Соня Дивицкая

Замуж срочно!

© Дивицкая С., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Предисловие для настроения

Прежде чем выйти замуж, нужно понять, что вы за птица. Чтобы не тратить время на бесполезные попытки, не искать лебедей в курятнике и не казаться гадким утенком на птичьем дворе.

У нас в России замуж – это всегда срочно. Я лично никогда не слышала, чтобы невеста вдруг сказала – «ой, мне не к спеху». Как только начинает попахивать свадьбой – все сразу как ненормальные бегут. Говорят, что вроде бы у нас такой менталитет. И дефицит мужчин. А не успеешь – все, хана тебе.

Недавно люди добрые сказали, что в Европе все по-другому, там девушки замуж не спешат и совсем не понимают нашу русскую традицию хомутать молодых парней, пока они еще тепленькие. Сначала нужно закончить учебу, найти работу, мир посмотреть, потом начинают карьеру, а когда решают заводить детей, обустраивают жилье и вот тогда только женятся. Что это такое? Это программа на двадцать лет! Кто у нас думал про работу, когда женился? Про жилье? Мир посмотреть? Что там смотреть? Включила телевизор и смотри. Весь мир для русской женщины всегда был заключен в семье, в ее мужчине. Мы выезжаем в мир, когда нас дома ничего не держит, когда нам некого с работы ждать, кормить, любить…

Мне подсказывают, что и у нас сейчас пошла такая мода, европейская. У них там личная независимость – приоритет, поэтому девушки выходят замуж ближе к тридцати, а парни еще позже. В тридцать пять мужчина только начинает подумывать о женитьбе. Попробовал бы он у нас в Иваново подумывать до тридцати пяти… Что тут подумывать? Женитьба – это ледяная прорубь, в нее невозможно войти постепенно, туда или прыгаешь, или нет. Зачем? Для чего? Такие вопросы мы даже и не задаем, пусть об этом потом психологи беспокоятся.

Да, такова реальность – русские женщины в большинстве своем помешаны на замужестве. Тут все понятно: у нас патриархат, в патриархате статус женщины определяет семья. Будь ты хоть кандидат семи наук, миллионерша, звезда эстрады, а мужа нет – считай, калека. Принесешь родителям красный диплом, они тебя по головке немножко погладят, а потом с тревогой так поглядят и спросят обязательно: «Ну а когда ж ты у нас замуж собираешься?» Прессинг начинается с детства, в каждой сказке дело кончается свадебкой. Хорошая девушка должна удачно выйти замуж – это у нас аксиома. «И не тяни с этим делом!» – угрожают активные мамы. Штамп в паспорте активные мамы ценят выше, чем красный диплом. Именно штамп, иногда родителей даже не интересует, как на самом деле живет их дочь за этим «замужем». Короче, вы все это знаете, тема «замуж» у нас всегда актуальна. Но чтоб прям «срочно» и сразу «удачно» – вот это получается, конечно, не у всех. А уж если найти мужа вообще не удается, тогда начинаются комплексы: «я какая-то не такая», «мне не везет», «я толстая», «меня сглазили»…

Не надо, скажу я вам. Если вы еще не замужем, ни в коем случае не надо на себя ничего наговаривать. Ваше холостое положение вовсе не говорит о какой-то ущербности или сложном характере. Оно говорит другое – натура вы утонченная. А кто выходит замуж влегкую? По десять раз? Женщины, у которых к мужчинам и к жизни вообще самые минимальные требования. У моей мамы есть одна подружка, тетя Таня. Мужа найти для нее не проблема. Она живет в маленьком домике недалеко от вокзала, четко напротив вокзальной пивной. Кафе «Встреча» всю жизнь называлась эта пивнушка, и там она встречала своих мужей. Только при мне она вышла замуж четыре раза.

Однажды мы с ней вместе решили пройтись не спеша, пешочком, она хотела заглянуть к моей маме. Выходим из дома… Кстати, она всегда в форме, ее в любой момент можно хватать и тащить в загс. Это такая маленькая женщина, у нее детская ножка, мне уже в четвертом классе были малы ее шлепанцы. В пятом она отдавала мне свои ажурные лифчики, а в седьмом эти лифчики были мне малы. При этом у нее фигура. В нашем городе фигурой считается хорошая попа. Хорошая попа и талия – это она всегда подчеркивала узкой юбкой. Завивка обязательно, помада красная и днем, и ночью. Сейчас если позвоню, спрошу: «Теть Тань, помада?» Она ответит: «А как же?»

И вот мы с ней выходим на дорогу, а из пивнушки выползает рыжий пьяный клоун. Он увязался за нами, кокетничал, просил у нее адресок, сделал мне «коза-коза», а через пару недель я увидела его у нашей Тети Тани дома. «Сашок, электрик, мой новый муж». Вот и все дела. В ее избушке, такой же маленькой, тепленькой и уютной, как хозяйка, был решен вопрос с проводкой, Сашок все поменял. Его хватило на пару лет, потом он ушел в большой запой, и на его месте появился Чичер.

Чичер буквально приполз к ее порогу все из той же пивнушки. За калиткой у дома стояла колонка, и однажды маленькая женщина увидела, что у нее под колонкой умывается мужик и лицо у него в крови. В пивной ему разбили рожу, и он приполз буквально к тете Тане под колонку. Она, конечно, вышла и спросила: «За что тебе досталось?» Мужик ответил: «За язык». Она принесла ему полотенце, он попросил огоньку. Мужик оказался шофером, через пару дней выгрузил у колонки грузовик щебенки. Потом маленький домик обложили кирпичом, все это шофер таскал с каких-то строек. Мужик был ехидный, потому тетя Таня и прозвала его Чичер. Иногда она его побивала, а потом и вовсе выгнала, тоже «за язык».

Вскоре она уехала в Мурманск, с новым мужем, с моряком. У нас моряк был в отпуске, оказалось, что когда-то в молодости теть Таня с ним ходила пару раз на танцы. Потом он уплыл, а через двадцать лет вернулся. За это время у теть Тани вырос сын, моряк устроил его на хорошее судно, и все семейство переехало на север. Через несколько лет моряк умер, на берегу он слишком много пил. На родину теть Таня вернулась уже с другим моряком. Тот был рангом выше, она подцепила его прямо на кладбище. Мужчина пришел на могилу к жене, наша пройдоха потерлась немного возле его оградки. Юбка, завивка и губы, напоминаю, были всегда при ней. «Я жопой покрутила пару раз, он взял и женился». Морская пенсия и мужские руки – этого было достаточно, чтобы маленькая женщина сделала свой выбор. Она перетащила его в наш город, в свой маленький домик, который стараниями всех ее мужей устоял. Но требовалась реставрация. Моряк поменял ей окна, сделал новую крышу. Она подтыривает у него деньжонки, он ругает ее за то, что сорвала его на старости лет с привычного места. Она его не слушает, она вообще не слушает, что говорят мужчины. Когда они ругаются, она достает помаду и красит губы. «Пусть думает, что он объект, – смотрится в зеркальце теть Таня, – а на самом-то деле он всего лишь субъект». И похохатывает. Когда подружки жалуются ей на мужей, она всегда с усмешкой отвечает: «Разговаривать с мужиком бесполезно. Чтобы от мужика чего-то добиться, с ним нужно немножко поспать». И смотрит из окошка на знакомую пивнушку, повиливает широкой попой, обтянутой спортивными штанами, покачивает ножкой на каблучке… Она всегда на каблуках, даже когда занимается спортом.

