных особенностей России.

Наш подход базируется на возможностях традиционной медицинской статистики и новых источников информации.

Достаточно длительное время потребности в оценке здоровья населения удовлетворялись в рамках традиционно собираемой медицинской статистики о распространенности болезней и смертей. Ограничения этих источников известны.

– В содержательном отношении это неполнота регистрации событий, обусловленная тем, что в поле зрения попадают лишь случаи обращения за медицинской помощью, что далеко не отражает истинную картину распространенности патологии и ее последствий.

– В методическом отношении главной проблемой является несопоставимость объектов исследования: случаи обращения за медицинской помощью при анализе заболеваемости и физические лица при характеристике инвалидности и смертности.

– Наконец, в информационном плане ведущим ограничением всегда являлась значительная потеря доступных полицевых данных при своде информации из учетных в отчетные документы. Основная отчетная форма (Ф. 12) имеет ту особенность, что в ней фиксируются случаи заболеваемости детского населения, сведенные в 2 возрастные группы 0–14 и 15–17 лет, поэтому анализ комбинаций других возрастных групп, с присущими им особенностями заболеваемости и ее исходов, невозможен.

Развитие информационных технологий на разных уровнях: от лечебного учреждения до региональных медицинских информационно-аналитических центров внесло существенный вклад в преодоление указанных ограничений [24]. Мощным стимулом стала информатизация системы обязательного медицинского страхования, которая предусматривает потребности работы с полицевыми данными. Фактически, имеющиеся информационные возможности позволяют разрешить информационные и методические проблемы для корректной оценки потерь здоровья. Что конкретно имеется в виду?

В настоящее время в информационном отношении мы располагаем достаточно подробными данными, характеризующими возникновение заболевания (факт регистрации при обращении за медицинской помощью), его течение, проведенные медицинские вмешательства и полученные исходы. При этом существующая информация позволяет оценивать дифференциальную картину и ставить вопросы о детерминации, факторной обусловленности заболеваемости и ее последствий, а именно: пол, возраст, социальный статус, место жительства, наличие инвалидности и т. д.

В методическом отношении впервые появилась возможность при изучении заболеваемости сплошным методом перейти от анализа обращаемости к полицевой статистике, позволяющей распределить детское население по возрасту, полу, характеру заболеваний, тяжести последствий. Причем в рамках статистики законченных случаев есть возможность охарактеризовать частоту и причины посещений, оказанные услуги и их стоимость.

В содержательном плане сплошной анализ случаев обращений за медицинской помощью за несколько лет открывает возможность оценить нижний порог т. н. истинной заболеваемости, поскольку в поле зрения попадают пациенты, редко обращающиеся за медицинской помощью в случае болезни.

Собранные с помощью специально разработанных программ для ЭВМ статистические данные о заболеваемости детей могут служить основой для анализа ситуации и планирования профилактических мероприятий на федеральном, региональном и муниципальном уровне, для разработки организационных форм и методов контроля эффективности деятельности учреждений здравоохранения по сохранению и укреплению здоровья.

Разработанная в НЦЗД РАМН программа «Соцпедиатрия-2» позволяет изучить «исчерпанную заболеваемость» детского населения на одно лицо на основе использования современных информационных технологий [29].

Таким образом, появляется возможность оценки потерь здоровья детского населения за счет заболеваемости, инвалидности и смертности. В свою очередь, разработка мероприятий по предотвратимости потерь здоровья становится основой выбора приоритетов и принятия управленческих решений по повышению эффективности деятельности системы здравоохранения, направленной на увеличение доступности и качества оказываемой медицинской помощи детскому населению, повышение эффективности использования ресурсов, выделяемых на нужды отрасли.

Возможности предотвратимости потерь здоровья детского населения, страдающего психическими расстройствами, мы рассматриваем на примере психиатрической помощи.

Психиатрия в России прошла большой путь, связанный с лечением и социализацией детей, страдающих психическими расстройствами. Опыт медико-социальной реабилитации к 1990 г. включал различные формы и методы, начиная от медицинских, социально-бытовых и заканчивая промышленной реабилитацией подростков как формы их интеграции в общество [16].

В настоящее время в детско-подростковой среде сформировались значительные медико-социальные проблемы, характеризующиеся резким ростом частоты дезадаптационных нарушений, суицидов, проявлений агрессии, асоциальных, в том числе, криминальных форм поведения, употребления психоактивных веществ, алкоголя и наркотиков [1, 4, 5, 25].

Одной из основных причин, определяющих сложившуюся ситуацию, является прогрессирующее ухудшение состояния психического здоровья, начиная уже с раннего периода детства [22, 12, 13, 11, 17]. По данным официальной статистики, в России насчитывается около 1 млн детей и подростков, страдающих психическими и наркологическими заболеваниями, что составляет 2,5–3,5 % детского и подросткового населения. В последние два десятилетия ситуация с нервно-психическими и поведенческими расстройствами у детей усугубляется социальным сиротством. Численность этой категории детей достигает более 700 тыс. [2].

Низкий уровень психического здоровья детей приводит к ограничению возможности получения полноценного общего среднего и профессионального образования. Это влияет на возможность дальнейшего трудоустройства, приводит к уменьшению числа здоровых лиц активного трудоспособного возраста и связанных с этим экономическим потерям государства [45–48]. В данном контексте речь идет о качестве «человеческого капитала», который включает здоровье, образование и мотивацию к труду, напрямую связанным с психическим здоровьем уже начиная с детского возраста.

Глобальное бремя психических болезней растет во всем мире [14]. Для преодоления этой проблемы ВОЗ рекомендует учитывать в планах национального здравоохранения вопросы, связанные с развитием систем поддержки психического здоровья. Важным фактором в снижении бремени психических расстройств становится ориентация на развитие служб психического здоровья и их интеграция в первичную медико-санитарную помощь населению. ВОЗ считает, что основой профилактики психических расстройств должна стать глобальная политика достижения здоровья для всех на XXI столетие, которая будет осуществляться посредством проведения соответствующей региональной и национальной стратегии (Европейская стратегия «Здоровье и развитие детей и подростков» ВОЗ. – Европа, 2005. – 23 с.). Для нашей страны, тяготеющей к европейскому региону, именно европейский опыт по разработке и реализации единой стратегии по «достижению здоровья для всех в европейском регионе» представляет наибольший интерес.

Следует отметить, что процессы глобализации высветили ряд некоторых общих проблем развития систем здравоохранения в различных странах мира в настоящий период [27, 40, 41]:

– значительный объем медико-социальной помощи;

– увеличение объемов помощи профилактической направленности;

– неконтролируемый рост числа медицинских технологий и их быстрая обновляемость;

– рост стоимости медицинской помощи;

– различие в доступности и видах медицинской помощи для различных слоев населения.

Перечисленные проблемы рассматриваются нами в контексте модернизации психиатрической помощи детскому населению. Особенности процесса глобализации требуют новых, нестандартных решений в организации психиатрической помощи детям. Однако она по-прежнему строится исходя из концепции реабилитации, которая характеризуется следующими особенностями:

– воздействует на следствие, а не на факторы риска возникновения патологических расстройств;

– преимущественно базируется на возможностях учреждений здравоохранения, образования и социальной защиты населения [23];

– в работе с психически больными детьми отдает приоритет государственным учреждениям независимо от возможностей семьи ребенка [20];

– не использует в полной мере возможности нормативно-правовой базы в части охраны здоровья детей [7];

– не включает в число современных научно-обоснованных индикаторов, характеризующих эффективность деятельности детских амбулаторно-поликлинических учреждений, критерии Европейской стратегии «Здоровье и развитие детей и подростков» [18], что затрудняет определение факторов риска предотвратимых потерь психического здоровья детей;

– характеризуется в основном качественными показателями;

– при определении приоритетов работы детских психоневрологических учреждений не используют маркетинговую стратегию, основанную на SWOT-анализе сильных и слабых сторон организации, возможностях и угрозах [37];

– не моделирует вероятные сценарии заболеваемости и ее исходов, связанные с реализацией различных программ профилактики психических расстройств [3].

Работы, касающиеся предотвратимости потерь здоровья, в развитых странах базируются на изучении факторов риска развития основных психических заболеваний, определении возрастных особенностей развития патологии и скорости нарастания инвалидизирующих состояний, моделировании вероятных резервов сокращения потерь в случае прогресса в отношении распространения факторов риска (Доклад о состоянии здравоохранения в Европе. Действия общественного здравоохранения в целях улучшения здоровья детей и всего населения. – Европейское региональное бюро ВОЗ) [14].

Традиционные усилия по профилактике и оказанию психиатрической помощи детям исчерпали свои возможности. В ходе исследования мы сконцентрировали внимание на факторах риска подростковому населению, подверженного наркомании и токсикомании которые достаточно специфичны и носят выраженный региональный характер [28, 43].

Разработка мероприятий на основе предотвращения факторов риска развития психических расстройств основана на Европейской стратегии «Здоровье и развитие детей и подростков» [14] и строится с учетом следующих четырех руководящих принципов.

1. Подход с точки зрения полного жизненного цикла. Стратегии и программы должны быть ориентированы на решение проблем, связанных со здоровьем ребенка на каждом этапе развития: от дородового периода до подросткового возраста по наиболее уязвимым возрастным группам и факторам риска, связанным с экономической ситуацией в регионе.

2. Обеспечение справедливости. При оценке состояния здоровья, выработке рекомендаций и планировании деятельности по оказанию всего спектра психиатрических услуг следует понимать во внимание потребности наименее обеспеченных групп населения. В первую очередь это относится к группам детей повышенного риска: детей-сирот, детей, оставшиеся без попечения родителей.[70]

3. Межсекторальные действия. При разработке мероприятий по улучшению состояния здоровья детей и подростков следует применять межсекторальный подход с учетом основных детерминант психического здоровья. В данном контексте следует ориентировать работу детских центров здоровья, организованных в России согласно Приказу Минздрав-соцразвития № 597 от 19 августа 2009 г. «Об организации деятельности центров здоровья по формированию здорового образа жизни у граждан Российской Федерации, включая сокращение потребления алкоголя и табака».

4. Совместная деятельность. Общественные, в том числе и молодежные организации должны принимать участие в планировании, осуществлении и мониторинге деятельности по предоставлению услуг детям и подросткам в части профилактики депрессий, асоциального поведения, злоупотребления алкоголем и наркотиками.

Перечисленные принципы учитывались нами при разработке основных направлений совершенствования психиатрической помощи детям на основе концепции предотвратимости и включали:

– разработку маркетинговой стратегии в организации деятельности учреждений, работающих с детьми, страдающими психическими расстройствами;

– изменение патерналистской модели организации деятельности персонала психиатрических учреждений на модель информированного сотрудничества;

– новую роль семьи в профилактике психических расстройств и их осложнений;

– межотраслевую интеграцию на основе использования информационных технологий;

– моделирование вероятных сценариев распространенности заболеваемости и инвалидности по психическим заболеваниям;

– совершенствование помощи детям на основе изучения и влияния на факторы риска развития психических расстройств с учетом первичной и вторичной профилактики.

Ниже остановимся на описании каждой из составляющих концепцию предотвратимости применительно к совершенствованию психиатрической помощи детскому населению.

Важное значение в организации современной и эффективной психиатрической помощи занимает разработка маркетинговой стратегии деятельности учреждений, работающих с детьми, страдающими психическими расстройствами. Несколько перефразируя Ф. Котлера [21], под маркетинговой стратегией следует понимать медико-социальную деятельность учреждения, направленную на активное выявление детского населения нуждающегося (или испытывающего потребность) в услугах по профилактике, лечению и реабилитации психических и поведенческих расстройств.

Исходя из вышеизложенного, на уровне первичной профилактики маркетинговая стратегия включает:

– сегментирование детского населения по географическому принципу (город, село), которое целесообразно ориентировать на возможности муниципальных, межрайонных и региональных консультативных амбулаторно-поликлинических учреждений;

– сегментирование по социально-демографическому принципу, включающее пол, возраст ребенка; размер семьи, уровень доходов, род занятий и образование родителей;

– сегментирование по психографическому принципу – дифференциацию семей детей с психическими расстройствами по образу жизни или личностным характеристикам, причем особое место занимают лица, относящие к категориям «дети, находящиеся в трудной жизненной ситуации», «социальные сироты» и т. д.;

– сегментирование по поведенческому принципу, зависящее от знаний и отношения потребителей медицинских услуг.

На уровне вторичной профилактики маркетинговая стратегия включает:

– наличие базы данных на детей, страдающих психическими заболеваниями;

– региональный регистр на детей-инвалидов по психическому заболеванию;

– мониторинг качества жизни детей, состоящих в регистре;

– перечень (или паспорт) учреждений для лечения и реабилитации детей с психическими расстройствами;

– перечень (или паспорт) организаций на муниципальном и региональном уровнях, занимающихся правовой защитой детей с психическим расстройствами и детей-инвалидов;

– муниципальные и региональные программы по профилактике, раннему выявлению, лечению и реабилитации детей с психическими заболеваниями.

Маркетинговая стратегия амбулаторно-поликлинических учреждений, оказывающих психоневрологическую помощь детям в Республике Татарстан была изучена с помощью SWOT-анализа, который включал анализ сильных и слабых сторон медицинских учреждений, возможностей и угроз. Под сильными и слабыми сторонами понимают внутренние характеристики ЛПУ: цели, задачи люди, технологии, структура.

SWOT-анализ [37] применен нами для оценки реабилитационного потенциала семьи ребенка с психической патологией. Возможности и угрозы включали анализ внешних переменных (политику в области здравоохранения, цены на лекарства, нормативную базу, средства массовой информации).

Сильные и слабые стороны организации психиатрической помощи детям в медицинских учреждениях Республики Татарстан в нашем исследовании оценивали потребители медицинских услуг. В исходную матрицу SWOT-анализа были включены факторы, характеризующие выявленные преимущества и/или недостатки действующей системы оказания психиатрической помощи детскому населению Республики Татарстан (табл. 23).

Таблица 23. Исходная матрица SWOT-анализа медицинских учреждений-объектов исследования

Заполнение исходной матрицы SWOT-анализа, позволило:

– определить основные предикторы по оптимизации психиатрической помощи детскому населению;

– выявить роль семьи в организации профилактики и лечения;

– изучить состояние здоровья и составить медико-социальный портрет каждой изученной группы детей, страдающих психическими расстройствами;

– обратить особое внимание на маргинальные семьи и многодетные семьи мигрантов в рамках межведомственной интеграции социальных институтов, ответственных за сохранение здоровья детей;

– сформулировать основные положения по оптимизации различных видов психиатрической помощи детям-инвалидам на основе стратегии.

Эффективность психиатрической помощи детскому населению с позиций предотвратимости требует устранения 5 общих недостатков:

– предоставления медицинской помощи в порядке обратной пропорциональности (наиболее обеспеченные семьи, имеющие сравнительно меньше потребностей в медицинской помощи, потребляют большую часть этой помощи, тогда как люди, располагающие самыми скудными средствами и имеющие серьезные проблемы со здоровьем детей, потребляют наименьшую ее часть);

– предотвращения разорительной для значительной части населения медицинской помощи, что достигается полноценным финансированием программы государственных гарантий в рамках одноканального финансирования в системе ОМС;

– чрезмерной специализации медицинских учреждений и специалистов, узкой направленности программ борьбы с психическими расстройствами, что препятствуют внедрению целостного подхода к медицинскому обслуживанию отдельных лиц и семей, охватываемых этими программами, а также необходимость обеспечения непрерывности в оказании помощи;

– отсутствие утвержденных стандартов профилактики, диагностики, лечения и реабилитации детей с психическими заболеваниями, отработанных на возрастных группах повышенного риска;

– концентрация выделяемых ресурсов вокруг дорогостоящих медицинских услуг и игнорирование потенциальных возможностей первичной профилактики и пропаганды здорового образа жизни, которые могут путем предупреждения до 70 % сократить бремя болезни (при этом сектору здравоохранения не хватает специальных знаний и квалифицированных кадров, необходимых для того, чтобы смягчить неблагоприятное воздействие на здоровье, оказываемое другими секторами, и наилучшим образом использовать возможности этих других секторов в целях укрепления и охраны здоровья).

Оценка удовлетворенности услугами психоневрологических учреждений косвенно свидетельствует о преодолении психоневрологическими учреждениями Республики Татарстан вышеописанных недостатков [25]. Так, анализ данных опроса родителей показал, что более половины респондентов оценили деятельность учреждений на «отлично» (57,6 % ± 4,1), 27,7 % ± 2,8 поставили хорошую оценку, 13,7 % ± 2,0 – удовлетворительную и только 1 % ± 0,5 граждан оценили работу неудовлетворительно. Качеством лечения остались недовольны 40,3 % ± 2,6 опрошенных, мотивируя свое мнение следующими причинами (на 100 опрошенных): нехватка лекарственных средств – 54 ± 2,7; отсутствие разнообразных специалистов психиатрического профиля (психолог, сексопатолог, суицидолог) – 28,8 ± 2,4; плохая организация реабилитации – 16,6 ± 2,0 и низкая квалификация врачей – 8,6 ± 1,5.

При оценке потребностей семьи в реабилитационной помощи ребенку, выяснилось, что родителям не хватает подробных рекомендаций специалистов и консультаций в вопросах социальной и правовой защиты ребенка. Самой распространенной просьбой в отдел социальной защиты было предоставление путевки в санаторий или реабилитационный центр.

В ходе опросов по специально разработанной анкете лиц, работающих в психиатрических учреждениях Республики Татарстан, установлено, что в организациях преобладает патерналистская модель отношений между руководством и персоналом. Это проецируетсяя и на отношения с пациентами и их родителями. Наиболее подвержены данной форме отношений врачи со стажем менее 10 и более 25 лет.

Эффективность реабилитации ребенка зависит не только от ресурсов (материально-технических и кадровых) и возможностей реабилитационных учреждений, но и от ресурсов и возможностей семьи, которые включают знания, умения и навыки работы с ребенком-инвалидом.

Проведенная в ходе исследования социально-гигиеническая характеристика семей, имеющей в своем составе детей с психической патологией, послужила основанием для разработки алгоритма оценки реабилитационной активности семей (pис. 12). Под реабилитационной активностью мы понимаем наличие возможностей и заинтересованности у родителей детей-инвалидов.

Рисунок 12. Алгоритм оценки реабилитационной активности семьи

При пошаговом выборе ответа на предлагаемый вопрос определяется взаимосвязь между полнотой семьи, регулярностью занятий, получением рекомендаций от специалистов и желанием семьи оказывать специальный уход за ребенком. Реабилитационная активность семьи может стать основой при формировании реабилитационного маршрута ребенка специалистами здравоохранения и социальной защиты населения.

Итогом алгоритма стало определение уровня реабилитационной активности конкретной семьи, что является одним из критериев ее реабилитационного потенциала.

Реабилитационный потенциал, отражающий ресурсы и возможности семьи ребенка-инвалида оценивается по 10 критериям: полнота семьи, здоровье родителей, жилищные условия, уровень материальной обеспеченности, образование родителей, их занятость, наличие 2 и более детей в семье, реабилитационная активность семьи, владение специальными навыками ухода за ребенком и приоритет здоровья среди ценностей семьи. Критерии представлены в виде классификатора (табл. 24).

Таблица 24. Классификатор оценки реабилитационного потенциала семьи

Выраженность каждого критерия оценена экспертным способом в баллах. В качестве экспертов (12 человек) выступили специалисты Казанского медицинского университета, Министерства социального развития и учреждений системы образования Республики Татарстан и сотрудники городского социально-реабилитационного центра для детей-инвалидов (г. Казань). В зависимости от набранной суммы баллов семья ребенка-инвалида попадает в одну из 3 групп: семья с высоким реабилитационным потенциалом (30–25 баллов); семья со средним реабилитационным потенциалом (24–20 баллов); семья с низким реабилитационным потенциалом (19–10 баллов).

Семьи с высоким реабилитационным потенциалом могут осуществлять значительную часть реабилитационных мероприятий на дому, тем самым давая возможность перераспределить ресурсы государственных учреждений на семьи со средним и с низким реабилитационным потенциалом.

Оценка реабилитационного потенциала семей используется при оказании адресной помощи семьям детей-инвалидов в реабилитационных центрах, специализированных отделениях детских больниц, в коррекционных садах Республики Татарстан. Таким образом, полученные в ходе исследования данные позволяют утверждать, что эффективность реабилитационных мероприятий в значительной степени зависит от семьи ребенка.

На протяжении последнего десятилетия было проведено значительное число исследований на предмет эффективности медицинской помощи с использованием информационных технологий с позиций доказательной медицины, что позволило расширить представления о возможностях практикующих врачей при выборе методов оказания помощи пациентам и контроле показателей полученных результатов. В первую очередь это касается скрининговых исследований детского населения и создания межведомственного банка данных детей, страдающих психическими заболеваниями и регионального регистра детей-инвалидов. Это основа для межотраслевой интеграции.

Полученные в ходе исследования результаты позволили нам представить пути совершенствования психиатрической помощи детскому населению на основе стратегии предотвратимости с учетом уровня профилактики (табл. 25).

Таблица 25. Стратегия предотвратимости психических заболеваний на уровне первичной и вторичной профилактики

В настоящее время эффективность деятельности системы здравоохранения на федеральном и региональном уровне по части предупреждения и лечения психических заболеваний не входит в перечень критериев, утвержденных Минздравсоцразвития РФ. В связи с этим моделирование вероятных сценариев распространенности заболеваний и инвалидности среди детского населения по психическим заболеваниям приобретает особую актуальность.

Сценарии строятся на основе балльной оценки предлагаемых нами нижеследующих маркеров, отражающих ситуацию в регионе.

1. Укомплектованность кадрами специалистов в соответствии со штатной численностью: 80–100 % (3 б), 65–79 % (2 б), менее 65 % (0 б).

2. Показатели заболеваемости детского населения (Ф-36 и Ф-10). Соответствие Российским показателям: ниже (3 б), соответствует (2 б), выше (0 б).

3. Показатели инвалидности детского населения. Соответствие Российским показателям: ниже (3 б), соответствует (2 б), выше (0 б).

4. Экспертная оценка предовратимости психических заболеваний и вероятности инвалидизирующих исходов. Преимущественно на уровне первичной профилактики (3 б), преимущественно на уровне вторичной профилактики (2 б); равноценно (1 б).

5. Наличие целевых региональных и муниципальных программ по профилактике психических болезней, девиантного поведения, наркомании, токсикомании и алкоголизма среди детского населения. Есть программа (3 б), финансируется в полном объеме (3 б), финансируется не в полном объеме (2 б.), нет программы (0 б.).

6. Полнота использования нормативно-правовой базы охраны здоровья детей в РФ. Используется в полном объеме (3 б), не в полном объеме (2 б), не используются (0 б).

7. Наличие санаторно-курортной базы для лечения детей с психической патологией. Удовлетворяет полностью (3.), удовлетворяет частично (2 б), не удовлетворяет (0 б).

8. Финансирование детской психиатрической службы. В объеме 85–100 % (3 б), 75–84 % (2 б), менее 75 % (1 б).

9. Обеспеченность кадрами детских психиатров. Выше уровня РФ (3 б), на уровне РФ (2 б), ниже уровня РФ (1 б).

10. Наличие регистра детей с психическими расстройствами. Регистр имеется (3 б); регистр формируется (2 б): регистр отсутствует (0 б).

11. Наличие общественных организаций по профилактике психических заболеваний и их последствий. Наличие организаций (3 б); отсутствие организаций (0 б).

Предложенные критерии соответствия позволяют свести их в 3 сценария: пессимистичный (0–11 б), реалистичный (12–21 б) и оптимистичный (22–33 б).

Оценка ситуации в Республике Татарстан и ближайшие перспективы развития детской психиатрической помощи позволяют говорить о реалистичном сценарии на ближайшие 3 года.

Выводы

1. Стратегия реабилитации имеет свою историю, несомненные достоинства и недостатки. Преодоление недостатков связано с разработкой и применением стратегия предотвратимости потерь психического здоровья. Она базируется на модели информированного сотрудничества, влиянии на выявленные факторы риска, методах первичной и вторичной профилактики. Представленные стратегии не противоречат, а усиливают друг друга, как две части единого процесса предупреждения психических расстройств и их осложнений у детей.

2. Необходимо формирование межотраслевого банка данных детского населения страдающего психическими расстройствами и девиантным поведением как базы для скрининговых исслелований и мониторинга их качества жизни.

3. Создание регистра детей-инвалидов по психическим заболеваниям является основой для разработки целевых программ профилактики психических и поведенческих расстройств у детей из групп повышенного риска.

4. Разработка региональных прогнозных сценариев в части развития психического здоровья расстройствам с учетом регионального фактора риска (демографические и социально-экономические особенности региона (депрессивный, дотационный, донорский), доступность квалифицированной медицинской помощи) позволяет определить приоритеты развития психиатрической помощи.

5. Организация в детских психиатрических учреждениях этических комитетов для разрешения проблем, возникающих при оказании специализированной помощи, будет способствовать развитию модели информированного сотрудничества в системе пациент – родители – медицинские работники.

6. Создание общественных организаций родителей детей-инвалидов способствует наиболее полной социальной адаптации, средовой реабилитации и последующей социальной интеграции в общество пациентов с психической патологией.

7. Включение в стандарт обследования и реабилитации детей с психическими расстройствами и расстройствами поведения показателей качества жизни и самосохранительного поведения может стать основой разработки адресных медико-организационных мероприятий для семьи ребенка.

8. Расширение реабилитационных возможностей психиатрических диспансеров и кабинетов возможно за счет активного включения деятельности родителей на основе дифференциации семей по реабилитационному потенциалу.

9. Моделирование вероятных сценариев распространенности заболеваемости и инвалидности среди детского населения по психическим заболеваниям с использованием маркеров эффективности работы детской психиатрической службы будет способствовать определению приоритетных направлений развития детской психиатрической помощи на региональном уровне и снижению потерь психического здоровья детей на уровнях первичной и вторичной профилактики.

Список литературы

1. Альбицкий В. Ю., Садыкова Т. И. Социальный фактор в формировании здоровья российского подростка//Общественное здоровье и здравоохранение. – 2005. – № 3–4. – С. 10–13.

2. Баранов А. А., Альбицкий В. Ю., Зелинская Д. И., Терлецкая Р. Н. Инвалидность детского населения России. М.: Центр развития межсекторальных программ. – 2008. – 207 с.

3. Аминова З. М. Научное обоснование системы комплексной медико-психосоциальной реабилитации детей-инвалидов вследствие детского церебрального паралича. Автореф. дис… докт. мед. наук. – Москва. – 2009. – 42 с.

4. Аптер A. Самоубийства и суицидальные попытки у молодежи // Напрасная смерть: причины и профилактика самоубийств / Ред. Д. Вассерман. Пер. Е. Ройне. – М.: Смысл, 2005. – С. 192–208.

5. Баранов А. А., Кучма В. Р., Сухарева Л. М. и др. Оценка состояния здоровья детей. Новые подходы к профилактической и оздоровительной работе в образовательных учреждениях: Руководство для врачей – М.: ГЭОТАР-Медиа, 2008. – 432 с.

6. Баранов А. А., Альбицкий В. Ю., Модестов А. А., Яковлева Т. В. Сокращение предотвратимых потерь здоровья детского населения – стратегия социальной педиатрии // Вопросы современной педиатрии, 2008. Том 7/№ 4. – С. 6–8.

7. Баранов А. А., Лапин Ю. Е. Государственная политика в области охраны здоровья детей: вопросы теории и практика. М. – ООО «ДЕПО». – 2009. – 188 с.

8. Варавикова Е. А. Оценка медицинских технологий за рубежом // Кремлевская медицина клинический вестник, 2009. – № 1. – С. 74–77.

9. Войцех В. Ф., Гальцев Е. В. Нарушение адаптации и суицидальное поведение у молодежи // Социальная и клиническая психиатрия. – 2009. – № 2. – С. 17–25.

10. Вольская Е. А. Влияние наступившего кризиса на частное здравоохранение и ДМС // Менеджер здравоохранения. – 2008. – № 12. – С. 65.

11. Голубева Н. И., Козловская Г. В., Калинина М. А. Депрессивные состояния в раннем детском возрасте // Журнал неврологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. – 2005. – № 11. – С. 16–20.

12. Гурович И. Я. Психиатрическая помощь в России: актуальные проблемы // Материалы международной конференции 21–2 октября 1997 г. – М., 1997. – С. 14–23.

13. Гурович И. Я. Реформирование психиатрической помощи в России: организационно-методический аспект // Социальная и клиническая психиатрия. – 2005. – № 4. – С. 12–17.

14. Доклад о состоянии здравоохранения в Европе. Действия общественного здравоохранения в целях улучшения здоровья детей и всего населения. – Европейское региональное бюро ВОЗ. 2005.

15. Доэл М., Шадлоу С. Практика социальной работы. М.: АО АСПЕКТ ПРЕСС. – 1995. – 236 с.

16. Дементьева Н. Ф., Модестов А. А. Дома-интернаты: от призрения к реабилитации. Красноярск. – 1993. – 203 с.

17. Дмитриева Т. Б. Руководство по социальной психиатрии. – М.: МИА, 2009. – 544 с.

18. Европейская стратегия «Здоровье и развитие детей и подростков» ВОЗ-Европа, 2005. – 23 с.

19. Иванов В. В., Богаченко П. В. Медицинский менеджмент. – Инфра – М. – 2007. – 256 с.

20. Косова С. А. Роль семьи в реабилитации детей с хронической патологией. Автореф. дис. … канд. мед. наук. М., 2008. – 22 с.

21. Котлер Ф. Основы маркетинга. М.: Прогресс. – 1990. – 732 с.

22. Козловская Г. В. Психические нарушения у детей раннего возраста (клиника, эпидемиология и вопросы абилитации): Автореф. дис. … докт. мед. наук. – М., 1995. – 35 с.

23. Лихоузова Н. И. Семейная реабилитация подростков‑инвалидов в г. Красноярске (медико-социальные аспекты). Автореф. дис. … канд. мед. наук, Красноярск, 2004. – 24 с.

24. Медик В. А., Токмачев М. С. Руководство по статистике здоровья и здравоохранения. – М.: «Медицина», 2006. – 528 с.

25. Менделевич Б. Д. Научное обоснование совершенствования психиатрической помощи детскому населению (комплексное социально-гигиеническое и медико-организационное исследование). – Автореф. дис. … докт. мед. наук. – М.: 2010. – 46 с.

26. Модестов А. А., Граков Б. С. Маркетинг в здравоохранении. Красноярск. – 1993. – 132 с.

27. Основы политики достижения здоровья для всех в Европейском регионе ВОЗ. Обновление 2005 г. – Европейская серия по достижению здоровья для всех, № 7. – 98 с.

28. Предотвратимая смертность и пути ее снижения. Под редакцией Михайловой Ю. В., Ивановой А. Е. М.: 2006. – ЦНИИОИЗ. – 320 с.

29. Программа для проведения комплексного исследования заболеваемости детей и подростков по данным медицинских осмотров специалистами и данным обращаемости в амбулаторно-поликлинические учреждения «SOCPEDIATRIA-2» (№ госрегистрации 2010611355 от 17.02.2010 (С. А. Косова, А. А. Модестов, В. Ю. Альбицкий и др.).

30. Методические указания № 2001/250: «Определение приоритетов развития здравоохранения на федеральном и региональном уровнях на основе обобщенной оценки преждевременной и предотвратимой смертности населения». М., 2001)

31. Модестов А. А., Косова С. А. и др. Формирование социально-бытовых навыков у детей-инвалидов, проживающих в семьях. Методические рекомендации. – Абакан. – 2007. – 49 с.

32. Менделевич Б. Д., Яковлева Т. В., Альбицкий В. Ю. Медико-социальные проблемы психического здоровья детей в России. М.: Союз педиатров, 2010. – 217 с.

33. Основы политики достижения здоровья для всех в Европейском регионе ВОЗ. Обновление 2005 г. – Европейское региональное бюро ВОЗ. Копенгаген. 2005 г.

34. Перхов В. И. Научно-организационное обоснование повышения доступности для населения Российской Федерации высокотехнологичной медицинской помощи, оказываемой в Федеральных медицинских учреждениях. Автореф. дис… докт. мед. наук. – М.: 2009. – 45 с.

35. Пузин С. Н., Волгина С. Я., Аминова З. М., Модестов А. А. Система комплексной медико-психосоциальной реабилитации детей-инвалидов вследствие детского церебрального паралица. – М.: Издательский дом ТОНЧУ». – 2009. – 166 с.

36. Сабгайда Т. П., Михайлов А. Ю. Новые подходы к оценке предотвратимой смертности в России // Народонаселение. – Москва, 2009. – № 3 (45).

37. Симкин Л., Дибб С. Практическое руководство по сегментированию рынка. Питер, 2002. – 240 с.

38. Социология: Энциклопедия / Сост. Грицанов А. А., Абушенко В. Л., Евелькин Г. М., Соколова Г. Н., Терещенко О. В., 2003 г.

39. Стародубов В. И., Михайлова Ю. В. Концепция предотвратимой смертности и особенности ее применения в России в качестве инструмента принятия решений в здравоохранении // Общественное здоровье и профилактика заболеваний. – 2006, № 6, 3–10.

40. Ступаков И. Н., Самородская И. В. Доказательная медицина в практике руководителей всех уровней системы здравоохранения. МЦФЭР, 2006. – 447 с.

41. Трущепев С. А. Глобальное бремя психических болезней //Здравоохранение РФ № 4. – 2009. – С. 18–21.

42. Федеральный закон о дополнительных гарантиях по социальной поддержке детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей в ред. федеральных законов от 08.02.1998 n 17‑фз, от 07.08.2000 n 122‑фз, от 08.04.2002 n 34‑фз, от 10.01.2003 n 8-фз, от 22.08.2004 n 122‑фз).

43. Яковлева Т. В. Инвалидность и смертность детского населения России: региональные особенности и законодательное обеспечение путей снижения. – Автореф. дис… докт. мед. наук. – М.: 2005. – 37 с.

44. Ярская-Смирнова Е. Р., Наберушкина Э. К. Социальная работа с инвалидами. М.: ПИТЕР. – 2005. – 315 с.

45. Ghanizadeh A., Alishahi M. J., Ashkani H. Helping families for caring children with autistic spectrum disorders // Arch Iran Med. 2009 Sep; 12 (5): 478–82.

46. Saraceno B. Advancing the global mental health agenda // Int J Public Health. – 2007. – Vol. 52 (3). – P. 140–141.

47. Toumbourou J. W., Hemphill S. A., Tresidder J. et al. Mental health promotion and socio-economic disadvantage: lessons from substance abuse, violence and crime prevention and child health // Health Promot J Austr. – 2007. – Vol. 18 (3). – P. 184–190.

48. Voll R. Social participation and vocational integration as an objective of child and adolescent psychiatric rehabilitation // Z Kinder Jugendpsychiatr Psychother. – 2009. – Vol. 37 (4). – P. 421–429.

49. Westerling R. Decreasing gender differences in «avoidable» mortality in Sweden // Scand J Public Health. – 2003. vol. 31, N5. – P. 342–349.

50. Holland W. W. European Community Atlas of Avoidable Death’. Second edition. Volume one. Commission of the European Communities Health Services Research Series No. 6. Oxford Medical Publications 1991.

Очерк 17

Здоровье молодежи

В. Ю. Альбицкий, М. Ю. Абросимова (Казань, КГМУ)

Молодежь[71], являясь специфической группой населения, активно реагирует на процессы, происходящие в обществе. Снижение качества жизни, постоянная психологическая напряженность, кризис нравственных ценностей, неуверенность в своем будущем требуют от молодых людей мобилизации сил для адаптации к новым условиям жизни, обучения, трудовой деятельности, формирования межличностных отношений, высокой умственной и физической нагрузке, что возможно только при оптимальном уровне здоровья.