К слову сказать, она не всегда была такой неприхотливой. В своем первом браке тетя Таня была идеалисткой, как и большинство женщин. Первый муж оказался поганцем, это после него она стала смотреть на мужчину как на субъект. Она развелась с ним вскоре после рождения ребенка. В то время она жила у мужа, в доме его матери. Младенец, хлопоты, нет памперсов, колонка, туалет на улице… Она весь день крутилась с ребенком, уставала, свекровь и муж не обращали на нее особого внимания. Как-то раз к ней зашла ее мама, принесла палку копченой колбасы. В то время дефицит, копченую в нашем городе вообще не продавали. Молодая теть Таня отвлеклась на ребенка, швырнула в сторону куда-то эту колбасу и забыла про нее совершенно. А через месяц или два муж двигал мебель и за диваном обнаружил эту палку. Он показал ее всем и противно засмеялся: «Тань, а Тань!.. А колбаса-то позеленела». В тот же день она от него ушла. Не смогла жить с таким человеком, который ее обвиняет в мелком жлобстве. Подружки ее не поняли, многие за этот первый развод осуждали: «Почему ты ушла? Жлоб? Мы все со жлобами живем. Вот если бы он по башке тебя ударил этой палкой колбасы или заставил бы съесть…» На что она ответила: «Вы сами все жлобихи, поэтому всю жизнь и терпите своих жлобов! А я не собираюсь… В чем обвиняет, в том, значит, сам виноват». Так никто ничего и не понял. Вот после этого развода она и перестала ждать от мужчин чудес. Она уже не видела в них признаки хомо сапиенс, а рассматривала как транспортное средство, поэтому в ее паспорте с легкостью поместились семь штампов о браке.

Но мы-то с вами!.. Мы с вами так не можем. Нам нужно, чтобы все блестело. Нам нужна любовь. И еще много чего, отдельным списком. Поэтому нам нужно мужа искать не у пивнушки, а в небесах. Ну а для этого придется немножко научиться летать. Непросто? Да, непросто. А я и не хочу иллюзий строить, не хочу вам врать, что проблема легко решается. «Десять советов, как за полчаса выйти замуж», «Пять способов заставить его сделать предложение», «Семь шагов из любовниц в жены» – это все не мое, это в других книжках, не в этой. Я пою, что вижу: да, это правда – хорошего мужа найти нелегко.

Сложности в создании семьи были всегда. Причем не только у людей, а даже у животных. Вы помните про стерхов? Про белых журавлей, которые живут у нас в Сибири? Вымирают! Осталось двадцать штук. А потому, что птица очень тонкая, не гусь, не кабан. У них особые повадки, непонятные другим журавлям, и требования специальные к среде обитания, абы где они размножаться не будут. И пара у них моногамная, если один умирает, другой будет мыкаться. И самка выкладывает всего два яйца, да и то, прежде, чем она их отложит, у этих птиц идет период свадьбы, с особым танцем, с особой песней и особым голосом, тоньше и выше, чем у простых журавликов… Так что, если самка белого журавля остается без пары, обычный серый журавль ей не подойдет, белого журавля он не заменит. В итоге двадцать штук осталось таких красивых птиц на всю Сибирь. И тут хоть президента в небо запускай с аэропланом – не поможет. Такова жизнь: чем выше летает птичка – тем меньше у нее в гнезде яиц. Но это я сейчас сказала вовсе не для пессимизма, наоборот. Если вы хотите выйти замуж, вам нужно понять, что вы за птица. Чтобы не тратить время на бесполезные попытки, чтобы не искать лебедей в курятнике и не казаться гадким утенком на птичьем дворе.

Я надеюсь, эта книжка вам поможет хотя бы посмеяться и расслабиться. А то мои подруги незамужние меня немножко зашпыняли, когда узнали, что я взялась за тему «замуж срочно».

– Ты в этом ничего не понимаешь, – сказали они. – Это мы годами ищем, пытаемся, страдаем, а ты никогда не была в нашей шкуре, ты выскочила замуж в младенческом возрасте, в двадцать ты уже была замужем, о чем нам с тобой говорить?

Намекнули, ага, спасибо. И побежали к психологам, гадалкам, надеются, что кто-то им за пару сеансов организует хорошего мужа.

– Ой, да пожалуйста! – я им сказала. – Бегите! Снимайте свои венки безбрачия…

Да, я никогда не находилась в активном поиске, и что? Вот тренер футбольный, он тоже обычно сидит на скамейке, не бегает со своей командой по полю. Тем более я не собираюсь никого тренировать, учить, открывать секреты. Я, как всегда, немножко понаблюдала, пошпионила, немножко расспросила, и предлагаю вам живой реальный опыт некоторых женщин.

Конечно, советы и цитаты в этой книжке тоже будут, я уважаю эту девичью слабость к умным мыслям, поэтому кое-что для любительниц афоризмов буду выделять курсивом. Но это скорее так… для красоты, не для науки. И не подумайте, что я сама сижу и высекаю мудрость, нет – это все рассказали мне героини этого романа, мои подруги. Вот так и получился у меня этот душевный бестселлер.

Чихуа-хуа-хуа

1

Конец света – это когда красивой девочке не от кого рожать.

Если незамужняя девушка в тридцать лет заводит собачку – это симптом. Это послание всем неженатым мужчинам: «Дорогие мои! Куда вы смотрите? Чего вы тянете? Ресурсы пропадают! Скорее женитесь на мне, и я бегом рожу ребенка».

Но, сами понимаете, с замужеством не у всех получается, поэтому заводчики мелких пород сейчас благоухают. Шпиц, джек рассел, мальтийская болонка, йоркширский терьер и чихуахуа заменяют девушкам младенцев. Печально. Это я как хозяйка зоомагазина говорю.

Я видела много красавиц на выданье с маленькими собачками. И всегда у них на лице примерно такое же выражение, как у женщин в детской консультации. Тем, у кого есть дети, на это немного противно смотреть. Стоят, сюсюкают с собачонками, как с малышами… Но что поделать, если материнский инстинкт уже проснулся, а ребенка рожать не от кого? Заводишь собачку, компенсируешь – это понятно. Я другое понять не могу – почему мелкота? Почему нельзя завести нормальную собаку, немецкую овчарку, например, и выгуливать ее на спортивных площадках, где иногда нет-нет да промелькнет неженатый собачник? Но нет, они заводят чихуа, отваливают за килограмм живого веса бешеные деньги, а потом всей семьей нянькаются, потому что возни с этой мелочью не меньше, чем с овчаркой. И вот они приходят в магазин… И часто даже не одна девушка, а с мамой, то есть с бабушкой щенка, которая в тоске невысказанной по внукам согласилась на собачку. Они выбирают вместе все эти причиндалы, эти комбинезончики для зимы, пелеринки для весны, ботиночки микроразмера, бантики, заколочки, пеленки, памперсы, которые собакам не нужны, зато нужны хозяйкам, чтобы играть со щенком в дочки-матери. Потом бегут к ветеринару, прививочку, витаминчик, зубки почистить, ногти подстричь, стрижечку сделать… А если у собаки аллергия, у этих мелких вечно что-нибудь не так, тогда вообще все счастливы, всем сразу есть занятие. Нянчимся с собачкой. Как это все называется? Позор семье, и только. Хотя опять же, как предприниматель, который обслуживает всю эту мелкопородную индустрию, я должна была радоваться. Я всегда встречала таких клиенток с искренней, совершенно искренней улыбкой: «Ой, ма-а-ама! Какая у вас лапочка!»

И вот однажды в магазин заходит одна такая красавица, и на руках у нее чихуа. А я прекрасно знала эту девушку. Она у нас хозяйка танцевальной студии, учит девочек восточным танцам, я к ней водила дочку, видела, как она работает. Уж эта! Молодая активная женщина, на которую непременно заглядываются мужчины… Как же она докатилась до чихуа?

Красавица. Когда я вижу красивых женщин, я сразу же бегу к зеркалу и ужасаюсь.

«Соня, дорогая! – я себе говорю. – Посмотри, вот эта девушка находит время на парикмахера, на косметолога, на шмотки, а ты? Ты похудеть нормально не можешь. Ты худеешь, худеешь, а потом передумываешь. А твой гардероб? Где он вообще? Твой гардероб – твоя машина. Ты докатилась, что в халате прямо за руль садишься!»