Основными показателями здоровья, интегрально отражающими его разлиичные стороны, признаны: уровень и гармоничность физического развития, функциональное состояние организма, наличие резервных возможностей основных физиологических систем; неспецифическая резистентность и уровень иммунной защиты; отсутствие дефекта развития или заболевания; уровень морально-волевых и ценностно-мотивационных установок, определяющих тот или иной образ жизни и позволяющих полноценно выполнять человеку свои социальные и биологические функции.

Комплексное изучение состояния здоровья молодежи по материалам Республики Татарстан показало, что в группу здоровых можно отнести только 26,7 % всей молодежи. На одного молодого человека в среднем приходится 1,3 хронических заболевания (1,1 у мужчин и 1,4 – у женщин). В структуре заболеваний у мужчин первые 3 места занимают болезни костно-мышечной системы и соединительной ткани (22,5 %), глаза и его придаточного аппарата (22,2 %), органов дыхания (12,8 %); у женщин – болезни глаза (27,2 %), мочеполовой (20 %) и костно-мышечной системы (14,4 %).

Среди городской молодежи в целом выявляемость заболеваний выше (1425,7 и 1234,9‰) за счет болезней глаза, органов дыхания, пищеварения и костно-мышечной системы. Сельские жители чаще страдают болезнями эндокринной системы, расстройствами питания и нарушениями обмена веществ.

Самый высокий уровень показателя заболеваемости отмечается среди школьников (1687,3‰) и в возрастной группе 15–19 лет (1410,9‰). У них чаще, чем в других группах молодежи регистрируют болезни сердечно-сосудистой и костно-мышечной системы, у студентов – патологии глаз и мочеполовой системы.

С возрастом отмечается достоверный рост уровня заболеваемости по классу болезней дыхательной системы (со 136,5 до 213,2‰). Снижается частота заболеваний пищеварительной (с 135,7 до 51,5‰), костно-мышечной (с 251 до 66,2‰) и мочеполовой (с 190,9 до 102,9‰) системы.

Многими исследователями отмечается стихание процесса акселерации в последние 10–15 лет, сменяющегося, особенно в крупных промышленных центрах, стагнацией и даже децелерацией. Данные процессы характеризуются уменьшением массы и роста подростков, снижением жизненной емкости легких (на 10 %), мышечной силы и выносливости (на 10–18 %), по сравнению с данными 15‑летней давности.

По данным А. А. Баранова, гармоничное физическое развитие среди подростков регистрируется значительно реже, чем у их сверстников и сверстниц в 70‑е гг. Дисгармоничное развитие наблюдается у каждого десятого подростка, дефицит массы тела – у каждого пятого.

Изучение нами физического развития студентов показало, что как нормальное оно может быть оценено только у 34,3 % обследованных, как ухудшенное – у 40,9 % мужчин и у 25,6 % женщин, как плохое – у 14,0 и 46,5 %, соответственно.

У студентов, приехавших из сельской местности, чаще регистрировали низкий рост и рост ниже среднего и избыток веса, у жителей города – рост выше среднего и дефицит веса.

Вместе с тем физическое развитие, отражая процессы роста и формирования организма, непосредственно зависит от состояния здоровья, т. к. серьезное заболевание задерживает процесс физического развития, особенно у детей и подростков. С другой стороны, течение и исход болезни во многом зависят от физического развития больного. В нашем исследовании студенты, страдающие хроническими заболеваниями, достоверно чаще имели плохое физическое развитие по сравнению со студентами 1 и 2 группы.

В. М. Луфт, Е. И. Ткаченко еще в 90‑е гг. прошлого века описали характерный для нашего времени синдром трофологической недостаточности, характеризующийся дисгармоничным физическим развитием, снижением функциональных резервов и задержкой полового созревания. Недооценка трофологической недостаточности существенно сказывается на эффективности и результатах лечения.

Студенчество является резервом интеллектуального потенциала страны. От того, насколько будет высок уровень профессиональной образованности и дееспособности студенчества, зависят темпы развития науки и производства, будущее страны. В связи с этим укрепление здоровья студентов – важная составная часть системы подготовки кадров высшей квалификации.

Вместе с тем, обучение в ВУЗе, даже при благоприятных социально-экономических условиях, всегда связано с большими интеллектуальными и психосоматическими перегрузками у студентов. Поступив в ВУЗ, бывший школьник оказывается в новых социальных и психофизиологических условиях, а часто – и в новой климатической среде. Адаптация к комплексу новых факторов, специфичных для высшей школы, представляет собой сложный многоуровневый социально-психофизиологический процесс и сопровождается значительным напряжением компенсаторно-приспособительных систем организма студентов. Постоянное умственное и психоэмоциональное напряжение, а также нарушения режима труда, отдыха и питания приводят к срыву процесса адаптации и развитию ряда заболеваний, а также к негативной динамике в состоянии здоровья в процессе обучения в ВУЗе.

Углубленные медицинские осмотры студентов показывают, что частота встречаемости хронических заболеваний к концу периода обучения достигает 75 %. Ведущими среди них выступают болезни желудочно-кишечного тракта. Если среди студентов младших курсов нарушения в работе пищеварительной системы носят преимущественно функциональный характер, то у старшекурсников преобладают уже органические изменения.

Продолжается рост числа студентов, находящихся под диспансерным наблюдением с такими заболеваниями, как сахарный диабет, анемия, бронхиальная астма, болезни мочевыводящих путей и сердечно-сосудистой системы. Каждый третий имеет сочетание функциональной и хронической патологии, а 18 % – сочетание нескольких хронических заболеваний.

Состояние здоровья работающей молодежи остается в настоящее время еще малоизученным. Приступая к трудовой деятельности, бывшие учащиеся сталкиваются с увеличением не только физических и психоэмоциональных нагрузок, но и вредного влияния производственных факторов. Первые 3 года работы на предприятии являются периодом адаптации с высоким уровнем заболеваемости и долей рабочих с накопленной хронической патологией. В. С. Преображенская и соавт. отмечают, что из общего числа работающих на предприятии автомобилестроения 60,4 % составляют больные, страдающие хроническими заболеваниями и только 15,8 % – здоровые лица.

Особенно тяжело в условиях экономической, социальной и политической нестабильности приходится молодым инвалидам, которые кроме экономических и социальных проблем, затрагивающих интересы всей молодежи, испытывают еще и трудности, связанные со здоровьем. Эксперты полагают, что инвалиды составляют 10 % населения всего мира, при этом примерно 1 % инвалидов находятся в тяжелом состоянии. Молодые инвалиды нуждаются в особом общественном внимании, государственной поддержке и в постоянной помощи.

Согласно изменениям и дополнениям к Федеральному закону «О социальной защите инвалидов в Российской Федерации» № 181‑ФЗ от 24.11.1995 г., с 2000 г. к категории «ребенок-инвалид» относятся лица до достижения возраста 18 лет. Доля инвалидов во всей подростковой популяции достигает 2,4 %. Актуальность исследования определяется также и тем, что инвалиды-подростки формируют основной контингент «инвалидов с детства» среди населения старше 18 лет. Кроме того, у инвалидов отмечают более высокие, чем у населения в целом, показатели заболеваемости и смертности по большинству классов причин. А, по данным U. Brook и соавт., 25 % инвалидов страдают несколькими недугами одновременно. При этом тяжесть состояния не определяется диагнозом.

Некоторое повышение уровня распространенности инвалидности среди детского населения России за последнее время объясняют такими причинами, как низкий исходный уровень здоровья родителей (особенно матерей), нездоровый образ жизни, стрессовые воздействия, связанные со снижением экономического благополучия семей, социальное напряжение в обществе, сложная криминогенная ситуация, недостатки в организации эффективной медико-социальной помощи.

Структура причин инвалидности подростков и молодежи старше 18 лет коренным образом отличается от таковой у взрослых, у которых на первом месте находятся болезни системы кровообращения (половина всех случаев инвалидности), на втором – злокачественные новообразования, на третьем – болезни нервной системы и органов чувств, на четвертом – травмы и их последствия.

В структуре первичной инвалидности подростков преобладают психические расстройства и расстройства поведения. На втором месте у юношей – травмы, у девушек – болезни костно-мышечной системы и соединительной ткани. На третьем – болезни нервной системы.

В структуре инвалидизирующих заболеваний молодежи старше 18 лет ведущими являются травмы и их последствия, психические расстройства и расстройства поведения, болезни нервной системы и туберкулез.

Доля юношей-инвалидов превышает долю девушек во всех возрастных группах с наибольшей разницей в 25–29 лет (в 2 раза).

В структуре главных нарушений в состоянии здоровья подростков наиболее часто отмечались умственные нарушения, висцерально-метаболические и расстройства питания (23 %) и ограничения двигательной функции (21 %). Среди ведущих ограничений жизнедеятельности преобладали снижение способности адекватно себя вести (38,7 %), передвигаться (24,5 %) и общаться с окружающими (22,6 %).

Доля инвалидов с детства в структуре впервые признанных инвалидами среди молодежи составляет 18 %: в возрасте 18–19 лет – 44 %, в 20–24 года – 12,5 %, в 25–29 лет – 5 %.

Среди 18–19‑летних и 25–29‑летних инвалидов чаще встречается III группа инвалидности, среди 20–24‑летних – II группа. Большинству молодых инвалидов при переосвидетельствовании независимо от пола (94,8 %) подтверждается прежняя группа инвалидности. Ее утяжеление чаще отмечается по классу психических и поведенческих расстройств (0,75 %). Показатель полной медицинской и профессиональной реабилитации составляет 0,8 %: среди мужчин – 1 %, среди женщин – 0,4 %. С возрастом данный показатель имеет тенденцию к повышению (до 1,5 % в 25–29 лет).

Значительные экономические и социальные преобразования в России в конце XX – начале XXI столетий, сопровождавшиеся алкоголизацией населения, высоким уровнем психоэмоционального стресса, ухудшением санитарно-эпидемиологических условий, сложной криминогенной обстановкой и т. д., неблагоприятно отразились на показателях смертности молодежи, поскольку большинство молодых людей фактически остались без государственной поддержки, без нравственных, социальных ориентиров, без определенных жизненных перспектив.

В настоящее время смертность трудоспособного населения нашей страны в 7–8 раз выше показателей в других экономически развитых странах, что выводит проблему преждевременной смертности на уровень угрозы национальной безопасности.

Обращает на себя внимание тот факт, что показатели смертности среди молодых мужчин в 4 раза выше. Частота смертности сельской молодежи выше, чем городской практически по всем классам причин, кроме классов инфекционных и паразитарных заболеваний и болезней мочеполовой системы.

В возрастной структуре смертности преобладает группа 25–29 лет, составляя в среднем 45 %.

В структуре причин смертности независимо от территории и половозрастных характеристик 2/3 приходится на травмы и отравления. За ними с большим отрывом следуют болезни системы кровообращения (составляя в среднем 7–8 %) и новообразования (5 %). Таким образом, большинство смертей являются преждевременными и предотвратимыми.

Вместе с тем, В. S. Morrell и соавт., E. R. Danseco и соавт. установили, что показатель смертности, особенно от внешних причин, обусловленных самоубийствами, выше среди безработной молодежи и в семьях с низким доходом.

Обращает на себя внимание повышение доли смертности от болезней системы кровообращения среди 25–29‑летних (до 10,5 %), а также высокий удельный вес новообразований в 15–19 лет (6,5 %). В этих возрастных группах они занимают вторые места.

На смертность молодежи оказывает влияние социальный статус родителей, что обусловлено, главным образом, связью здоровья с поведением и образом жизни. Так, заметно сезонное летнее увеличение смертности среди молодых людей, особенно от несчастных и других смертельных случаев, связанных с употреблением алкоголя.

На взаимосвязь уровня смертности и алкоголизации населения указывает также тот факт, что после принятия в 1985 г. ряда государственных мер по борьбе с пьянством и алкоголизмом, последовало значительное снижение уровня всех показателей смертности, что было характерно как для отдельных советских республик, краев и областей, так и для страны в целом.

Ведущие факторы риска в формировании негативных сдвигов в показателях здоровья молодежи. Одним из наиболее перспективных направлений деятельности по оздоровлению населения является оценка, анализ и управление факторами риска развития болезней, инвалидизации, ограничения жизнедеятельности и смертности. Выделение ведущих факторов риска и определение их роли в формировании негативных сдвигов в показателях здоровья молодежи имеет важное профилактическое значение, т. к. позволяет уменьшить или исключить их влияние.

Комплексные социально-гигиенические и эпидемиологические исследования показали, что 50 и более% факторов, обусловливающих состояние здоровья населения, относятся к образу жизни. Их исследование у молодежи представляется приоритетным потому, что именно в изучаемом возрастном периоде, когда формируются поведенческие стереотипы, возможна коррекция поведения, направленная на раннюю профилактику факторов риска различных заболеваний.

Вместе с тем, И. П. Круглякова считает, что современные социально-экономические условия не создают благоприятной почвы для соблюдения здорового образа жизни. Это существенно затрудняет реализацию программ управления здоровьем молодежи через образ жизни путем внедрения новых технологий обучения. По мнению А. Ю. Макаровой, сам термин «здоровый образ жизни» дискредитирован неумелыми, скучными, проводящимися часто «для галочки» формами работы, некомпетентностью педагогов, косностью и стандартом мышления в этом направлении. Незнание и неумение порождают неискренность в общении с детьми, их недоверие к предмету преподавания.

Многими исследователями установлен ряд существенных нарушений в режиме дня учащейся молодежи. Прежде всего это касается режима сна, питания, двигательной активности, рационального использования свободного времени.

Учитывая, что семья играет наиболее важную роль в формировании здоровья, нами проведено социально-гигиеническое исследование семей, имеющих в своем составе школьников и студентов, которое показало, что в большинстве из них отмечается средний уровень жизни по субъективным ощущениям и объективным показателям (благоустройство жилья, уровень доходов).

Семейный бюджет в 85,4 % семей преимущественно расходуется на питание. На втором месте находится оплата жилья (53,4 %), на третьем – приобретение одежды и обуви для всех членов семьи (28,3 %). В каждой пятой семье значительная часть доходов тратится на обучение детей. Затраты на культурные мероприятия, а также на такие активные виды отдыха, как путешествия и туризм, занимают одно из последних мест.

На постоянные конфликты в семье обращают внимание 20,8 % молодежи, а 5,3 % считают их нормальным явлением семейной жизни. Вместе с тем установлена прямая зависимость между частыми конфликтами в семье и наличием у респондента простудных и хронических заболеваний (x^2 = 7,97, p < 0,05), а также обратная связь с самооценкой здоровья (x^2 = 5,03, p < 0,05).

Отмечен недостаток внимания учащемуся подростку со стороны родителей, низкий уровень участия отца в воспитании ребенка и формировании навыков самосохранительного поведения.

Большинство родителей (79,9 % матерей и 69,7 % отцов) указывают на неудовлетворительные показатели состояния своего здоровья и дают ему низкую субъективную оценку. Вместе с тем, нами установлено наличие зависимости средней силы между состоянием здоровья учащегося подростка и здоровьем матери (x^2 = 71,45, p < 0,01) и отца (x^2 = 55,29, p < 0,01).

Несмотря на неудовлетворительные показатели в состоянии здоровья, отмечена низкая медицинская активность родителей, как в отношении собственного здоровья, так и в отношении здоровья ребенка.

В семьях отмечен высокий уровень распространенности употребления алкоголя, в том числе крепких спиртных напитков. Находясь в одиночестве, т. е. без повода иногда употребляют спиртные напитки 6,5 % матерей и более 25 % отцов.

Привычку курения имеют 7,5 % опрошенных женщин и 40 % мужчин. Причем почти каждый третий отец курит дома, в том числе в присутствии членов семьи.

В большинстве семей отмечается ухудшение питания в виде недостатка в наборе продуктов: рыбы, мяса, масла, яиц, сыра, творога, овощей и фруктов. Недостаток потребления указанных продуктов компенсируется повышенным потреблением хлеба, картофеля, макаронных изделий, что в целом свидетельствует о неблагополучном состоянии питания и несбалансированности рациона не только по содержанию макро-, но и незаменимых микронутриентов. В продуктовом наборе недостаточно содержание витаминов (особенно a– и b-каротина, аскорбиновой и фолиевой кислоты), солей калия, кальция, магния.

Нарушение режима питания выражается в увеличении продолжительности перерывов между отдельными приемами пищи, сокращении кратности питания, отсутствии утреннего завтрака, позднем обеде и ужине и объясняются у учащихся отсутствием или недостаточной продолжительностью обеденного перерыва в расписании занятий, малой пропускной способностью столовых, отсутствием денег. Более 40 % молодых людей дают отрицательную оценку состоянию общественного питания.

Среди молодежи, особенно среди девушек-подростков, распространены нездоровые методы контроля веса: хронические диеты, самовызванная рвота, мочегонные средства.

Интерес представляет проблема отдыха и использования молодежью свободного времени. С одной стороны, отмечается недостаток свободного времени, а с другой – неумение использовать его рационально, при этом очень мало времени отводится на активный отдых.

В последние годы значительно снизилась роль физкультуры и спорта в оздоровлении и укреплении здоровья населения, упал их общественный престиж и сократились возможности для занятий. Несмотря на некоторое изменение ситуации со строительством спортивных объектов, их посещение остается недоступным для подавляющего большинства учащейся и работающей молодежи из-за высокой стоимости абонементов.

Около 1/3 участников нашего исследования занимаются спортом регулярно: 3,3 % ежедневно и 28,3 % несколько раз в неделю. Занимаются нерегулярно 24,8 % и очень редко – 25,4 %. Совсем не занимаются спортом 18,3 % опрошенных молодых людей, с возрастом их доля повышается до 53,9 %.

Анализ частоты занятий спортом в социальных группах показал, что доля не занимающихся спортом значительно выше среди работающей молодежи по сравнению с учащейся (52,0 и 2,6 %) и среди рабочих по сравнению с ИТР (55,6 и 40,4 %. соответственно).

Нами установлена зависимость между занятиями спортом и состоянием здоровья респондента. Так, среди молодежи, занимающейся спортом ежедневно и несколько раз в неделю, меньше тех, кто часто болеет простудными заболеваниями, имеет хроническую патологию органов и систем и их сочетание (x^2 = 39,75).

Среди причин редких и нерегулярных занятий спортом участники опроса называют прежде всего недостаток свободного времени (59,8 %), лень и неорганизованность (24,8 %). На третьем месте находится недостаток средств (18,6 %), на четвертом – отсутствие условий (6,9 %). Обращает на себя внимание, что 6,1 % респондентов заниматься спортом не позволяет неудовлетворительное состояние здоровья.

На отношение к физической культуре влияют семейные традиции. Результаты анкетирования студентов свидетельствуют, что регулярно занимаются спортом лишь 5,4 % матерей и 7,6 % отцов, делают утреннюю гимнастику, соответственно, 7,1 и 7,8 %. Значительное число родителей (27 %) не занимаются никакими видами физической культуры. Вместе с тем, нами установлена связь между занятиями утренней гимнастикой матерью и ребенком (x^2 = 17,43), отцом и ребенком (x^2 = 46,96). Значительное влияние на занятие молодежью спортом имеет пример отца (x^2 = 85,32).

При изучении социально-гигиенической характеристики студентов установлено, что большинство из них имеют среднее материальное положение и проживают в хороших и удовлетворительных условиях, как по субъективным оценкам, так и по объективным показателям. В нашем исследовании подтверждены данные о связи здоровья с материальным положением: респонденты, давшие ему низкие оценки, чаще указывали на наличие частых простудных и хронических заболеваний по сравнению с другими участниками исследования.

Каждый седьмой учащийся (а в возрасте 20 лет и старше – каждый третий) вынужден совмещать учебу с работой, в том числе и в летнее время.

Большая загруженность домашними заданиями и длительные переезды к месту занятий обусловливают недостаток времени у студентов на сон, активные виды отдыха и прогулки: 75 % из них спит менее 8 ч в сут, более 30 % не бывают на свежем воздухе. Основную часть свободного времени молодые люди тратят на подготовку к занятиям, а оставшееся – на общение с друзьями и просмотр телевизора.

У значительной части студентов (46,4 %) констатированы длительные перерывы между приемами пищи, у каждого третьего – питание всухомятку.

Отсутствие полноценного отдыха влияет на самочувствие после учебы, которое более чем половина опрошенных отмечает, как «не очень хорошее» или «плохое» и связывает с усталостью, головными болями и общим недомоганием. Чаще на «не очень хорошее» и «плохое» самочувствие после учебы указывают респонденты, имеющие сочетание простудных и хронических заболеваний. Значительная часть студентов считает, что учеба отрицательно сказывается на здоровье, а с другой стороны, неудовлетворительное состояние здоровья признается как фактор, препятствующий успешному обучению.

При существующей учебной нагрузке значительно страдают динамические компоненты в режиме дня. Более 30 % студентов не бывают на свежем воздухе, 85 % суточного времени они находятся в состоянии относительной неподвижности.

Труд учащихся и студентов требует напряжения памяти, устойчивости и концентрации внимания. Обучение часто сопровождается возникновением стрессовых ситуаций (зачеты, экзамены), вызывающих страх, беспокойство и другие отрицательные эмоции, которые могут оказывать негативное влияние на психическое и соматическое здоровье.

На образ жизни и здоровье работающей молодежи существенное влияние оказывает характер трудовой деятельности. Если для рабочих специальностей в этом отношении наиболее существенными являются санитарно-гигиенические условия труда и физическая активность, то для инженерно-технических работников как правило более значимы психологические факторы, в силу преобладания умственного характера их производственной деятельности.

Проведенное исследование выявило следующие главные характеристики работающей молодежи.

Семейное положение: достаточно большой удельный вес неженатых (незамужних) молодых людей, который в возрасте 25–29 лет составляет 44,3 % среди мужчин и 28,3 % среди женщин; гражданский брак в каждой четвертой семье; имеют детей 71,2 % семей; довольны семейной жизнью 82,8 % респондентов; частые конфликты происходят в каждой восьмой семье.

Жилищно-бытовые условия: живут отдельно от родителей 5,4 % молодых людей не состоящих в браке и 51,4 % молодых семей; благоустроенную квартиру имеют 78,5 % опрошенных; рабочие достоверно чаще проживают в худших жилищных условиях – с частичными удобствами и жилой площадью менее 9 кв. м на человека.

Материальное положение: каждый четвертый молодой человек относится к категории бедных, поскольку имеет доход ниже прожиточного минимума, что значительно чаще встречается среди молодых рабочих по сравнению с ИТР, и в семьях, имеющих детей по сравнению с бездетными семьями; каждый третий дает низкие оценки своему материальному положению.

Условия труда: более чем 1/2 рабочих и 15 % ИТР приходится работать в ночное (41,1 %) и сверхурочное время (57,5 %); для труда мужчин чаще характерна работа в положении стоя, для женщин – сидячая и малоподвижная работа; из неблагоприятных гигиенических факторов выделяют шум (61 %), духота и запыленность помещения (39 и 38,7 %), сквозняки (32,7 %), холод (32 %), вибрацию (27,5 %), недостаточную освещенность (17,5 %); каждый второй рабочий и каждый третий ИТР обращает внимание на не очень хорошее самочувствие в конце дня.

Во всем мире, в том числе и в России, все более серьезное беспокойство выражается по поводу раскованной половой жизни молодежи. Среди последствий такого поведения в первую очередь следует назвать подростковые беременности, большинство которых заканчивается абортами или рождением нежеланных детей, и заражение болезнями, передающимися половым путем, включая ВИЧ-инфекцию.

Результаты нашего исследования свидетельствуют о том, что репродуктивное поведение современной молодежи характеризуется свободным отношением к добрачным половым связям (каждый пятый считает их возможными с любым понравившимся человеком); установками на двухдетную семью, создаваемую в возрасте 20–24 года у женщин и 24–28 лет у мужчин; более ранним началом половой жизни юношами и большим количеством половых партнеров у них; рискованными формами сексуального поведения (не имеют постоянного партнера 40,3 % молодых мужчин и 22 % женщин, ведущих сексуально активный образ жизни, имеют несколько партнеров, соответственно, 10 и 2,2 %, каждый десятый не использует средства предохранения от беременности и 23,4 % – средства профилактики ИППП и ВИЧ-инфекции); недостатком информированности по вопросам, связанным с интимными отношениями и низкой ролью родителей и медицинских работников в просвещении по данному вопросу.

Нынешнее поколение молодежи живет в эротизированном обществе, на подростков и молодых людей буквально обрушивается поток сексуальной информации, по существу, деформирует их поведение и сознание. Старые нормы морали в настоящее время не работают, а новых норм пока не существует.

В 90‑е гг. ХХ в. в России процесс становления репродуктивной функции подрастающего поколения существенно осложнился такими поведенческими факторами, как ранняя сексуальная активность, неразборчивость в выборе половых партнеров, практика их частой смены и обширность половых контактов. Используют средства контрацепции, по данным разных авторов, от 30 до 93 % живущих половой жизнью девушек-подростков. А значительная часть из них вообще не знают, что такое контрацепция.

Указанные особенности сексуального поведения предопределяют высокую частоту искусственных прерываний беременности, что особенно тревожно в юном возрасте. По данным А. Н. Юсуповой, ежегодно прерывают беременность около 400 из каждых 10 тыс. подростков 15–19 лет. Вместе с тем, известно, что у девушек после аборта значительно чаще, чем у взрослых женщин, регистрируют воспалительные заболевания малого таза.

Течение подростковой беременности, родов и послеродового периода характеризуется повышенным напряжением незрелых адаптационных систем юной женщины, что приводит к росту частоты таких осложнений беременности, как угроза прерывания, анемия, гестозы, хроническая фетоплацентарная недостаточность и субинволюция матки.

По мнению Л. П. Чичерина, подростки, живущие половой жизнью, должны быть отнесены к группе риска не только по заболеваниям, передаваемым половым путем, но и по возникновению патологии репродуктивной системы. Среди девушек, имевших половые контакты, в 3 раза чаще отмечают гинекологические заболевания (эрозия шейки матки, хронический сальпингит, кольпит и др.), чем у сверстниц, не живущих половой жизнью.

Обращает на себя внимание рост заболеваемости ИППП, который принял в конце ХХ – начале ХХI в. в России угрожающий характер.

Большая часть факторов риска, способствующая возникновению хронических заболеваний, относится к субъективным, зависящим от поведения самого человека. На основе многолетних исследований эпидемиологов, социал-гигиенистов была установлена ведущая роль поведения в возникновении патологии и сохранении здоровья. В связи с этим нами были изучены традиционные показатели, характеризующие отношение индивида к своему здоровью: самооценка здоровья; место здоровья в системе жизненных ценностей; забота о здоровье, медицинская информированность.

Более половины всех респондентов (54,5 %) оценили свое здоровье как «хорошее», а 5,1 % – как «очень хорошее». Такая оценка обосновывалась либо практическим отсутствием заболеваний (11,9 %), либо их относительной редкостью и легким протеканием (45,7 %).

«Не очень хорошим» считают здоровье 37,2 % опрошенных, что связано в основном с частыми простудными заболеваниями (35,5 %) и наличием хронической патологии с редкими (29,9 %) или частыми (5,2 %) обострениями «Плохое» и «очень плохое» состояние здоровья 3,2 % молодых людей обусловлено, по их мнению, наличием хронических заболеваний с редкими и частыми обострениями (соответственно, 34,7 и 24,5 %) и у 16,3 % – с повышенной склонностью к простудным заболеваниям.

Мужчины чаще считают здоровье «очень хорошим» и «хорошим» (8,5 % ± 1,15 и 59,6 % ± 2,03 в сравнении с 3 % ± 0,56 и 51,3 % ± 1,62 женщин).

Несмотря на определенную тенденцию улучшения самооценки здоровья с возрастом, достоверных различий не отмечается. Вместе с тем, школьники чаще, по сравнению с другими исследуемыми социальными группами, дают негативные оценки своему здоровью.

Заставляет задуматься и следующая информация: почти каждый третий участник нашего исследования (29,2 %) почувствовал ухудшение своего здоровья за последние 3 года. Среди женщин таковых достоверно больше (33,5 против 22,6 %). Чаще на ухудшение здоровья указывают студенты, по сравнению со школьниками, и рабочие, по сравнению со служащими (соответственно, 31,5 и 25,1 %, 30,4 и 19,1 %). Причем среди студентов, отмечающих ухудшение здоровья, 72,6 % считают, что на здоровье повлияло поступление в колледж или университет. Почти каждый третий из них (31,7 %) оценивает степень влияния как значительную.

Большая часть работающей молодежи (64,75 %) также считает, что их работа оказывает отрицательное влияние на здоровье. Рабочие связывают влияние труда с ухудшением здоровья чаще, чем ИТР: 67,6 и 55,3 %.

Отмечено, что частота субъективного ощущения ухудшения здоровья повышается с возрастом: 26,7 % – среди 15–19‑летних и 37,7 % – среди 25–29‑летних.

Более низкие оценки своему здоровью дали респонденты, оценившие свое материальное положение на 1, 3 и 4 балла.

Ценность здоровья относится к высшим жизненным ценностям и провозглашается как безусловная норма нашей жизни. Будучи качественной характеристикой личности, оно способствует достижению многих целей и удовлетворению различных потребностей человека. С другой стороны, ценностная ориентация обуславливает мотивацию поведения и поступков индивида. Следовательно, осознание молодежью ценности здоровья лежит в основе формирования самосохранительного поведения.

В общей иерархии ценностей на первое место здоровье поставили 76 из 100 участников опроса независимо от возраста. Второе место чаще всего занимала благополучная семья (32,5 %). Хорошее образование, являющееся залогом благополучного материального положения и определенного жизненного статуса, находилось на третьем месте (19 %). Далее следовали карьера, престижная работа (16 %), и деньги, материальное благополучие (15 %). Интересно, что любовь и наличие хороших и верных друзей чаще занимали средние ступени лестницы.

Для женщин более очевиден приоритет семьи: на второе место ее поставили 38,6 % респонденток. У мужчин данная ценностная категория конкурирует с хорошим образованием: 22,7 и 19,6 %.

Значимости хорошего образования самое большое значение придают школьники (второе место – 25,7 %). Студенты, для которых вопрос образования практически решен, более важным, как и работающая молодежь, считают семейное благополучие (36,5 и 30,5 %, соответственно).

Для большинства респондентов независимо от половозрастных характеристик хорошее здоровье необходимо, чтобы чувствовать себя бодрым и жизнерадостным (40,6 %). Почти каждый четвертый (24,1 %) связывает здоровье с желанием дольше прожить. На втором месте (19,9 %) находилось объяснение ценности здоровья как средства достижения жизненных целей, на третьем – активной старости (16,3 %).

Несмотря на понимание высокой значимости здоровья, заботятся о нем «постоянно» лишь 17,7 % опрошенных, «периодически» – 43,2 %. Значительная часть молодежи пассивна в отношении собственного здоровья и заботится о нем только потому, что заставляют родители (21,8 %) или в связи с его не очень хорошим состоянием (14,9 %).

Одной из основных причин недостаточной заботы о своем здоровье 47 % называют дефицит времени, отсутствие необходимости, т. к. чувствуют себя здоровыми (28 %) и недостаток силы воли (22,8 %).

Студенты чаще, чем представители других изученных групп, принявших участие в исследовании, в качестве причины недостаточной заботы называют недостаток времени: 51 % по сравнению с 38,6 % школьников и 44,2 % работающей молодежи.

Среди факторов, в наибольшей степени отрицательно влияющих на здоровье, в первую очередь называются генетические факторы и вредные привычки (1 место – 29,6 и 29 %). На второе место 19,5 % поставили слабое здоровье от рождения, на третье 15,9 % – неблагоприятную экологическую обстановку, на четвертое 14,1 % – нерациональное питание и на пятое 12 % – малоподвижный образ жизни.

Большинство участников опроса заботу о своем здоровье связывают прежде всего с отказом от приема наркотиков (77,1 %), курения (65,1 %) и с соблюдением гигиены (61,8 %). Кроме того, для сохранения здоровья 35,1 % стараются чаще гулять на свежем воздухе, 31,5 % – заниматься спортом и 29,9 % – рационально питаться.

Интересно, что только менее половины молодых людей (48,7 %) готовы ради здоровья отказаться от употребления алкоголя и 18,1 % – меньше времени проводить у экрана телевизора или компьютера. Очень незначительная роль отводится соблюдению режима дня (15,8 %) и утренней гимнастике (11,8 %).

Отношение человека к здоровью в значительной мере связано с уровнем его медицинской информированности. Однако по данным нашего исследования, уровень информированности большей части молодежи по вопросам, касающимся здоровья и профилактики основных заболеваний можно признать низким.

Более всего современные молодые люди осведомлены о профилактике простудных заболеваний (86,3 %). На втором месте находятся знания о профилактике ВИЧ-инфекции (68,3 %). На третьем – заболеваний, передающихся половым путем (57,6 %). Обращает на себя внимание очень низкая информированность молодежи по вопросам профилактики заболеваний костей и суставов, нервно-психических заболеваний, мочеполовой и сердечно-сосудистой системы.

Мужчины менее информированы практически по всем разделам профилактики. Вместе с тем среди них достоверно больше тех, кто считает, что имеет уже достаточно знаний и не заинтересован в получении такой информации.

Заставляет задуматься информация о том, что необходимость знаний по профилактике алкоголизма и наркомании 31,3 % опрошенных поставили на последнее место.

На низком уровне находится медицинская активность молодежи. Только каждый четвертый респондент обращается за медицинской помощью при любом заболевании. Для 10,3 % мотивом обращения является необходимость получения справки или больничного листа. Большинство молодежи (61,1 %) предпочитает обращаться при ухудшении состояния и еще 13,9 % – через несколько дней от начала заболевания. Полностью выполняют рекомендации врача менее трети опрошенных.

Привычки, сопряженные с риском для здоровья, являются неотъемлемой характерной чертой процесса взросления, т. к. зачастую способствуют формированию у молодого человека ощущения своей «взрослости». Как показало наше исследование, их распространенность среди молодежи находится на высоком уровне: 27,2 % принимают алкоголь 1 раз в неделю и чаще, 20,2 % регулярно курят, 9 % употребляют наркотические вещества.

В основном дети начинают курить в 5–6 классе, а к 10–11‑му классу курят 50 % мальчиков и 30 % девочек. Количество регулярно курящих студентов старших курсов ВУЗов составляет, по данным разных авторов, от 50 до 65 %, употребляющих алкоголь – 80–100 %, наркотики – до 10–40 %.

Несмотря на юный возраст, у значительной части подростков наблюдается кашель и одышка при физической нагрузке. У курящих, по сравнению с некурящими, достоверно выше распространенность разнообразных жалоб на заболевания простудного характера, нарушения сердечно-сосудистой системы и др. У курящих девушек чаще встречаются нарушения менструальной функции (задержка становления менструаций, нерегулярный их характер, увеличенные кровопотери, болезненность).

Алкоголизм среди молодежи особенно опасен, поскольку формируется в короткие сроки и имеет прогрессирующее течение. Исследования Г. Г. Виленской, В. А. Елизарова показали, что алкоголизм в среднем формируется у подростков через 1–3 года после начала систематического употребления алкоголя, т. е. в 3–4 раза быстрее, чем у взрослых. Вместе с тем, по данным Федеральной службы государственной статистики (Росстат), в 2000–2008 гг. рост заболеваемости подростков алкоголизмом и алкогольными психозами приобрел угрожающие темпы. В 2008 г. были взяты под наблюдение с впервые установленным диагнозом алкоголизма 660 подростков 15–17 лет (12,5 на 100 тыс. человек данного возраста), а к началу 2009 г. на учете в лечебно-профилактических учреждениях с диагнозом алкоголизм и алкогольные психозы состояло 1318 подростков (26,6). Кроме того, 63,4 тыс. подростков состояли на профилактическом учете (1278 на 100 тыс. подростков).