Увы, все это правда. Раньше мне было лень сходить в магазин за одеждой. Теперь мне уже лень одеться. А зачем? Все равно целый день одна, налегке мне удобнее. Однажды утром я отвезла детей по школам, а на обратном пути попала в небольшую аварию. Я проморгала стрелочку и встала, мой нос немного вылез на перекресток, и я раздумывала – поворачивать налево или ждать. Вдруг слева выскочил мотоциклист, увидел меня и начал резко тормозить. Он испугался. Чего он испугался? Что я нажму на газ и задавлю его? Столкновения не было, он пролетел в одном метре от моего капота, я стояла, с моей стороны вообще никакого движения не было, но проклятия летели в мой адрес, и полиция все равно приехала. Мальчик вызвал, он немножко упал, ему было больно. Приехала полиция, мне пришлось выйти из машины. Я вышла, на мне была только сорочка, тонкая ночная сорочка. Неплохая. Красненькая. И все. В показаниях я написала: стояла на перекрестке, мотоциклист увидел меня и упал. Нет, не моя красота его испугала, скорее ее изобилие. Не важно… Это маленькое отступление было всего лишь иллюстрацией, которая подтверждает тот общеизвестный факт, что внешний вид женщины никак не влияет на ее семейное положение.

Вернусь к экзотической красавице – она всегда была в форме, плюс восточные танцы, а что это такое? Восточные танцы – это соблазн, все мы в курсе. В том-то и дело, что соблазнительных достоинств у нее более чем достаточно. Лицо приятное, смугленькая, глаза горят, губки сочные… Фигура идеальная, не кости, а такая вот сопутствующая восточным танцам аппетитная мягкость… И постоянно у нее какие-то поездки, выступления, она все время старалась вывозить свой коллектив на фестивали в другие города. И тут заметьте, у нее ума хватало не растерять по дороге детей, ведь в ее студиях занимались девочки в основном подросткового переходного возраста лет двенадцати-четырнадцати, и родители ей доверяли своих дочерей. Если бы это была какая-то там гламурная мямля, я бы ничуть не удивилась, увидев ее с чихуа, но эта красотка была из другой оперы. Кармен – ее любимое амплуа, я тоже буду называть ее этим именем, оно ей подходит. И вдруг, когда ей исполнилось тридцать, она, как все эти тетехи, приволокла домой собачку. «Боже мой! – я подумала. – Боже мой! Это и есть конец света! Конец света – это когда красивой девочке не от кого рожать».

Кармен стала частенько заглядывать в мой магазин. Иногда вместе с ней был мужчина, ровесник, на вид такой совсем невнятный, мне он не понравился. Он на все собачьи причиндалы смотрел испуганно, моргал, увидев ценники, хотя ничего такого уж страшного на ценниках я не рисовала, и вообще он никогда не платил, рассчитывалась всегда Кармен, так что на ее спутника я не обращала внимания. У меня сразу возникло ощущение, что это не мой клиент и не ее мужчина и что со временем она заменит этот аксессуар на что-то более серьезное.

Пару раз он заскакивал один по ее поручению, взять собаке пакет ее обычного корма. Я ему приносила еду, но каждый раз он боялся, что я всуну ему не то, что надо, и непременно звонил Кармен. Она была в это время на работе, то есть танцевала, дозвониться ей было сложно. И вот мы оба ждали, когда она услышит звонок, он прочитает ей название на пачке, которую я ему даю, и она подтвердит: «Да, это наш корм, не отвлекай, пожалуйста, я же тебе говорила, в магазине знают». Этот страх по поводу трех копеек меня всегда удивлял, но подобных мужчин в магазине было достаточно, с той лишь разницей, что не у каждого из них была такая яркая женщина. Мне постоянно хотелось сказать ей: «Дорогуша! Бросай все это! Ищи свое настоящее счастье! А мы пристроим в добрые руки и твою собачку, и твоего дворецкого».

Примерно через год после покупки щенка, когда собака достигла половой зрелости, Кармен зашла в магазин и спросила, нет ли у меня в контактах приличного питомника.

– Нам мальчик нужен, – сказала Кармен. – Хотим щенков от хорошего папы. Может быть, есть у тебя на примете хороший кобель? Чтоб с родословной, чтоб сам приехал…

– Да, – отвечаю. – Есть тут один приличный мальчик, наш клиент, сейчас телефон найду… Но он не ездит, он живет не очень близко. У собак, ты знаешь, обычно девочки к мальчикам ездят.

Кармен прикинула:

– Так неудобно… Я сейчас занята ужасно, готовлюсь к фестивалю, собака вообще у мамы…

– Может быть, твой парень подвезет?

Она улыбнулась, разглядывая наш стенд, куда владельцы котят и щенков помещали свои объявления «Отдам в добрые руки».

– Все… – говорит, – он уже не мой. Пристроился… в добрые руки.

И вдруг она чуть не заплакала. И так совершенно неожиданно откровенно мне сказала:

– Я знаю, что ты надо мной смеешься! Я читала твою книжку про этот магазин… Вот эту «Маленькая же»… дурацкое названье!

– Дурацкое, – согласилась я. – «Маленькая женщина в большом бизнесе».

– Да! Ты там уже смеялась над такими, как я.

– Да хватит… – говорю. – Показалось тебе, ни над кем я не смеялась.

– Нет, я помню! Ты написала, что все наши кошечки-собачки это только заменитель нормальных человеческих отношений, что мы носимся с собачками, потому что мы ленивые и не может организовать ни семью, ни детей!

– Это я написала?

– Да, ты написала!

– Кошмар какой-то… – Мне стало жутко неудобно. – Я не могла такое написать. Может быть, я резко пошутила? Но я не хотела никого обижать, я же понимаю, что проблема серьезная.

– Да! – она с обидой на меня смотрела. – Это смешно – ждать щенков от собаки, когда самой пора заводить детей! Согласна! На все сто согласна! И я хочу ребенка и семью! А у меня не получается! Совсем не получается! А ты не понимаешь, ты смеешься…

– Да кто тебе сказал? Не смеюсь я вовсе… Как я могу смеяться? Я ведь тоже женщина…

– Вот именно! Но ты другая женщина! Ты всегда была замужем! Я прочитала твою книжку… ту твою… противную… «Дневник невестки». Ты там пишешь, что выскочила замуж в двадцать лет! И по залету! И удачно! В двадцать лет, и удачно – это называется повезло! А мне сегодня тридцать, и я десятый год наступаю на одни и те же грабли! Но тебе не понять таких, как мы… Ты зажралась, а мы голодные!

Нет, мне, конечно, было приятно, что девушка осилила пару моих книг, с одной стороны. А с другой стороны, я тоже начала обижаться. Да сколько можно? Меня опять посчитали сытой избалованной дурой, которой когда-то давно повезло. Почему? Потому что в те далекие времена кто-то хотел нагуляться, пожить для себя, а я как дура кормила ребенка, сдавала сессию, не отрываясь от этого ребенка, не спала ночами, жила в каморке с мужем-студентом? Кто-то хотел дискотеки, гулянки, Турцию, Тайланд, Васю, Петю, карьеру?.. А мне повезло? Я хотела сказать все это Кармен, но не стала. Она и так была расстроена. Переживала из-за разрыва со своим этим, бесформенным. Пусть идет, я подумала, пусть читает записки этих вечных любовниц, всех этих псевдостерв, которые лезут учить народ жизни, говорят, что знают мужчин… Знают они мужчин, а сами все выходные бухают, потому что их мужчины в это время дома, с детьми и женами, охраняют наши толстые задницы в растянутых ночных рубашках. Я ничего не стала говорить.

– Все нормально будет, – сказала. – Езжай, спокойно работай, щенков организуем. Можешь прямо сюда, в магазин собаку завезти, мы передадим ее кобелю. – Я все-таки не удержалась и добавила: – Что там передавать-то…

Кармен от волнения перестала думать про свою собаку, как будто и не расслышала, что я ей говорю.

– У меня порочный круг, – призналась она. – Примерно одна и та же история со всеми… Хоть рассказ пиши. Знакомимся, все хорошо, потом разрыв, и он быстренько женится на первой встречной.

Она на меня посмотрела с сомнением, как на иностранку, пойму ли я вообще, о чем она говорит. А что тут понимать? Типичная история. Женщина создает мужчине зону незаслуженного комфорта. Он от ревности еще не умирал, охотничий азарт не почувствовал, не ждал, не томился, не злился, получил все радости легко и быстро. На него свалилось счастье, и он его не ценит. Чем больше девушка старается закрепить эффект, тем больше парень расслабляется, привыкает, начинает крутить головой по сторонам, дальше у него могут появляться параллельные партнерши, но не обязательно. Она, в свою очередь, устает, ждет ответных жестов, не получает их и провоцирует разрыв на почве собственной неудовлетворенности или ревности. Он лишается привычного комфорта, до него доходит, что с женщиной жить хорошо, и он начинает проситься обратно, но, поскольку она красавица, его местечко быстро занимает следующий товарищ, а этого подбирает девушка попроще, иногда гораздо проще. Новая труженица возвращает наглеца в комфортную зону, и он на ней женится, потому что этот хомячок уже узнал, что такое страх, страх голодной зимы. Такая схема характерна не для всех мужчин, а в основном для слабеньких самцов, о которых жалеть не стоит. Ушел – и чао. Все – ничего интересного и необычного я тут не вижу. Почему каждый раз при очередном разрыве нужно делать круглые глаза и удивляться?

2

Когда в жизни наступает беспорядок, все сразу притворяются удивленными, но на самом деле все знают или хотя бы догадываются, где, в каком шкафу у них лежат вонючие носки.

– Я могу рассказать про своего последнего, – Кармен это сама предложила. – Про этого, с которым мы приходили. А ты рассказ напишешь.

– А что тут писать? История на полстраницы…

– Да почему… Мы с ним два года жили…

– Да можешь не рассказывать, и так все ясно: пацан не очень, но в тот момент, когда вы познакомились, тебе это было не важно, потому что ты еще была в стрессе после расставания с предыдущим…

– Да… – Она посмотрела на меня с удивлением и продолжила, в своей манере быстро и энергично: – Тот, предыдущий, сильно был молодой, ему еще рано было жениться. У нас с ним вроде была любовь, но он все время ныл, что надо нагуляться. Изменил мне, и я ушла от него. Хочешь гулять – гуляй. Он потом, кстати, на этой, с кем изменил, очень быстро женился. Ага, сразу стало не рано. В общем, того последнего, Сережу, я встретила через пару дней после нашего расставанья с тем, с молоденьким. И представляешь где?

– Да тут вот где-то, в нашем квадрате… Метров триста от дома…

– Ближе! Я его встретила у нас во дворе на парковке! Оказалось, что мы живем в одном подъезде, но никогда раньше не виделись. Вот такое получилось совпадение.

Совпадение… Наверняка он первый произнес это слово. Ему было тридцать или тридцать два, взрослый мальчик, он уже знал, что сентиментальные девушки любят всевозможные совпадения.

Кармен стояла на парковке, в своем дворе, и думала, как выбраться на свободу, соседние машины ее слишком сильно зажали, и она сомневалась, сможет или не сможет вырулить сама. И тут ее окликнул парень:

– Вам помочь?

Это был он, такой универсальный, среднего роста, средней комплекции, умеренно симпатичный – джинсики, маечка, весь такой нейтральный, не брюнет, не блондин, улыбается вежливо. Зовут Сережа, ниче так мальчик, в общем-то.

Кармен дала ему ключи, он сел за руль, и ему понравилось. Ему понравилось сразу все: и девушка, и ее машина, и что в салоне пахло не химической вонючкой, а женскими духами, и что на заднем стояла сумка с концертными костюмами, и рюшки, перья, блестки из нее торчали, и еще у нее на переднем всегда лежала открытая коробка с овсяным печеньем, это ему тоже понравилось.

Сережа вытащил машину на свободу, без проблем, легко, как это умеют все мужчины. Кармен ему сказала большое спасибо, и тут они оба оказались совершенно свободны в этот вечер и решили вместе отправиться в центр, гулять. Там как раз все по-весеннему зашевелилось, кафешки выставили столики на улицу, и где-то они присели, и поболтали, а потом вместе вернулись домой. Ой, как забавно, в один подъезд – Сережа проводил ее на второй этаж, а сам потопал выше на шестой. Он снимал комнату в общей квартире, а она жила с родителями.

На следующее утро, когда Кармен выезжала на работу, этот парень встретил ее у машины с алой розой. Она улыбнулась, оторвала стебель и приколола цветок к волосам. Я же говорю вам, настоящая Кармен – черные волосы, алая роза и глаза, гордые, но страстные. Этот утренний цветок поднял ей настроение. Кармен поехала в студию танцевать, и алая роза ее вдохновила, она подумала, а почему бы ей действительно не подготовить испанский танец для будущего концерта.

На следующее утро проказник снова встретил ее на парковке и сказал, что просит на минуточку, что у него есть маленький сюрприз, много времени это не займет, только нужно закрыть глаза и не подглядывать. Кармен зажмурилась, он взял ее за руку и провел метров десять, за угол дома в небольшое кафе. И только когда усадил за столик, разрешил открыть глаза, она открыла и увидела две чашки капучино с сердечками и горячие круассаны.

Это был их первый совместный завтрак. В тихом кафе, где пахло шоколадом и влажной землей – там только что полили цветы. И это тоже выглядело романтично, и снова ее вдохновило, напомнило ей чем-то старые песни Джо Дассена, и она решила, что для концерта можно вполне сделать одну композицию под французский шансон.

Кармен принимала ухаживания с улыбкой, и в ней ни капли не было вот этого неприятного бабского прожженного скептицизма. Она улыбалась и не портила себе маленькую радость никакими дурацкими соображениями, вроде тех, что ей наговорили подруги, которым она звонила похвалиться новым знакомством.

– Алло! Привет! Прикинь, дорогая… Я тут себе парнишку закадрила, нового! Ага! Ты представляешь, он живет со мной в одном подъезде!

– Ну вы даете! – удивляется подруга. – Прямо не отходя от кассы!

А потом идут добрые советы. Подруги делились своим личным опытом. Говорили, например…

– Ты знаешь, Кармен… Все эти…

…красивые сюрпризы обычно делают нестабильные парни, серьезные мужчины действуют просто и прямо.

Или…

– Кармен, деточка, не радуйся так сильно, ты же понимаешь…

…если отношения начали с сюрпризов, так и дальше пойдет, только сначала сюрпризы будут приятные, а потом уже не очень.

Ну и вот об этом подружки тоже предупреждали:

– Кармен, ну что ты такая наивная? Тебе же уже тридцать лет, ты подумай…

…романтика – это красиво, как макияж. Женщины свои недостатки замазывают тональным кремом, а мужчины прикрывают букетами…

Вот так ей говорили умудренные подруги, но Кармен не обращала на их слова внимания. Она послушала – и в зал, работать, разминать, растягивать наших не самых худеньких дочек.

А я все эти глупости специально поставила курсивом, так лучше видно, что глупые мысли иногда выглядят так же убедительно, как умные, не отличишь.

После работы Кармен стала приходить к Сереже в его квартиру на шестой этаж. Это была практически коммуналка. Три комнаты снимали три разных парня, к ним приходили девушки, и вся компания пользовалась общей кухней и ванной. В принципе, терпимо, роскошных апартаментов никто и не ожидал, а чтобы не слышать чужие голоса за стенкой, все три комнаты включали музыку, во время свиданий каждый заводил свою шарманку. Пару месяцев Кармен приходила сюда, бардак и неуют ее не раздражали, она только посмеивалась, когда из каждой комнаты доносилась совершенно разная музыка и одна мелодия забивала другую.

– Может, нам договориться что-нибудь одно ставить?

– А может, нам квартиру поискать? – спросил Сережа. – Прикольно было бы одним в квартире, без соседей…

Он предложил, точнее даже, закинул удочку, и тут же отписался, сказал, что это в будущем, а сейчас у него с деньгами не очень, точнее совсем никак, что с последней работы он уволился, а новой пока нет… Но Кармен уже загорелась.

– Мы можем сейчас найти квартиру, у меня есть денег немного, а ты пока ищи работу.