В школьной и студенческой среде растет распространенность употребления наркотиков. Тенденции заболеваемости психическими расстройствами и расстройствами поведения, связанными с употреблением психоактивных веществ, у подростков 15–17 лет значительно отличаются от показателей взрослых. Заболеваемость наркоманией достигла пика в 2000 г., когда под наблюдение было взято 6122 подростка (82 в расчете на 100 тыс. человек данного возраста), а на учете в лечебно-профилактических учреждениях к концу года состояло 9062 подростка (121), на профилактическом учете – еще 16 тыс. (218). Затем регистрируемая заболеваемость наркоманией среди подростков существенно снизилась в несколько раз и вновь начала расти с 2001 г., увеличившись с 41,9 до 66,5 состоящих на учете в лечебно-профилактических учреждениях в расчете на 100 тыс. человек на начало 2009 г. до 61,9.

В Республиканской целевой программе профилактики наркотизации населения Республики Татарстан на 2010–2015 гг. (утверждена постановлением Кабинета Министров РТ от 29.10.2010 № 865) отмечено, что при проведение профилактических медицинских осмотров 493 тыс. учащихся образовательных учреждений и лиц призывного возраста в 2007–2009 г. зафиксировано 679 потребителей наркотических средств и психотропных веществ. Наибольший процент выявления отмечается среди учащихся учреждений начального профессионального образования и лиц, подлежащих призыву на военную службу и отправке в войска.

Высокой распространенности употребления в молодежной среде психоактивных веществ способствует терпимое отношение общества, особенно молодых людей, к тем, кто регулярно курит, употребляет алкоголь, принимает наркотики, а также низкая информированность о наиболее известных отрицательных последствиях их влияния на организм человека. Так, признавая воздействие внутривенных и таблетированных наркотических веществ и вдыхания химических веществ как преимущественное или значительное, более половины респондентов считают степень воздействия на организм слабых алкогольных напитков (в том числе пива) незначительной, а 10,4 % отмечают незначительность влияния крепкого алкоголя и 8,2 % – курения наркотиков.

Вызывает тревогу также то, что 22,8 % впервые пробуют спиртные напитки дома, с родителями; каждый третий респондент употребляющий алкоголь один раз в неделю и чаще, имеет пьющего родственника; выявлена зависимость между курением родителей и детей (x^2 = 7,30): в семьях, где курят один или оба родителя, 19,1 % детей также регулярно курят.

Таким образом, в результате комплексного медико-социального исследования, проведенного по материалам Республики Татарстан, показано, что в современных социально-экономических условиях состояние здоровья молодежи остается одной из наиболее острых медико-социальных проблем. Негативные тенденции в показателях, характеризующих здоровье (смертности, инвалидности, заболеваемости, физическом развитии), в значительной степени обусловлены поведением, не способствующим его сохранению и укреплению.

Имеющиеся ныне негативные тенденции в характеристиках здоровья населения: рост частоты встречаемости хронических заболеваний, «омоложение» некоторых видов опасных заболеваний (травматизм, алкоголизм, нервные расстройства и др.) наряду с известными объективными факторами в значительной степени обусловливаются ролью субъективных факторов, которые определяют осознанное (иногда неосознанное конкретно) отношение человека к своему здоровью.

В современном обществе все большая роль отводится ответственности самого человека за свое здоровье, т. к. в возникновении заболеваний наибольшую значимость приобретают устранимые субъективные факторы, элиминировав которые, можно создать состояние равновесия между антропогенной средой и биологической структурой человеческого организма за счет мобилизации резервов его систем жизнеобеспечения. Главной целью гигиенического воспитания молодежи является усвоение форм поведения, ориентированных на здоровье и формирование потребности в здоровье, т. е. т. н. самосохранительного поведения.

Обобщая вышеизложенный материал, необходимо подчеркнуть высокую социально-экономическую значимость проблемы сохранения и улучшения здоровья молодежи и необходимости совершенствования медико-социального обеспечения данного контингента населения.

Результаты проведенного исследования свидетельствуют о том, что в сложившихся условиях назрела необходимость разработки межведомственной стратегии по охране здоровья молодежи.

Целью Концепции охраны здоровья молодежи должны стать сохранение и улучшение здоровья молодого населения путем реализации мер, направленных на формирование ответственного отношения к своему здоровью и изменение поведения с ориентацией на минимизацию негативно влияющих факторов.

С нашей точки зрения основными задачами в области охраны здоровья молодежи должны стать:

– снижение уровня преждевременной смертности и инвалидности от внешних причин;

– борьба с социально обусловленными заболеваниями: туберкулезом, ВИЧ-инфекцией;

– формирование самосохранительного поведения, основанного на осознании социальной и индивидуальной ценности здоровья;

– развитие системы медико-социальной реабилитации и санаторно-курортной помощи;

– создание условий для регулярных занятий физической культурой и спортом и обеспечение их доступности;

– снижение распространенности потребления табачных изделий и алкоголя;

– повышение санитарно-гигиенической культуры и информированности по вопросам профилактики основных заболеваний и прав пациента;

– формирование сексуальной культуры и поведения, способствующих сохранению нравственного и физического здоровья;

– совершенствование правовой базы охраны здоровья, обеспечение права на получение медицинской помощи, контроль соблюдения прав пациента;

– обеспечение безопасных условий обучения и труда;

– законодательное решение вопросов защиты молодой семьи.

Список литературы

1. Баранов А. А. Подростки: тенденции здоровья, пути его сохранения и укрепления / А. А. Баранов, В. Р. Кучма, Л. М. Сухарева // Социальные и организационные проблемы педиатрии: Избранные очерки. – М.: Изд. Дом «Династия», 2003. – С. 153–173.

2. Виленская Г. Г. Изучение распространенности употребления спиртных напитков среди учащихся СПТУ / Г. Г. Виленская, В. А. Елизаров // Здравоохр. Рос. Федерации. – 1991. – № 1. – С. 17–18.

3. Журавлева И. В. Поведенческие факторы здоровья подростков // Социология медицины. – 2002. – № 1. – С. 32–47.

4. Круглякова И. П. Особенности образа жизни и состояния здоровья студентов Южного Урала / И. П. Круглякова, Л. Г. Розенфельд // Здоровье студентов: Тез. докл. междунар. науч. конф. – М., 1999. – С. 16–17.

5. Луфт В. М. Диагностика трофологической недостаточности / В. М. Луфт, Е. И. Ткаченко // Рос. мед. журнал. – 1992. – № 3. – С. 13–17.

6. Макарова А. Ю. Опыт внедрения проекта подростки – детям по формированию навыков здорового образа жизни / А. Ю. Макарова // Современный подросток: Мат. всерос. конф. с междунар. участием. – Москва, 4–5 декабря 2001 г. – М.: ОАО «Типография № 9», 2001. – С. 224–226.

7. Преображенская В. С. Формирование системы медико-социальной реабилитации работников промышленного производства / В. С. Преображенская, Т. Н. Гениатуллина, М. В. Драбкина // Проблемы соц. гигиены, здравоохр. и истор. мед. – 1998. – № 4. – С. 3–6.

8. Чичерин Л. П. Научное обоснование путей совершенствования и развития амбулаторно-поликлинической помощи детям и подросткам: Атвореф. дис. … докт. мед. наук: 14.00.33. / НИИ соц. гигиены, эконом. и упр. здравоохранением им. Н. А. Семашко. – М., 1999. – 48 с. – Библиогр.: с. 46–48.

9. Юсупова А. Н. Аборты: региональные особенности, причины, стратегия и тактика профилактики (комплексное социально-гигиеническое исследование): Атвореф. дис. … докт. мед. наук: 14.00.33, 14.00.01 / ММА им. И. М. Сеченова. – М., 2001. – 46 с. – Библиогр.: с. 44–46.

10. A case-control study of employment status and mortality in a cohort of Australian youth / S. Morrell, R. Taylor, S. Quine et al. // Soc. Sci. Med. – 1999. – Vol. 49, № 3. – P. 383–392.

11. Brook U. Помощь подросткам, страдающим хроническими заболеваниями / U. Brook, A. Rapaport, M. Heim // Всемир. форум здравоохранения. – 1994. – № 3. – P. 23–24.

Часть III

Медико-социальные проблемы состояния здоровья детей и подростков

Очерк 18

Медико-социальные проблемы сиротства в современной России

В. Ю. Альбицкий, М. А. Позднякова (Н. Новгород, НГМА), А. И. Ибрагимов, Т. А. Гасиловская (Казань, КГМУ)

Проблема сиротства всегда остро стояла в нашей стране. Многочисленные войны, стихийные бедствия, эпидемии, социальные катастрофы оставляли без родителей огромное число детей. Комплекс особых политических и социально-экономических условий и процессов, связанных с революцией 1917 г., тремя разрушительными войнами (Первой мировой, Гражданской, Великой Отечественной), террором 20–30‑х гг., а также последствиями распада Советского Союза, обусловил распространение сиротства.

В последние 15–20 лет над политико-экономическими поводами взятия детей под государственное призрение все больше превалируют причины социальной природы. Сегодня российское общество переживает глубочайший духовный кризис, связанный с отказом (как государства, так и обывателей) от морально-этических норм, характеризующих ушедшую социалистическую эпоху. Возрождение христианского мировоззрения требует длительного времени, поэтому кризис воспитания, равно как и кризис семьи, являются серьезнейшими проблемами современности.

Масштабные перемены в России конца прошлого века, затронувшие в том числе и социальную сферу, а также произошедшее повышение частоты встречаемости наркомании, алкоголизма, психических заболеваний, преступности, расширили истоки детского неблагополучия. В числе причин и факторов, его обусловливающих, следует выделить: нарушение структуры и функций семьи, увеличение числа разводов и количества неполных семей, асоциальный образ жизни родителей и низкую материальную обеспеченность; нарастание психоэмоциональных перегрузок у взрослых и их непосредственное отражение на детях; распространение жестокого обращения в семьях и закрытых воспитательных учреждениях на фоне низкой ответственности за будущую судьбу детей как со стороны семьи, так и со стороны общества и государства в целом.

Растущие масштабы асоциального поведения среди взрослых стимулировали развитие аналогичных процессов и в детской среде. Наиболее существенным признаком последних лет стало так называемое «социальное сиротство», когда биологические родители и другие родственники ребенка живы, но осознанно оставили его на попечение государства. Обнаружилось и качественно новое явление – т. н. скрытое социальное сиротство, которое распространяется под влиянием ухудшения условий жизни и падения нравственных устоев. Следствием родительской деградации становится изменение отношения к детям вплоть до полного безразличия к ним и вытеснения из семей, заканчивающееся детской беспризорностью и попрошайничеством.

На состояние 01.01.2010 г. абсолютное количество детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, в РФ составило около 731 тыс. Детей, находящихся в социально опасном положении, – около 676 тыс. Их количество ежегодно растет, хотя, следует отметить, что усилиями Правительства РФ (законодательные меры, принятие целевых комплексных программ, финансовые вливания), в последние 3–5 лет темп этого роста снизился.

Еще в середине прошлого столетия ученые установили, что воздействие фактора материнской депривации на психическое развитие ребенка особенно значимо на ранних этапах развития личности. Отсутствие матери или взрослого, заменяющего ее, приводит к тяжелым эмоциональным нарушениям – синдрому т. н. недифференцированной привязанности и другим расстройствам, которые с трудом поддаются терапевтическому воздействию.

Как показывает практика, со временем не снижается острота вопроса совершенствования организации медико-социального обеспечения детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, поиска путей их всемерной реабилитации и последующей интеграции в систему общественных связей. Формами государственного обеспечения таких детей являются дома ребенка, детские дома, школы-интернаты, социальные приюты для детей и подростков.

Сегодня существуют 2 диаметрально противоположных представления о путях решения проблемы адекватности медико-социальной помощи сиротам. Одно из них основано на представлении, что дети из детских домов и школ-интернатов – обычные, ничем не отличающиеся от сверстников, растущих в семьях, и все проблемы, связанные с ними, можно решить главным образом улучшением финансового положения, привлечением спонсоров, созданием хороших материальных условий для обучения и воспитания. Другой подход опирается на позицию, полагающую, что в детских домах и интернатах практически нет здоровых детей, все воспитанники имеют серьезные соматические и психические заболевания, обусловленные тяжелой наследственностью, поэтому к ним необходимо применение особых усилий со стороны медицинских работников и педагогов, возможно – с последующей психологической помощью в старшем возрасте. Оба этих подхода в равной мере отражают реальную ситуацию, требующую глубокого научного изучения и всестороннего анализа.

Действительно, сложно в полной мере отразить спектр многообразных проблем, касающихся детей, оставшихся без родительской опеки. Вместе с тем, для решения этого вопроса необходима серьезная научная основа, позволяющая разработать и внедрить эффективные меры по сохранению и укреплению здоровья воспитанников закрытых детских учреждений и их последующей социализации.

Следует отметить, что 80‑е и начало 90‑х гг. прошлого столетия стали временем активного научного обсуждения проблемы социального неблагополучия семей и его влияния на здоровье подрастающего поколения, что нашло отражение на страницах ведущих отечественных изданий. В различных регионах страны проводили многочисленные исследования образа и условий жизни детей из социопатических семей (А. А. Баранов, В. Ю. Альбицкий, Н. Г. Веселов, В. И. Орел, В. Н. Городков, Т. П. Васильева, И. А. Камаев, С. А. Ананьин и др.). Была выполнена типология таких семей, определены и ранжированы факторы риска формирования здоровья воспитывающихся в них детей, разработаны и экспериментально внедрены эффективные меры по профилактике частых заболеваний и оздоровлению. Перечисленные работы заложили теоретические основы социальной педиатрии, дали направление дальнейшему развитию научной и практической мысли.

Современные научные исследования, как показал проведенный литературный поиск за последние 15 лет, также активно изучают многообразные аспекты проблемы сиротства. Ряд авторов исследуют вопросы состояния здоровья таких детей; есть работы, дающие им социально-психологическую характеристику. Каждый исследователь предлагает свой оригинальный путь решения вопросов, связанных с возникновением, проявлением и последствиями сиротства, и все же все работы объединяет один важный вывод: актуальность этой проблемы в нашей стране растет год от года, что требует проведения еще более глубоких научных изысканий и широкого общественного обсуждения.

В настоящей статье авторами предпринята попытка суммарного анализа обширных материалов, полученных в ходе нескольких параллельных научных изысканий по изучению медико-социальных аспектов сиротства, проведенных на территории Нижегородской области и Республики Татарстан (2004–2010).

Так, была установлена высокая распространенность ряда медико-биологических и социально-психологических факторов риска формирования здоровья детей в семьях, впоследствии отказавшихся от них, а также доказано их непосредственное влияние на состояние здоровья как при рождении, так и впоследствии. Суммарная социально-психологическая характеристика семьи всегда достоверно отражала причину нахождения ребенка в детском доме, непосредственно влияла на специфику его характера и взаимоотношения со сверстниками и персоналом, адаптацию в коллективе и умение решать конфликтные ситуации.

По результатам исследований был сформулирован обобщенный медико-социальный и психологический портрет современного воспитанника детского дома. Основная причина нахождения детей в детском доме – социальное неблагополучие родителей (76,2 %), значительно реже – лишение родительских прав (23,8 %). Т. е., все воспитанники детских домов – социальные сироты, несмотря на то, что у 1/3 из них имеются полные семьи, в половине случаев есть один родитель (мать – в 3 раза чаще, чем отец). У 1/4 детей родители находились в заключении, у каждого 6‑го – вели асоциальный образ жизни, в подавляющем большинстве случаев конфликтовали между собой и окружающими. Лишь 5 % детей родились с тяжелым инвалидизирующим заболеванием, что послужило поводом к отказу от них со стороны матери.

Каждая 3‑я мать на момент родов относилась к юной возрастной группе (до 20 лет). Учитывая, что отказной ребенок, как правило, не первый по очередности, все же большая часть матерей (55,2 %) находилась в сознательном, трудоспособном и наиболее благоприятном для повторного деторождения возрасте – 21–35 лет. Лишь 13,4 % женщин могли считаться «старородящими» (старше 36 лет). Около половины (46 %) матерей имели 4 и более абортов в анамнезе, 1/3 (38 %) – по 2–3 аборта.

Женщины, уже имеющие 2–3 детей, наиболее часто (85,1 %) отказывались от новорожденного, что лишь в известной мере можно было связать с тяжелым материальным положением и невозможностью его содержать (как одна из причин). И все же каждый 7‑й ребенок поступал из семьи, имеющей только 1 малыша, и факт отказа можно объяснить лишь необдуманным репродуктивным поведением.

Специалисты полагают, что личность многих «отказниц» сформировалась в атмосфере агрессии: некоторые из них в детстве страдали от угнетения и холодного отношения со стороны своих родителей. Насилие и издевательства над девочкой со стороны матери заложили у нее искаженный образ материнского поведения и, тем самым, нарушили готовность женщины к эффективному материнству. Большинство женщин, бросающих своих детей, как бы повторили усвоенный в детстве стереотип поведения матери. Результатом этого явились личностные нарушения, которые привели к девиантному поведению родильниц.

Действительно, в ходе работы было обнаружено, что среди «отказниц» очень часто встречались эмоционально незрелые личности, которых отличали аффективная несдержанность, низкая толерантность к стрессам, эгоцентризм и независимость. Эти признаки были характерны для женщин, которые в детстве подверглись психологической депривации и агрессии, или которым не удалось разрешить свои детские или пубертатные конфликты. Иногда у них отмечалась чрезмерная зависимость от матери или от отца, а у некоторых – неясное стремление к все новым эмоциональным переживаниям.

Было установлено, что на принятие решения отказаться от ребенка оказывал влияние целый комплекс социально-гигиенических и психологических факторов, ведущими из которых являлись: нежеланность беременности; неполная семья «отказницы»; преобладание в системе ценностей материального благополучия; низкий среднемесячный душевой доход; рождение ребенка вне официального брака; семейные конфликты из-за материальных затруднений; низкий образовательный уровень женщины; воспитание будущей «отказницы» в семье с разведенными родителями; нерегулярное использование контрацептивных средств; отсутствие работы.

В ряде случаев к отказу от ребенка приводили различные внутренние противоречия, как-то: конфликт установок между осознанной ценностью ребенка и другими, более актуальными, потребностями; конфликт между негативной сознательной установкой на беременность и спонтанным влечением к материнству; интернализованный конфликт с близкими, не принимающими беременность.

В подавляющем большинстве семей, впоследствии оставивших детей на попечение государства, были распространены те или иные вредные привычки. Так, в 91,5 % семей было распространено курение. Во всех без исключения, семьях был обычным ежедневный прием алкоголя: в 24,4 % алкоголь употребляли оба родителя, в 57,7 % пила только мать, отцы злоупотребляли алкоголем в 17,9 % семей. Пьющие матери встречались в 82,1 % случаях, женщины злоупотребляли алкоголем в 2 раза чаще мужчин. В 7 % случаев была официально зарегистрирована наркотическая зависимость матери, в 1,5 % – отца.

Работали на момент рождения ребенка 4/5 матерей и 1/3 отцов. Образовательный ценз родителей оказался невысок: 58,7 % матерей имели неполное среднее образование (в т. ч. начальное), еще 24,9 % окончили лишь среднюю школу. И все же каждая 6‑я (!) мать, отказавшаяся впоследствии от ребенка, имела высшее образование. Отцы в целом были менее образованны, чем матери.

По данным изучения состояния здоровья матерей во время беременности (исходя из данных медицинской документации на ребенка), обнаружилось, что 26,9 % матерей испытывали токсикоз, но не обращались за медицинской помощью. Каждая 5‑я беременная была больна туберкулезом, каждой 7‑й был поставлен диагноз «алкоголизм». В 1/4 случаев имели место профессиональные вредности. Никто из них не лечился во время беременности и не состоял на учете у гинеколога.

Достаточно часто регистрировали гинекологические заболевания (миома матки, эрозия шейки матки, киста яичников – 14,9 %), в т. ч. инфекционной природы, что было связано с образом жизни матерей, предыдущими абортами, а, главное – отсутствием наблюдения специалиста во время беременности. Ни в одной из медицинских карт не было указано, что мать обследовалась при постановке на учет в женскую консультацию на инфекции, передающиеся половым путем. Среди осложнений беременности достоверно чаще, чем в общей популяции, встречались гестоз, анемия, угроза выкидыша и преждевременная отслойка плаценты. Также существенно чаще регистрировали различные отклонения в родах в виде обвития ребенка пуповиной (24,4 %), преждевременной отслойки плаценты (11,9 %), разрыва матки (2 %). При осмотре плаценты в послеродовом периоде у 12,9 % матерей были обнаружены кальцинаты, что свидетельствовало о возможности внутриутробного инфицирования.

Почти половина детей были рождены недоношенными (43,2 %) или переношенными (31,3 %), от осложненной различными факторами беременности (гестозами, анемиями, угрозой выкидыша, др.). Каждой 12‑й матери были применены те или иные пособия при родоразрешении. Большинство детей (61,2 %) родились с массой тела до 2500 г, при этом каждый 5‑й ребенок имел массу при рождении до 2000 г. У многих детей состояние при рождении расценивалось врачами как удовлетворительное, однако у каждого 3‑го новорожденного была зарегистрирована хроническая гипоксия. В 1/4 случаев были зафиксированы такие осложнения, как родовая травма (кефалогематома, перелом ключицы), ЗВУР по гипопластическому типу (в каждом 6‑м случае) и алкогольное поражение плода (микрофтальмия, уплощенные переносица и губной желобок, срастание век в углах глаз – в каждом 5‑м случае). Данные осложнения являлись специфическими для исследуемого контингента матерей, учитывая их социальную характеристику.

Как показали наши исследования, дети достаточно часто переводились из одного детского дома в другой или поступали из других закрытых учреждений. Т. е., многие дети находились сравнительно недолго в одном и том же детском коллективе. Этот факт, несомненно, негативно влиял на психику и поведение, а также особенности характера: ребенку приходилось каждый раз адаптироваться к ровесникам, воспитателям, что являлось для него дополнительным стрессовым фактором.

Больше чем у половины сирот были братья и сестры, которые проживали с родителями или воспитывались в другом интернатном учреждении, а также находились в том же детском доме (4,0 %) или жили самостоятельно (17,4 %). Все воспитанники имели и других ближайших родственников – бабушек и дедушек.

Как указывают специалисты, внимание со стороны родных людей имеет огромное значение для формирования личности и характера сироты. Однако в подавляющем большинстве случаев (93,6 %) ни родители, ни другие родственники никогда не навещали своих детей. Лишь 6,5 % сирот родные навещали «очень редко», что позволило сделать вывод о безразличии кровных родственников к судьбе брошенных ими детей.

Особенности характера сирот оценивались штатным психологом по классификации акцентуаций характеров, предложенной А. Е. Личко. Выяснилось, что 94,0 % воспитанников имели те или иные отклонения. Так, 66,7 % воспитанников характеризовались лабильным типом характера: изменчивость в настроении, зачастую – непредсказуемость; поводы для неожиданного изменения настроения могли оказаться самыми ничтожными, например, кем-то случайно оброненное слово, чей-то неприветливый взгляд. Гипертимный тип имели 27,3 % обследуемых: были общительны, склонны к озорству. Однако при хороших общих способностях они обнаруживали неусидчивость, недостаточную дисциплинированность, учились неровно. Только у 6,0 % детей был установлен психастенический тип характера: они были интеллектуально развиты, склонны к размышлениям, рассуждениям, к самоанализу и оценкам поведения других людей, имели уравновешенный и сдержанный характер.

Подавляющее большинство детей (92,5 %) ссорились и конфликтовали со сверстниками, 89,6 % сирот имели мало– и неконтактный характер. Все перечисленные моменты, безусловно, явились следствием влияний предшествующих условий жизни в семье.

Путем проведения корреляционного анализа полученных результатов были установлены следующие закономерности. Частота заболеваемости матерей во время беременности напрямую влияла на массу детей при рождении (r = -0,5, p = 0,002). Т. е., при наличии 3 и более заболеваний у матерей, масса детей была достоверно ниже (менее 2500 г), чем у детей, матери которых перенесли менее 3 заболеваний. Достоверно чаще характер течения родов был преждевременным у матерей с 3 и более перенесенными заболеваниями во время беременности (r = 0,6, p = 0,047).

Были получены достоверные данные о том, что угроза выкидыша (r = 0,4, p = 0,003) и преждевременная отслойка плаценты (r = 0,6, p = 0,005) приводили обвитию пуповиной и хронической гипоксии плода.

Наличие осложнений во время беременности у матерей сирот также находилось в прямой зависимости от социальной характеристики семьи. Достоверно чаще 3 и более осложнений во время беременности встречались у матерей с алкогольной зависимостью (r = 0,6, p = 0,003). У женщин с алкогольной и наркотической зависимостью достоверно чаще рождались дети с ЗВУР по гипопластическому типу (r = 0,7, p = 0,001).

У необследованных матерей гинекологическая патология (в том числе и инфекционной природы) во время беременности встречались чаще (r = 0,3, p = 0,004), чем у обследованных.

Была выявлена сопряженная зависимость между алкоголизацией родителей и количеством детей в семье: у матерей с алкогольной зависимостью, как правило, количество детей превышало 3 и более (r = 0,5, p = 0,001). Чем выше доля алкоголизации, тем чаще родители являлись безработными (r = 0,4, p = 0,002).

Специфика характера детей напрямую зависела от социально-психологической характеристики семьи: дети с гипертимным типом характера достоверно чаще поступали из семей с постоянными конфликтами (r = 0,3, p = 0,004). Особенности характера напрямую отражали отношения детей-сирот к конфликтным ситуациям (r = 0,5, p = 0,001).

Взаимоотношение детей с персоналом и коллективом детского учреждения зависело от частоты посещений их родными: чем реже родственники навещали детей, тем менее контактными становились они с окружающими (r = 0,6, p = 0,005).

В целом, как доказали проведенные исследования, государственная опека оказала многостороннее благотворное влияние на детей из социально-неблагополучных семей, поскольку позитивно отразилась на всех показателях состояния здоровья. Так, отставание в физическом развитии встречалось достоверно чаще у детей, находившихся на попечении государства менее 3 лет (r = 0,3, p = 0,009). Низкая резистентность организма, проявлявшаяся в частых повторных заболеваниях ОРИ и более частом обнаружении соматической патологии, встречалась достоверно чаще у детей, которые менее 5 лет находились в детском доме (r = 0,4, p = 0,006).

Обобщающая характеристика состояния здоровья детей, оставшихся без родительского попечения, дала возможность отметить, пожалуй, два основных момента. Во‑первых, был зарегистрирован низкий уровень заболеваемости воспитанников как по данным обращаемости, так и по данным углубленных медицинских осмотров, проводимых в рамках возрастной диспансеризации специалистами детских домов. Между тем, детальное изучение и внеплановые осмотры сирот помогли выявить имеющиеся недочеты в заполнении учетной медицинской документации и определить реальные уровни имеющихся заболеваний и патологических состояний, которые оказались существенно выше официально регистрируемых.

Во‑вторых, несмотря на выявленные недостатки в организации учета имеющихся заболеваний, по мере нахождения под наблюдением медицинского и педагогического персонала закрытого учреждения, воспитанники становились более здоровыми и развитыми в физическом и нервно-психическом отношении.

К особенностям состояния здоровья сирот, находящихся на попечении государства, следует отнести следующие: регистрируемый уровень первичной заболеваемости по обращаемости оказался в 1,5 раза ниже, чем у популяции аналогичного возраста в целом, и снижался с возрастом. Ведущие классы, равно как и выявленные тенденции, повторяли картину, характерную для всей детской популяции базового региона (Нижегородская область). Необычайно часто регистрировали болезни глаза и его придаточного аппарата, а также уха и сосцевидного отростка (2 и 4‑ранговые места, соответственно), в основном – инфекционной природы. К группе часто болеющих были отнесены 78,6 % воспитанников домов ребенка и 67,4 % воспитанников детских домов. ОРВИ, в т. ч. герпесвирусные инфекции, играли значимую роль во всех возрастных группах. По мере взросления, на фоне снижения заболеваемости и повышения резистентности в целом, происходило усиление степени тяжести патологии.

Уровень заболеваемости по данным медицинских осмотров также оказался ниже, нежели в детской популяции базового региона в целом. В структуре этого вида заболеваемости у сирот в возрасте до 3 лет превалировала патология ЦНС в виде перинатальной энцефалопатии и резидуальных явлений (73,6 %), болезни ССС в виде МАРС (от 90 до 97 % по мере роста), открытого овального окна (1,2–0,2 %), ДМЖП (0,5–0,1 %). У детей старше 3 лет ведущую роль играли болезни органов дыхания. Значительную негативную возрастную динамику имели болезни нервной системы и психоневрологические проявления, в особенности онихофагия и логоневроз, болезни мочеполовой системы инфекционной природы, а также нарушения осанки.

У 26 % сирот в возрасте до 3 лет и 68,4 % старше 3 лет было зарегистрировано отставание в физическом развитии, прежде всего за счет низкорослости. Подавляющее большинство детей, воспитывающихся в закрытых детских учреждениях, отставали в нервно-психическом отношении, но по мере взросления доля отстающих равномерно снижалась. Практически здоровых детей среди сирот не было обнаружено, все они относились, в равных долях, ко 2‑й и 3‑й группе здоровья.

Таким образом, подводя итог вышеизложенному материалу, следует подчеркнуть, что проблема сиротства в нашей стране имеет четко очерченные современные особенности, а именно:

– неуклонный рост частоты встречаемости социальных сирот;

– превалирование морально-этической обусловленности сиротства;

– угрожающее нарастание доли лиц, ведущих асоциальный образ жизни и имеющих вредные привычки;

– распространение безответственного и жестокого родительства;

– разрушение института семьи;

– недостатки в организации медицинского обслуживания и социальной помощи женщинам на этапе планирования материнства, а также воспитывающим малолетних детей или попавшим в трудные жизненные обстоятельства;

– низкий уровень состояния здоровья воспитанников закрытых детских учреждений;

– слабая подготовка (психологическая, профессиональная, материальная) воспитанников к их дальнейшей социализации.

Выявленные особенности требуют привлечения серьезного внимания к проблеме сиротства со стороны государства в целом, законодательной и исполнительной власти, общественных организаций, религиозных концессий, СМИ, специалистов для ее всестороннего обсуждения и скорейшего преодоления.

Список литературы

1. Александрова, Н. В. Иммунопатологические аспекты ЭБВ‑инфекции у детей: автореф. … канд. мед. наук / Н. В. Александрова. – СПб., 2002. – 23 с.

2. Альбицкий, В. Ю. Часто болеющие дети / В. Ю. Альбицкий, А. А. Баранов, И. А. Камаев, М. Л. Огнева. – Н. Новгород: Изд-во Нижегородской государственной медицинской академии, 2003. – 180 с.

3. Альбицкий В. Ю., Баранов А. А., Ибрагимов А. И., Гасмловская Т. А. Медико-социальные проблемы современного сиротства. – М.: Из-во «Литтерра», 2007. – 200 с.

4. Ананьин С. А. Состояние здоровья детей из семей социального неблагополучия и принципы организации медико-социальной помощи: диссерт. + доктор мед. наук / С. А. Ананьин – Н. Н., 1995. – 315 с.

5. Баранов, А. А. Социальные и организационные проблемы педиатрии. Избранные очерки / А. А. Баранов, В. Ю. Альбицкий. – М., 2003. – 512 с.

6. Баранов, А. А. Оценка здоровья детей и подростков при профилактических осмотрах: руководство для врачей / А. А. Баранов, В. Р. Кучма, Л. М. Сухарева. – М.: Династия, 2004. – 168 с.

7. Беспризорные и безнадзорные дети: Итоги общероссийского социологического зондажа. – М., 2002.

8. Богомолова, Е. С. Оценка физического развития детей и подростков / Е. С. Богомолова, А. В. Леонов, Ю. Г. Кузьмичев. – Н. Новгород, 2006. – 260 с.

9. Брутман, В. И. Некоторые современные тенденции социальной защиты детей-сирот и вопросы профилактики социального сиротства / В. И. Брутман, А. А. Северный // Социальное и душевное здоровье ребенка и семьи: защита, помощь, возвращение в жизнь. – М., 1998. – С. 42–43.

10. Воспитание и развитие детей в детском доме: хрестоматия / ред. – сост. Н. П. Иванова. – М., 1996. – 104 с.

11. Дармодехин, С. В. Семья и государство / С. В. Дармодехин // Педагогика. – 1999. – 1. – С. 3–9.

12. Дармодехин, С. В. Безнадзорность детей в России / С. В. Дармодехин // Педагогика. – 2001. – 5. – С. 4.

13. Дементьева, И. Ф. Негативные факторы воспитания детей в неполной семье / И. Ф. Дементьева // Социологические исследования. – 2001. – 11. – С. 108–118.

14. Демографический ежегодник России 2006. Статистический сборник. – М., 2006. – С. 43–47.

15. Дети России на пороге XXI века (независимый доклад Российского детского фонда). – 2000. – 4/5/6. – С. 5–64. – (Спец. выпуск).

16. Дети-сироты: консультирование и диагностика развития / под ред. Е. А. Стребелевой. – М., 1998. – 336 с.

17. Дети социального риска и их воспитание / под ред. Л. М. Шипицыной. – СПб., 2003.

18. Дети улиц. Информационно-консультативный вестник. – 2002. – 1. – 78 с.

19. Доклад о состоянии здоровья детей в Российской Федерации (по итогам Всероссийской диспансеризации 2002 года). – М., 2003.

20. Дубровина, И. В. Психическое развитие воспитанников детского дома / И. В. Дубровина, А. Г. Рузская. – М., 1990.

21. Егорова, М. А. Особенности представлений воспитанников детского дома о социальных отношениях / М. А. Егорова // Дефектология. – 1997. – 5. – С. 63–69.

22. Ефимова, И. В. Характеристика физического развития детей младшего школьного возраста / И. В. Ефимова, О. М. Гансанжав // Здравоохранение РФ. – 2007. – 1. – С. 39–41.

23. Заяц, О. В. К проблеме жизнеустройства детей – сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, в Приморском крае / О. В. Заяц // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. – 2007. – Т. 37, 14. – С. 254–262.

24. Зезина, М. Р. Система социальной защиты детей-сирот в СССР / М. Р. Зезина // Педагогика. – 2000. – 3. – С. 58–67.

25. Иовчук, Н. М. Школа родителей: (Об одной из моделей службы психолого-медико-педагогической поддержки детей-сирот, воспитывающихся в семьях) / Н. М. Иовчук, Е. И. Морозова, А. М. Щербакова // Детский дом. – 2004. – 3. – С. 12.

26. Камаев, И. А. Здоровье и образ жизни школьников, студентов и призывной молодежи: состояние, проблемы, пути решения: монография / И. А. Камаев, Т. В. Поздеева, А. В. Дмитроченков. – Н. Новгород: Изд-во Нижегородской государственный медицинской академии, 2005. – 312 с.

27. Колосова, С. Л. Детская агрессия / С. Л. Колосова. – СПб., 2004. – 224 с.

28. Кононенко, Н. В. Коррекция личностных диспозиций подростков‑сирот в условиях детского дома (постановка проблемы) / Н. В. Кононенко // Здоровье и образование в XXI веке. Здоровье населения – среда обитания. – Майкоп, 2006. – С. 93–95.

29. Конституция РФ. Глава 2. – М., 1997. – С. 17–64.

30. Концепция предупреждения социального сиротства и развития общеобразовательных учреждений для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей / под ред. Л. М. Шипицыной. – СПб., 2000. – С. 32–47.