– Хорошо, – согласился он, – а потом я отдам тебе половину.

И она понеслась вить гнездо, создавать уют. Ей это было очень интересно, она еще ни с кем никогда не жила, вот так вот, по-семейному. Квартирку нашла новую, чистенькую, недалеко, недорого. Лоджия просторная, Кармен хотела, чтобы у нее на лоджии стоял диванчик и цветочки. Она рассказывала мне об этом так энергично, быстро, я не успевала за ней уследить, она уже всунула стиралку в кухню, прихожку собрала…

– Подожди… – я не все поняла. – Вы договорились платить за квартиру пополам?

– Да, пополам… Я за себя, он за себя…

– Да? Но так живут обычно друзья-студенты…

– Не знаю… Что ты смотришь так? Для меня это было нормально, я привыкла платить за себя сама. Если у меня, например, нет на ресторан, даже если меня пригласили, я туда не пойду, подожду, пока будут.

– Ну вот, получается, что у него не было денег на квартиру, но он не подождал…

– Да хватит! Я вообще не загонялась! Мне просто надоела эта коммуналка, мне хотелось комфорта, чтоб никаких соседей, чтобы мы спали вместе… У меня были деньги, я зарабатывала танцами, не много, но хватило вот, как видишь…

– А он?

– А у него тогда все время были трудности с работой. Не мог найти ничего приличного, устраивался – увольнялся…

– Специальность?

– Бухгалтер, в принципе, он мог бы придумать что-то… Я не вникала, мне было нормально. Он то принесет денег, то нет, я не драматизировала. Что я ему буду нервы мотать, у него и так алименты были еще на дочку от первого брака. Жена ушла, нашла себе богатого, но алименты отсудила. Он ей платил какие-то копейки, и каждый раз его трясло, когда он их посылал.

– Алименты через суд? – Меня такие вещи страшно удивляют. – Откуда вы жлобов таких выкапываете?

– Да что ты! – разозлилась Кармен. – Мы выкапываем! Я вот тоже раньше не знала, что мужик может делать от своей бабы крысиные нычки. Я верила! Всем, всегда! А потом выясняется, что для многих мужиков вполне нормально пристроиться за чужой счет. Ты сама везде писала «пролетарский город», «наш пролетарский город» – вот и чего ты спрашиваешь? Это и есть пролетарская философия. Пожрать – не заплатить. Дите оставить – алименты зажать. Один недавно случай был, весь город ржал… Парень с девушкой на пару тоже квартиру снимали, а потом оказалось, что это его квартира.

– Мама родная…

– Да! А ты ко мне пристала, как прокурор! Я тебе говорю еще раз – я верила! Мне не хотелось про деньги загоняться, я не жадная, просто хотелось быстрее…

Тут я вспомнила свою подругу-психолога, которая в нужном месте на консультациях всегда говорит «Вот!», и я точно так же сказала:

– Вот!

– Поспешила, – вздохнула Кармен. – Да, я поспешила. Ты этого от меня добивалась?

– Нет. Это и так ясно.

– Тогда что еще тебе надо? – Она поджала губы, разговор стал ей неприятен. – Опять про деньги? Я взяла на себя основные расходы, значит, я взяла ответственность? Проект, получается, был мой, он всего лишь подал идею, а я сама все устроила? Не дала ему проявиться?

– Ну вот, ты сама это все говоришь…

– А он и не смог бы никак проявиться! Он не лидер вообще, он боится всего, он мог бы давно квартиру купить, но боялся брать ипотеку, это же ответственность. Он даже поручителем ко мне пойти испугался, когда я кредит оформляла.

– Ты брала кредит?

– Да так… – она замялась сразу. – Ерунда… По мелочи… Ну ты же понимаешь… Мы снимали пустую квартирую, новую, но пустую… Нужно мебель туда, нужно технику… Я хотела, чтобы сразу все удобно было. А он сказал, что не может пойти поручителем, потому что официально на работе нигде не оформлен… Я ему говорю, да банк и не требует справку с работы, только паспорт… Он все равно испугался, не пошел. Ну… я подружку притащила в банк.

Кармен была увлечена уютом. Купила мебелишку. Настоящую двуспальную шикарную кровать, которая потом перешла брату – она подарила на новоселье. И кухня! У Кармен появилась ее первая в жизни собственная кухня.

– Мне ее сделал, кстати, мой бывший. Не тот, что был перед этим Сережей, а другой…

– Запутаешь меня сейчас своими женихами…

– Ой, да не важно… Мои родители этого мебельщика устроили в хорошую фирму, к друзьям, вот я туда и пришла кухню заказывать. И он мне сделал с хорошей скидкой, такую кухоньку, фиалковую… Еще там начал ревновать, тот, бывший: «Ты что, замуж собралась?..» Я говорю: «Да, собралась!..»

– А что такое «замуж» для тебя? – я снова стала в позу прокурора. – Что ты имела в виду?

Все мои вопросы ставили Кармен в тупик. Что я такого сложного спросила? Что такое замуж? Сейчас же это у всех по-разному, сейчас у нас кризис семейного жанра, поэтому на всякий случай надо уточнять.

Кармен опять задумалась, как будто воспитывалась матерью-одиночкой. Но в том и дело, что у нее родители – классическая устойчивая пара, все время вместе, все у них пучком, и перед глазами у нее был стандартный пример благополучной семьи. А тут она уставилась на новую партию собачьих ботинок и говорит:

– Ну… замуж… это… кольцо, штамп и свадьба.

– Зачем кольцо?

– Подружкам показать.

– Штамп зачем?

– Если ребенок родится.

– А свадьба?

Она расхохоталась:

– Свадьба? Ты меня спрашиваешь? Свадьба – чтобы танцевать!

3

Мужчина в доме – это как цветы на столе, вроде всего лишь растение, а поглядишь – уже праздник.

Кармен ее новая почти семейная жизнь очень даже нравилась. Ей нравилось, что Сергей всегда рядом, и больше она от него ничего не требовала. Ей нравилось, как он сидит на диванчике и молча курит, ей нравилось говорить маме по телефону: «Мы заедем с Сережей», ей даже в супермаркете тариться вместе нравилось. И ужин готовить. Она играла во все эти салфеточки, подушечки, прихваточки. И будучи человеком творческим, от домоводства далеким, она в порыве страсти купила даже чеснокодавку, яйцерезку и дуршлаг. Но самое главное – Кармен танцевала.

Как можно преподавать восточные танцы, если у тебя нет мужчины? Чтобы танцевать, ей обязательно нужно состояние влюбленности, от этого она берет энергию и вдохновение. Когда кто-то был рядом, она начинала придумывать новые программы, ставить танцы, а когда в любви у нее была пауза, то и в танцах тоже наступало затишье, и она репетировала старые номера, отрабатывая технику. С появлением Сережи ее посетила идея – сделать гала-концерт. Она начала готовить девочек, чтобы не стыдно было выпустить на сцену. Придумать танец, поставить его, отработать с разными группами, потом объединить их вместе, все отрепетировать – на это ушло полтора года, и примерно столько же продлилась ее игра в семейную жизнь.

Когда закончилось благоустройство и первые восторги стихли, она в своей уютной квартирке узнала, что такое семейная скука. Что такое уснуть перед теликом и даже не поцеловаться на ночь. Все это объяснялось усталостью. Сережа уставал, он постоянно старался закрепиться на новой работе. Кармен тоже уставала, у нее было по три группы девочек в день, хотя ее работу, все эти танцульки, никто всерьез не принимал. Она ждала выходные, думала: «Вот отдохнем, погуляем, развеемся…» Одни выходные, другие, третьи… Время пролетело быстро, два года она отдала на этот свой семейный эксперимент, только в суете это время не очень чувствовалось. Пока не всунешь тридцать свечек в торт, не понимаешь, что жизнь проходит и что настанет такой день рожденья, когда торт будет уже без свечей, просто будет лень заниматься всем этим частоколом.