31. Лебедев А. А. Образ жизни и здоровье детей, рожденных вне брака автореф. … канд. мед. наук / А. А. Лебедев. – М., 1990. – 24 с.

32. Медико-демографические показатели Российской Федерации, 2008 год. – М., 2009. – 29 с.

33. Нечаева, А. М. Россия и ее дети (ребенок, закон, государство) / А. М. Нечаева. – М., 2000. – 239 с.

34. Проблемы подросткового возраста (избранные главы) / под ред. А. А. Баранова, Л. А. Щеплягиной. – М., 2003. – 480 с.

35. Психическое развитие детей-сирот (по результатам психологического мониторинга) / под ред. Л. М. Шипицыной. – СПб., 1996.

36. Расчетина, С. А. Защита прав ребенка на жизнь как историческая проблема / С. А. Расчетина // Дети улиц: сборник материалов. – СПб., 2001. – С. 4–12.

37. Рыбинский, Е. М. Управление системой социальной защиты детства: социально-правовые проблемы / Е. М. Рыбинский. – М., 2004.

38. Сапрыкина, Т. Н. Решение проблемы социальной адаптации воспитанников (из опыта работы детского дома) / Т. Н. Сапрыкина // Сиротство России: право ребенка на семью: материалы общерос. конф. – М., 2001. – С. 174–177.

39. Шипицына, Л. М. Развитие личности ребенка в условиях материнской депривации / Л. М. Шипицына, Е. С. Иванов, А. Д. Виноградова. – СПб., 1997. – 160 с.

40. Ярулов, А. Коррекция негативной психической напряженности детей дошкольного и младшего школьного возраста в условиях детского дома: автореф+. канд. психол. наук / А. Ярулов. – М., 1996. – 16 с.

Очерк 19

Состояние здоровья детей из бедных семей

В. Ю. Альбицкий, С. Я. Волгина, Е. А. Курмаева (Казань, КГМУ)

Бедность была и остается одной из наиболее актуальных проблем современной России. Бедные это люди, не имеющие средств на минимальный национальный стандарт потребления (в России это прожиточный минимум). Прожиточный минимум определяется по стоимости минимального набора продуктов питания, самых необходимых промышленных товаров и очень низкого потребления услуг. Его величина определяется законодательно.

В 1997 г. в докладе ООН был впервые введен в обращение индикатор человеческой бедности, в соответствии с которым под данную категорию подпадали люди, живущие на 1–2 доллара в день (к бедным относятся все, кто имеет доходы ниже 2,15 доллара в день при пересчете долларов в рубли по паритету покупательной способности). Правда сама по себе эта градация отражает далеко не все стороны бедности, которая измеряется, к сожалению, не только деньгами. Здесь учитывается и ограниченность самостоятельного жизненного выбора, и духовная скудность при недоступности школьного образования, и недостаток средств для поддержания здоровья и жизненной энергии. Наконец, бедность – это отсутствие условий для элементарного самоуважения и поддержания чувства человеческого достоинства.

В мировой практике семьи считаются крайне бедными и нищими, если соответственно 1/3 и 1/2 расходов уходит на питание. В середине 90‑х гг. по результатам обследований среднестатистическая российская семья 80 % своих доходов тратила на питание и неотложные повседневные нужды. Для сравнения, в развитых странах доля расходов на питание составляет 10–15 %, в США – 9 %, в Канаде – 11 %.

По данным некоторых ученых, для вычисления показателя бедности требуется 3 компонента. Во‑первых, необходимо выбрать соответствующую единицу измерения и индикатор благосостояния. К денежным параметрам благосостояния относят доход и потребление, к неденежным – здоровье, образование и активы. Во‑вторых, необходимо определить черту бедности, т. е. пороговое значение, за которым данное домохозяйство или отдельный человек будут классифицироваться как бедные. И, наконец, в‑третьих, необходимо выбрать показатель бедности, который будет использоваться для составления отчета по всему населению или только его подгруппам. Для измерения бедности можно использовать субъективное восприятие.

Существует 2 метода построения черты бедности. Абсолютная черта бедности это минимальный уровень жизни, определяемый на основе физиологических потребностей человека в продуктах питания, одежде и жилье, т. е. на основе стоимости корзины товаров, достаточных для удовлетворения основных потребностей человека. В определении относительной черты бедности для базы используют уровень доходов (расходов) домашнего хозяйства, сложившийся в среднем по стране, и определяют уровень, ниже которого люди находятся за чертой бедности. Так, в государствах ЕС черта бедности соответствует половине средних суммарных расходов домашних хозяйств по стране.

В СССР проблемы бедности официально признаны в 1970‑е гг. со времени введения пособия на малообеспеченных людей. До этого низкооплачиваемые и малообеспеченные учитывались при повышениях минимальных размеров заработной платы и пенсий, установлении социальных льгот и выплат для населения. Бедными в основном считались люди по таким демографическим признакам, как возраст, здоровье, утрата кормильца, повышенная иждивенческая нагрузка на работающего. Некоторое значение имела низкая квалификация (хотя она не всегда сопровождалась низкими доходами), территориальные различия в уровне жизни вследствие неодинакового экономического развития регионов, в городе, на селе.

Особенности российской переходной экономики, связанной с многочисленными финансовыми потрясениями, дают возможность для сопоставлений. Так, «черный вторник», связанный с резким одномоментным падением курса рубля в октябре 1994 г., события августа 1998 г. в течение нескольких дней привели к резкому снижению уровня жизни миллионов людей. Итогом «черного вторника» стало увеличение доли населения с доходами ниже прожиточного минимума. В результате финансового кризиса 1998 г. число бедных россиян выросло с 47 до 56 %. По данным Л. Н. Овчаровой (2001), после либерализации цен 1992 г. доходы 70 % российских граждан опустились ниже уровня прожиточного минимума советского периода.

В 1999 г. численность населения с доходами ниже прожиточного минимума равнялась 42 млн человек (28,7 % населения страны). За чертой прожиточного минимума в России проживали (по данным 1999 г., % к общей численности населения) дети в возрасте до 15 лет – 25,0 %, молодежь от 16 до 30 лет – 20,5 %, трудоспособные мужчины и женщины от 31 до 54–59 лет – 40,0 %, лица пенсионного возраста свыше 55–60 лет – 14,5 %.

В 2000 г. введение новой методики расчета величины прожиточного минимума привело к повышению черты бедности и, соответственно, росту показателя бедности: численность населения с денежными доходами ниже прожиточного минимума составила в 2000 г. 44 млн человек или 30,2 % населения страны при пороговом значении этого показателя 7 %.

По данным вице-премьера российского правительства по вопросам социальной политики Г. Кареловой, в 2002 г. 472 тыс. 845 семей находились в состоянии «экстремальной бедности».

В настоящее время в России бедность превратилась в массовое явление – 1/3 населения (по разным оценкам, 20–40 % населения, данные официальной статистики: 2000 г. – 29,0 %, 2001 г. – 27,3 %, 2002 г. – 24,2 %, 2003 г. – 20,4 %, 2004 г. – 17,8 %) проживает за границей прожиточного минимума (в 1990 г. – 1,6 %), а примерно 2 % (1–5 %) наших сограждан живет в условиях прямого недопотребления и выживания. Результаты Национального обследования благосостояния и участия населения в социальных программах (НОБУСа) дают более пессимистичные оценки численности бедного населения в 2003 г.: к бедным относилось 32,2 % населения. Количество россиян, живущих за чертой бедности, в I полугодии 2011 г. выросло на 2 млн человек по сравнению с I полугодием 2010 г. и достигло 21,1 млн (по данным Росстата).

Следует отметить, что специфика малообеспеченных слоев в России заключается в том, что они имеют определенные, не учтенные статистикой, возможности поддержания своего потребления: подсобное хозяйство (сельское и ремесленное), торговля с рук, экономия на качестве питания, покупке промышленных товаров, затратах в области образования, культуры и т. п. Этим можно объяснить отсутствие массового голода. В связи с этим в литературе выдвигается гипотеза о некотором преувеличении масштабов бедности в России.

Исследование Независимого института социальной политики (НИСП) охватило 44 тыс. семей в 79 субъектах РФ. Выяснилось, что 26 % из них живут за чертой бедности. Чуть более 1/3 бедных (33,9 %) живут в сельской местности и почти 1/5 часть (17,4 %) – в крупных городах с населением более 500 тыс. человек. По официальным данным, численность детей в малоимущих семьях в 2005 г. составляла 17,3 млн человек.

Установлено, что к самым богатым регионам, по классификации НИСП, относятся Москва, Ямало-Ненецкий и Ханты-Мансийский автономные округ, где проживают лишь 5,9 % всех бедных, к самым бедным – Ингушетия (88 % бедного населения), Агинский Бурятский (74 %) и Эвенкийский АО (68 %), Ивановская область (67 %), Калмыкия (57 %) и Читинская область (57 %), где необходимо проведение политики «выравнивания и поддержки территорий».

Следует отметить тот факт, что нужда стала устойчивой и воспроизводимой реальностью для миллионов россиян, не только оказавшихся в экстремальных условиях (безработные, беженцы, многодетные, одинокие малообеспеченные родители, инвалиды, недееспособные пенсионеры и др.), но и для трудоспособных работников кризисных отраслей и дефицитных сфер оборонной промышленности, машиностроения, легкой промышленности, сельского хозяйства, бюджетных учреждений. Появилась такая категория, как «новые бедные» (или «работающая беднота»), которые получают низкую заработную плату, не обеспечивающую большинству работающих даже минимальных средств для содержания семьи.

Основная масса бедных в России это семьи трудоспособных работающих людей и в этом – особенность российской действительности. Таким образом, на фоне социальной бедности усиливается экономическая бедность, когда работоспособные граждане не могут обеспечить себе социально приемлемый уровень благосостояния из-за низкой зарплаты или задержек с ее выплатой. В пределах социальной бедности сейчас живет 60 % россиян (это группа населения, балансирующая на верхней границе бедности, с которой начинается отсчет бюджета минимума материальной обеспеченности, по принятой методике, он в 2 раза выше прожиточного минимума).

По характеру потребления, размерам личных доходов и расходов могут быть выделены следующие контрастные группы населения.

– Практически живущие на грани нищеты, их доходы ниже стоимости минимального продуктового набора.

– Бедные, доходы которых ниже прожиточного минимума.

– Малообеспеченные, доходы которых составляют 1–2 прожиточных минимума, и обеспеченные с доходами в 2–5 прожиточных минимумов. В первой подгруппе – скромное питание и скромное (относительно) бытовое потребление, во второй – нормальное воспроизводство затрат труда, кроме того, возможны некоторые оперативные сбережения для приобретения домашних предметов длительного пользования, бытовой техники.

– Состоятельные (доходы в 5–20 прожиточных минимумов). Для них характерен европейский стандарт потребления: личный транспорт, техника и мебель зарубежного производства, квартиры и дачи в личной собственности. Появляются некоторые возможности расточительного потребления (коллекционирование драгоценностей и антиквариата и т. п.). Сбережения, сделанные в первые годы реформ, позволили представителям этого слоя населения пережить последствия кризиса августа 1998 г., когда большинство населения потеряли свои доходы и сбережения.

– Богатые и сверхбогатые (очень богатые) лица, имеющие доходы в пределах 20–50 прожиточных минимумов. Основная часть размещения доходов у них – накопления и вложения в капитал. Доля потребительских расходов малозначима. Возможности домашних хозяйств в этой группе населения безграничны.

– Олигархи, имеющие доходы более 100 прожиточных минимумов. Для это группы характерно приобретение недвижимости за рубежом, а также вложения в капитал за границей.

Федеральная служба государственной статистики РФ в 2010 г. провела аналитическое исследование распределения доходов среди населения страны: в крайней нищете находятся 13,4 % с доходами ниже 3422 руб в мес, в нищете существуют 27,8 % с доходом от 3422 до 7.400 руб, в бедности – 38,8 % с доходами от 7400 до 17 000 руб, выше черты бедности проживают 10,9 % с ежемесячным доходом от 17 000 до 25 000 руб, граждан со средним достатком – 7,3 %, их доходы составляют от 25 000 до 50 000 руб в мес, к состоятельным относится 1,1 %, они получают от 50 000 до 75 000 руб в мес, и только 0,7 % богатых имеют доход свыше 75 000 руб в мес.

В России уже долгое время складывается парадоксальная ситуация, когда уровень минимального размера оплаты труда (МРОТ) находится ниже прожиточного минимума. МРОТ наемного работника в России на 01.06.2011 г. составляет 4611 руб./мес или примерно 109. Официальный прожиточный минимум для трудоспособного населения на 14.06.2011 г. составляет 6986 руб./мес или 170,3. Черта бедности для США – $18 310 на семью из 3 человек в год, т. е. 1525,83 доллара в мес.

К числу групп, формирующих «естественный фон» бедности, как и в период существования плановой экономики (но тогда использование термина «бедность» не практиковалось), относятся:

– многодетные семьи;

– неполные семьи, в том числе семьи, потерявшие кормильца;

– лица, обедневшие в связи с длительной болезнью;

– лица, потерявшие имущество и постоянные источники доходов в результате стихийных бедствий, промышленных и транспортных аварий и катастроф и др.;

– лица с затрудненной социальной адаптацией;

– асоциальные группы населения (бомжи, алкоголики, наркоманы, заключенные и лица, освободившиеся из мест лишения свободы).

Для понимания социально-демографического профиля бедности использовались данные обследования НОБУС, которые представили возможность провести анализ бедности на уровне домохозяйств. Полученные результаты свидетельствовали о том, что семьи с детьми (36,6 %) это самая большая группа среди бедных, отличающаяся повышенным риском и глубиной бедности. Именно это категория составляла 50–60 % от общего числа бедных семей практически во всех регионах.

Интерес, который проявляет ЮНИСЕФ к изучению проблемы детской бедности, связан с тем, что невозможность для детей воспользоваться в жизни теми возможностями, которых они лишаются по причине бедности, приводит к необратимым изменениям как в их дальней жизни, так и в жизни того общества, где они живут. В практическом смысле для РФ определенный интерес представляет тот факт, что защита детей от самых уродливых проявлений бедности в раннем возрасте, когда развивается их молодой организм и формируется характер, является одновременно как признаком цивилизованного общества, так и средством решения некоторых из очевидных проблем, влияющих на качество жизни в экономически развитых странах. Возможности в жизни детей не должны определяться обстоятельствами, связанными с их рождением. Однако свидетельства, основанные на данных социальной статистики и каждодневном опыте, говорят о том, что те, кто вырастают в бедности, находятся в явном и ощутимо невыгодном положении.

Борьба с бедностью для одних стран, профилактика ее для других стран – крупнейшая стратегическая задача социальной политики. Крайне важным и ответственным является разработка стратегии сокращения бедности, радикальное сокращение крайней бедности.

Здоровье является одним из основополагающих прав человека, касающихся всех детей и подростков. Право на «наивысший достижимый уровень здоровья» закреплено в Конвенции о правах ребенка и является моральной и юридической основой для деятельности, направленной на обеспечение справедливого распределения здоровья. Создание таких условий для детей, чтобы они могли расти и развиваться в таких семейных условиях и в такой социальной и физической среде обитания, которая обеспечивает справедливый доступ к охране здоровья, должно являться важнейшей стратегической задачей для всех стран. Центральная роль здоровья нашла подтверждение в ряде международных соглашений, заключенных в течение последних 20 лет, и среди самых разнообразных сторон, деятельность которых выходит далеко за рамки сферы здравоохранения.

Последнее десятилетие характеризуется неблагоприятными демографическими процессами в нашем обществе, которые сопровождаются резким ухудшением состояния здоровья детей. В особо уязвимом положении оказались дети из бедных семей. В документе «Ликвидация разрыва» ВОЗ (1995) отмечает: «Самый беспощадный убийца мира и главная причина страдания на Земле это чрезмерная бедность». Это заявление подчеркивает значимость бедности как фактора, неблагоприятно влияющего на здоровье.

В сентябре 2000 г. Декларация тысячелетия ООН возложила ответственность на государства за создание глобального партнерства по сокращению масштабов нищеты, улучшению здоровья и укреплению мира, прав человека, гендерного равенства и устойчивости окружающей среды.

В настоящее время ООН и ВОЗ рассматривают здоровье как одно из фундаментальных прав человека. Стратегии, направленные на улучшение здоровья, должны обязательно включать в себя компонент борьбы с бедностью.

Во всех странах нищета ассоциируется с высокими показателями детской и материнской смертности, подверженностью инфекционным болезням, недоеданием и дефицитом необходимых микроэлементов. Плохие жилищные условия, небезопасная вода, отсутствие надлежащих санитарных условий, недоедание и неграмотность, – все это до сих пор во многих случаях остается повседневным явлением для огромной части населения планеты.

D. R. Gwatkin и соавт. (2000) предложили индикаторы социально-экономических различий по состоянию здоровья: уровень детской смертности, общий коэффициент рождаемости, роды в присутствии квалифицированного медперсонала.

Анализ, проведенный B. C. Тапилиной (2004), показал, что низкий уровень социально-экономического положения воздействует на здоровье, с одной стороны – непосредственно через депривацию и материальные лишения, а с другой – через субъективное восприятие людьми своего «неравного» положения в обществе и связанные с этим оценки, отношения, переживания.

Многочисленные исследования свидетельствовали о том, что бедность и социальное неравенство оказывают прямое и косвенное влияние на социальное, психическое и физическое благополучие индивида. В своих исследованиях R. G. Wilkinson (1997) показал, что неравенство доходов вызывает психосоциальный стресс, который со временем приводит к нарушению здоровья и к более высокой смертности, а не питание или, к примеру, отсутствие средств на лечение. Ученый провел 150 исследований в различных регионах мира, и пришел к выводу, что состояние здоровья населения в целом хуже в странах с наиболее значительной разницей в доходах между беднейшими и богатейшими гражданами.

Одно из наиболее распространенных наблюдений – наличие обратной связи между уровнем социально-экономического положения и риском развития заболеваний. Государственный отчет Министерства Здравоохранения США о состоянии американских детей показал, что дети из бедных семей как правило не имеют медицинской страховки, чаще болеют, пропускают больше школьных занятий, страдают проблемами эмоционального и поведенческого рода, чем дети из семей со средним и высоким достатком. Например, 10,2 % детей из семей малоимущих болеют астмой (болезнью, достигшей масштабов эпидемии среди нового поколения США) по сравнению с 8,7 и 6,9 % детей из семей, где родители зарабатывают соответственно в 2 и 4 раза больше.

Исследование, проведенное Е. А. Курмаевой, С. Я. Волгиной (2008), свидетельствовало о том, что уровень заболеваемости по обращаемости у детей дошкольного возраста из бедных семей составлял 154,7 на 100 детей. Он оказался в 1,2 раза ниже, чем аналогичный показатель у их сверстников группы сравнения. Очевидно это связано с низкой медицинской активностью и комплаентностью бедных семей. В структуре заболеваний преобладали болезни органов дыхания, составляя соответственно 94,0 и 93,1 %, где наибольший удельный вес приходился на ОРВИ и бронхит у детей из бедных семей и на ОРВИ и острый тонзиллит у детей из обеспеченных семей. Следует подчеркнуть, что как в первой, так и второй группе число детей, не имеющих в течение года ОРВИ (или не обращающихся за медицинской помощью) составляло 29,6 и 22,9 %. Имели по 2 острых заболевания в год соответственно 30,6 и 20,9 %, 3–7,4 и 10,5 %, 4–6,5 и 10,5 %, 5 и более – 5,6 и 8,6 %.

В глобальном масштабе проблема бедности является особенно острой в сельской местности, что влечет за собой неблагоприятные последствия для здоровья. В сельской местности система здравоохранения как один из детерминантов здоровья часто не располагает достаточным оборудованием и ресурсами для оптимального удовлетворения потребностей населения в лечебно-профилактической помощи.

По данным Д. Ю. Лебедева (2011), уровень заболеваемости по данным обращаемости у детей школьного возраста из бедных семей, проживающих на селе, оказался в 1,4 раза выше, чем аналогичный показатель у их сверстников в группе сравнения. В структуре заболеваемости изучаемых контингентов дети из бедных семей достоверно чаще имели инфекционные заболевания (20,0 на 100 осмотренных, против 8,2 в благополучных семьях). Болезни нервной системы выявляли соответственно у 27,5 и 14,3 %, болезни глаза – у 17,5 и 4,1 % обследуемых. Среди болезней органов дыхания в основной группе доминировали гипертрофия миндалин (10,6) и хронический тонзиллит (2,5) на 100 детей соответствующей группы.

Результаты углубленного медицинского обследования городских детей дошкольного возраста из бедных семей отражали тенденцию увеличения частоты встречаемости различных заболеваний в основной группе (Е. А. Курмаева, С. Я. Волгина, 2008). Общий уровень выявленных отклонений среди детей из бедных семей оказался в 1,2 раза выше, хотя достоверно и не отличался от показателей группы сравнения. Обращал на себя внимание тот факт, что на одного ребенка в среднем приходилось 2 и 1,6 заболеваний и/или функциональных нарушений. Оценка структуры заболеваемости по данным углубленного осмотра показала, что главное место в основной группе детей принадлежало болезням костно-мышечной системы, далее шла патология системы кровообращения, болезни эндокринной системы, органов дыхания и пищеварения. Удельный вес представленных классов заболеваний составлял 75,6 %. У детей из обеспеченных семей зафиксирована иная структура. На 1‑м месте находились болезни органов дыхания, на 2‑м – болезни костно-мышечной системы, на 3‑м – болезни системы кровообращения и органов пищеварения, на 4‑м – эндокринной системы, на 5‑м – болезни кожи. Удельный вес перечисленных классов заболеваний равнялся 83,6 %. Следует отметить, что болезни костно-мышечной системы в 2,4 раза чаще встречались у детей основной группы. Число заболеваний на 100 осмотренных детей из бедных семей составляло 52,8 и 21,9 – у их сверстников контрольной группы. Представленное преимущество формировалось за счет таких нарушений как плоскостопие и нарушение осанки.

При сопоставлении уровней общей заболеваемости по результатам углубленного осмотра и обращаемости среди детей из бедных семей установлено, что изучаемый показатель оказался в 1,3 раза выше в первом случае по сравнению со вторым. Не следует забывать, что заболеваемость по обращаемости практически представлена только острой патологией.

По данным углубленного медицинского осмотра у сельских школьников и группы сравнения преобладали болезни глаза (где чаще регистрировалась миопия средней и высокой степени – 12,2 и 7,3) и органов пищеварения (17,1 и 9,7 на 100 осмотренных соответственно) (Лебедев Д. Ю., 2011).

Важно обратить внимание на то, что у детей из бедных семей выше вероятность получения травм в результате дорожно-транспортных происшествий или травм бытового характера. Случаи смерти от утопления и пожара чаще всего наблюдаются среди детей младшего возраста, привязанных к дому. Случаи пренебрежительного и жестокого обращения с детьми в течение первых лет жизни отмечают во всех странах Европейского региона.

Специальное изучение здоровья дошкольников показало, что неудовлетворительная практика кормления детей в этом возрасте может являться серьезной причиной недостаточного питания. Это приведет к отставанию в физическом развитии и недоразвитии когнитивных функций. В то же время нездоровый рацион питания с повышенным содержанием калорий способствует формированию избыточного веса и ожирения. Могут вырабатываться нездоровые привычки питания, сохраняющиеся на протяжении всей жизни.

Анкетирование родителей городских детей дошкольного возраста свидетельствовало о преобладании разнообразных продуктов в питании у детей из бедных и обеспеченных семей (82,2 и 86,8 %, p > 0,05). Частота ежедневного употребления детьми обеих групп мяса (74,8 и 81,1 %) и молочных продуктов (60,7 и 66,1 %) также была идентичной, но с некоторой тенденцией преобладания этих показателей среди детей, чьи семьи имели средний достаток. Следует подчеркнуть, что несмотря на то, что 2/3 детей из бедных семей ежедневно получали в пищу овощи и фрукты, их оказалось достоверно меньше, чем у детей из обеспеченных семей (66,4 и 79,3 %). Дети из бедных семей, хотя и нерегулярно, использовали в пищу продукты, содержащие избыточное количество сахара (32,7 и 20,8 %, p < 0,05). На частое употребление продуктов с повышенным содержанием жиров указали 5,6 и 3,8 % респондентов основной и контрольной групп, на нерегулярное, соответственно, 13,1 и 8,5 % опрошенных лиц. Организация питания дошкольников в обеих группах семей практически не отличалась: одинаково часто режим питания не соблюдался у каждого 4‑го ребенка. Вместе с тем, значительная часть родителей смогла обеспечить рациональный режим питания для своих детей (75,7 и 75,5 %). Интересным представляется тот факт, что 26,2 % родителей основной группы и 8,5 % контрольной указали на то, что их не устраивало питание в детском саду (p < 0,05). Очевидно, это связано с тем, что недостающие продукты питания, в том числе и фрукты, дети из обеспеченных семей получали дома (Курмаева Е. А., Волгина С. Я., 2008).

Рост и развитие детей имеют огромное социальное и медицинское значение. Проведенное исследование свидетельствовало о том, что среди детей дошкольного возраста из бедных семей (преимущественно за счет мальчиков), по сравнению с их сверстниками из обеспеченных, существует тенденция к более частой регистрации обследуемых с дефицитом массы тела (12,0 и 5,7 %, t = 1,7, p > 0,05) и низким ростом (12,0 и 5,7 %, t = 1,7, p > 0,05). Немаловажным являлось изучение биологического возраста. Следует отметить, что отставание биологического возраста от паспортного наблюдалось у каждого десятого ребенка. При изучении морфотипа достоверных различий между показателями обеих групп не выявлено, в среднем мезосоматический соматотип встречался в 82,5 % случаях, микросоматический – в 5,6 %, макросоматический – в 11,9 % (Курмаева Е. А., Волгина С. Я., 2008).

При оценке физического развития сельских школьников установлено, что более чем у половины детей из бедных семей (52,5 %) против 20 % контрольной группы регистрировали отставание от нормы. При этом почти каждый третий ребенок основной группы (32,1 %) имел хроническую патологию. Кроме того, в контрольной группе у каждого тринадцатого ребенка физическое развитие (7,5 %) оказалось выше нормы (Лебедев Д. Ю., 2011).

Крайне важным аспектом является подготовка детей к школе и изучение «школьной зрелости». При проведении теста Керна – Ирасека только у одного ребенка основной группы (0,9 %) определялось наихудшая оценка (10 баллов). С учетом проведенных исследований по тесту Керна – Ирасека, выявления отклонений в звукопроизношении, оценки биологического возраста установлено, что не готовых к школьному обучению было 15,8 и 4,8 % детей соответственно в основной и контрольной группе.

Распределение детей дошкольного возраста по группам здоровья свидетельствовало о том, что хронические заболевания в стадии компенсации (III группа здоровья) имели 33,4 % детей из бедных семей и 15,2 % детей из обеспеченных семей. Группу риска составляли 53,7 % детей основной группы и 73,3 % контрольной (Курмаева Е. А., Волгина С. Я., 2008). Доля школьников сельской местности из контрольной группы отнесенных к первой группе здоровья, оставалась неизменной после проведенного углубленного медицинского освидетельствования. Вторая группа здоровья детей различной степени материального благополучия снизилась соответственно на 18,4 и 28,1 % (бедные). Третья группа здоровья соответственно увеличилась у обеих категорий детей. В наибольшей степени третья группа здоровья отмечалась среди детей исследуемой категории. Разрыв между ними достигал 13,3 % (Лебедев Д. Ю., 2011).

Связь между социальным статусом и различными аспектами психического расстройства давно вызывала интерес у врачей. Получены данные о том, что психические расстройства чаще наблюдались среди представителей низшего социального класса. Их распространенность, включая невротические, функциональные психозы и алкогольную и наркотическую зависимость. Среди лиц с социальной дестабилизацией и бедностью оказалось значительно людей больше с парасуицидальным поведением и индивидуумов, предпринимающих суицидальные попытки.

Канадский социолог Lisa Strohschein (2000) из Университета провинции Альберта проанализировала статистические данные по американской молодежи и пришла к выводу, что дети, родившиеся в бедных семьях, страдают психическими расстройствами в 3 раза чаще, чем дети из более благополучных, гораздо чаще демонстрируют признаки антиобщественного поведения. Например, они чаще «задирают» своих сверстников в школе, проявляют жестокость, организуют или участвуют в актах вандализма, а также прибегают к обману и лжи. Как только родители таких детей начинают зарабатывать больше денег, и финансовые обстоятельства семьи улучшается, дети начинают вести себя в пределах нормы. Общепризнано, что расстройство поведения у детей, живущих в бедных семьях с низким доходом или в бедных кварталах, отмечается в 3–4 раза чаще. Возможно, механизмы, повышающие риск развития психического расстройства у бедных детей, в основном имеют отношение к высокой степени выраженности семейных и родительских характеристик, связанных с психическим расстройством у ребенка, а не с самим неблагоприятным экономическим положением.

Kaplan и соавт. (2001), изучив социально-экономическое положение в детстве и когнитивное функционирование у взрослых, пришли к заключению, что более высокое социально-экономическое положение в детстве и более высокий уровень образования обусловливают адекватный уровень когнитивного функционирования в период зрелости, при этом матери и отцы независимо друг от друга способствуют развитию творческого когнитивного функционирования своих детей и когнитивных способностей в более позднем периоде жизни. Улучшение социально-экономического положения родителей и повышение уровня образования их детей, по-видимому, могут улучшать качество когнитивного функционирования и снижать риск развития деменции в более позднем периоде жизни.

Беспорядочное, сопровождающееся угрозами, суровое воспитание, отсутствие надзора и слабое чувство привязанности между родителем и ребенком усугубляют эффекты бедности и другие структурные факторы относительно делинквентности несовершеннолетнего. В Кембриджском исследовании по изучению развития несовершеннолетних преступников одним из наиболее важных предикторов делинквентности в детском возрасте была бедность. Было также установлено, что после внесения поправки на образование матери и поведение в раннем детском возрасте бедность влияла на отставание в учебе и на отклонения в поведении.

Изучение особенностей условий и образа жизни детей дошкольного возраста (Курмаева Е. А., Волгина С. Я., 2008) показало, что дети из бедных и состоятельных семей одинаково часто воспитывались в неполных (20,6 и 13,1 %) семьях. Вместе с тем, следует подчеркнуть, что в основной группе достоверно чаще регистрировались семьи, состоящие только из матерей-одиночек и детей. В ходе оценки социально-экономического статуса семьи установлено, что в бедных семьях матери достоверно реже имели высшее образование (36,5 и 68,9 %) и значительно чаще – среднее специальное (49,5 и 18,9 %). Аналогичная тенденция сохранялась у отцов изучаемой категории детей. Анализ профессионального уровня родителей свидетельствовал о том, что как среди матерей (28,9 и 13,2 %), так и отцов основной группы преобладали рабочие (48,9 и 23,8 %), среди последних также наблюдалось меньшее число служащих (43,9 и 73,3 %).

Характерно, что на селе 29,4 % отцов и 70,7 % матерей из бедных семей не работали, 8,8 % отцов «перебивались» случайными заработками, что создавало комплекс семейных проблем, отражавшихся на состоянии здоровья детей (Лебедев Д. Ю., 2011).

Важным аспектом является анализ существующих жилищных проблем. Было установлено, что дети дошкольного возраста основной группы достоверно реже проживали в изолированных (собственных) квартирах (88,8 и 97,3 %), чаще их семьи имели жилье по найму (8,5 и 1,8 %). Следует подчеркнуть, что 11,2 % детей из бедных семей и 1,8 % детей из семей, имеющих средний достаток, не имели собственного жилья, причем именно бедные семьи проживали в квартирах с частичными удобствами (3,7 и 0 %, соответственно). Необходимым аспектом является оценка условий проживания и определенная санитарная норма. Проведенное исследование указывало на худшие показатели, выявленные в изучаемой группе городских детей. Так, размер жилой площади на одного члена семьи менее 6 м^2 и от 6 до 9 м^2 имел соответственно каждый десятый (13,1 %) и второй (47,7 %) ребенок основной группы и только 3,7 и 22,4 % контрольной. Соответственно размеры жилья более 9 м^2 на человека чаще регистрировали в контрольной группе (73,9 и 39,2 %) (Курмаева Е. А., Волгина С. Я., 2008).

Значительное число основного контингента школьников села (45,6 %) располагало менее чем 6 м^2 на одного члена семьи, тогда как доля семей контрольной группы была значительно ниже (26,1 %). В более благополучных условиях, соответствующих санитарно-гигиеническим нормам, проживало только 1/5 часть детей из бедных семей (19,6 %), тогда как в контрольной группе данный показатель составил 1/3 (32,6 %) (Лебедев Д. Ю., 2011).

Важным аспектом здоровья является образ жизни человека. Следует обратить внимание на то обстоятельство, что каждый четвертый мужчина, как из бедных, так и обеспеченных семей употреблял алкоголь один и более раз в неделю (23,4 и 22,0 %). Привлекало внимание, что среди матерей основной группы достоверно чаще наблюдалось употребление спиртных напитков (83,2 и 70,8 %). При оценке частоты курения достоверных различий в соответствующих сравниваемых группах родителей в городе не получено. Вместе с тем, 42,6 % матерей из бедных сельских семей и 14,9 % контрольной группы курили (Лебедев Д. Ю., 2011).

Изучение особенностей психологического климата в городской семье свидетельствовало о том, что возникающие конфликты одинаково часто происходили в сравниваемых группах. Вместе с тем, причины формирования этих конфликтов достоверно отличались. Так, в бедных семьях они в большей степени были связаны с финансовыми проблемами, с неуверенностью в «завтрашнем» дне, c отсутствием взаимопонимания взрослых с собственными родителями, разного отношения к людям, жизненным ситуациям, проблемам и в меньшей степени – с организацией домашних дел, воспитанием детей, с производственной и общественной деятельностью женщины. При анализе аналогичных показателей в сельских семьях установлено, что в каждой 3–4 бедной семье (28,3 %) констатирован плохой психологический климат. Психологический климат в семье, отношение между родителями, отношение к ребенку, безусловно, влияют и формируют определенный тип воспитательных воздействий. Около половины опрошенных респондентов утверждали, что они обладают достаточными знаниями для воспитания собственных детей (51,5 и 62,4 %). Те родители, которые имели недостаточно подобной информации, получали ее прежде всего от родственников (71,8 и 63,8 %), из литературы (44,7 и 47,6 %), от медицинских работников (32,0 и 36,2 %), знакомых (10,7 и 6,7 %), от воспитателей детского сада (0 и 0,9 %). Большая часть матерей из бедных семей осознавала, что недостаточно времени уделяла процессу воспитания ребенка, соответственно, в 59,5 и 41,0 % случаях (p < 0,05). Среди наиболее частых причин отмечены материальные трудности. Важным воспитательным моментом является проведение совместного досуга родителей с их детьми. Однако только 1/3 и 1/2 родителей основной группы проводили семейный досуг с детьми один раз в месяц или несколько раз в год, т. е. значительно реже, чем опрошенные респонденты из обеспеченных семей. Очевидно, это можно объяснить, прежде всего, существующими финансовыми проблемами.

Следует подчеркнуть, что дети обеих групп с удовольствием ходили в детский сад (86,9 и 93,4 %), где наряду с воспитательными воздействиями получали дополнительные образовательные знания (71,1 и 73,7 %). Вместе с тем, дети из бедных семей достоверно чаще занимались в кружках «умелые руки» (51,4 и 36,8 %, p < 0,05), а дети из обеспеченных семей преимущественно посещали спортивные секции (2,8 и 12,3 %, p < 0,05). Установлено, что практически все дети регулярно гуляли на улице. Однако продолжительность прогулок детей из бедных семей оказалась меньше, чем у детей из семей со средним доходом (до 1 ч – 46,7 и 26,4 %). Подвижные игры на прогулках в меньшей степени отмечались среди детей дошкольного возраста основной группы (88,8 и 99,1 %) и не имели различий у школьников (93,6 и 82,1 % (Курмаева Е. А., Волгина С. Я., 2008).