А в основном ребята жили мирно, ругались только иногда, чтобы развлечься. Для маленьких скандалов было две причины: собачий туалет и свадьба. Сережа говорил, что собака специально писает на пол, что он бы давно утопил где-нибудь эту Му-Му и что свадьбу он вообще не хочет, что этот маскарад у него уже был, а его вполне устроит тихая регистрация и небольшое свадебное путешествие.

Кармен свою чихуа тыкала носом в собачий туалет и ждала по пятнадцать минут, чтобы добиться результата и поощрить животное лакомством. Свадьбу она хотела обязательно, каталоги свадебных платьев лежали у нее на столе, отказываться от главного праздника в жизни она не собиралась.

– Как ты не понимаешь? У меня такого еще не было! Гости, свадьба, платье… Я все это хочу! – кричала Кармен.

– Я тебе сказал: мне свадьба на фиг не нужна! Чтобы еще раз я смотрел на все эти пьяные рожи? Мне одного раза хватило!

– Но для меня! Вот чисто для меня ты мог бы согласиться?

Сережа не уступал. Когда ему лично что-то было нужно, он умел настоять на своем, мямлей он был только в тех вопросах, которые его не касались. Он всегда соблюдал свою выгоду – а его выгода заключалась, прежде всего, в соблюдении главного физического закона – закона сохранении энергии. Если какой-то проект требовал рывка, повышенных энергозатрат, он непременно соскакивал. Поэтому так часто и менял работы, ему казалось, что на него постоянно вешают лишнюю ответственность. Он хотел чистенькое местечко – рубашечка, галстучек, стандартные операции, действуешь четко по схеме, получаешь неплохую зарплату, соцпакет, бонус, при этом никаких авралов и никакой инициативы. И наконец ему повезло. Сестра устроила его в один известный банк.

Это было как раз то, что нужно. Сидишь спокойно, улыбаешься клиентам, рассказываешь им о продуктах банка, помогаешь оформить бумажки, показываешь, где поставить подпись. Да, ты становишься маленьким безмозглым винтиком в системе, но тебя принимает большой коллектив, и вокруг девушки в белых кофточках. Уже через три месяца он начал трахаться с одной из них.

Нет, это вовсе была не звезда банковского бизнеса, это была одна из тех, кого нам иногда хочется придушить, когда мы ожидаем оформления своих трансакций у окошечка, а она в это время говорит по служебному телефону. Это как раз та, кто нам отвечает: «Не знаю… Мы не можем… У нас перерыв…» Вяленькая, бесцветная, неприветливая девушка, которой тоже было тридцать и она тоже хотела срочно замуж и рожать.

4

С однокомнатной квартирой замуж не выйдешь, в однокомнатной только кота заводить.

– Как ты узнала про нее? – спросила я Кармен. – Засекла?

– Я ничего не засекала! Я живу душой и сердцем! Я никого ни в чем не подозревала, не следила, в телефон не лазила. Просто вижу – заважничал сразу на новой работе, в костюме, в галстуке, прилизанный такой стал… А ты же понимаешь, в этих женских коллективах все страшно голодные. Приходит новый мужик – на него кидаются. Я вижу, он загадочный… Спросила просто: «Ну что там на работе?» А он мне сам и выложил, что у него там баба.

Про новую свою коллегу Сережа говорил, что сам не понимает, как оказался с ней в постели. Что она скучная, некрасивая, что, как только он пришел, она сразу начала его обхаживать, закидывала комплиментами, таскала в обед пирожки. Однажды после работы он предложил ее подвезти, а она тут же сообразила и заманила его на чаек, сама набросилась, и все, что между ними было, – это сплошное недоразумение.

Сережа попросил прощения, Кармен простила. Это странное раскаяние с восклицаниями ее не тронуло, хотя легкие уколы ревности пошли на пользу работе. Для испанского танца легкий перчик был очень кстати. Кармен в это время как раз готовила гала-концерт. Отвлекаться на постороннюю девушку ей было некогда, и еще несколько месяцев ребята прожили вместе.

Утром Сережа отвозил Кармен в студию, а вечером забирал. Она отдавала ему ключи от своей машины, и ей не приходило в голову, что он катается с коллегой после трудового дня. Она была уверена, что он спешит домой выгуливать собаку, и очень удивлялась, почему по всей квартире собачьи лужи и почему соседи жалуются, что крошка чихуа скулила целый вечер. Свою машину к тому времени Сережа продал, а денежки благоразумно отложил на черный день. И правильно, у Кармен была новая красивая машина, она сама ее заправляла, обслуживала. Сережа по закону сохранения энергии старался избегать даже этих мелких хлопот. Скучная девушка из банка даже не знала, что катается на машине Кармен. После разрыва Сережа сказал новой подружке, что благородно оставил новенький седанчик бывшей девушке. «В знак любви» – он заявил своей новой, что все еще очень любит Кармен.

Девушка из банковского окошка, услышав это, тут же прибежала в студию к Кармен, просила, чтобы она оставила Сережу ей. Кармен себе найдет получше, а для нее это последний шанс, ей уже тридцать, она хочет замуж, родители купили ей квартиру, и она готова приступить к реализации стандартного семейного сценария.

– Тридцать! – смеялась Кармен. – Это она мне говорит! Я старше на полгода, хотя не важно, конечно… Выглядит она как клуша. Сказала, что ей не важно, кого он любит, пусть любит меня, пусть даже спит со мной, лишь бы скорее на ней женился. Ты прикинь? А я стою такая добрая, в лосинах, у меня репетиция, девочки ждут… «Забирай», – говорю. Что тут еще скажешь?

Тем же вечером к Кармен приехал Сережа. И сразу в слезы. Он сказал, что сам не понимает, как эта серость банковская его захомутала. И ему уже неудобно на работе, от нее там сплошное внимание, обедают вместе, уходят вместе, и все вокруг знают об их отношениях и постоянно говорят «когда же свадьба». Он начал бояться, что коллега начнет строить козни, что у него будут неприятности, если он ее бросит, что у нее какие-то связи, она может подстроить все так, что его уволят…

Этот испанский сериал мог бы тянуться бесконечно, но Кармен начала соображать. Мальчик пытается удобно устроить свою жизнь – это она поняла. Он хочет спокойную жену и яркую любовницу, и при этом не хочет напрягаться, он, как обычно, уверен, что все остальное девочки сами разрулят.

– Нет, мне такой вариант не подходит, – твердо сказала Кармен, и кино закончилось.

Она раздарила свою мебелишку и вернулась в квартиру к родителям, а Сережа переселился к коллеге.

Недвижимость в приличном районе была решающим аргументом в пользу менее привлекательной, но более выгодной девушки. Я не могла в это поверить. Мне сразу расхотелось продолжать эту историю, такую скукотень я еще не писала. Но слышала! Слышала в последнее время слишком много про всех этих унылых гамма-самцов, которых в приличной стае никто бы и не подпустил к лучшим самкам.

– Что, правда? – пристала я к Кармен. – Квартира для него такая ценность?

– Ты где живешь? – засмеялась она. – Ты посмотри, что у нас делается? Весь город утыкан дешевыми стройками. Все пытаются купить своим дочкам приданое, хоть какую квартирку. Потому что иначе она замуж не выйдет, наши парни без уважительной причины не женятся. Мутят, мутят голову одной девке, а как только попадется невеста повыгоднее, он сразу к ней перескакивает. Ты зайди в офис любого подрядчика, посмотри, кто все эти квартирехи покупает? Сплошные тещи! А толку что? Если раньше можно было выйти замуж хотя бы со скромной двушечкой, так теперь все!.. Подавай им, чтоб в центре, чтоб трешка… А с однокомнатной вообще не вариант, с однокомнатной замуж не выйдешь, в ней только кота заводить…

С новой невестой Сережа не спорил, согласился на свадьбу, на гостей и прочие девичьи мечты. После банкета молодые вылетели не то чтобы в путешествие, а так… отдохнуть в семейном отеле. Ничего особенного – Турция, пять звездочек, все включено. Что они там делали в первые дни своего медового месяца, неизвестно, но всю неделю по ночам Сережа отправлял Кармен сообщения. Он, видимо, не мог уснуть, и его послания были такими длинными, что ни одно из них Кармен не дочитала.

«Как я мог, сам не знаю! Секс ужасный, я засыпаю, мне скучно, она не такая, как ты. Мне жутко не везет, наверно, на мне проклятие, она меня, скорее всего, заколдовала, я на нее смотрю, и не могу понять, как она смогла меня на себе женить. Я по тебе скучаю… Мир жесток… Все время приходится идти на компромисс… Все хотят меня использовать… Как хорошо мы жили… Как там наша чихуашка…» Бессмысленный бред пьяного человека, который тяжело переносит акклиматизацию. Кармен не отвечала. Глядя на эти увесистые посты, она не могла понять, где в это время была молодая жена, что она делала, пока ее муж напивался и проливал слезы.

Гала-концерт, к которому готовилась Кармен, прошел не совсем так, как она ожидала. Проще говоря – она провалилась. Нет, танцы были поставлены интересно, костюмы она сшила шикарные, девочек подготовила очень даже прилично… Но Кармен не подумала про все остальное, про зал, гостей, рекламу. Ей никто не подсказал, что место отчасти определяет публику. Зал, который она арендовала, был в периферийном Доме культуры, в старом здании с облезлыми тяжелыми колоннами советского периода, он стоял в запущенном парке черт-те где от центра. На представление пришли друзья, родители ее девочек и местные жители – те, кому было рядом, то есть рабочие местной кондитерской фабрики и судоремонтного завода. Они вообще-то думали, что в клубе будет заводская самодеятельность, и ругались, что с них взяли деньги за вход.

Цена билетов была символической, Кармен специально сняла в аренду этот зал, чтобы сэкономить, а получилось не очень приятно. Девочки старались, программа получилась интересная, в восточную тему Кармен умело вплела и фламенко, и танго, и стрит-дэнс. Холодный зал они расшевелили, но никто в нашем городе про это чудо не узнал. Рабочие-судоремонтники смотрели на нее сурово, оценивая вовсе не хореографию, а длину ее концертных юбок. Браво не кричали, цветами не закидывали… Это был первый концерт в жизни Кармен, когда в зале совсем не было цветов. Точнее, был один букетик, его принес Сергей. Он вышел к ней на сцену, картинно поцеловал ручку, но Кармен на него смотрела как артистка, ее улыбка была направлена не к нему, а в зал.

Уже в гримерке, когда переодевалась, Кармен поняла все свои ошибки. Да, не надо, не надо было динамить все эти маркетинговые штучки! На рекламе не нужно было экономить… Нельзя ни в коем случае было запираться в глушь, в дешевый зал, из страха, что билеты выйдут дорогими… И пусть билеты будут дорогими! Пусть будет вбухано в рекламу, пусть аренда влетит в копеечку, пусть журналисты за свои рецензии попросят гонорар – ну и что? Надо было на свое любимое дело брать кредит, а не на мебель и прочие глупости.

– Ох, дорогая, ты не представляешь, как мне было обидно! – говорила мне Кармен. – Ведь я же не на себе! Я на девочках своих, на коллективе своем экономила…

Единственный букет ее ни капли не обрадовал, наоборот, стоял укором. Сереже она перезванивать не стала.

Тогда он решил поймать ее старым способом, ждал ее во дворе на парковке. Кармен подошла к своей машине и увидела розу на лобовом стекле.

Сережа снова начал объяснять, хотя его никто и не просил, что все еще любит ее, что жена ей в подметки не годится, что он ее совершенно не хочет…

– Ты молодец, – сказала ему Кармен. – Ты хорошо организовал свой быт, а теперь с моей помощью хочешь организовать досуг…

– Я люблю тебя! – кричал Сережа, когда она садилась за руль. – Я тебя люблю…

Он лег к ней на капот, хотел устроить представление, но тут из-за угла выбежала его новая жена. Она смотрела на него, как на неразумное создание, как на малышку чихуа, и обращалась только к Кармен:

– Оставь его в покое! Он тебе не нужен! У нас будет семья! Я рожу от него, а ты не лезь! Это мой последний шанс! Я ремонт сделала! Я машину купила! Он мой! А ты найдешь! У тебя их много!

И дальше начались такие крепкие веселые словечки… Банковская работница выдала их залпом, так что Кармен даже улыбнулась. «Ну надо же… Какая она стала агрессивная и темпераментная. Может быть, и в сексе она не так уж плоха, как Сережа про нее сочиняет». Кармен помахала молодоженам ручкой и уехала, на этот раз из тесного коридора она вырулила сама.

– Бабье сражается за счастье, – вздохнула Кармен. – У меня подобное уже не первый раз. Рожают от задохликов, потом сами же будут орать: дочку замуж не выдать! Россия вымирает!..

– И что ты будешь делать? Может, тебе куда-нибудь уехать? Ты знаешь, в мире есть такие страны, где мужчин, наоборот, полно, а женщин мало…

– Нет, счастье за горами – это не для меня. Мои девочки приходят танцевать ко мне сюда, в другой город, в другую страну я коллектив не потащу! Я вложила время в людей, что мне, взять и все бросить?

– Но как же личная жизнь?

– А что личная жизнь? Все будет примерно так же, как было…

– Но ты тогда хотя бы по два года-то на каждого не трать. – Меня вдруг отчего-то пробило на советы. – Три месяца – и до свидания.

– Тоже хорошо, – кивнула Кармен. – Не жизнь, а сплошной кастинг.

Да… Но как вы помните, Кармен заехала в магазин, чтобы выдать замуж свою собаку. Мы с легкостью нашли для крошки чихуа приличного мальчика, отвезли к жениху, и она родила миленьких щенков, маленьких и нежных, как плюшевые игрушки. Кармен их быстро пристроила, но своих детей у нее пока еще нет. У людей с размножением все гораздо сложнее.

Утечка кадров

1

Питаться полезнее сезонными фруктами. Если ждать, пока кто-то дозреет и возьмет тебя в жены, так можно ненароком серьезно перезреть.

Встречались три года – и вдруг разошлись. Типичный случай, между прочим. Кому надо жениться – через год идут и женятся. А эти попрощались совершенно спокойно, без драм, без слез, как будто так и надо. Я прямо даже расстроилась. Это наши друзья, нам с ними было весело, и я была уверена, что скоро мы получим приглашения на свадьбу.

А почему бы им не пожениться? Они неплохо подходили друг другу, Лола и Арчи, удачный был дуэт. Она такая темпераментная, напористая, веселая. Он тоже весь такой подвижный, свеженький, доброжелательный. Все чего-то смеются… И в театре мы с ними смеялись, и на шашлык поедешь – обхохочешься, и в сауне у нас была веселуха… Помню, Лола все время толкала Арчи в холодный бассейн, а он ее веником лупил, а как-то мы с ней убежали от мальчишек голые, прямо на улицу, в снег. На ровном месте хохотали, потому что сил полно, и все красивые, и страшно сексуальные.

И что он придирался вечно к ее объемной попе? Прекрасная у нее была задница, крепкая, сбитая. Она выходила из бассейна первой, я следом… Лично мне ее задница нравилась, я вообще люблю смелые линии. В моде тогда были длинные ноги и мини-юбки. Это были девяностые, и я вот теперь только заметила: во времена грабительского капитализма, когда бандиты правят миром, женщины выставляют напоказ свои ноги, а все беззащитное прячут. В моде тогда были вешалки. Круглые попки только потом оценили, когда немного повеяло демократией. Вот что ни говорите, а выразительная попа – примета свободы, до аппетитной задницы нужно еще дорасти.

Нам было двадцать с чем-то, университет закончили, получили дипломы, и все устроились работать в одну большую фирму. Мы с Арчи были коллеги, а Лола училась в аспирантуре, на физмате, умная девушка была. Дальше наша фантазия развивалась по общему шаблону, в космос никто из нас не собирался, Голливуд по нам не плакал, все вокруг побежали жениться, я вообще уже гуляла с ребенком, и Лола, посматривая на мое хозяйство, не скрывала, что ей тоже пора замуж. Так что многие подходили к Арчи с конкретным вопросом: «Чего, подлец, резину тянешь? Когда на свадьбу позовешь?»