Частота обращений родителей за медицинской помощью ребенку в первые сутки заболевания была одинаковой в обеих группах и составляла 51,4 % в основной и 42,5 % в контрольной группе. При утяжелении состояния ребенка достоверно чаще обращались к врачам респонденты группы сравнения, чем основной (57,5 и 42,9 %). Остальные опрошенные затруднялись с ответом. Изучение представленных фактов позволяет заключить, что родители из бедных семей реже полноценно выполняли назначения врачей (44,9 и 87,0 %) и в большей степени – лишь частично (53,2 и 11,0 %). Невыполнение или частичное невыполнение рекомендаций родители преимущественно связывали с неудовлетворенностью квалификацией врача, которое достоверно отмечалось респондентами соответственно в 31,6 и 61,5 % случаев (Курмаева Е. А., Волгина С. Я., 2008).

На современном этапе развития медицины КЖ признано одним из ключевых критериев, отражающих состояние здоровья и общего благополучия населения.

Проведенные исследования свидетельствовали о том, что КЖ детей из бедных семей, как по их собственному мнению, так и по мнению родителей, оказалось значительно ниже. Следует подчеркнуть, что в первом случае снижение изучаемого показателя происходило за счет всех уровней функционирования КЖ, во втором – только за счет параметров социального функционирования.

Таким образом, бедность в России превратилась в массовое явление. Происходит не только увеличение числа бедных, но и постоянное воспроизведение относительной бедности. Появилась категория «новые бедные» («работающая беднота»). В силу определенных демографических и экономических обстоятельств бедность в РФ концентрируется в основном среди семей с детьми, среди тех, кто является наиболее уязвимыми и для кого бедность имеет наиболее далеко идущие последствия, как в индивидуальном плане, так и в масштабах всей страны. Это требует превращения проблемы борьбы с бедностью в одну из первоочередных задач государства на современном этапе социально-экономического развития. Оказание приоритетной помощи детям в борьбе с бедностью является настоятельной стратегической необходимостью. Анализ проведенных медико-социальных исследований свидетельствовал о том, что дети из бедных семей имели худшие составляющие здоровья. Разработка оказания помощи представленному контингенту требует мультидисциплинарного подхода в решении многочисленных проблем.

Список литературы

1. Альбицкий В. Ю., Волгина С. Я., Курмаева Е. А. Состояние здоровья и образ жизни детей из бедных семей // Вопросы современной педиатрии. – 2007. – № 6. – С. 25–27.

2. Курмаева Е. А. Состояние здоровья и качество жизни детей дошкольного возраста из бедных семей: Автореферат дис. … канд. мед. наук. – М., 2008. – 21 с.

3. Лебедев Д. Ю. Комплексное социально-гигиеническое исследование детей школьного возраста из бедных семей, проживающих в сельской местности: Автореферат дис. … канд. мед. наук. – СПб, – 2011. – 20 с.

4. Овчарова Л. Н. Бедность в России // Мир России. – 2001. – № 1. – С. 171–178.

5. Тапилина B. C. Социально-экономический статус и здоровье населения // Социол. исслед. – 2004. – № 3. – С. 126–136.

6. Childhood socioeconomic position and cognitive function in adulthood / G. A. Kaplan, G. Turrell, J. W. Lynch et al. // International Journal of Epidemiology. – 2001. – Vol. 30. – P. 256–263.

7. Socioeconomic Differences in Health, Nutrition and Population / D. R. Gwatkin, K. Rutstein, R. Johnson et al. – World Bank, Washington, D. C., 2000. Доступно по адресу: http://www. worldbank.org/poverty/health/ data/index.htm.

8. Wilkinson R. G. Health inequalities: relative or absolute material standards // BMJ. – 1997. – Vol. 314. – P. 591–595.

Очерк 20

Состояние здоровья и качество жизни детей раннего возраста из семей мигрантов

В. Ю. Альбицкий, Н. Д. Одинаева, Н. В. Нечаева

Анализ и прогноз современной демографической и социально-экономической ситуации и перспектив ее развития показывают, что миграционные процессы в долгосрочной перспективе будут приобретать для российского государства все большую значимость.

С середины 90‑х гг. прошлого века Россия пережила невиданный всплеск миграции. До 2003 г. из стран СНГ и Балтии в РФ прибыли более 6,9 млн человек, миграционный прирост составил 3,8 млн человек. Только ежегодно беженцами и переселенцами по разным данным становились около 160 тыс. детей.

Процессы миграции обусловили новые социально-экономические формы жизни семей, вызывают состояние неуверенности, социальной и психологической дезадаптации. В особенно уязвимом положении оказались дети из семей мигрантов, большинство из которых находится в специфическом положении, называемом социальной депривацией, под которой понимают лишение, ограничение или недостаточность тех или иных условий, материальных и духовных ресурсов, необходимых для выживания и развития ребенка.

Приходится констатировать, что до настоящего времени в России не сформирована цельная система оказания действенной социально-правовой и медико-психологической помощи детям из семей мигрантов. Актуальность проблемы, отсутствие комплексных социально-гигиенических исследований здоровья детей в семьях мигрантов, необходимость коренного пересмотра концепции медико-социальной защиты этой категории детей обусловили цель и задачи проведенного нами исследования, результаты которого представлены в настоящем очерке.

В качестве основного объекта исследования был использован контингент семей-мигрантов, прибывших в РФ из бывших республик СССР, проживающих в Пушкинском районе Московской области не менее двух лет. Это т. н. «гастарбайтеры», т. е. лица, приехавшие в РФ в поисках работы и не имеющие регистрации по месту жительства (нелегальные). По определению это не беженцы и не вынужденные переселенцы. В своем исследовании мы их назвали мигрантами, т. к. согласно одной из классификаций миграции они вписываются в категорию временных мигрантов. Всего было обследовано 300 детей раннего возраста (от 3 мес жизни до 3 лет). Из них основную группу составили 150 детей из семей мигрантов, а группу сравнения – 150 детей из семей коренных жителей Пушкинского района Московской области. С целью получения достоверных результатов дети подбирались по методу «копия – пара». В каждой группе были выделены 2 подгруппы: 75 детей в возрасте от 3 мес до 1 года и 75 детей в возрасте от 1 до 3 лет.

Исследование проводили в период с 2003 по 2005 гг. на базе медицинского центра «Мой доктор» и детских поликлиник Пушкинского района МО. Учитывая социально-психологические особенности респондентов, опрос проводился методом интервью посредством поквартирных обходов, осуществляемых автором, при посещении МЦ ВМЛ «Мой доктор».

Информационная база данных медико-социологического исследования на каждого ребенка включала 79 вопросов, объединенных в 3 блока (материально-бытовые условия проживания, образ и условия жизни семей мигрантов, гигиеническое поведение детей, медицинская активность родителей), а также 67 вопросов для изучения КЖ.

Изучение заболеваемости детей производили по данным обращаемости и углубленного медицинского осмотра с оценкой физического и нервно-психического развития, проводимого совместно с психоневрологом, окулистом, хирургом, при необходимости – отоларингологом и дерматологом.

КЖ детей оценивали с помощью международного инструмента QUALIN (Manificat S., Dazord A., France, 1997). Русская версия опросника разработана в лаборатории проблем медицинского обеспечения и качества жизни детского населения Научного Центра здоровья детей РАМН.

При изучении особенностей условий и образа жизни семей мигрантов установлен ряд негативных социально-гигиенических закономерностей.

Медико-демографический статус семей мигрантов характеризуется большим числом неполных (36 %) и многодетных семей (17,3 %), а также высоким процентом юных (19,3 %) матерей. Наряду с другими факторами риска (незапланированная беременность – 64 %, отсутствие наблюдения в женской консультации – 32,6 %, высокий процент обострения хронических заболеваний – 18,5 %, курение – 54 %, употребление алкоголя – 7,6 % и наркотиков – 5,3 % во время беременности, осложненное течение родов – 22 %, преждевременные роды – 17,3 %), это осложняет развитие ребенка и детерминирует различные отклонения в состоянии его здоровья и развития.

По существу семьи мигрантов несостоятельны в вопросе экономического функционирования, что можно отметить как еще одну особенность изучаемого контингента. По сравнению с коренными жителями, семьи мигрантов достоверно чаще проживают в неблагоприятных жилищных условиях (24,0 и 9,3 %), имеют низкий уровень подушевого дохода (36,6 %), причем каждая вторая семья имеет доход ниже принятого прожиточного минимума (2123 руб. на 1.01.2006 г.; в контроле – 2 %). В семьях мигрантов не работают 44 % матерей и 5,6 % отцов против 4 % женщин и 2 % мужчин коренных жителей. Не стремится увеличить доходы путем дополнительных заработков каждая пятая семья. При этом одной из основных причин является боязнь родителей быть «пойманными» службами миграционного контроля и отправленными на родину из-за отсутствия соответствующих документов.

Социально-психологическая дисфункциональность – отличительный знак семей мигрантов, сочетающийся с недостаточностью воспитательной функции. Известно, что семьи мигрантов находятся в более жестких условиях для выживания, чем местное население, и внутрисемейные связи у них крепче. Конфликтные ситуации в данных семьях возникают редко, и обусловлены в основном эмоциональным фоном, в то время как материальные затруднения находятся на втором месте. В семьях коренных жителей в 72 % случаев семейных конфликтов родители основной причиной называют материальные затруднения. Микроклимат максимально неблагополучен в семьях, где мать является социопатической личностью (10 % женщин занимались проституцией, в контрольной группе таких женщин не было). Это подтверждает мнение о том, что в благополучных семьях основная тяжесть по урегулированию межличностных проблем ложится именно на женщину. Достоверно чаще в семьях мигрантов отец не участвует в воспитании детей, при этом степень участия отца в воспитании детей не зависит от образования последнего и количества детей в семье.

«Гигиенически нецелесообразное» поведение ребенка как одно из проявлений нездорового образа жизни является еще одной характерной чертой семей мигрантов. Нарушение режима сна, питания, прогулок отмечено у 72,4 %, не проводят закаливающие процедуры 57,3 % детей из семей мигрантов, что было достоверно чаще по сравнению с коренными жителями (p < 0,05–0,001).

Семьи мигрантов отличаются широким распространением грудного вскармливания (в 4 раза выше, чем в контрольной группе). Вероятно, это обусловлено условиями и образом жизни (национальный уклад, низкое материальное положение, невысокий образовательный ценз родителей). В то же время, своевременное введение прикорма и рацион вводимых продуктов детям первого года жизни в семьях мигрантов не соответствовали нормативам в 34,7 % (10,7 % в группе контроля). То же самое отмечается и у детей 2‑го и 3‑го года жизни. Каждый второй ребенок не получает пищу вовремя, каждый третий из них не получает питания, достаточного по количеству и полноценного по качеству: в рационе преобладали мучные продукты (макароны, булки, печенье). В контрольной группе такие семьи обнаружились только в 10,6 % случаев (p < 0,05).

Семьи мигрантов характеризует низкий образовательный уровень (почти 75 % матерей и 65 % отцов имеют неполное среднее или среднее образование и только 20 % – высшее образование), который, в свою очередь, обусловил относительно высокий процент людей рабочих профессий (62,3 против 23,5 %). В группе коренных жителей около 40 % женщин и 50 % мужчин имеют высшее образование. Среди матерей коренного населения 4 % не работали вообще, а остальные на данный момент находились в отпуске по уходу за ребенком. В семьях мигрантов 56 % женщин (имеющих детей от 3 мес до 1 года), несмотря на рождение ребенка, продолжали работать.

Показатели санитарной культуры, медицинская активность, направленная на укрепление здоровья детей, во время заболевания в семьях мигрантов характеризуются низким уровнем. Так, в случае заболевания ребенка, семьи мигрантов обращаются за медицинской помощью в первые сутки в 37,3 % случаев, тогда как в сравниваемой группе – в 74,6 %. Обращает на себя внимание достоверно высокий показатель первичного обращения за медицинской помощью лишь при значительном ухудшении состояния ребенка (37,3 и 2,6 %, соответственно). При необходимости госпитализации ребенка в стационар в 3 раза чаще отмечены отказы со стороны родителей в семьях мигрантов, имеющих детей в возрасте от 1 до 3 лет (17,3 и 5,3 %, соответственно). Одной из основных причин отказа является отсутствие полиса обязательного медицинского страхования (69,4 %), платная медицинская помощь (61,5 %). Около половины опрошенных выполняют советы медицинских работников частично или вовсе пренебрегают ими, причем практически каждый второй родитель объясняет это материальными трудностями или отсутствием нужных документов.

Уровень заболеваемости детей из семей мигрантов по данным обращаемости (316,0 случаев на 100 детей) достоверно выше контрольной группы (218,0 случаев). Учитывая, что у многих детей из семей мигрантов отсутствуют медицинские документы (например, форма № 112), и данные о заболеваемости ребенка по обращаемости за медицинской помощью были получены при интервьюировании матерей, нам представляется, что достоверность метода изучения заболеваемости по данным обращаемости во многом проблематична. Видимо, количественный уровень заболеваемости детей из семей мигрантов нуждается в корректировке. Если учесть, что только 37,3 % родителей обращаются к врачу при любом заболевании ребенка, 38,6 % – только при тяжелом, а 3,4 % не обращаются вовсе, то уровень обращаемости 305,3 на 100 детей в 1 группе и 326,6 на 100 детей во 2 групп, представляется по меньшей мере в 2 раза ниже реальной заболеваемости.

Анализ уровней и структуры заболеваемости детей по классам болезней показывает, что уровень общей заболеваемости детей мигрантов и коренных жителей формируется в основном за счет болезней органов дыхания, которые занимают первое, доминирующее место среди прочих классов болезней и в количественном отношении формируется главным образом за счет ОРВИ.

В структуре заболеваемости детей мигрантов, особенно в возрасте от 1 до 3 лет, оказался довольно высоким удельный вес болезней обмена веществ и болезней крови, кроветворных органов и отдельные нарушения, вовлекающие иммунные механизмы.

У детей из семей мигрантов ОРВИ чаще, чем в контрольной группе, протекают с осложнениями и в 40 % случаев требуют госпитализации. Частота госпитализации детей основной группы в 2,5 раза выше, чем в контрольной. Это связано, с одной стороны, с невозможностью организации родителями адекватного ухода за больным ребенком, а с другой – тяжестью протекания патологического процесса. Чуть меньше половины родителей прибегают к врачебной помощи через 2–3 суток после появления первых симптомов заболевания, что, несомненно, утяжеляет течение процесса и способствует развитию различных осложнений.

Результаты углубленного осмотра детей семей мигрантов свидетельствуют о достоверно высоком уровне заболеваемости и морфофункциональных отклонений у детей мигрантов, чем у коренных жителей (261,3 и 133,3 случаев на 100 осмотренных детей, p < 0,001). Наиболее высокий уровень выявляемой патологии оказался у детей из основной группы в возрасте от 1 до 3 лет: он составил 274,6 случаев на 100 осмотренных детей.

Анализ результатов углубленного медицинского осмотра показал, что в структуре выявляемой патологии у детей обеих групп 1 место принадлежит болезням нервной системы. В контрольной группе они регистрируются практически в 2 раза реже, чем в основной, где этот показатель составил 42 на 100 осмотренных детей. Класс болезней нервной системы представлен перинатальным поражением ЦНС и его последствиями. Задержка НПР разной степени выраженности достоверно выше в семьях мигрантов (32,6 и 19,3 %, соответственно; p < 0,05). В группе детей от 1 до 3 лет на первый план выступает задержка речевого развития (в 6 раз выше по сравнении с коренными жителями, p < 0,001). На второе место по уровню и структуре заболеваемости вышли болезни обмена веществ (рахит, гипотрофия и т. д.) и болезни костно-мышечной системы и соединительной ткани. Следующую строчку в структуре распространенности заболеваний занимают болезни глаза и его придаточного аппарата (косоглазие, астигматизм, миопия), которые достоверно чаще встречаются у детей мигрантов (38,6 и 6,6 %; p < 0,001). Патология органов дыхания обнаруживалась в 6 раз чаще у детей из семей мигрантов. У каждого четвертого ребенка диагностирована гипертрофия небных миндалин различной степени, аденоиды 1–2 степени, вазомоторный ринит и т. д. Заболевания кожи и подкожной клетчатки (чаще всего атопический дерматит) достоверно чаще встречаются у детей первого года жизни в семьях мигрантов (p < 0,05). Диагностическая рубрика «болезни крови, кроветворных органов и отдельные нарушения, вовлекающие иммунный процесс» в основном представлена анемией различной степени выраженности. У детей в возрасте от 1 до 3 лет заболеваемость железодефицитной анемией в 6 раз выше, чем в аналогичной контрольной группе. Уровень инфекционных заболеваний достоверно выше в семьях мигрантов и представлен в основном туберкулезом, дизентерией, педикулезом.

Оценка физического развития детей первого года жизни показала примерно одинаковое количество детей с нормальным физическим развитием в изучаемых группах, в то время как в группе детей от 1 до 3 лет оно было достоверно меньше в семьях мигрантов по сравнению с коренными жителями (41,3 и 77,3 %). Дисгармоничное физическое развитие как вариант гипосомии и дефицит массы тела достоверно чаще встречается у детей первого года жизни в семьях мигрантов (12 и 1,3 %, соответственно; p < 0,001), гипосомия-нормотрофия – у детей в возрасте от года до трех (16 и 4 %; p < 0,001). В целом, в семьях мигрантов каждый восьмой ребенок имеет низкую массу тела и низкий рост либо низкую массу тела.

Ни один ребенок первого года жизни из семей мигрантов не относится к I группе здоровья. Основная часть детей обоих возрастных групп, как в семьях мигрантов, так и коренных жителей относится ко II группе здоровья. Не было зарегистрировано детей первого года жизни из семей коренных жителей с III–IV группой здоровья. Детей в возрасте от 1 до 3 лет с I группой здоровья было достоверно меньше в семьях мигрантов по сравнению с коренными жителями, а с Ш и IV группой здоровья больше. Это обусловлено довольно высоким уровнем заболеваемости и различных морфофункциональных отклонений у детей из семей мигрантов, который оказался в 2 раза выше такового в контроле и составил 261,3 (в контроле 133,3) случаев на 100 осмотренных.

Нами было проведено исследование КЖ детей мигрантов и коренных жителей. Несмотря на то, что КЖ – субъективный показатель, в данной возрастной категории опрос родителей, врачей или других доверенных лиц является единственной возможностью оценить физическое, эмоциональное и социальное благополучие ребенка.

Достоверных различий по общему баллу КЖ детей между ответами родителей-мигрантов и родителей коренных жителей не установлено. Педиатры, наблюдающие детей первого года жизни, оценивают их КЖ так же, как и родители, причем как в контрольной группе, так и в группе мигрантов – 3,7 ± 1,0 и 3,7 ± 1,1, соответственно. Полученные данные соответствуют результатам Европейского мультицентрового исследования по валидации опросника QUALIN, согласно которым у детей до года также не выявлено достоверных различий в ответах родителей и педиатров.

В группе детей от года до трех лет среди мигрантов при оценке КЖ выявлены противоречия между родителями и врачами. Педиатры оценивают КЖ детей мигрантов достоверно хуже, чем родители (3,5 ± 1,15 против 4,0 ± 0,94, p < 0,01) и хуже, нежели педиатры детей контрольной группы (3,5 ±,15 против 4,0 ± 1,06 соответственно, p < 0,01). В контрольной группе мнения врачей и родителей по оценке общего балла КЖ детей едино (соответственно, 4,0 ± 1,06 и 4,1 ± 0,95, p > 0,05). Возможно, педиатру проще оценить основные аспекты благополучия, касающиеся физического здоровья и нервно-психического развития детей первого года жизни, в то время как у детей от 1 до 3 лет значимую роль начинает играть психологический статус и социальное функционирование, о чем врач может быть мало осведомлен. Кроме того, важной причиной, на наш взгляд, является большая частота осмотров детей на первом году жизни, дающая педиатру большую информацию о жизнедеятельности ребенка.

Анализ КЖ детей первого года жизни по аспектам, отражающим различные стороны функционирования ребенка раннего возраста, показал достоверные различия между ответами родителей и педиатров по шкале «Семейное окружение». Отмечена общая для родителей и педиатров тенденция – самые высокие цифры зафиксированы по шкале «Поведение и общение» (4,1 ± 0,85 и 4,0 ± 1,1, соответственно), самые низкие – при оценке аспекта «Способность оставаться одному» (соответственно, 3,1 ± 0,99 и 3,0 ± 1,1), независимо от возраста ребенка. При этом по всем шкалам опросника для детей в возрасте от 1 до 3 лет, родители-мигранты с высокой степенью достоверности дают лучшие оценки КЖ, чем педиатры. В группе коренных жителей достоверных различий между ответами родителей и педиатров не выявлено ни по одному аспекту КЖ.

Сравнение показателей КЖ по шкалам в группе мигрантов и контрольной группе независимо от возраста детей по результатам ответов родителей показало достоверное различие с высоким уровнем значимости лишь по шкале «Семейное окружение». Родители-мигранты оценивают его ниже, чем родители контрольной группы (3,7 ± 0,93 и 4,3 ± 0,91, соответственно, p < 0,01), а педиатры, наблюдающие детей из семей мигрантов – еще ниже, чем родители (3,4 ± 0,92 против 3,7 ± 0,93, p < 0,05), а также ниже, чем педиатры контрольной группы (3,4 ± 0,92 против 4,1 ± 0,99, p < 0,01). Т. е., неблагополучное семейное окружение, характерное для большинства мигрантов, несмотря на отсутствие различий по общему баллу КЖ, все же на него влияет.

Проведенный факторный анализ по влиянию баллов ответов на разные вопросы на оценку респондентов выявил различия в значимости разных вопросов, вносящих наибольший вклад в оценку КЖ независимо от возраста, для родителей-мигрантов и родителей– коренных жителей. Так, в группе мигрантов наиболее существенными оказались следующие вопросы, относящиеся к шкалам «Поведение и общение» и «Семейное окружение», т. е. для родителей-мигрантов наиболее значимыми оказались именно эти аспекты КЖ их детей.

В контрольной группе наибольший вклад в результат оценки КЖ родителями внесли вопросы, представляющие все 4 шкалы опросника КЖ детей первого года жизни, т. е. родителям детей контрольной группы одинаково важны все стороны функционирования ребенка. В выявлении значимых вопросов для родителей разных групп отмечается общая тенденция: незначительный вклад вопросов, касающихся соматического здоровья ребенка. Возможно, это объясняется тем, что абсолютное большинство детей относятся ко II группе здоровья, и их физическое функционирование не так беспокоит родителей.

В группе мигрантов педиатры оценивают КЖ детей ниже, чем родители, по всем шкалам опросника. В контрольной группе – только по шкале «Семейное окружение», что может свидетельствовать о недооценке благополучия детей из семей мигрантов с точки зрения наблюдающего их педиатра либо недостаточной информации о ребенке.

Для родителей детей из разных групп наблюдения значимыми оказались разные вопросы в опроснике, в то время как у педиатров была выявлена однородность вопросов по значимости.

Таким образом, анализ проведенного первого в стране клинико-социального исследования здоровья детей раннего возраста из семей мигрантов убедительно свидетельствует о необходимости пристального внимания к этой категории детей как медицинских, так и социально-правовых работников, коренной концептуальной перестройке существующих в настоящее время Федеральных миграционных программ.

Данные, характеризующие условия и образ жизни семей мигрантов, состояние здоровья и качество их жизни позволили обосновать необходимость создания и разработать основные принципы функционирования службы медико-социального патронажа, выделить группы риска повышенной заболеваемости среди детей мигрантов.

Одним из элементов эффективной организации медико-социальной помощи этим детям на современном этапе может быть внедрение в жизнь Программы медико-социального сопровождения семей мигрантов, имеющих детей раннего возраста. В рамках Программы должно планироваться своевременное выявление и учет семей мигрантов, имеющих детей раннего возраста и относящихся к группе риска по неблагоприятным материально-бытовым условиям жизни. С целью оказания юридической, социально-психологической и педагогической помощи необходимо своевременное информирование родителей о характере деятельности социальных, медицинских и юридических учреждений, содействие в трудоустройстве, снятии стресса и кризисного психофизического состояния. Важной частью функционирования Программы является проведение первичного медицинского осмотра детей для предупреждения инфекционных и паразитарных заболеваний, возможность обеспечения детей раннего возраста специализированной помощью на базе профильных стационаров, а детям первого года жизни – бесплатного питания. Необходима обязательная типологизация родителей и их детей по наличию социально-обусловленных болезней: туберкулез, гепатит, ВИЧ-инфекция, заболевания передающихся половым путем, алкоголизм, наркомания.

Для функционирования Программы целесообразно образование служб медико-социального патронирования или сопровождения семей мигрантов, которые должны находиться на базе детской поликлиники. В их состав необходимо введение юриста или представителя ФМС в качестве руководителя службы, врача-педиатра, социально-патронажных сестер, психолога. Служба должна работать в тесном контакте с ФМС, с центрами занятости населения, биржами труда и т. д., благотворительными и религиозными организациями. Важно определить механизмы социального партнерства органов государственной власти и некоммерческих общественных организаций в оказании помощи детям, находящимся в трудной жизненной ситуации.

На федеральном уровне необходимо рассмотреть вопрос о целесообразности создания единого государственного органа, ответственного за координацию деятельности и осуществления контроля для оказания медико-социальной и правовой помощи семьям мигрантов, имеющих несовершеннолетних детей (детей раннего возраста).

Конечной целью Программы является соблюдение права ребенка на здоровье на основании соблюдения Конституции РФ, Международной конвенции о правах ребенка, принципов медицинской этики и деонтологии.

Очерк 21

Проблемы самосохранительного поведения подростков

В. Ю. Альбицкий, Н. И. Макеев, Е. В. Антонова

Большое количество исследований последнего десятилетия посвящено здоровью подростков. Столь пристальное внимание к данной проблеме объясняется как ее масштабами и характером прогрессирования, так и отсутствием эффективных путей оздоровления данного контингента.

В связи с этим было решено заложить в основу проведенных в Научном центре здоровья детей РАМН исследований гипотезу о том, что тенденции моды в значительной мере определяют образ жизни современного подростка а, следовательно, и его здоровье (Макеев Н. И., 2010; Антонова Е. В. 2011). Если с помощью авторитетных для подростка информационных источников (интернет, СМИ, популярные молодежные издания) заложить возможность донести до него лозунг, что «курить уже не круто» или «курят только лохи» это будет иметь куда более значительный эффект, чем воспитание ЗОЖ методами традиционной педагогики.

Специфика выбранного лейтмотива определила необходимость создания принципиально нового исследовательского инструмента. Им стала анкета по изучению здоровьесберегающего поведения подростков.

Анкета в первой части включает в себя блок вопросов по изучению традиционных параметров здоровьесберегающего поведения. Вторая часть направлена на выявление склонности подростков к реализации различных форм девиантного поведения.

Первый блок составлен на основе ранее использованных в медицинских исследованиях опросников (Нефедовская Л. В., 2003; Садыкова Т. И., 2007; Поздеева Т. В., 2008).

Ряд немаловажных вопросов пришлось убрать, ибо опыт проведения подобных исследований позволяет утверждать, что количество правдивых ответов у представителей данной возрастной группы ничтожно мало. Некоторую часть деликатных вопросов необходимо было оставить, т. к. их анализ представлял принципиальную ценность для оценки здоровьесберегающего поведения. В этом случае вопросы были переформулированы и распределены по анкете таким образом, чтобы максимально скомпенсировать возможную негативную реакцию и усталость респондентов.

Анкета составлена в форме тестовых вопросов с предложенными вариантами ответов. На некоторые вопросы разрешается дать более одного ответа. После предварительной апробации мужского и женского варианта на 15‑летних школьниках стало очевидно, что будет логичней сократить количество вопросов, чтобы фактор усталости не сказался на достоверности. Также было отмечено, что девочки относятся к заполнению анкет более ответственно, но им сложно отказаться от коллегиального обсуждения, несмотря на то, что это запрещено инструкцией.

Вопросы об отношении подростков к собственному здоровью наиболее важны и безопасны с точки зрения возможных негативных реакций, поэтому было решено поместить их в начало анкеты. Несмотря на то, что вопросов всего 9, они дают обширную информацию по исследуемой проблеме.

Опросник составлен для подростков в возрасте 15–17 лет, ориентируясь на теорию Д.Б. Эльконина. Приоритетным направлением развития в этом возрасте является учебно-профессиональное самоопределение, поэтому в большинстве вопросов об отношении к здоровью стоят ценностные категории, соответствующие данному направлению развития. Таким образом, допускается возможность рассматривать здоровье в прикладном значении.

Далее следуют вопросы о медицинской активности и информированности. Они выявляют частоту обращаемости к врачу, повод, причины необращаемости, уровень самооценки знаний о профилактике различных заболеваний.

Вопросы по поводу отношения к физической культуре и спорту составлены максимально просто, без необходимости ранжирования ответов в таблицах. Это сделано, чтобы компенсировать усталость и избежать эффекта «зависания».

Отношение к употреблению алкоголя и психоактивных веществ является одним из самых емких и трудноизучаемых параметров здоровьесберегающего поведения. Этому разделу посвящено 16 вопросов. Изучается частота употребления алкоголя, вид предпочитаемых спиртных напитков, причины их употребления. 10 Вопросов посвящено проблеме курения. Столь серьезное внимание к данному вопросу неслучайно. Наряду с информацией, касающейся одного из серьезнейших поведенческих факторов риска для здоровья, мы получаем данные о возможном влиянии негативного родительского примера. В том случае, если родители злоупотребляют алкоголем или наркотическими веществами, подростки часто отказываются это подтвердить. Однако, информацию о том, курят ли их родители, и как это влияет на поведение самих подростков, получить можно.

Вопросы об употреблении подростками наркотических веществ были составлены только в сослагательной форме. Целью было не получение информации о том, какой процент подростков постоянно употребляет наркотики, а оценка общей ситуации по данной проблеме. Получить достоверную информацию, используя прямые вопросы по интересующим исследователя проблемам, не представляется возможным, когда проблемы эти носят социально нежелательный характер либо затрагивают сферу личных авторитетов. Причем недостоверные ответы могут быть как положительными, так и отрицательными. Если подросток испытывает давление социокультурных норм, стыд, боится наказания, он может дать недостоверный отрицательный ответ. С другой стороны, если он идентифицирует себя с субкультурами, – пример человека, принимающего наркотики, употребляющего алкоголь, курящего либо ведущего сексуально-активный образ жизни может быть авторитетным, даже если сам подросток такое поведение не реализует. В этом случае испытуемые могут давать недостоверные положительные ответы, и мы получим гипердиагностику проблемы. Многие исследователи для разрешения подобных ситуаций предлагают заполнять анкеты анонимно. Это повышает достоверность полученной информации, но де до той степени, при которой есть смысл проводить ее анализ.

Репродуктивное поведение оценивалось по следующим параметрам: отношение к добрачным сексуальным контактам, отношение к абортам, репродуктивные установки и т. д. Прямые вопросы касательно личной сексуальной активности решено было в анкету не включать.

В конце первой части анкеты предлагается ответить на ряд дополнительных вопросов: сколько времени ребенок проводит за компьютером и телевизором, что является основным объектом его внимания, сколько времени у него остается на то, чтобы гулять на свежем воздухе и т. п.

Второй блок представляет собой авторский стандартизированный тест-опросник, предназначенный для измерения готовности (склонности) подростков к реализации различных форм отклоняющегося поведения. Шкалы опросника делятся на содержательные и служебную. Содержательные шкалы направлены на измерение психологического содержания комплекса связанных между собой форм девиантного поведения, т. е. социальных и личностных установок, стоящих за этими поведенческими проявлениями. Служебная шкала «социальной желательности» предназначена для измерения предрасположенности испытуемого давать о себе социально-одобряемую (недостоверную с точки зрения социального одобрения, «желательности») информацию и оценки достоверности результатов опросника в целом.

Таким образом, разработанная анкета является оригинальной методикой изучения реального и возможного здоровьесберегающего поведения у подростков, представляющей собой продукт междисциплинарной интеграции психологии, социологии и медицины. Выражаем признательность психологу, к.п.н. А. В. Цветкову, а также психологам А. М. Кушталовой и О. М. Бойко за помощь при разработке анкеты.

Анкетирование родителей проводилось с целью медико-социальной характеристики семей, определения семейных факторов, влияющих на состояние здоровья подростков. Анкета для родителей подростка является сокращенным вариантом анкеты, использованной в исследовании Т. И. Садыковой. Она содержит 28 вопросов с предложенными вариантами ответов и 2 вопроса, на которые предлагается ответить своими словами. Вопросы направлены на выявление семейных факторов риска для здоровья подростков.

При разработке анкет были соблюдены технико-организационные и этические требования, принятые в социологических и социально-гигиенических исследованиях.

Второй этап исследования проводился в 5 общеобразовательных школах г. Жуковского. Объектом исследования стали учащиеся 9–11 классов, всего 310 человек. Заполнение анкет проводилось удаленно. Испытуемые получали анкеты на дом и на следующий день приносили заполненные в школу. Данный способ организации проведения исследования был выбран как в силу технических ограничений (на заполнение анкеты в среднем уходит 30–40 мин, что в условиях школы означало бы отменить минимум по одному уроку у каждого респондента), так и в силу аспектов психологического комфорта, которого можно было добиться относительной или полной физической изоляцией испытуемых во время работы с анкетой. Результатом стало повышение уровня достоверности собранной информации при значительном несоответствии количества розданных и полученных в заполненном виде анкет. Подростковые и родительские анкеты раздавались на уроках, инструкция и рекомендации по их заполнению, мотивационные аспекты для участия в исследовании озвучивались устно. Все анкеты на титульном листе содержали графы для внесения информации о респондентах, а также краткую инструкцию. Из 450 анкет в пригодной для обработки форме было собрано 310 подростковых анкет и 150 родительских.

Были изучены основные параметры здоровьесберегающего поведения подростков, проведен анализ предрасположенности подростков к реализации различных форм девиантного поведения, определен уровень фактора «социальной желательности» и сопоставлен с результатами ответов на наиболее деликатные вопросы, изучены социально-психологические особенности семей подростков, организация режима дня, отношение родителей к различным вариантам отклоняющегося поведения подростков и др.

Отношение подростков к собственному здоровью

Для определения значения здоровья как ценностной категории, подросткам было предложено пронумеровать различные жизненные ценности в порядке увеличения их значимости. Здоровье оказалось на лидирующем месте в системе ценностей у большинства испытуемых, причем у девочек чаще. Однако при интерпретации полученных результатов необходимо отметить: подростки были информированы о том, что исследование проводится Научным центром здоровья детей РАМН. Это могло способствовать искажению результатов у лиц с предрасположенностью давать о себе социально-одобряемую информацию. Сопоставление системы ценностей подростков с данными по шкале «социальной желательности» (предрасположенности давать о себе недостоверную информацию) показало, что девочки с высокими показателями «социальной желательности» в большинстве случаев отводят здоровью первое место. У мальчиков такой зависимости установлено не было.

Невозможность в достаточной мере уделять внимание своему здоровью подростки мужского пола в большинстве случаев связывают с ленью. Девочки в качестве доминирующий причины отмечают нехватку времени (36,7 % ответов против 21,9 % ответов мальчиков, p < 0,01).

Медицинская активность подростков

Под медицинской активностью понимается отношение к своему здоровью и здоровью других людей, выполнение медицинских предписаний и назначений, гигиенических рекомендаций, норм, правил посещения лечебно-профилактических учреждений и работы самих учреждений и других видов деятельности человека, группы, населения, связанных со здоровьем.

Большинство мальчиков и девочек (47 и 52,5 %, соответственно) обращаются за медицинской помощью 1–2 раза в год. По результатам нашего исследования не было выявлено достоверных различий между возрастом испытуемых и частотой обращений за медицинской помощью.

Более половины родителей в случае заболевания их ребенка обращается за медицинской помощью в поликлинику по месту жительства. Оставшаяся часть предпочитает иные способы получения медицинской помощи.

Одним из важнейших атрибутов медицинской активности является своевременность обращений за медицинской помощью. Большинство мальчиков и девочек обращаются за медицинской помощью при значительном ухудшении состояния здоровья (46,6 мальчиков, 57,1 % девочек). Доля подростков, которые обращаются за медицинской помощью в первые сутки заболевания, не превышает 13 %.

Независимо от пола основными причинами низкой обращаемости за медицинской помощью являются редкость заболеваний (43,8 % мальчиков, 33,8 % девочек), уверенность, что испытуемые сами знают, как нужно лечиться (24,7 % мальчиков, 22,5 % девочек) и боязнь очередей (13 % мальчиков и 17,8 % девочек).

Отношение подростков к физической культуре и спорту и особенности их двигательной активности

Физическая культура и спорт являются социально значимыми видами деятельности, отвечают потребностям формирующейся личности и обеспечивают ее успешную социализацию.

Независимо от пола, большинство опрошенных респондентов занимаются спортом несколько раз в неделю (41,6 % мальчиков, 51,7 % девочек). Среди мальчиков достоверно больше (p < 0,05), по сравнению с девочками, доля тех, кто занимается спортом ежедневно и меньше тех, кто занимается спортом очень редко.

Как правило респонденты обоего пола вообще не делают утреннюю гимнастику (59,9 %) и менее 5 % делают ежедневно. В целом мальчики делают утреннюю гимнастику чаще, чем девочки.

Большое влияние на ограничение двигательной активности оказывает работа за компьютером и просмотр телевизионных передач. В основном подростки смотрят телевизор менее часа в день, в то же время не менее 12 % уделяет этому занятию больше 4 ч ежедневно. Мальчики чаще предпочитают развлекательные телепрограммы, а девочки – музыкальные.

Большинство подростков (39,1 % мальчиков 32,8 % девочек) проводят за компьютером от 2 до 4 ч ежедневно и около 1/4 тратят на это более 4 ч. При сравнении этих результатов с данными по шкале «склонность к реализации аддиктивного поведения» было выявлено, что мальчики, которые проводят за компьютером более 2 ч в день, превышают средний уровень по данной шкале в 20 % случаев, а те, кто проводит за компьютером до 2 ч в день – всего в 5,2 % (p < 0,001). У девочек подобных взаимосвязей зафиксировано не было. При занятиях с компьютером мальчики отдают предпочтение интернету и компьютерным играм, а девочки – интернету и работе над домашним заданием.

Отношение к употреблению психоактивных веществ

Высокая степень распространенности употребления психоактивных веществ говорит о неэффективности существующих методов борьбы с данными вредными привычками и о необходимости поиска новых комплексных подходов к профилактической работе с учетом возрастно-психологических особенностей подростков.

Опыт «знакомства» с алкоголем подтвердили более 66 % мальчиков и 80 % девочек (p < 0,05). Необходимо отметить значительное превышение доли девочек, подтвердивших факт употребления хотя бы раз алкоголя. Тем не менее, чаще употребляют алкоголь мальчики (более 1 раза в нед). Большинство подростков (30,1 %) в алкоголе привлекает возможность расслабиться, отвлечься от проблем. Девочкам чаще помогает освободиться от неуверенности в себе (11,8 % девочек, 7,7 % мальчиков), а мальчикам дает легкость при общении со сверстниками (20 % мальчиков и 11 % девочек, p < 0,05).

Изучение предпочтений к различным видам алкогольных напитков выявило высокую распространенность частого употребления слабоалкогольного пива мальчиками (14,7 %), сухих и полусладких вин девочками (8,1 %).

Курение представляет собой не менее опасное явление в подростковой среде, т. к. имеет еще большую, чем употребление алкоголя, распространенность. Пробовали курить более 50 % опрошенных подростков. Большинство девочек впервые пробовали курить в возрасте 14–15 лет, а для большинства мальчиков «знакомство» с курением произошло до 12 лет. Почти каждый десятый юноша признавал, что курит регулярно. Процент регулярно курящих девушек составил 5,8 %. При этом значительно большее количество девушек ответили, что курят «от случая к случаю».

Среди опрошенных нами подростков более 15 % мальчиков и 12 % девочек пробовали курить наркотические вещества, причем более 2 % респондентов делали это много раз. Почти 5 % мальчиков и 0,6 % девочек (p < 0,05) пробовали вдыхать наркотические вещества через нос. Таблетки, содержащие наркотические вещества, пробовали употреблять 1,5 % подростков. Ни один из опрошенных не подтвердил употребления внутривенных наркотических веществ.

Репродуктивное поведение

Репродуктивное поведение предполагает систему действий и отношений, опосредующих рождение или отказ от рождения ребенка в браке или вне брака. Ведущие составные репродуктивного поведения – сексуальное поведение, репродуктивная установка, регулирование рождаемости.

Большинство подростков (53,7 % мальчиков и 77,5 % девочек) считают, что добрачные сексуальные отношения допустимы только с любимым человеком. При этом девочки чаще считают сексуальные отношения «вообще недопустимыми», а мальчики достоверно чаще (p < 0,001) отмечают возможность таких отношений «с любым понравившимся человеком». Были установлены положительные корреляционные связи с результатами по шкале склонности к реализации аддиктивного (зависимого) поведения. Данная шкала отражает предрасположенность испытуемого к уходу от реальности посредством изменения своего психического состояния, о склонностях к иллюзорно-компенсаторному способу решения личностных проблем. Кроме того, высокие показатели по данной шкале свидетельствуют об ориентации на чувственную сторону жизни, о наличии «сенсорной жажды», о гедонистически ориентированных нормах и ценностях. Между отношением к добрачным сексуальным контактам и уровнем склонности к реализации аддиктивного поведения была также обнаружена прямая сильная взаимосвязь (r = 0,94 для мальчиков; r = 0,83 для девочек). Чем свободнее подростки относятся к сексуальным отношениям до брака, тем выше уровень их предрасположенности к реализации аддиктивного поведения. Необходимо отметить, что количество мальчиков с высоким уровнем аддикции приблизительно в 4 раза превысило количество девочек, что непосредственно коррелирует со значительно более низким уровнем сексуальной культуры.

Большинство подростков информацию о сексуальных отношениях получает из средств массовой информации (29,7 %), несколько менее популярны «подруги и друзья» (25,2 %), а родители и медицинские работники авторитетом в данном вопросе практически не пользуются. Причем социальная реклама, культурные и познавательные телепрограммы подростками в большинстве случаев игнорируются. Предпочтение отдается развлекательным (38,1 %) и музыкальным передачам (33,6 %).

Следствием такого информационного воздействия является не только навязывание модных форм сексуального поведения, но и специфического отношения к проблеме аборта. По результатам исследования более 18 % девочек убеждены, что не нужно сохранять нежелательную беременность и чуть более 40 % считают, что беременность нужно сохранять «в любом случае».

Медико-социальный портрет семей подростков

Из обследованных семей подростков, семьи медико-демографического риска составили 42,5 %. Преобладающее большинство (48,3 %) составили мононуклеарные семьи. Образовательный уровень родителей достаточно высок: 52 % имеют высшее образование, 44,7 – среднее специальное образование, 3,3 % имеют образование не выше среднего. Результаты анализа жилищно-бытовых условий показали, что все обследованные семьи проживают в благоустроенных квартирах со всеми удобствами. Однако для 3,7 % семей размер жилой площади на одного члена семьи не достигает 6 м^2, 29,4 % имеют на одного члена семьи 6–9 м^2. Среднемесячный доход на одного члена семьи в 4,3 % находится на уровне меньше прожиточного минимума; у 39,1 % семей – на уровне прожиточного минимума; в 52,9 % – выше прожиточного минимума, а в 3,6 % – значительлно выше прожиточного минимума. Большинство родителей (66,4 %) оценили психологический климат в своей семье как «хороший»; 16,8 % считают его «удовлетворительным»; 15,4 % оценили его как «отличный» и 1,4 % считают его «плохим». В общей сложности 13,8 % родителей отмечают, что в их семьях конфликты отсутствуют полностью. Почти 60 % родителей ответили, что в их семьях есть курящие. Особое внимание стоит уделить тому, что в 24,4 % семей допускается курение в жилом помещении, причем из них в 48,6 % случаев «иногда курят члены семьи», в 42,9 % – «иногда курят гости» и в 8,6 % семей курение в жилом помещении происходит «постоянно».

Готовность к проявлению отклоняющегося поведения

Большая часть подростков показала высокую готовность к реализации различных форм девиантного поведения. Данное явление при условии активизации пропаганды деструктивных форм поведения может служить одним из важнейших факторов, угрожающих здоровью молодого поколения. Результаты проведения подобных исследований могут иметь наибольшее стратегическое значение в преддверии экономических, природных, социальных и, главным образом, культурных метаморфоз в качестве инструмента для прогнозирования особенностей ответной поведенческой активности среди молодежи. Выявлены значительные гендерные различия как в уровне склонности к реализации различных форм девиантного поведения, так и в уровне значимости социально-ориентированных норм и ценностей, что диктует необходимость применения дифференцированных методов воспитательной работы с подростками разного пола.

Таким образом, проявилась необходимость самого пристального внимания не только к внешним проявлениям девиантного поведения, что обычно и изучается в большинстве медицинских исследований, но и к внутренним детерминантам этого поведения – истинной неосознанной его мотивации. Именно поэтому на первом этапе работы с подростками в рамках программ по формированию здоровьесберегающего поведения и здорового образа жизни должна проводиться тщательная и глубокая психодиагностика с изучением максимально возможного числа доступных для измерения психологических параметров.

На основе системного анализа результатов проведенного исследования были разработаны методические рекомендации по формированию навыков здоровьесберегающего поведения у подростков. Необходимость такого подхода обусловлена тем, что при избытке внимания к проблеме оздоровления данного контингента, действенных, эффективных рекомендаций по формированию здорового образа жизни на сегодняшний день разработано очень мало. Сложившаяся ситуация диктует необходимость взглянуть на проблему с иного ракурса, в чем, безусловно, потребуется помощь представителей смежных дисциплин, в частности психологов.

Основные причины неэффективности традиционных методов воспитания здорового образа жизни у подростков

Основным проявлением подростковой эксцентричности является конфликт между их миром и миром взрослых. Поиск способов разрешения этого конфликта позволит подойти к созданию принципиально нового в медицинской практике инструмента формирования и поддержания здоровья подростков.

Что же происходит с человеком, получившим за относительно короткий промежуток времени огромное количество совершенно нового для него чувственного опыта? Подросток, обобщая (по мере способностей) все то, что с ним происходит, безусловно, верит и чувствует, что его опыт уникален. Родители, как правило, не способны вовремя отреагировать на происходящие с их ребенком изменения и проявить необходимое понимание, т. к. сами в большинстве случаев забыли этот опыт и чувства, его сопровождающие.

Одним из ярчайших примеров, наглядно доказывающих правомерность этих слов, являются результаты проведенного нами исследования. В завершении исследовательской анкеты, в самом конце психологического раздела, посвященного изучению склонности к реализации девиантного поведения, был предложен следующий вопрос: «Какие перемены, по Вашему мнению, должны произойти, чтобы Вам было легче достичь того, к чему Вы стремитесь в жизни?». Ответ предполагался в свободной форме.

Большой процент (достаточно большой, чтобы достоверно констатировать наличие закономерности) респондентов ответили, что хотят, чтобы родители их понимали. Поэтому одним из важнейших разделов разработанных нами рекомендаций является работа с родителями, но об этом подробно будет написано ниже.

Если необходимо добиться, чтобы подросток реализовывал одни формы поведения и не реализовывал другие, нужно вызвать у него чувство, что его понимают. Это необходимое и обязательное условие эффективности любых воспитательных мероприятий для детей подросткового возраста. Результаты нашего исследования прямо наводят на эту мысль и делают ее ключевым элементом настоящей работы.

Вместе с тем, очень важно остановится на еще одном аспекте, который самым непосредственным способом связан с реально реализуемыми формами поведения. Речь пойдет о ценностно-потребностной сфере, о том, что определяет мотивацию. Выявить истинный характер ценностной ориентации подростка, значит спрогнозировать возможные варианты реальной поведенческой активности.

В связи с этим вторым по важности условием эффективности при реализации воспитательных мероприятий является обращение к истинным ценностям и потребностям подростков. Работа с ценностно-потребностной сферой является основой, и эффективность самих мероприятий будет напрямую зависеть от успешности этой работы: метаморфоза ценностной системы подростка.

Рекомендации по формированию навыков здоровьесберегающего поведения у подростков

Реализация здоровьесберегающего поведения требует приложения значительных волевых усилий, а основным залогом устойчивости такого поведения является формирование у подростка личной потребности в его результатах. Объектом, на который ориентирована деятельность методики, направленной на формирование навыков здоровьесберегающего поведения, является сознание подростка, его личность, мировоззрение, потребности и т. д., поэтому воспитательные задачи подобного уровня должны решаться только специалистами-психологами соответствующего профиля с учетом специфических особенностей контингента, составляющего целевую аудиторию.

Консолидация между структурами образования и здравоохранения с целью реализации здоровьесберегающих программ является необходимым условием для их эффективного функционирования.

Разработка информации о той форме поведения, которая будет оптимальной в каждом конкретном случае, исходом реализации которого должно стать улучшение уровня здоровья подростка, является прерогативой медицинского работника. Обеспечение эффективности восприятия этой информации, что и будет соответствовать реализации предложенных форм поведения, должно возлагаться на психологов. Однако этим их роль не ограничивается. Формирование ценностного отношения к здоровью, определенного образа мышления, взаимоотношения с окружающей средой с позиций ЗОЖ, правильной реакции на внешние информационные воздействия, мотивации и потребности в здоровом образе жизни – все это задача профессиональных психологов, имеющих достаточный для участия в программе уровень валеологических знаний.

Основные принципы воспитательной работы

К сожалению, говорить у какой-то унифицированной модели работы с применением конкретных психологических техник, которые позволят в определенные сроки возбудить у подростка чувства понимания и доверия, не приходится.

Большинство существующих здоровьесберегающих программ в качестве основного педагогического приема используют возможность активного участия самих подростков при проведении тренинговых занятий. Концептуальной основой таких программ является формирование у подростка социально-ориентированной системы ценностей в процессе познавательной, спортивно-оздоровительной, игровой и трудовой деятельности в коллективе.

Метод совместного решения проблем является основным отличительным звеном предлагаемой программы.

В рамках тренинговой деятельности должны быть реализованы основные принципы гуманистической психологии, которые наилучшим образом зарекомендовали себя при работе с подростками.

Работа ведущего в процессе строится на уже существующих методах, используемых в практической психологии, а также на их модификациях, разработанных на основе текущего опыта. Таким образом, методическая основа представляет собой гибкую, постоянно развивающуюся и изменяющуюся в зависимости от внешних условий и особенностей контингента систему.

Первый этап методики – «сортировка». Заключается в разделении учащихся на группы в зависимости от личностных характеристик, состояния ценностно-волевой сферы, доминирующих потребностей, результатов по шкале курабельности и т. д. Он предполагает комплексное медико-психологическое обследование с последующим формированием учебных групп. Результаты обследования должны заноситься в специальную карту, которая будет в дальнейшем использована при оценке эффективности реализации программы. Также на первом этапе формируется расписание занятий, причем в начале работы для этого должны быть выделены обязательные учебные часы.

Второй этап – «привязка». Необходима исключительно для формирования устойчивой личной потребности у подростков в добровольном регулярном посещении занятий. Никаких других целей не предусматривает. Длительность зависит от мастерства и квалификации ведущего, правильности подбора членов группы. Исходом данного этапа должна стать замена обязательных занятий факультативными. Методическая основа – ролевые игры.

Третий этап – «формирование здоровьесберегающего поведения». Важнейший этап создания необходимого уровня мотивации для реализации форм поведения, требующих приложения личного волевого потенциала. Большинство подростков еще не столкнулись с жизненными ситуациями, которые способствуют формированию определенного взгляда на собственное здоровье, свойственного людям старшего поколения. Результаты проведенного исследования свидетельствуют об осознании подростками высокой ценности здоровья. Однако адекватной здоровьесберегающей поведенческой активности они не проявляют. Социально-детерминированные ценностные воззрения подростков не отражают их истинных потребностей и не могут использоваться ведущими в качестве основного мотивирующего элемента. На данном этапе, на основе баланса индивидуальной и групповой работы формируются устойчивые навыки здоровьесберегающего поведения у подростков. Они должны быть гармонично вписаны в существующую систему ценностей каждого члена группы и направлены на удовлетворение его личных потребностей. Таким образом, в этот период происходит не воспитание ценностного отношения к здоровью, а создание модного авторитетного образа здоровья как основного мотивирующего звена для реализации навыков здоровьесберегающего поведения.

Четвертый этап – «воспитание ЗОЖ». Самый сложный и длительный. Здесь происходит сопоставление ценностных систем, их переориентация и социализация, воспитание здорового образа жизни как единственно успешного средства саморазвития в современном мире.

Таким образом, результаты предпринятого исследования позволили создать новый подход к оздоровлению детей подросткового возраста.

Все вышеизложенное достаточно убедительно, на наш взгляд, говорит о том, что внедрение новых, научно обоснованных технологий по формированию самосохранительного поведения подростков – актуальнейшая задача. Без ее решения трудно, а, может, и невозможно добиться реального успеха в сохранении и укреплении здоровья детей подростковоговозраста.

Очерк 22

Черепно-мозговая травма у детей: эпидемиологические и социальные особенности

Л. М. Рошаль, В. Ю. Альбицкий, С. А. Валиуллина, Ж. Б. Семенова, Е. А. Шарова

Черепно-мозговой травматизм в настоящее время является актуальной проблемой не только здравоохранения, но и любой общественной системы в целом. Травматические повреждения головного мозга впервые со времен Второй мировой войны признаны в мире проблемой государственного здоровья. Высокая заболеваемость и смертность, прежде всего среди молодой трудоспособной части населения, выводят эту патологию за рамки медицинских проблем и ставят в ряд наиболее социально значимых. Ежегодно в мире от черепно-мозговой травмы (ЧМТ) погибает 1,5 млн человек, а 2,4 млн становятся инвалидами. Частота встречаемости в среднем составляет 3–4 на 1000 населения [6, 23, 15, 20].

По оценочным данным ежегодно до 1,5 млн людей в США получают несмертельные ЧМТ. Выжившие после ЧМТ несут серьезные личностные потери, включая нарушения когнитивных и профессиональных функций, разрушение семей и серьезные финансовые расходы. В мире подсчитано, что на 100 000 человек населения 200–300 человек имеют значительную нетрудоспособность как следствие ЧМТ [19, 22]. По данным Л. Б. Лихтермана (2000), в России ежегодно ЧМТ получают около 600 тыс. человек, 50 тыс. из них погибают, а еще 50 тыс. становятся официальными инвалидами. Число инвалидов вследствие повреждении мозга к концу ХХ в. достигло в России 2 млн человек, в США – 3 млн, а во всем мире – около 150 млн человек.

Масштабность такого грозного явления объясняется современными темпами концентрации населения в городах, насыщаемостью транспортом и увеличением скорости его движения, неблагоприятной экономической ситуацией, сложной криминогенной обстановкой. Вместе с тем, причины черепно-мозгового травматизма значительно разнятся в зависимости от социальных, географических, погодных, демографических и иных факторов. Так, например, в США, странах западной Европы первое место занимает автомобильная травма, в Тайване – мотороллерная, в Шотландии – падения, в России – нападения и т. д. [6, 24].

ЧМТ занимает лидирующее место среди всех травм в детском возрасте, обусловливая высокий уровень заболеваемости, смертности, госпитализации. Она также является одной из основных причин возникновения тяжелых неврологических и психических расстройств у детей, требующих длительного лечения и реабилитации [2, 3, 7, 9].

По данным судебно-медицинской экспертизы, смертность детей от ЧМТ составляет 27,7–32,2 % в общей структуре детской смертности [14], а среди госпитализированных по поводу ЧМТ летальность может достигать 38 % и выше [12].

Анатомо-физиологические особенности детского организма часто обусловливают несоответствие между степенью тяжести ЧМТ и их проявлениями, особенно у детей раннего возраста. Несмотря на преобладание легкой ЧМТ, в 60–80 % случаев обнаруживают различные ее последствия [1].

Сегодня в быстро меняющемся и насыщенном информационными технологиями мире поражение познавательных возможностей человека при ЧМТ является не менее важным, чем нарушение соматического здоровья как для получившего ее, так и для всего общества [5, 13, 21].

Основой разработки мультидисциплинарных программ по минимизации потерь общества от ЧМТ являются клинические и социально-эпидемиологические исследования, направленные на: а) выяснение частоты встречаемости ЧМТ в данной популяции населения; б) определение роли различных факторов риска в возникновении травм головного мозга; в) разработку путей профилактики и осуществления комплекса организационных мероприятий, обеспечивающих совершенствование специализированной помощи данному контингенту пострадавших среди населения, проживающего на определенной административной территории [10].

Без проведения специальных исследований, направленных на изучение ЧМТ, ее эпидемиологической составляющей и социальных аспектов, невозможно выяснить ее взаимосвязь с различными факторами среды, определить распространенность и причинно-следственные закономерности, выбрать первоочередные действия при осуществлении тех или иных профилактических программ.

Целью таких исследований является организация научно-обоснованной системы профилактики травм головы, устранение или уменьшение факторов риска их возникновения и совершенствование медицинской помощи с целью улучшения исходов травматических повреждений мозга [11, 15].

Для оценки сложившейся в России ситуации в отношении эпидемиологических особенностей черепно-мозгового травматизма у детей изучены основные тенденции заболеваемости и смертности детей в результате травмы головы за 2003–2008 гг.

Понятие травмы головы несколько шире, чем собственно ЧМТ, и включает в себя, согласно Краткой номенклатуре причин смерти 1999 г., основанной на МКБ-10, коды S00–S09. Смертность от ЧМТ в данных государственной статистики отдельно не представлена, поэтому анализу подверглась смертность детей от всех травм головы, куда входит и ЧМТ.

Анализ показал, что доля детей в возрасте 0–17 лет в структуре смертности всего населения от травм головы составляет около 5 %. В структуре смертности детей в возрасте 0–17 лет от травм и отравлений в целом на долю травм головы приходится около 22 %, а в структуре младенческой смертности – около 16 %.

Рисунок 13. Смертность детей 0–17 лет в РФ от травм, отравлений и др. и от травм головы в 2003–2008 гг. (на 100 тыс. населения)

С 2003 по 2008 г. на фоне общего снижения (на 25 %) смертности детей от травм, отравлений и некоторых других последствий воздействия внешних причин уровень детской смертности от травм головы снизился на 30 % и составил 6,6 на 100 тыс. детского населения указанного возраста (рис. 13). В структуре смертности имеют место гендерные различия. Смертность мальчиков от травм головы изначально в 1,8 раза превышала таковую у девочек, но к 2008 г. это различие стало несколько меньше. За анализируемый период уровень смертности от травм головы у мальчиков снизился в 1,5 раза, тогда как у девочек – на 30 %. К 2008 г. показатели смертности у мальчиков и девочек составили соответственно 8,0 и 5,0 на 100 тыс. детского населения в возрасте 0–17 лет (рис. 14).

Рисунок 14. Смертность детей 0–17 лет в РФ от травм головы в 2003–2008 гг. (на 100 тыс. населения)

Несколько иная динамика отмечалась в структуре младенческой смертности. Снижение ее уровня в целом от травм, отравлений и др. внешних причин за анализируемый период оказалось более выраженным (на 30,7 %), чем снижение частоты регистрируемых смертей от травм головы. С 2003 г. уровень младенческой смертности от последних причин снизился на 16 % и составил в 2008 году 9,8 на 100 тыс. родившихся живыми (рис. 15). Данная динамика была обусловлена снижением на 28 % уровня смертности у девочек. У мальчиков динамика фактически отсутствовала. Причем, если в 2003 г. младенческая смертность от травм головы у мальчиков лишь на 10,6 % превышала таковую у девочек, то к 2008 г. эта разница увеличилась до 31,9 %.

Рисунок 15. Младенческая смертность детей в РФ от травм, отравлений и др. и от травм головы в 2003–2008 гг. (на 100 тыс. родившихся живыми)

Погодовой анализ младенческой смертности от травм головы показал отсутствие четкой динамики снижения. Так, у мальчиков в 2004 г. отмечен скачок ее уровня на 16 %, после чего шло некоторое снижение, но в 2008 г. вновь отмечен рост на 7,4 %. У девочек динамика оказалась более выражена, однако в 2005 г. отмечался резкий рост уровня смертности на 30,8 %, далее его динамика повторила таковую у мальчиков (рис. 16).

Рисунок 16. Младенческая смертность детей в РФ от от травм головы в 2003–2008 гг. (на 100 тыс. родившихся живыми)

В возрастной структуре смертности детей 0–17 лет включительно отмечается увеличение в 1,8 раза доли детей первого года жизни. Каждый десятый ребенок, умерший от травм головы в 2008 г., находился в младенческом возрасте, т. е. не доживал до года.

В целом можно говорить о существующих стабильных тенденциях снижения смертности от травм головы у детей в возрасте 0–17 лет, ярче представленных у мальчиков. Тем не менее, младенческая смертность оказалась менее управляемой, чем детская, о чем свидетельствуют немотивированные подъемы ее частоты. Если в смертности детей в возрасте 0–17 лет более сильные изменения отмечались у мальчиков, то в младенческой смертности – у девочек.

Изучение заболеваемости ЧМТ у детей 0–17 лет проводилось на основании данных государственной статистики по материалам отчетной формы № 57, отражающей заболеваемость, регистрируемую в амбулаторно-поликлинических учреждениях. Данные отчетной формы № 14, включающей сведения о деятельности стационара, не использовались, т. к. до 2009 г. учет случаев госпитализации производили в целом по классу травм, отравлений и некоторых других последствий воздействия внешних причин, без выделения отдельно травмы головы.

К сожалению, существующая статистическая отчетность РФ не всегда позволяет отразить точный уровень заболеваемости как в силу самого недовыявления случаев, так и из-за отсутствия в отчетных формах многих нозологий, представленных в МКБ-10. В то же время ни в России, ни за рубежом нет единого мнения о том, какие именно виды травмы головы необходимо рассматривать при статистическом изучении ЧМТ, поскольку ни в статистической отчетности, ни в МКБ-10 ЧМТ не выделена отдельным понятием.

В статистической отчетности РФ травмы головы представлены лишь тремя нозологическими формами – переломами черепа и лицевых костей (S02), травмами глаза и глазницы (S05) и внутричерепными травмами (S06), которые в сумме определяют ее уровень в целом. Поэтому не исключено, что полученные уровни заболеваемости ЧМТ у детей в России занижены и не отражают истинного положения вещей. Так, уровень впервые выявленной заболеваемости в среднем за период 2003–2008 г. составил 6 на 1000 детского населения, в т. ч. у мальчиков – 8‰, у девочек – 4‰. Анализ заболеваемости по данным государственной статистики показал, что на долю ЧМТ в структуре детского травматизма приходится около 10 %.

В динамике за анализируемый период выявлено, что на фоне увеличения детского травматизма отмечен рост частоты травм головы у детей на 12 %. Причем у девочек рост составил 28 %, у мальчиков – 4 %. Несмотря на то, что уровень черепно-мозгового травматизма у девочек изначально был ниже, чем у мальчиков, в указанный период произошло их явное сближение. Если в 2003 г. частота встречаемости черепно-мозгового травматизма у мальчиков превышала таковую у девочек в 2 раза и составляла соответственно 3,6 и 7,2 на 1000 детского населения указанного возраста, то к 2008 г. разница сократилась на 20 % (4,6 и 7,5 на 1000 детского населения) (рис. 17).

Установленные тенденции свидетельствуют о существующих изменениях в поведении девочек, ведении ими более динамичного образа жизни, приближении его к мужскому, что соответствует общемировой тенденции феминизации [4].

Рисунок 17. Динамика возникновения черепно-мозговых травм у детей в возрасте 0–17 лет в 2003–2008 гг. (на 1000 детей)

Изучение структуры ЧМТ в зависимости от составляющих ее нозологических форм показало преобладание внутричерепных травм, на долю которых приходится 66 %. Травмы глаза и глазницы в структуре детского черепно-мозгового травматизма составляют 18 %, переломы черепа и лицевых костей – 15 %. С 2003 г. у детей в целом отмечается увеличение на 10–12 % частоты внутричерепных травм и переломов черепа. У девочек внутричерепной травматизм вырос на 27 %, переломы черепа случаются на 25 % чаще, травмы глаз – на 17 %. У мальчиков увеличение частоты встречаемости внутричерепных травм и переломов черепа оказалось менее значительным (8 и 4 %), при этом встречаемость травм глаза сохранилась неизменной (табл. 26).

Таблица 26. Частота встречаемости и структура черепно-мозговых травм в зависимости от вида травмы у детей 0–17 лет в Российской Федерации

В структуре черепно-мозгового травматизма по условиям его получения 48 % приходится на бытовые травмы, 32 % – на уличные. Доля транспортных, спортивных и школьных травм соответственно составляет 3, 2 и 7 %. У девочек уровень бытовых травм вырос за анализируемый период на 35 %, уличных травм – на 27 %. У мальчиков отмечено увеличение частоты встречаемости бытовых травм на 12 %, а транспортный травматизм уменьшился на 33 %. Уровень остальных травм за анализируемый период остался неизменным (табл. 27).

Таблица 27. Частота встречемости и структура черепно-мозговых травм в зависимости от условий получения травмы у детей 0–17 лет в Российской Федерации

Можно предположить, что для детей, особенно девочек, наибольшей опасностью является получение ЧМТ в бытовых условиях, дома, в привычной для них обстановке. Таким образом, дом, вследствие снижения готовности к неожиданной угрозе и ослабления самоконтроля, представляет собой территорию риска значительно больше, чем улица.

Полученные данные по уровням детского черепно-мозгового травматизма отражают происходящие в последние десятилетия в России существенные социально-экономические изменения. Гендерные особенности характеризуются ростом травматизма у девочек, что соответствуют реалиям современной жизни, отражая модификации в социальной роли женщины и приобретение ею более активных жизненных позиций.

В тоже время, наблюдаемый рост бытовых травм у детей может обусловливаться тем, что привычные домашние условия снижают ощущение угрозы и готовность ребенка к неожиданностям, ослабляют чувство самосохранения.

Т. н. «вилка» в тенденциях заболеваемости и смертности детей от ЧМТ позволяет говорить о наличии возможности управлять ситуацией на этапе оказания медицинской помощи пострадавшим в целях снижения летальности. Однако, к сожалению, подтверждается значимость различных факторов среды, в т. ч. и социальных, которые являются определяющими при возникновении числа новых случаев ЧМТ.

Учитывая социальную «окрашенность» ЧМТ у детей, в Московском НИИ Неотложной детской хирургии и травматологии, Научном центре здоровья детей РАМН проведено исследование, целью которого явилось выявление социально-эпидемиологической компоненты, необходимой для разработки профилактических программ для предотвращения возникновения случаев ЧМТ у детей и планирования развития специализированной медицинской помощи. На основании специально разработанной анкеты были опрошены 290 родителей, чьи дети получили ЧМТ и находились на лечении в детских стационарах Москвы, Самарской и Астраханской области.

Согласно результатам исследования, каждый третий ребенок, получивший ЧМТ, относился к одной из возрастных групп: 10–14 лет и 1–4 года. Дети до года в возрастной структуре ЧМТ не превышали 5 %. Тем не менее, в последнее время отмечается увеличение поступления в ЛПУ детей первого года жизни, получивших ЧМТ. В гендерном соотношении отмечалось относительное равенство между девочками и мальчиками, с небольшим перевесом последних.

Проблема возникновения ЧМТ в раннем возрасте всегда стояла достаточно остро, поскольку, по разным данным, на ЧМТ приходится до 45 % и больше всех травматических повреждений мозга у детей. Повышенная распространенность ЧМТ в раннем возрасте может объясняться особенностями анатомического строения ребенка, большими размерами головы по отношению к туловищу, а также несовершенством системы координации движений. Поскольку центр тяжести у маленьких детей расположен выше по сравнению с детьми старшего возраста и взрослыми, приземление на голову при падении более вероятно. К тому же, кости черепа у маленьких детей более податливы за счет относительно мягких швов, что увеличивает риск тяжелых повреждений головного мозга, в т. ч. переломов костей черепа с повреждением головного мозга [16–18].

Анализ данных социологического опроса родителей, чьи дети лечились в стационарах с ЧМТ, показал, что в 58 % случаев основной причиной ЧМТ являлись падения, в 17 % – дорожно-транспортные происшествия (ДТП). У каждого третьего ребенка местом получения травмы были двор или улица, у каждого четвертого – дом или квартира, у 23 % – образовательное учреждение. На долю травм, полученных на дороге, пришлось 9 %, а в транспортном средстве – около 7 %.

Наиболее часто дети получали ЧМТ, находясь с родителями или в окружении сверстников. Половина детей на момент получения ЧМТ находились рядом со взрослыми. В одиночестве ЧМТ зарегистрирована только у 13 % пострадавших. Данный факт может свидетельствовать о том, что в присутствии взрослых у детей происходит снижение внимания, чувства опасности и самосохранения, присущие им, когда они находятся одни.

В результате проведенного исследования был составлен социально-демографический портрет ребенка с ЧМТ, находящегося в детских городских стационарах. Это здоровый (48 %) или редко болеющий (36 %) ребенок, получивший ЧМТ впервые (87 %). Проживает в полной семье (79 %), с родителями (77 %), в собственной квартире (87 %), в городе (89 %), нередко имеет брата или сестру (49 %). Возраст родителей – 30–40 лет (45 %). Мать имеет высшее или средне-специальное образование (75 %), служащая или домохозяйка (62 %). Отец имеет средне-специальное образование (50 %), работает на промышленном или в частном предприятии (64 %). Доход семьи – в пределах величины прожиточного минимума (67 %). Родители проводят время с ребенком в течение дня (48 %) или вечером (44 %). Регулярно посещает кружки или спортивные секции (49 %), каникулы проводит с родителями или родственниками (74 %).

В результате изучения степени тяжести ЧМТ в зависимости от механизма ее получения и возраста ребенка, были определены социально-эпидемиологические различия легкой и тяжелой ЧМТ.

Причиной легкой ЧМТ у детей в возрасте от 3 до 14 лет являлось падение в образовательном учреждении (школе, детсаду) в присутствии учителей и воспитателей либо дома, в присутствии родителей (43 %). У детей в возрасте 11–14 лет ЧМТ легкой степени являлась результатом падения во дворе в присутствии сверстников, или же результатом ссоры между детьми 11–14 лет (11 %), основной причиной которой служил национальный фактор как у мальчиков, так и у девочек.

Тяжелую ЧМТ дети в возрасте 7–14 лет в 1/3 случаев получали, становясь участниками ДТП в качестве пешеходов. В момент получения травмы они находились одни или в компании сверстников и были сбиты на пешеходных переходах обычных дорог либо крупных городских магистралей. По мнению родителей, правила дорожного движения нарушались исключительно водителями. Кроме того, дети данного возраста получали ЧМТ в результате аварии на семейном автомобиле, когда водителем выступал один из родителей, по мнению респондентов, не нарушающий правил дорожного движения.

В возрасте от 15 до 18 лет в 12 % случаев пострадавшие являлись пассажирами скутеров, мопедов, мотоциклов. Аварии происходили особенно часто в летнее время на дорогах или крупных магистралях в присутствии сверстников. Правила дорожного движения нарушались водителями с обеих сторон, при этом сами водители травм практически не получали. К сожалению, отсутствие нормативно-законодательного ограничения использования таких средств передвижения как скутеры, мопеды, мотороллеры приводят к тяжелым травмам и потерям лиц подросткового возраста.

Согласно данным исследования, в состоянии алкогольного опьянения участники ДТП находились лишь в 12 % случаях, что может свидетельствовать о действенности мер государственного контроля и их положительном влиянии. Тем не менее, существует необходимость выявления других факторов, влияющих на возникновение ДТП, не менее значимых, чем алкоголь.

По мнению родителей, при ДТП правила дорожного движения нарушались каждым вторым водителем и каждым четвертым ребенком, что не отражает реальности происходящего, поскольку связано с желанием обозначить виновного и защитить своего ребенка. Вероятнее всего, проблема незнания детьми правил дорожного движения и их нарушения является более острой и требует принятия системных действенных мер на государственном уровне.

Опрошенные родители в качестве основного последствия ЧМТ указали на ухудшение здоровья ребенка, которое отразилось на материальном и социальном положении семьи. В 30 % случаев дети, перенесшие ЧМТ, требовали длительного восстановления. В семьях при этом отмечались значительные денежные расходы и вынужденный отпуск по уходу за ребенком одного из родителей. В 6 % случаев, когда исходом ЧМТ явилась инвалидность, один из родителей вынужден был уволиться с работы, возникали конфликты в семье.

Несмотря на то, что ЧМТ во всем мире считается предотвратимой причиной, лишь половина опрошенных респондентов верят в возможность предотвращения возникновения ЧМТ у детей. Отмечается низкая информированность населения о методах профилактики травматизма. Вместе с тем, опрошенные респонденты в качестве методов профилактики нейротравмы предлагали усилить контроль за детьми со стороны родителей и образовательных учреждений.

В качестве основных факторов, способствующих получению травмы в ДТП, были выделены следующие: отсутствие культуры поведения на дорогах; грубость водителей по отношению к другим участникам ДТП; легкомысленное отношение детей к изучению и соблюдению правил дорожного движения; недостаточная информированность детей о поведении на дорогах; доступность управления скутером, мопедом без возрастных ограничений. Интересно то, что школа в качестве источника получения знаний по правилам дорожного движения указывалась крайне редко.

Результаты проведенного исследования еще раз подтвердили значимость и многогранность проблемы черепно-мозгового травматизма. Так, полученный социально-демографический портрет ребенка с ЧМТ свидетельствует о том, что это здоровый ребенок из благополучной семьи, социально адаптированный и представляющий собой будущий трудовой и демографический потенциал России, потеря которого для жизни страны станет невосполнимой.

В то же время, составление социально-демографического портрета ребенка с ЧМТ с учетом эпидемиологической составляющей (степени тяжести, механизма и места получения травмы, возрастных и гендерных особенностей и пр.) является важным инструментом в решении проблемы черепно-мозгового травматизма, поскольку позволяет разработать действенные меры по профилактике и оптимизации социальной политики в отношении нейротравмы у детей, а также поможет усовершенствовать законодательство в области охраны здоровья, образования и защиты прав детей.

Таким образом, учитывая многогранность проблемы ЧМТ и ее научную основу, в решении должен лежать комплексный мультидисциплинарный подход, включающий в себя изучение не только эпидемиологических, но и социальных, медико-организационных, экономических и других аспектов.

Список литературы

1. Артарян А. А., Бродский Ю. С., Лихтерман Л. Б. и др. Клиническая классификация черепно-мозговой травмы у детей // Классификация черепно-мозговой травмы / Под ред. А. Н. Коновалова. – М., 1992. – С. 50–67.

2. Банин А. В. Черепно-мозговая травма средней и тяжелой степени тяжести у детей (клиника, диагностика, лечение, исходы): Автореф. дис. … док. мед. наук. – М., 1993. – 42 с.

3. Баранов А. А., Камаев И. А., Позднякова М. А. и др. Детская инвалидность: проблемы и пути решения. Социальные и организационные проблемы педиатрии. М. 2003; 99–132.

4. Важдаева Н. Феминизм-это опасно // Новые известия. 2007. 28 марта

5. Доброхотова Т. А. Психиатрический аспект современной периодизации черепно-мозговой травмы / Т. А. Доброхотова // Вопр. нейрохир. – 1990. – № 6. – С. 18–20.

6. Клиническое руководство по черепно-мозговой травме // Под ред. Коновалова А. Н., Лихтермана Л. Б., Потапова А. А. М. Антидор. – 1998. – Т. 1, 2, 3.

7. Лебедев Э. Д., Куликова Т. Н., Могучая О. В. // Актуальные вопросы нейрохирургии детского возраста: Респ. сборник науч. тр. – Л., 1990. – С. 185–191.

8. Лихтерман Л. Б. «Черепно-мозговая травма: итога века». – «Медицинская газета». – № 16. – 2000.

9. Матуев К. Б. Черепно-мозговая травма у детей в Кабардино-Балкарской Республике (клинико-эпидемиологическое исследование): Автореф. дис. … канд. мед. наук. – М., 2006. – 24 с.

10. Непомнящий В. П., Лихтерман Л. Б., Ярцев В. В. Эпидемиология черепно-мозговой травмы и ее последствий // Клиническое руководство по черепно-мозговой травме / Под. ред. А. Н. Коновалова и др. – М., 1998. – Т. 1. – С. 129–151.

11. Потапов А. А., Лихтерман Л. Б. Черепно-мозговая травма // Клиническая неврология. Т. 3, ч. 1. Основы нейрохирургии / Под ред. А. Н. Коновалова. – М., 2004.

12. Рабинович С. Нейротравматизм в районах Новосибирской области / С. Рабинович, А. Л. Кривошапкин, В. В. Ступак, А. Е. Симонович / Эпидемиология травмы центральной нервной системы: сб. – Л. 1989. – 24–27.

13. Ромоданов, А. П. Прогрессирующие последствия черепно-мозговой травмы / А. П. Ромоданов // Вопр. нейрохир. – 1986. – № 1. – С. 13–17.

14. Шишков Т. Т. Морфологические особенности и судебно-медицинские критерии оценки черепно-мозговой травмы в детском возрасте. – Дис. … докт… наук, М., 1985.

15. Bullock R. et al.//Guidelines for surgical management of TBI // Neurosurgery. – 2000. – Vol. 58, N 3. – Suppl. s2–62. – P. s2– s62.

16. Bulut M., Koksal O., Korkmaz A., Turan M., Ozguc H. Childhood falls: characteristics, outcome, and comparison of the injury Severity Score and New Injury Severity Score. Emerg Med J 2006; 23: 540–545.

17. Cassidy L. D., Potoka D. A., Adelson P. D. et al. Development of a novel method to predict disability after head trauma in children. J Pediatr Surg 2003; 38: 482–485.

18. Flavin M. P., Dostaler S. M., Simpson K., Brison R. J., Pickett W. Stages of development and injury patterns in the early years: a population-based analysis. BMC Public Health 2006, 6: 187–97.

19. Helen M Seeley, Peter J Hutchinson. Department of Academic Neurosurgery, University of Cambridge, UK-Rehabilitation following traumatic brain injury: Challenges and opportunities // J ACNR vol 6 № 2, May-June 2006.

20. Jennet B. Epidemiology of Head Injuri / B. Jennet. R. McMillan // Briti Med. J. – 2001. – Vol. 282. N 10. – P. 101–104.

21. Roger W. Byard Sudden Death in Infancy, Childhood and Adolescence // Medical – 2004–662 p.

22. Sosin, Sniezek, & Thurman, 1996 // Journal of the American Medical Association, 282 (10), 958–963.

23. Turkstra L. S., & Kennedy M. R. T. Травматическое повреждение головного мозга и когнитивная реабилитация // The ASHA Leader (2008, July 15), 13 (9), 10–13.

24. Book / ICRAN 2010, NEURO-TRAUMA: BASIC AND APPLIED ASPECTS 29 июня – 1 июля 2010.

Очерк 23

Проблемы обеспечения качества медицинской помощи детям

В. Ю. Альбицкий, Т. А. Гасиловская, А. И. Ибрагимов (Казань, КГМУ)

В современных условиях необходимость улучшения качества медицинской помощи, оказываемой детскому населению, не требует доказательств.

Повышение качества является главенствующей характеристикой реформ здравоохранения, которые проводятся сегодня в большинстве стран Европы (Enis Baris и соавт., 2010). Среди многочисленных принятых инициатив можно отметить следующие:

– национальное законодательство и политика, направленные на обеспечение качества оказания помощи;

– всесторонние стратегии по повышению уровня безопасности пациентов;

– новые системы регистрации и лицензирования инновационных технологий и лекарственных препаратов;

– включение элементов обеспечения качества в программы подготовки медицинских работников и непрерывного профессионального образования;

– следование рекомендациям клинических руководств и осуществление процессов аудита;

– создание информационных систем и внедрение методов обеспечения качества на клиническом уровне;

– учет показателей качества при определении размеров оплаты труда работников здравоохранения (оплата на основе показателей работы).

Несмотря на обилие законодательных и нормативных мер, предпринимаемых в последние годы по всей Европе в целях обеспечения качества услуг здравоохранения, их эффективность редко подвергается оценке. Поэтому, в дополнение к законодательным подходам по улучшению качества, в странах Европы вводят многочисленные нормативные и организационные инструменты. Одним из таких общих инструментов являются стандартные клинические руководства, которые способствуют улучшению качества, снижению разнобоя в клинической практике и повышению уровня безопасности пациентов. Возможность руководств улучшать качество зависит, однако, от того, в какой мере их применение ведет к изменениям в стиле и методах работы медиков.

Помимо применения клинических руководств используют такие механизмы, как регистрация и лицензирование медицинских работников и сертификация лечебных учреждений – подходы, позволяющие обеспечить учет и контроль минимальных стандартов навыков и компетентности. В странах европейского региона существует общий консенсус на тему того, что постоянное обучение в течение всей профессиональной жизни и периодическое подтверждение квалификации для оценки готовности к практике, безусловно, способствуют обеспечению качества услуг и безопасности их предоставления (S. Merkur и соавт., 2008).

В России еще в 2004 г. Президент в послании к Федеральному собранию указал главную цель модернизации российского здравоохранения – повышение доступности и качества медицинской помощи для широких слоев населения.

Имеются разные определения понятия «качество медицинской помощи». Приведем лишь наиболее распространенные из них. С позиций международных стандартов ИСО 9000 качество – это степень соответствия характеристик продукта назначенным требованиям.

Согласно приказу Министерства здравоохранения РФ от 22 января 2001 г. № 12 «О введении в действие Отраслевого стандарта «Термины и определения системы стандартизации в здравоохранении», качество медицинской помощи это система критериев, позволяющих определить качество оказания медицинской помощи как в определенном медицинском учреждении, у определенного врача, на определенной территории, так и отдельному больному.

ВОЗ понятие качества медицинской помощи сформулировано следующим образом: «…каждый пациент должен получить такой комплекс диагностической и терапевтической помощи, который привел бы к оптимальным для здоровья этого пациента результатам в соответствии с уровнем медицинской науки и такими биологическими факторами, как его возраст, заболевание, сопутствующий диагноз и т. д. При этом для достижения такого результата должны быть привлечены минимальные средства, а риск дополнительного травмирования или нетрудоспособности в результате лечения должен быть минимальным, пациент должен получить максимальное удовлетворение от процесса оказываемой помощи, максимальными должны быть и взаимодействия пациента с системой медицинской помощи, а также полученные результаты» (Махник О. П., 2006). Следовательно, высокого качества медицинской помощи можно добиться только в тех случаях, когда меры вмешательства, дающие необходимый эффект, применяются в подходящее время к тем больным, которые действительно в них нуждаются.

На сегодняшний день изучение проблемы КМП эволюционировало от оценки качества (quality assessment, quality evaluation) как измерителя объекта исследования к его обеспечению, гарантии его наличия (quality assurance) (Федорченко Б. Н., 2006). Согласно ГОСТу Р ИСО 9000–2008 «Системы менеджмента качества. Основные положения и словарь» обеспечение качества является частью менеджмента качества, направленное на создание уверенности, что требования к качеству будут выполнены.

Обеспечение качества состоит из трех основных видов деятельности.

– Дизайн качества.

– Контроль.

– Улучшение качества.

Остановимся подробнее на каждой его составляющей.

I. Дизайн качества – целенаправленное создание системы для достижения лучшего качества. Данная процедура предполагает следующие действия:

– определить, кто является потребителем;

– установить нужды потребителей;

– разработать необходимый продукт, отвечающий нуждам потребителей;

– разработать процессы, необходимые для разработки этого продукта;

– превратить планы в действия (Проект обеспечения качества, Москва, 1998).

II. Контроль качества – процедура оценивания соответствия путем наблюдения и суждений, сопровождаемых соответствующими измерениями, испытаниями или калибровкой (Национальный стандарт РФ ГОСТ Р ИСО 9000–2008).

Одной из главных задач совершенствования системы контроля качества является разработка методических инструментов для управления им – критериев, индикаторов, стандартов. Под критериями понимают количественно или качественно установленные требования к качеству помощи, на основании сопоставления с которыми реально оказываемой помощи можно судить о ее уровне, т. е. критерии это измерители качества (Ястребов В. С., Солохина Т. А., 2003). Индикаторы качества – числовые показатели, используемые для количественной оценки медицинской помощи, косвенно отражающие качество ее основных технологических составляющих: структуры, процессов и результатов (Полубенцева Е. И., Улумбекова Г. Э., Сайткулов К. И., 2006).

Одними из первых критериев качества медицинской помощи в отечественном здравоохранении можно назвать критерии эффективности диспансеризации, утвержденные приказом Минздрава СССР № 770 от 30 мая 1986 г. «О порядке проведения всеобщей диспансеризации населения». Перечислим лишь некоторые из них: улучшение клинических показателей, перевод в другую группу диспансерного наблюдения, снижение первичного выхода на инвалидность, уменьшение частоты развития обострений, отсутствие рецидивов, стабилизация процесса и т. д.

В 2007 г. разработаны критерии оценки эффективности работы врача-педиатра участкового (приказ МЗ и СР РФ от 19 апреля 2007 г. № 283), в том числе качества медицинской помощи.

а) Качество диспансерного наблюдения детей:

– удельный вес детей, состоящих под диспансерным наблюдением в общем числе детей, прикрепленных к педиатрическому участку;

– полнота охвата диспансерным наблюдением по нозологическимформам;

– удельный вес детей, снятых с диспансерного наблюдения по выздоровлению;

– удельный вес детей с улучшением состояния здоровья;

– динамика численности детей-инвалидов.

б) Полнота охвата лечебно-профилактической помощью детей, состоящих на диспансерном учете:

– удельный вес детей, госпитализированных в плановом порядке от общего числа детей, состоящих под диспансерным наблюдением и нуждающихся в плановой госпитализации;

– удельный вес детей, направленных в плановом порядке в санаторно-курортные учреждения от общего числа детей, состоящих под диспансерным наблюдением и нуждающихся в плановом санаторно-курортном лечении;

– удельный вес детей, получивших противорецидивное лечение от общего числа детей, состоящих под диспансерным наблюдением и нуждающихся в противорецидивном лечении.

в) Удельный вес количества выполненных индивидуальных программ реабилитации детей-инвалидов от общего числа детей-инвалидов.

г) Обоснованность назначения лекарственных средств и соблюдение правил выписки рецептов пациентам, в том числе имеющим право на получение набора социальных услуг.

Основной целью введения данных критериев являлся «оперативный анализ внутри лечебно-профилактического учреждения диагностической, лечебно-профилактической и организационной работы на педиатрическом участке для улучшения качества оказания медицинской помощи прикрепленному контингенту и мониторинга состояния здоровья детей».

В приказе установлены также некоторые целевые показатели эффективности деятельности участкового врача-педиатра. Например, полнота охвата детей профилактическими осмотрами должна составлять не менее 95 % от общего числа детей соответствующего возраста, подлежащих профилактическим осмотрам, в том числе на первом году жизни ребенка – 100 % (в 1, 3, 6, 9, 12 мес жизни ребенка). Полнота охвата профилактическими прививками детей должна составлять не менее 95 % от общего числа детей подлежащих прививкам. Удельный вес детей первого года жизни, находящихся на грудном вскармливании, должен составлять не менее 80 % (в возрасте 3 мес), не менее 50 % (в возрасте 6 мес) и не менее 30 % (в возрасте 9 мес).

Полнота охвата диспансерным наблюдением по нозологическим формам должна составлять не менее 90 % от общего числа детей, состоящих под диспансерным наблюдением. Удельный вес детей, снятых с диспансерного наблюдения по выздоровлению, должен составлять не менее 10 % от общего числа детей, состоящих под диспансерным наблюдением. Удельный вес детей с улучшением состояния здоровья должен составлять не менее 10 % от общего числа детей, состоящих под диспансерным наблюдением.

Критерии доступности и качества бесплатной медицинской помощи впервые зафиксированы в 2008 г. в Программе государственных гарантий оказания гражданам РФ бесплатной медицинской помощи на 2009 г. (Постановление Правительства РФ от 5 декабря 2008 г. № 913). В документе установлены требования к территориальным программам государственных гарантий оказания гражданам РФ бесплатной медицинской помощи: должны устанавливаться «…целевые значения критериев доступности и качества медицинской помощи, на основе которых проводится комплексная оценка уровня и динамики следующих показателей:

– удовлетворенность населения качеством медицинской помощи;

– число лиц, страдающих социально значимыми болезнями, с установленным впервые в жизни диагнозом;

– число лиц в возрасте 18 лет и старше, впервые признанных инвалидами;

– смертность населения;

– смертность населения в трудоспособном возрасте;

– смертность населения от сердечно-сосудистых заболеваний;

– смертность населения от онкологических заболеваний;

– смертность населения от внешних причин;

– смертность населения в результате дорожно-транспортных происшествий;

– материнская смертность;

– младенческая смертность;

– доступность медицинской помощи на основе оценки реализации нормативов объема медицинской помощи по видам в соответствии с Программой, а также установленных территориальной программой сроков ожидания гражданами медицинской помощи, предоставляемой в плановом порядке;

– эффективность использования ресурсов здравоохранения (кадровых, материально-технических, финансовых и др.).

В 2010 г. эти критерии были дополнены показателями смертности населения от туберкулеза и охвата населения профилактическими осмотрами, проводимыми с целью выявления туберкулеза (Постановление Правительства РФ от 4 октября 2010 г. № 782).

Действующее российское законодательство не запрещает разрабатывать и использовать иные индикаторы для оценки качества медицинской помощи. Разберем показатели, опубликованные в рецензируемыхжурналах.

Основным индикатором качества деятельности врача по мнению С. А. Валиуллиной (2004) являются дефекты в его работе. Доказано, что стационарам разного уровня присущи свои проблемы: первого уровня – организационно-финансовые, второго и третьего – длительность и качество диагностических процедур. Среди причин совершаемых ошибок врачи учреждений всех уровней называют упущения на догоспитальном этапе, позднее поступление больных в стационар и недостаточно профессиональный уровень консилиумов.

В 2008 г. для характеристики качества медицинской помощи в дневном стационаре была разработана система критериев оценки (Шигаев Н. Н., 2008), включающая объективные и субъективные, количественные и качественные показатели (см. схему).

Выделены также прямые и косвенные критерии качества медицинской помощи. Прямые критерии указывают непосредственно на объект качества, т. е. врача или лечебное учреждение в целом:

– ресурсные – наличие необходимого оборудования и расходных материалов;

– кадровые характеристики – квалификация персонала;

– наличие и степень освоенности соответствующих медицинских технологий;

– результаты лечения.

К косвенным критериям, которые непосредственно со здоровьем не связаны, относят:

– изменение успеваемости и посещаемости в школе (не считая дни, пропущенные по болезни);

– участие в соревнованиях и занятия в общей группе на уроках физкультуры;

– послешкольную активность ребенка (посещение кружков и т. д.).

Данная система оценки позволяет охарактеризовать результаты принятия экономических, медицинских и управленческих решений в сфере здравоохранения и оценить их социальные последствия.

Качество диспансеризации детей с заболеваниями органов пищеварения оценивают по показателям кратности осмотров врачей, полноте инструментальных и лабораторных обследований, обоснованности и систематичности противорецидивного, санаторно-курортного лечения, удовлетворенности родителей объемом и качеством медицинской помощи (Горина Е. М. и др., 2004).

Качество оказания медицинской помощи детям-инвалидам рекомендуют оценивать по интегральным индексам:

– эффективности – соотношению числа больных, подлежащих оказанию медицинской помощи соответствующего уровня, к числу больных, получивших ее;

– результативности – соотношению числа случаев с достигнутым медицинским результатом к общему числу оцениваемых случаев[72] (Дудин А. С., Тайницкая Э. В., 2010).

В Самарской области для оценки качества медицинской помощи разработаны и внедрены модели конечных результатов работы педиатрической службы городов и районов области (Каткова Л. И., 2008). Максимальный коэффициент качества результатов деятельности равен 1,0. Самым весомым показателем является показатель младенческой смертности (10 баллов при наличии достижения прогнозируемого показателя). Столь же весомым является и показатель лечебно-профилактической помощи детям до 17 лет. Наличие дефектов в оказании медико-профилактической помощи детям может значительно снизить интегральный показатель. Модель конечных результатов представляет собой достаточно гибкую систему и может оперативно перестраиваться в зависимости от меняющихся приоритетов.

В последнее десятилетие для оценки эффективности лечения (конечного результата) все активнее используют показатели КЖ. Так, доказана прямая зависимость улучшения КЖ при качественном выполнении программ лечения пациента (Кудрина Е. А., Шкатова Е. Ю., 2006; Юрьев В. К., Сайфулин М. Х., 2009; Винярская И. В., Шувалова М. П., 2010 и др.).

Согласно международным и государственным стандартам по менеджменту качества, одним из ключевых показателей качества предоставленной услуги является удовлетворенность потребителя. Наряду с этим, увеличение возможности повышения удовлетворенности потребителей и других заинтересованных сторон – цель постоянного улучшения системы менеджмента качества. Действия по улучшению включают в себя:

– анализ и оценку существующего положения для определений областей для улучшения;

– установление целей улучшения;

– поиск возможных решений для достижения целей;

– оценивание и выбор решений;

– выполнение выбранных решений;

– измерение, проверку, анализ и оценку результатов выполнения для определения того, достигнуты ли цели;

– оформление изменений.

Результаты должны анализироваться с целью определения дальнейших возможностей для улучшения, т. е. улучшение является постоянным действием. Обратная связь с потребителями и другими заинтересованными сторонами, аудиты и анализ системы менеджмента качества могут также быть использованы для определения возможностей улучшения.

Установлено, что субъективные оценки пациентов не только коррелируют с объективной характеристикой деятельности врачей, медицинского учреждения, но и позволяют выявить особенности, которые другими методами обнаружить практически невозможно или затруднительно (Железняк Е. С. и др., 1998). Мнение пациента очень важно, поскольку удовлетворенные пациенты лучше следуют предписаниям врача.

Опрос, проведенный в ряде регионов Центрального, Приволжского и Сибирского федерального округа, установил, что большинство законных представителей несовершеннолетних пациентов в целом удовлетворены качеством амбулаторно-поликлинической помощи (Баранов А. А. и др., 2009). При этом среди городских жителей родителей, положительно оценивших качество медицинских услуг, значительно больше, чем среди сельских. В то же время только 38 % родителей детей, находящихся под диспансерным наблюдением, довольны его качеством. Более 90 % законных представителей детей-инвалидов не проинформированы о существовании индивидуальных программ реабилитации и необходимости их выполнения в интересах сохранения здоровья ребенка. Каждый пятый респондент, проживающий в городе, и каждый третий из сельской местности указали на отсутствие в поликлиниках диагностического оборудования и ряда врачей специалистов. Не устраивает отсутствие свободного выбора участкового врача 15 % родителей.

По нашим данным, среди причин неудовлетворенности медицинским обслуживанием в первичной сети лидирует долгое ожидание в очереди на прием к врачу и нехватка медицинской аппаратуры (Садыков М. М., Гасиловская Т. А., 2009). Изучение степени удовлетворенности работой отдельных подразделений выявило достоверно больший процент недовольства работой регистратуры. Положительное мнение наиболее часто высказывалось в отношении деятельности процедурного и физиотерапевтического кабинета (64,9 и 56,0 %, соответственно). Удовлетворены работой диагностических кабинетов только 48,6 % граждан. Среди недостатков данной службы детской поликлиники большинство посетителей отметили очереди и отсутствие необходимых методов диагностики. Более 1/3 опрошенных родителей недовольны существующими ограничениями в направлении на обследование, а каждый десятый – невозможностью выполнения исследования из-за отсутствия реактивов или неисправности диагностической аппаратуры.

Анализ профилактической работы в детских поликлиниках с неорганизованными детьми показал, что только 1/2 родителей довольны получаемыми назначениями на профилактических осмотрах и отметили достаточный контроль их выполнения со стороны участкового врача (Красавина Н. А., Подлужная М. Я., 2004). Положительную оценку проводимой профилактической работе в детских поликлиниках дали лишь 26 % родителей, отрицательную – 14 %, остальные не смогли однозначно ответить на вопрос.

Анкетирование матерей, обратившихся в детские поликлиники г. Махачкала, выявило практически в каждом третьем случае нарушение доступности помощи из-за отсутствия участкового врача и перегрузки врачей на приеме (Гаджиев Р. С., Муспахова Э. М., 2004). Большинство опрошенных были довольны работой участкового педиатра. В качестве основных причин неудовлетворенности называли низкую квалификацию врача (33,8 %), нетактичное отношение (32,2 %), невнимательность (31,5 %) и несвоевременное оказание помощи на дому (9,7 %). Среди причин неудовлетворенности работой детской поликлиники в целом преобладали очереди к врачам и в лечебно-диагностические кабинеты, низкая оснащенность поликлиник современным оборудованием, низкая культура обслуживания и недостаточная квалификация медицинских работников, нерациональный график и режим работы.

По другим данным каждый десятый законный представитель несовершеннолетних неудовлетворен качеством медицинского обслуживания в детской поликлинике (Кондратенко В. А., 2006). Среди причин неудовлетворенности медицинским персоналом лидирует отсутствие возможности свободного выбора врача, рекомендаций по ведению здорового образа жизни и профилактике заболеваний.

Наибольшую тревогу в медицинском обслуживании детских поликлиник у посетителей вызывали 3 составляющие: высокая стоимость лекарств, увеличение объема платной помощи и недостаточное оснащение амбулаторно-поликлинических учреждений (Садыков М. М., Гасиловская Т. А., 2009). Каждый одиннадцатый указал на снижение качества медицинского обслуживания, а каждый восьмой – на отсутствие правовой защиты пациента.

Первичная психиатрическая помощь детскому населению, несмотря на имеющиеся недостатки, в целом оценивается законными представителями несовершеннолетних пациентов достаточно высоко, поскольку вполне соответствует индивидуальным нуждам пациентов и в большинстве случаев помогает справиться с их проблемами (Менделевич Б. Д., 2010). Среди позитивных сторон диспансерного и консультативного наблюдения в условиях детской поликлиники врачом-специалистом (психиатром) участники опроса выделили получение квалифицированной помощи, ее безвозмездность и легкую доступность, возможность контакта с врачом по мере необходимости. Неудовлетворенность детским психиатром обусловливается его поведением при осмотре ребенка (излишняя торопливость или медлительность, невнимательное отношение к пациенту).

Работой медицинского персонала детских стационаров и хорошим отношением к себе удовлетворены лишь 42,5 % детей и 60,8 % родителей (Валиуллина С. А., 2004). Основными причинами, вызывающими неудовлетворенность детей пребыванием в стационаре, являются строгий палатный режим, разрыв с друзьями, боязнь медицинских процедур, бытовые условия и питание, отсутствие развлечений, трудное привыкание к новому окружению, длительный лечебно-диагностический процесс. Родителей не устраивает отсутствие условий для совместного пребывания с ребенком, необходимость покупать медикаменты и изделия медицинского назначения.

По данным исследований, проведенных в Самарской области, каждый десятый родитель не удовлетворен длительным ожиданием плановых госпитализаций (Каткова Л. И., 2008).

Этико-правовая культура врача также является важнейшим фактором качества оказываемой медицинской помощи, поскольку даже самый высочайший уровень технического обеспечения лечебного процесса может быть обесценен равнодушием или нарушением правовых и моральных норм профессионального общения (Силуянова И. В., Яковлев В. В., 2007).

На невнимательность и грубость врачей и (или) среднего медицинского персонала в детских поликлиниках по данным различных опросов жалуются от 15 до 32 % родителей (Гаджиев Р. С., Муспахова Э. М., 2004; Баранов А. А. и др., 2009). Высказали свое недоверие к участковому врачу 11,5 % граждан (Садыков М. М., Гасиловская Т. А., 2009). Данное отношение в 1/3 случаев объяснялось равнодушием врача и в 25,8 % – невнимательностью к ребенку.

Еще одной составляющей обеспечения непрерывного улучшения качества является вовлечение в этот процесс персонала. Работники всех уровней составляют основу организации, поэтому их полное вовлечение в решение задач дает возможность организации с выгодой использовать их способности.

Большинство опрошенных медицинских работников детских поликлиник г. Казани удовлетворены своей работой (Садыков М. М., 2010). Причины неудовлетворенности своей деятельностью более 60 % опрошенных педиатров и медицинских сестер видят в чрезмерной нагрузке, тогда как специалисты – в невозможности улучшить свои жилищные условия. На втором месте по данным опроса у педиатров находится отсутствие времени на изучение современной литературы по специальности, тогда как каждую пятую медсестру не устраивает оснащенность рабочего места.

Второе место у специалистов заняло несколько причин: отсутствие взаимопонимания с законными представителями пациентов (10,7 %), отсутствие возможности летнего отдыха (10,7 %), низкая оплата труда (10,7 %).

В отношении недостатков деятельности всего учреждения мнения исследуемых профессиональных групп несколько разошлись. Участковых педиатров в первую очередь не устраивали санитарные условия и медицинская аппаратура. Каждый пятый доктор недоволен работой регистратуры и диагностической службы. Среди других недостатков педиатры указывали на неблагоприятный психологический климат в коллективе, большой объем «бумажной» работы и низкий уровень квалификации коллег. Вполне довольны работой своего учреждения лишь 5 % педиатров.

Среди ответов специалистов также преобладало недовольство медицинской аппаратурой и санитарными условиями. Психологический климат в коллективе не устраивает 14 % специалистов. В каждом десятом случае высказывалось негативное мнение по поводу работы регистратуры. Уровень квалификации коллег и количество «бумажной» работы назвали равное число врачей. Работой диагностической службы не удовлетворены всего 2 % специалистов, что значительно меньше доли таковых ответов в группах педиатров и медсестер. Довольны деятельностью детской поликлиники 8 % специалистов.

При опросе медицинских сестер лидировало недовольство санитарными условиями и диагностической службой. Почти каждую пятую медсестру не устраивала работа регистратуры. Медицинской аппаратурой недовольны 17 % респондентов данной группы. Неблагоприятный психологический климат в коллективе отметил каждый десятый средний медицинский работник.

Среди врачей работающих как в городской, так и в сельской местности, только 28 % считают оснащение детских поликлиник удовлетворительным (Баранов А. А. и др., 2009). Вместе с этим, почти половина опрошенных уверены, что технологическое оснащение не позволяет обеспечить соответствующее современным требованиям качество амбулаторной помощи и отмечают необходимость расширения в поликлиниках спектра лечебного и диагностического оборудования. Условиями труда на рабочем месте удовлетворены 62 % респондентов, работающих в городе, и 45 % из сельской местности (Баранов А. А. и др., 2009).

Своим знакомым и близким порекомендовали бы учреждение, в котором работают, большинство опрошенных (Садыков М. М., 2010). Однако среди специалистов положительные ответы звучали чаще, чем в других профессиональных группах. Надо отметить, что каждый десятый средний медицинский работник не будет рекомендовать своим близким обратиться в данное учреждение.

Врачи поликлиник указывают и на недостаточную работу кабинета здорового ребенка, а также на необходимость укомплектования его врачом-педиатром, педагогом и психологом (Красавина Н. А., Подлужная М. Я., 2004).

От 30 до 40 % врачей, работающих в городе или на селе, считают недоступным санаторно-курортное, восстановительное лечение и реабилитацию (Баранов А. А. и др., 2009).

Оказание специализированной помощи в первичном звене можно проанализировать на примере психиатрической помощи (Менделевич Б. Д. и др., 2010; Гасиловская Т. А., 2011). Усредненный показатель удовлетворенности персонала своей деятельностью составил 3,4 ± 0,19 балла. Среди причин неудовлетворенности лидирует низкая оплата труда (37,5 %), неудовлетворительное оснащение рабочего места (22,5 %), чрезмерная нагрузка (12,5 %) и отсутствие времени на изучение современной литературы по специальности (11,3 %).

Основными причинами, влияющими на качество стационарной медицинской помощи, по мнению медицинских работников, являются: низкая зарплата (85,4 %), чрезмерно обширная медицинская документация (72,3 %), высокая психологическая нагрузка (53,8 %), недостаточная компьютеризация рабочих мест (33,8 %), отсутствие времени на изучение современной литературы по специальности (26,1 %) (Валиуллина С. А., 2004).

Как уже говорилось ранее, контроль – наиважнейшая составляющая процесса обеспечения качества. В настоящее время одним из распространенных методов проведения контроля качества медицинской помощи служит экспертная оценка деятельности медицинских структур, которая базируется на мнении высококвалифицированных специалистов. Уровень качества медицинской помощи определяют путем сопоставления реальной ситуации с «эталоном», т. е. медицинскими стандартами и другими требованиями, закрепленными в нормативных документах. При этом важно не просто оценить деятельность, а установить причины обнаруженных дефектов. Рассмотрим некоторые результаты проведенных экспертных оценок деятельности детских медицинских учреждений.

Экспертная оценка скорой медицинской помощи (СМП) детскому населению, проживающему на территории крупного региона (Цымбал Д. Е., 2010), показала, что наибольший процент недостаточно обоснованных и необоснованных вызовов зафиксирован среди детей от 10 до 14 лет (13,5 %), наименьший – у подростков от 15 до 17 лет (0,5 %). Больше всего полностью или частично необоснованных диагнозов выявили при оказании СМП больным с заболеваниями органов пищеварения (20,5 %), дыхания (6,7 %); в условиях районного (10,5 %) и областного (8,8 %) центров. Дети, поступающие в приемный покой по экстренным показаниям, находились там неоправданно долго. Выявленная дифференциация временных затрат по дням недели свидетельствует об отсутствии четкой алгоритмизации действий персонала приемного покоя.

Экспертная оценка качества профилактической работы в поликлинических условиях в отношении неорганизованных дошкольников позволила установить следующие нарушения (Красавина Н. А., Подлужная М. Я., 2004): несвоевременное проведение лабораторных исследований – общеклинические анализы делали после профилактического осмотра педиатра, что в свою очередь влекло несвоевременную интерпретацию их врачом и отсутствие соответствующих назначений. Та же ситуация складывалась и с консультациями специалистов. В большинстве случаев родители получали недостаточно полную информацию. Доказано, что в ухудшение здоровья всех неорганизованных детей в 1/3 случаев обусловлено некачественной работой педиатров.

Экспертиза качества диспансеризации детей с наиболее распространенными заболеваниями в городских поликлиниках г. Махачкала (Гаджиев Р. С., Гасанов А. Н., 2005) установила отклонения практически по всем основным направлениям. Например, наибольший процент нарушений касался регулярности наблюдения детей и подростков узкими специалистами (до 93,2 %). Причины отклонений эксперты видели в недисциплинированности родителей или подростков, отъезде пациента и его родителей, в отсутствии соответствующего специалиста или перегруженности врача. Преемственность в обследовании и лечении между амбулаторно-поликлиническими и стационарными учреждениями отсутствовала в каждом третьем случае ведения ребенка до 14 лет и в 42,5 % у подростков. Указанные нарушения свидетельствуют о недостаточном контроле руководителей, плохой оснащенности поликлиник (в том числе человеческими ресурсами), недостаточной разъяснительной работе с пациентами и их родителями по важности диспансеризации.

В Казани проведен экспертный анализ деятельности участковых врачей-педиатров, в ходе которого в 2/3 случаев выявлено несоответствие сроков проведения и объемов профилактических осмотров, недостаточно полное описание состояния ребенка (Садыков М. М., Гасиловская Т. А., 2009). В диспансерном наблюдении детей первого года жизни главенствующее место занимали дефекты, касающиеся дородовых патронажей (46,2 %): низкое выполнение требований стандарта по объему мероприятий при первом дородовом патронаже, несоответствие сроков проведения первого патронажа, небрежное ведение медицинской документации. В отношении выполнения лечебно-диагностической деятельности 58,8 % подвергнутых экспертной оценке амбулаторных карт содержали замечания. При этом 1/3 всех претензий приходилась на недостаточный объем проведенных диагностических мероприятий. Только в половине случаев назначенная терапия соответствовала диагнозу, а в 39,2 % – стандарту. В диспансерном наблюдении хронически больных детей зафиксирован наибольший процент нарушений (75,5 %), среди которых отмечались неполная интерпретация анализов (62,3 %), дефекты в плане ведения больного (35,6 %) и оформлении эпикризов (16,9 %). Особо настораживает тот факт, что профилактические мероприятия соответствовали утвержденным стандартам лишь в 54,7 % случаев. Таким образом, наибольший процент замечаний высказывался в отношении диспансерного наблюдения хронически больных детей и проведения лечебно-диагностической работы.

Качество специализированной помощи в детских амбулаторно-поликлинических учреждениях изучено на примере г. Вологда (Юрьев В. К. и др., 2008). Установлены нарушения, касающиеся в первую очередь организации работы поликлиник:

– недоукомплектованность ставок физическими лицами;

– недостаточная преемственность в работе между врачами узких специальностей и участковыми педиатрами;

– недостаточное материально-техническое обеспечение;

– нерациональное распределение потока пациентов.

В итоге возрастает нагрузка на одного врача, что приводит к снижению эффективности его работы с пациентом.

Интересные данные по качеству оказания психиатрической помощи детскому населению в первичной сети получены в Республике Татарстан (Менделевич Б. Д., Гасиловская Т. А., 2010). Объем диагностических мероприятий в 62 % случаев превышал нормативы. Большинство детей, нуждающихся в санаторно-курортном лечении, не получали направления. В каждом десятом случае потребность пациента в реабилитации не была реализована. Профилактические мероприятия не проводились в 20 % случаев и в 41,7 % – не соответствовали требованиям утвержденных стандартов. Оценка эффективности назначенного лечения в динамике не проводилась в 38 % случаев. В итоге, в большинстве ситуаций прогнозируемый результат достигнут не был.

III. Улучшение качества – усовершенствование существующей системы. Согласно Национальному стандарту РФ ГОСТ Р ИСО 9000–2008 «Системы менеджмента качества. Основные положения и словарь» улучшение качества – часть менеджмента качества, направленная на увеличение способности выполнить требования к качеству.

Законные представители несовершеннолетних пациентов в 42,7 % случаев считают, что на степень их удовлетворенности качеством педиатрической амбулаторно-поликлинической помощи может повлиять открытие специальных школ или проведение семинаров для больных различными хроническими заболеваниями (Садыков М. М., Гасиловская Т. А., 2009). Более половины опрошенных считают, что улучшения качества работы детской поликлиники можно достигнуть совершенствованием материально-технического обеспечения учреждения. Порядка 30 % респондентов среди первоочередных мер видят улучшение профессиональных знаний и умений сотрудников и сокращение объема их работы с медицинской документацией. Каждый четвертый посетитель указал на важность оснащения рабочего места в соответствии с квалификацией специалиста и необходимость увеличения заработной платы специалистам за счет дифференцированного подхода, т. е. оценка по результатам деятельности. Среди других действий по улучшению качества наиболее часто упоминались следующие: использование компьютерных технологий, рациональное распределение рабочего времени, обучение персонала этике и психологии общения с пациентами, реализация свободного выбора врача и наличие специальных помещений для кормления и ухода за детьми.

В отношении первичной специализированной помощи главенствующее место в повышении качества медицинской помощи пациенты отводят улучшению условий работы (в том числе материальное стимулирование сотрудников) и повышению профессионализма врачей (Менделевич Б. Д. и др., 2010).

Среди медицинских работников также преобладает мнение о необходимости совершенствования профессиональных знаний и умений для улучшения качества их деятельности (Садыков М. М., 2010). На важную роль дифференцированной оплаты труда и оснащенности рабочего места в соответствии с квалификацией специалиста указало более 1/3 сотрудников. При внутригрупповом анализе ответов было установлено, что специалисты чаще по сравнению с педиатрами указывают на дифференцированную оплату труда, а медсестры – на оснащение рабочего места в соответствии с квалификацией специалиста. Далее по частоте выбора следует рациональное распределение рабочего времени. Данное условие наиболее актуально для педиатров. Считают, что обучение этике и психологии общения с пациентом необходимо для повышения качества медицинского обслуживания только 22 % врачей и медсестер.

Улучшение качества диспансеризации детей зависит от уровня профессиональной подготовки врачей-педиатров и медицинских сестер, от системы контроля их деятельности и от наличия методических рекомендаций по обеспечению диспансеризации и контролю ее качества (Гаджиев Р. С., Гасанов А. Н., 2005).

Более 60 % врачей как в городе, так и на селе считают целесообразным на амбулаторном приеме организовать автоматизированные рабочие места (АРМ «Врач – сестра») с подключением сети интернет (Баранов А. А. и др., 2009). Более 1/3 опрошенных уверены, что действующие медико-экономические стандарты устарели и нуждаются в пересмотре.

Относительно улучшения качества деятельности своего ЛПУ детские психиатры, работающие в первичной сети, выделили следующие направления: введение дифференцированной оплаты труда, улучшение материально-технического оснащения своих рабочих мест, обучение навыкам общения с пациентами, повышение профессионального уровня медицинского персонала (Менделевич Б. Д. и др., 2010).

К реальным факторам повышения качества медицинской помощи детям относят также достойную оплату труда, кадровую укомплектованность и адекватную подготовку педиатров и медицинских сестер для работы в учреждениях первичного звена (Грачева А. Г. и др., 2006).

Важным условием обеспечения качества оказания скорой медицинской помощи (СМП) детскому населению региона считают выявление и анализ дефектов в организации и проведении неотложных лечебно-диагностических и эвакуационных мероприятий. Установлено, что эффективность организации службы скорой медицинской помощи определяется следующими факторами: оптимальным развитием и рациональным размещением сети станций и отделений СМП, четкой работой диспетчеров, осуществляющих прием вызовов и направления в ЛПУ соответствующего профиля в максимально короткие сроки, отработанной системой госпитализации больных, научно-обоснованным планированием и прогнозированием потребности различных групп детского населения в СМП, ресурсным обеспечением службы. Необходимым условием совершенствования службы является повышение квалификации медицинского персонала, переоснащение парка машин, улучшение оснащенности бригад современным медицинским оборудованием.

Подводя итог, стоит констатировать, что вопросы обеспечения качества медицинской помощи детскому населению в РФ являются для различных регионов одинаковыми и касаются в первую очередь организации педиатрической службы на местах. Среди основных проблем можно выделить следующие.

I. Оснащение: устаревшее диагностическое оборудование, отсутствие автоматизированных рабочих мест, кадровый дефицит.

II. Кадры: недостаточная квалификация, недостаточность знаний и умений по этике и психологии общения с пациентами и их законными представителями.

III. Нарушение прав пациента: недостаточное информирование пациентов о программах профилактики и индивидуальной реабилитации, отсутствие условий для совместного пребывания с ребенком в детских стационарах и законодательно проработанного механизма реализации права выбора врача и лечебного учреждения.

IV. Организация деятельности медицинских работников: нерациональный график работы специалистов, низкая оплата труда, оснащенность рабочего места не соответствует квалификации специалиста, отсутствие времени на изучение современной литературы, невыполнение стандартов оказания помощи.

Для решения указанных проблем необходимо провести соответствующие мероприятия.

– На уровне Правительства РФ необходимо проработать механизм реализации прав пациента на выбор врача и лечебного учреждения, а также права семьи находиться с ребенком в стационаре.

– Оснащение детских амбулаторно-поликлинических учреждений привести в соответствие с нормативными документами.

– Сделать для регионов обязательным введение автоматизированных рабочих мест.

– Запретить внутреннее совместительство в поликлинической сети.

– Обеспечить укомплектование штатов детских поликлиник.

– Руководителям учреждений предусмотреть обучение сотрудников на рабочих местах с использованием тренингов по коммуникациям с пациентами; активно внедрять дифференцированную оплату труда, основанную на конечных результатах.

Итак, качество медицинской помощи детскому населению обеспечивается всеми составляющими элементами системы здравоохранения (материально-техническим обеспечением, кадровыми, научными, организационными, финансовыми, информационными ресурсами), т. е. в основе улучшения качества лежит изменение самой системы. Для эффективного функционирования составляющих механизма улучшения качества медицинской помощи необходимо четко согласованное взаимодействие всех участников процесса оказания медицинской помощи и других заинтересованных сторон (руководящие органы здравоохранения федерального и территориального уровня, врачебные ассоциации, страховые медицинские организации, учебные заведения, осуществляющие подготовку и последипломное обучение медицинских кадров, медицинские учреждения, непосредственно оказывающие медицинскую помощь). Такая деятельность возможна только при наличии комплексной программы управления качеством медицинской помощи и готовности всех участников к ее выполнению с четким разграничением обязанностей и ответственности.

Список литературы

1. Валиуллина С. А. Пути оптимизации стационарной медицинской помощи детскому населению региона (по материалам Республики Татарстан): Автореферат дис. … докт. мед. наук: 14.00.09, 14.00.33 / С. А. Валиуллина; ГУ Научный центр здоровья детей РАМН. – М., 2004. – 44 с.

2. Винярская И. В. Возможности использования индекса статуса здоровья в педиатрии для оценки результативности медицинских вмешательств / И. В. Винярская, М. П. Шувалов // Вопросы современной педиатрии. – 2010. – Т. 9, № 3. – С. 22–25.

3. Гаджиев Р. С. Качество диспансеризации детей в городских детских поликлиниках / Р. С. Гаджиев, А. Н. Гасанов // Проблемы социальной гигиены, здравоохранения и истории медицины. – 2005. – № 4. – С. 34–36.

4. Гаджиев Р. С. Качество диспансеризации подростков в городских детских поликлиниках / Р. С. Гаджиев, А. Н. Гасанов // Здравоохранение РФ. – 2005. – № 4. – С. 51–53.

5. Гаджиев Р. С. Организация и качество амбулаторно-поликлинической помощи детям в городских поликлиниках / Р. С. Гаджиев, Э. М. Муспахова // Российский педиатрический журнал. – 2004. – № 6. – С. 54–56.

6. Гасиловская Т. А. Опыт вовлечения персонала в процесс обеспечения качества медицинской помощи / Т. А. Гасиловская // Сборник материалов XV Конгресса педиатров России с международным участием «Актуальные проблемы педиатрии», Москва, 14–17 фев. – Москва, 2011. – С. 177.

7. Гасиловская Т. А. Экспертная оценка деятельности участкового врача-педиатра / Т. А. Гасиловская, М. М. Садыков // Сборник материалов XVI съезда педиатров России «Актуальные проблемы педиатрии», Москва, 16–19 фев. – Москва, 2009. – С. 84.

8. Глоссарий «Качество медицинской помощи». Россия – США 1999. НПО «Медсоцэкономинформ», AHCPR, QAP/-URC–CHS // Режим доступа: http://www.healthquality.ru, свободный.

9. Горина Е. М. Экспертиза и управление качеством диспансеризации детей с заболеваниями органов пищеварения / Е. М. Горина, Е. П. Усанова, Р. А. Маткивский // Российский педиатрический журнал. – 2004. – № 2 – С. 29–32.

10. Дудин А. С. Опыт оптимизации управления качеством медицинской помощи детям-инвалидам на уровне первичной медико-санитарной помощи / А. С. Дудин, Э. В. Тайницкая // Верхневолжский медицинский журнал. – 2010. – Т. 8, вып. 1. – С. 16–19.

11. Каткова Л. И. Формирование здоровья детей раннего возраста с позиций новых клинико-организационных подходов и управления качеством медицинской помощи: Автореферат дис. … докт. мед. наук: 14.00.09, 14.00.33 / Л. И. Каткова; Самарский государственный медицинский университет Росздрава. – Самара., 2008. – 52 с.

12. Кондратенко В. А. Удовлетворенность населения оказанием амбулаторно-поликлинической помощи – один из критериев формирования клиентоориентированного подхода к управлению медицинской организацией / В. А. Кондратенко // Сибирский медицинский журнал. – 2006. – № 7. – С. 89–90.

13. Красавина Н. А. Анализ и оценка качества профилактической работы детской поликлиники / Н. А. Красавина, М. Я. Подлужная // Экономика здравоохранения. – 2004. – № 1. – С. 27–29.

14. Кудрина Е. А. Качество жизни как показатель эффективности лечения больных язвенной болезнью / Е. А. Кудрина, Е. Ю. Шкатова // Вестник РГМУ. – 2006. – № 5 (52). – С. 87–91

15. Махник О. П. Контроль качества медицинской помощи и врачебная тайна: правовые проблемы / О. П. Махник // Медицинская кафедра. – 2006. – № 1. – С. 151–155.

16. Менделевич Б. Д. Медико-социальные проблемы психического здоровья детей в России / Б. Д. Менделевич, Т. В. Яковлева, В. Ю. Альбицкий. – М.: Союз педиатров России, 2010. – 224 с. – (Социальная педиатрия / Союз педиатров России, Науч. центр здоровья детей РАМН, Казанский гос. мед. ун-т; вып. 11). – 224 с.

17. Менделевич Б. Д. Экспертная оценка качества психиатрической помощи детям / Б. Д. Менделевич, Т. А. Гасиловская // Справочник педиатра. – № 10. – 2010. – С. 11–20.

18. Некоторые проблемы организации специализированной медицинской помощи детскому населению / В. К. Юрьев [и др.] // Вестник Санкт-Петербургской государственной медицинской академии им. И. И. Мечникова. – 2008. – № 4 (29). – С. 11–14.

19. Полубенцева Е. И. Клинические рекомендации и индикаторы качества в системе управления качеством медицинской помощи / Е. И. Полубенцева [и др.] // Вопросы экспертизы и качества медицинской помощи. – 2006. – № 9. – С. 25–39.

20. Пути повышения качества и доступности медицинской помощи детям в условиях первичного звена здравоохранения / А. А. Баранов [и др.] // Вопросы современной педиатрии. – 2009. – Т. 8, № 4. – С. 5–9.

21. Российская Федерация. М-во здравоохранения и социального развития. Критерии оценки эффективности работы врача-педиатра участкового. [Электронный ресурс]: Приказ МЗ и СР РФ от 19 апреля 2007 года № 283 // Электронный периодический справочник «Система Гарант» – Комплект «Гарант максимум». Сетевая версия (5,2 Гб). – М.: ООО НПП «Гарант-Сервис», 1992.

22. Российская Федерация. Правительство. О Программе государственных гарантий оказания гражданам Российской Федерации бесплатной медицинской помощи на 2009 год. [Электронный ресурс]: Постановление Правительства РФ от 5 декабря 2008 г. № 913 // Электронный периодический справочник «Система Гарант» – Комплект «Гарант максимум». Сетевая версия (5,2 Гб). – М.: ООО НПП «Гарант-Сервис», 1992.

23. Российская Федерация. Правительство. О Программе государственных гарантий оказания гражданам Российской Федерации бесплатной медицинской помощи на 2011 год. [Электронный ресурс]: Постановление Правительства РФ от 4 октября 2010 г. № 782 // Электронный периодический справочник «Система Гарант» – Комплект «Гарант максимум». Сетевая версия (5,2 Гб). – М.: ООО НПП «Гарант-Сервис», 1992.

24. Российская Федерация. Федеральное агентство по техническому регулированию и метрологии. Национальный стандарт РФ ГОСТ Р ИСО 9000–2008 «Системы менеджмента качества. Основные положения и словарь» [Электронный ресурс]: Приказ Федерального агентства по техническому регулированию и метрологии от 18 декабря 2008 г. № 470‑ст // Электронный периодический справочник «Система Гарант» – Комплект «Гарант максимум». Сетевая версия (5,2 Гб). – М.: ООО НПП «Гарант-Сервис», 1992. – Последнее обновление 29.04.2011.

25. Садыков М. М. Значение опроса родителей в экспертизе качества педиатрической амбулаторно-поликлинической помощи / М. М. Садыков, Т. А. Гасиловская // Российский педиатрический журнал. – № 6. – 2009. – С. 43–47.

26. Садыков М. М. Оптимизация амбулаторно-поликлинической помощи детям мегаполиса / М. М. Садыков. – Казань: Медицина, 2010. – 198 с.

27. Силуянова И. В. Этико-правовая культура врача как фактор качества медицинской помощи / И. В. Силуянова, В. В. Яковлев // Вестник РГМУ. – 2007. – № 3 (56). – С. 72–77

28. Федорченко Б. Н. Региональная модель управления качеством медицинской помощи в системе обязательного медицинского страхования / Б. Н. Федорченко, В. В. Луговой // Вопросы экспертизы и качества медицинской помощи. – 2006. – № 3. – С. 20–23.

29. Цымбал Д. Е. О качестве оказания скорой медицинской помощи детскому населению Саратовской области / Д. Е. Цымбал, М. Ю. Свинарев // Общественное здоровье и здравоохранение. – 2006. – № 1 (7). – С. 29–32.

30. Шигаев Н. Н. Системный подход к оценке качества медицинской помощи в дневном стационаре в педиатрии / Н. Н. Шигаев // Саратовский научно-медицинский журнал. – 2008. – № 2 (20). – С. 34–39.

31. Юрьев В. К. Оценка динамики качества жизни детей как критерий эффективности стационарного лечения / В. К. Юрьев, М. Х. Сафулин // Вопросы современной педиатрии. – 2009. – Т. 8, № 6. – С. 7–11.

32. Ястребов В. С. Основные положения концепции обеспечения качества психиатрической помощи / В. С. Ястребов, Т. А. Солохина // Журнал неврологии и психиатрии. – 2003. – № 5. – С. 4–10.

33. Обеспечивает ли система непрерывного обучения и переаттестации поддержание необходимого профессионального уровня врачей? / S. Merkur et al.: Копенгаген, Европейское региональное бюро ВОЗ. – 2008. – http://www.euro.who.int/document/hsm/9_hsc08_rPB_12.pdf, по состоянию на 23 февраля 2010 г.

34. The European health report 2009: health and health systems / Enis Baris et all. – 2010. – 218 с.

Автобиография

Родился 14 апреля 1941 г. в Казани, в семье рабочего (отец) и врача (мать). В 1958 г. поступил на педиатрический факультет Казанского медицинского института. В студенческие годы пришел в научный студенческий кружок при кафедре социальной гигиены и организации здравоохранения, где выполнил 2 ученические научные работы «Основатель Казанской терапевтической школы профессор Н. А. Виноградов» и «Причины детской смертности в г. Казани». Эти опусы, по существу, определили мою научную судьбу, ибо главными направлениями всей моей последующей научной деятельности стали изучение истории Казанской медицинской школы и состояния здоровья детского населения.

После окончания медицинского института последовательно работал районным педиатром Алексеевского района Татарстана (1964–1965), инспектором Минздрава Татарстана (1965–1966). В 1966 г. полностью перешел на педагогическую и научную работу, став ассистентом кафедры социальной гигиены и организации здравоохранения в альма матер. В 1970 г. защитил кандидатскую диссертацию «Детская смертность и ее причины в г. Казани».

В 1976 г. начался новый этап в моей академической деятельности. В марте этого года был избран заведующим кафедрой социальной гигиены и организации здравоохранения Читинского мед. института, а в сентябре 1979 г. – заведующим научно-организационным отделом Горьковского НИИ педиатрии. В 1987 г. защитил докторскую диссертацию на тему «Особенности состояния здоровья и система организационных и профилактических мероприятий оздоровления часто болеющих детей». В 1988 г. перешел работать в Горьковский мед. институт, где возглавил кафедру медико-социальных проблем охраны здоровья матери и ребенка на факультете усовершенствования врачей. В 1990 г. получил диплом профессора.

В 1993 г. вернулся в Казань, где последовательно работал заведующим отделом Республиканского центра охраны семьи, материнства и детства (1993–1994), профессором кафедры социальной гигиены и организации здравоохранения (1994–1996), а с 1996 г. – зав. курсом, а затем зав. кафедрой медицинской биоэтики и медицинского права с курсом истории медицины Казанского медицинского университета. Здесь наряду со своей традиционной тематикой («Состояние и охрана здоровья детей») активно занимался историей Казанской медицинской школы, результатом чего стало издание двух фундаментальных трудов: «Биографического словаря заведующих кафедрами и профессоров Казанского медицинского университета. 1804–2004 гг.» (2004) и «Истории Казанского государственного медицинского университета» (2006).

С 2003 г. работаю в Научном центре здоровья детей РАМН, где возглавляю отдел социальной педиатрии.

Список моих научных публикаций содержит 384 наименования, в т. ч. 41 монографий и книг, 8 учебных пособий, 159 журнальных статей.

Мною подготовлено 20 докторов и 47 кандидатов медицинских наук.

Награды: Отличник здравоохранения СССР (1984), Заслуженный деятель науки РФ (2006), лауреат Премии Правительства Российской Федерации (2010).

В. Ю. Альбицкий, 10 ноября 2011 г.

Примечания

1

Mike Berger. Proceedings of the 16th Annual History of Medicine Days. – 2007. – P. 253–267.

2

В. Ю. Альбицкий, А. А. Баранов, С. А. Шер. Императорский Московский воспитательный дом. – М., 2009. – С. 11.

3

Г. Н. Сперанский. Вступительная статья к книге В. М. Курзона «Охрана материнства и младенчества в СССР». – Самара, 1926. – С. VIII.

4

А. А. Баранов, В. Ю. Альбицкий. Социальные и организационные проблемы педиатрии. Избранные очерки. – М.: Издательский Дом «Династия», 2003. – 11 с.

5

Стуколова Т. И. Социальная педиатрия. Ее роль в современных условиях и задачи по охране детского здоровья. Актовая речь 20 мая 2011 г. – М., 2011. – 12 с.

6

Веселов Н. Г. Социальная педиатрия. Актуальные вопросы. – Уфа, 1992. – 13–14 с.

7

Веселов Н. Г. Социальная педиатрия (курс лекций). – С.-Пб., 1996. – 33 с.

8

Альбицкий В. Ю., Камаев И. А. Рецензия на книгу Н. Г. Веселова «Социальная педиатрия. Актуальные проблемы». – Здравоохранение Рос. Федерации. – 1994. – № 2. – С. 37–38; Баранов А.А., Альбицкий В. Ю. Социальные и организационные проблемы педиатрии. Избранные очерки. – М.: Издательский Дом «Династия», 2003. – 13–14 с.

9

Шабалов Н. П. Детские болезни. 3‑е издание. – С.-Пб. – 1998. – 10 с.

10

Орел В. И., Стуколова Т. И. Частные проблемы социальной педиатрии. – Издание СПбГМА, 2003. – 19 с.

11

Spencer N., Colomer C., Alperstein G. et al. Glossary. Social paediatrics // J. Epidemiol Community Health. – 2005. – Vol. 59. – P. 106.

12

Petridon E. Social paediatrics: the essence and the vision // Soz. Praventivimed. – 1992. – Vol. 37. – P. 1.

13

Мартынюк В. Ю., Майструк О. А. Клинические рекомендации к стандартам медико-социальной реабилитации детей с органическим поражением нервной системы. – Комплексная реабилитация больных и инвалидов. – 2008. – 2–3.

14

www.essop.org

15

Social paediatrics. Edited by Bengt Lindstrom and Nick Spencer. – New York, Oxford University Press, 1995. – 614 p.

16

Веселов Н. Г. Социальная педиатрия (курс лекций). – С.-Пб.: «Ривьера», 1996. – 38–39 с.

17

Соавтором фрагмента очерка о ситуации с преподаванием социальной педиатрии за рубежом является Н. В. Устинова.

18

Под термином общинная (муниципальная) педиатрия понимается первичная медицинская помощь детям. В известной мере, когда речь идет о преподавании, этот термин адекватен нашему термину «поликлиническая педиатрия».

19

Crouchman M., Pechevis M., Sandler B. // Arch. Dis. Child. – 2001. – Vol. 84. – P. 299–301.

20

Training In Social Pediatrics. – In: The University Hospital Maastricht, The Netherlands. Joint Meeting. Association For Paediatric Education In Europe (A.P.E.E. – A.E.P.E.). European Society For Social Pediatrics (E.S.S.O.P.). – Bordeaux, France, 1998.

21

Association for Paediatric Education in Europe. Paediatric education for all physicians providing primary paediatric care. – The Hague: APEE, 1994.

22

Confederation of European Specialists in Paediatrics. Basic paediatric training syllabus. – Brussels: CESP, 1998.

23

Macfarlane A., Wright J. Child public health training for medical students and paediatricians: a European perspective. Discussion document presented at the joint meeting of the Association of Paediatric Education in Europe and the European Society for Social Paediatrics. – Bordeaux, 1998.

24

The Association for Paediatric Education in Europe. Report on basic paediatric training (common trunk) with guidelines and recommendation. – The Hague: APEE, 1997.

25

www.montefiore.org

26

Philip О. Ozuah. // JAMA. – 200. – Vol. 3. – 290 (3). – P. 1154.

27

Lynam J., Loock C., Wong S., Scott L. et al. Social Pediatrics: A Responsive Interdisciplinary Coordinated Health [ «RICH» Model for Timely Accessible Services for AtRisk Families. An academic, health care service and community partnership initiative. UBC School of Nursing & Faculty of Medicine, Department of Pediatrics & HELP. PHSA-BC Children’s, Vancouver Coastal Health, Ray Cam Community Cooperative, Vancouver Native Health & NEVCO]. – 2010.

28

Harvey Guyda, Saleem Razack, Nicolas Steinmetz // Paediatr Child Health. – 2006. – Vol. 11 (10). – P. 643–645.

29

Лучкевич В. С. Основы социальной медицины и управления здравоохранением. Учебное пособие. – С.-Пб: СПбГМА, 1997. – 8 с.

30

Чичерин Л. П. Актуальные проблемы социальной педиатрии России // Вопросы современной педиатрии. – 2006. – Т. 6. – С. 14.

31

Eleni Petridon, Athens // Soz. Prraventivmed. – 1992. – Vol. 37. – P. 1–2.

32

Выделенный контингент врачей я бы предложил по западному образцу называть социальными педиатрами.

33

Воспитательный дом в Москве // Отечественные достопамятности. – Ч. 4. – Москва, 1824. – С. 97–127.

34

Бецкой И. И. Генеральный план Императорского Воспитательного, для приносных детей, дома и Госпиталя для бедных родильниц в Москве, 1763–1767 гг. – С-Пб., 1889. – 77 с.

35

Медицинский отчет по Московскому воспитательному дому за 1897 г. – Москва, 1899. – С. 103–106.

36

Елфимова Н. В. Московский воспитательный дом (конец XIX – начало XX вв.).

37

Ф. 108. Оп. 3, ед. хр. 59. Отчет Императорского Московского воспитательного дома за 1869 г. – Москва, 1870. – 74 с.

38

ЦИАМ, Ф. 108, оп. 2, дело № 757.

39

Дом охраны младенца в Москве // Известия народного комиссариата здравоохранения. – 1922. – Т. 3–4. – С. 25–26.

40

Государственный архив РФ. Фонд № 8009. Оп. 1, ед. хр. 340 (3).

41

Баранов А. А., Альбицкий В. Ю. Страсти вокруг педиатра. Кто должен оказывать первичную медицинскую помощь детям? // Медицинская газета. – 2005. – № 43. – С. 5.

42

А. Г. Румянцев // Московский комсомолец, 28 марта 2005 г.

43

В СССР В 1925 г. был создан Институт охраны материнства и детства (ныне Санкт-Петербургская государственная педиатрическая медицинская академия), в котором впервые в мире начато обучение студентов сразу же при поступлении в ВУЗ по выбранной ими специальности «детский врач». В 30‑е гг. были организованы педиатрические факультеты медицинских институтов.

44

Медицинская газета, № 97 от 8 декабря 2004 г.

45

Медицинская газета, № 50 от 2 июля 2004 г.

46

«Газета» от 23 марта 2005 г.

47

«Российская газета» от 23 марта 2005 г.

48

«Политика», № 70, февраль 2005 г.

49

Продолжительность жизни без инвалидности.

50

Годы жизни с поправкой на качество жизни.

51

Годы жизни с поправкой на нетрудоспособность.

52

Резолюция 217 A (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 10 декабря 1948 г. «Всеобщая декларация прав человека».

53

Резолюция 1386 (XIV) Генеральной Ассамблеи ООН от 20 ноября 1959 г. «Декларация прав ребенка».

54

Резолюция А 61/611 Генеральной Ассамблеи ООН от 13 декабря 2006 года «Конвенция о правах инвалидов».

55

Федеральный закон от 24 ноября 1995 г. № 181‑ФЗ «О социальной защите инвалидов в Российской Федерации».

56

Федеральный закон от 22 августа 2004 г. № 122‑ФЗ «О социальной защите инвалидов в Российской Федерации».

57

Зелинская Д. И., Балева Л. С. Детская инвалидность. – М.: «Медицина», 2001.

58

Инвалиды в России: причины и динамика инвалидности, противоречия и перспективы социальной политики. – Фонд «Бюро экономического анализа», М.. – 1999. – № 3.

59

Ваганов Н. Н. Организация медицинской помощи детям в современных условиях // Здравоохранение – журнал для руководителя и главного бухгалтера. – 1998. – № 9. – С. 33–35.

Щепин В. О., Овчаров В. К. Здравоохранение России: стратегический анализ и перспективные направления развития // Проблемы социальной гигиены, здравоохранения и истории медицины. – 2005. – № 2. – С. 3–7.

60

Гудинова Ж. В. Научные основы социально-гигиенического мониторинга инвалидности детей: Автореф. дис. … док мед. наук. – М., 2005. – 24 с.

61

Зелинская Д. И., Кобринский Б. А. Система учета и анализа детской инвалидности // Российский медицинский журнал. – 2000. – № 1. – С. 7–9.

Каграманов В. И. Комплексная оценка последствий болезни и причин инвалидности в детской популяции: Автореф. дис. … канд. мед. наук. – М., 1996. – 24 с.

Пузин С. Н. Перспективы развития Государственной службы медико-социальной экспертизы в России // Медико-социальная экспертиза и реабилитация. – 2004. – № 3. – С. 7–9.

Стародубов В. И., Киселев А. С., Бойко Ю. П. Динамика социопатий в современной России. – М.: ЦНИИОИЗ, 2001.

62

Проблемы детской инвалидности в переходный период в странах ЦВЕ/СНГ и Балтии / доклад ЮНИСЕФ, 2005.

63

О положении детей в Российской Федерации / Государственный доклад. – М., 2006. – 150 с.

64

Баранов А. А., Альбицкий В. Ю., Зелинская Д. И., Терлецкая Р. Н. Инвалидность детского населения России. – М., 2008. – 240 с.

65

Проблемы детской инвалидности в переходный период в странах ЦВЕ/СНГ и Балтии / доклад ЮНИСЕФ, 2005.

66

Зелинская Д. И., Балева Л. С. Детская инвалидность. – М.: «Медицина», 2001.

67

Андреев Е., Дарский Л., Хорькова Т. Опыт оценки численности населения СССР 1926–1941 гг. (краткие результаты исследования) // Вестник статистики. – 1990. – № 7. – С. 34–46.

68

Рассчитано авторами на основе официальных данных Росстата.

69

В представленном очерке мероприятия по совершенствованию психиатрической помощи детям с позиций предотвратимости базируются на материалах научных исследований, выполненных в течение последнего десятилетия с нашим непосредственным участием или под нашим руководством в ряде субъектов РФ [6, 16, 20, 23, 32, 35].

70

Федеральный закон о дополнительных гарантиях по социальной поддержке детейсирот и детей, оставшихся без попечения родителей, детей из маргинальных семей и лиц, имеющих неблагоприятную наследственность по психическим заболеваниям.

71

Согласно Постановлению ВС РФ от 03.06.1993 г. № 50901 «Об основных направлениях государственной молодежной политики в Российской Федерации» и Постановлению Правительства РФ от 3.04.1996 г. № 387 «О дополнительных мерах поддержки молодежи в Российской Федерации», молодежью считаются граждане в возрасте от 14 до 30 лет.

72

За достигнутый результат принимают процент реабилитированных (снятых с инвалидности) детейинвалидов.

Content

В.Ю. Альбицкий
Актуальные проблемы социальной педиатрии. Избранные очерки

От автора

Часть I Теоретические основы социальной педиатрии

Очерк 1 Социальная педиатрия как область научного знания, сфера практического действия и предмет преподавания

Очерк 2 Научный центр здоровья детей Российской академии медицинских наук (исторический очерк)

Очерк 3 Вклад академика РАН и РАМН А. А. Баранова в развитие отечественной профилактической и социальной педиатрии

Очерк 4 Этико-правовые дилеммы в педиатрии

Очерк 5 Какой должна быть медицинская помощь детскому населению?

Очерк 6 Качество жизни в педиатрии: понятие, методологические подходы и возможности использования

Очерк 7 QALY – новые возможности использования показателя качества жизни в отечественной педиатрии

Очерк 8 Комплексная оценка состояния здоровья детей с использованием показателя качества жизни

Очерк 9 Предотвращение потерь здоровья детского населения – концептуальные подходы

Часть II Состояние и тенденции здоровья детского населения россии

Очерк 10 Проблемы и результаты изучения заболеваемости детского населения России

Очерк 11 Детская инвалидность: состояние и пути решения

Очерк 12 Смертность детского населения в России в первое десятилетие XXI в.

Очерк 13 Младенческая смертность: уроки истории и перспективы снижения

Очерк 14 Смертность подростков в Российской Федерации

Очерк 15 Репродуктивное здоровье девушек-подростков: состояние, проблемы и пути сохранения

Очерк 16 Предотвратимость потерь здоровья детского населения, страдающего психическими расстройствами

Очерк 17 Здоровье молодежи

Часть III Медико-социальные проблемы состояния здоровья детей и подростков

Очерк 18 Медико-социальные проблемы сиротства в современной России

Очерк 19 Состояние здоровья детей из бедных семей

Очерк 20 Состояние здоровья и качество жизни детей раннего возраста из семей мигрантов

Очерк 21 Проблемы самосохранительного поведения подростков

Очерк 22 Черепно-мозговая травма у детей: эпидемиологические и социальные особенности

Очерк 23 Проблемы обеспечения качества медицинской помощи детям

Автобиография

Примечания