И даже шеф, наш генеральный, на последнем новогоднем корпоративе тоже Арчи подозвал и чисто по-отечески так, полушутя, предупредил:

– Смотри, не упусти.

Арчи ответил шефу с улыбочкой, тоже как бы в шутку:

– Да я и рад бы упустить… Но разве от нее сбежишь?

– Мое дело предупредить, – усмехнулся начальник. – Если что, я помогу…

Шеф посмотрел на Лолу, она как раз тогда с нами в кругу дикие танцы отмачивала… Шеф хотел уже было сказать «помогу вам с квартирой», но потом на Арчи взглянул, на его бокальчик с беленьким сухеньким, вспомнил какой-то его косячок и сдержался.

– …помогу вам со свадьбой, – сказал шеф, ему тоже нравилась эта девушка.

Бомба… вот, я вспомнила старое слово. Про таких говорили – это бомба. Она подбежала, подмигнула шефу и потащила Арчи за руку в круг, и там они выделывали такие акробатические выкрутасы, что вся контора расступилась, все стали хлопать, а он ее крутил, бросал, ловил… Я тогда заметила, что она не боится падать спиной к нему на руки, я до сих пор еще боюсь, к родному мужу никогда вот так вот спиной на руки не упала бы, а эта не боялась. Арчи ее подшвырнул высоко, она у него над головой взлетела и выехала между ног, с улыбкой, как артистка. Нет, танцами она специально никогда не занималась, это Арчи у нас несколько лет ходил в хореографическую студию, вот он ее немножко и натренировал. Они друг друга чувствовали, поэтому всем так и жалко стало, когда она уехала. И сразу такая скукотень началась на наших новогодних елках, и мне хохотать стало не с кем.

После нее Арчи привел какую-то резкую, зажатую, в розовой кофточке. И шеф так сразу сморщился брезгливо… Он даже не пытался скрыть разочарования и прямо через стол его спросил:

– Не понял, друг? Ты почему без Лолы? Где она?

А ему и отвечают:

– Лола в Австралии.

– Где, где?

– В Австралии.

– Да ладно! – Все сразу засмеялись. – Хватит шуточки свои шутить…

Никто и не поверил сначала. Где мы, а где Австралия? Но оказалось, правда, красивая умная девушка улетела в Сидней. Навсегда. И всем, конечно, сразу захотелось выяснить подробности. Когда? Зачем? А как же свадьба? Но спрашивать не стали, все-таки при этой новой, в розовой кофточке, было как-то не очень удобно.

Примерно за месяц до Нового года Лола позвонила ему утром, неожиданно рано, когда Арчи как раз собирался выходить на работу. Она спросила у него:

– Ну что? Ты жениться на мне собираешься? В ближайшее время. Или нет?

Смешной вопрос, конечно же, в начале восьмого, когда спешишь дожевать бутерброд и зашнуровать ботинки, такие вопросы кажутся шутками. Арчи выпрямился, проглотил булочку и ответил серьезным официальным тоном:

– Нет, дорогая, в ближайшее время я на тебе жениться не собираюсь.

– А-а-а…

Лола подумала секунду и говорит:

– Тогда я замуж выйду! Ничего?

– Конечно, – он ответил. – Если хочешь замуж – выходи.

– Ну, ладно… Побежала я тогда. Я из-за этого и позвонила, мне срочно нужно было уточнить. Пока.

– Подожди… – проснулся Арчи. – Что вечером? Мне за тобой заехать?

– Нет, – говорит. – Я сегодня занята весь день, тут куча дел у нас на кафедре, давай лучше завтра тогда… Я сама к тебе приеду.

И все. Он даже не спросил, чем же она так сильно занята, что у них на кафедре такого интересного происходит. Между ними это было не принято – вопросы задавать. Они не жили вместе, встречались часто, почти каждый день, но друг на друге не висли, в объятиях не душились, это была приятная связь двух свободных людей. Так что Лола ничего объяснять не стала, а на следующий день сама приехала и сказала, что это последняя встреча, что она выходит замуж, причем выходит замуж срочно и срочно же уезжает в Австралию, потому что оттуда, из Сиднейского университета, ей, точнее ее будущему мужу, прислали очень выгодный контракт. Вот так вот. Все срочно. Ей предложили – она согласилась, все произошло так быстро, что времени на размышления не было.

2

Большинству мужчин не важно, какие мы на самом деле, им важно, какое мы производим впечатление. В ответ мы не рассказываем правду, мы показываем то, что от нас ждут.

Она недолго задержалась у него в тот последний вечер. Опять сказала, что жутко спешит, что ее ждут, но при этом, как обычно, заглянула на кухню, проверяя, дома ли мама, и выглянула на балкон, где обычно курил отец. Родители Арчи ее полюбили, никаких патологий будущей свекрови у матери не было, наоборот, она хотела бойкую Лолу в невестки, и вместе на кухне они частенько шептались на эту тему, мама тоже не могла понять, почему сын тянет резину.

– Может, я с ним поговорю? – предлагала мама. – Скажу ему, а ну давай-ка, дорогой, определяйся?

– Не надо, – просила Лола, – а то потом начнет хныкать, что мы на него давим. Пусть сам дозреет.

Мама кивала, но, конечно, не могла удержаться и тоже, как многие, спрашивала Арчи, чего же он тянет, упустит ведь девку, девка-то умная, красивая, но и горячая, такие долго не сидят. И вот оказывается, все кругом три года ждали, пока дозреет Арчи, и он дозрел бы, вероятнее всего, но в жизнь вмешались экстренные обстоятельства. Арчи потом сомневался, а такие ли уж они были экстренные, может быть, Лола давно его обманывала, может быть, с самого начала он был у нее не один. Но потом, сопоставляя факты, он признавал, что все-таки она не обманывала, что обстоятельства были именно экстренные, и от этого у него появилось ощущение, что он куда-то опоздал.

Родителей дома не было, она закрыла дверь в его комнату, как обычно, когда они оставались вдвоем, легла к нему на кровать, улыбнулась и сказала:

– Все, конец гулянкам. Билеты купили уже, двадцать восьмого регистрация и сразу улетаем…

На дворе был декабрь, впереди ожидалась очередная новогодняя гулянка, праздники Арчи планировал провести вместе с Лолой.

– Подожди… – Он неловко улыбался, пытаясь скрыть грустное удивление. – У тебя все так быстро, я не успеваю… Ты сначала скажи мне, кто муж?

– Муж? – улыбнулась Лола. – Тебе интересно?

– Конечно.

– Коллега… Я про него рассказывала, «наш молчаливый гений».

Про коллегу Арчи слышал. Он заканчивал аспирантуру и работал с Лолой на одной кафедре, она о нем упоминала иногда. Еще вчера она смеялась над его угрюмой внешностью, говорила, что он похож скорее на неандертальца, чем на ученого-физика. Смеялась над его упорством, говорила, что он торчит все время то за компом, то в лаборатории и выглядит со стороны как сумасшедший, который уверен, что делает великое открытие. Из-за компьютера они немножко ругались, комп, единственный на кафедре нормальной мощности, был постоянно занят, а что он там на нем такое делает, никто толком понять не мог. Если Лола просила его освободить место, он или молча отмахивался, с таким видом, как будто у него молоко убегает, или же смотрел на нее рассеянно и нехотя вставал из-за стола, с каким-то звериным подавленным рычанием. Коллега очень мало говорил, за это веселая Лола и прозвала его «наш молчаливый гений». Но человек он был не злой, не вредный, никогда не отказывал ей в мелких просьбах, и она тоже всегда по-братски соглашалась, если он просил провести за него лабораторную работу со студентами. А вот как муж потенциальный он был совсем неинтересен. Он был женат, жена ушла, тогда от молодых ученых часто уходили жены. Лола говорила, что понимает ее прекрасно. Он все время пропадал на кафедре, зарплата младшего научного сотрудника была такой ничтожной, что даже собственный нормальный компьютер купить он не мог, и перспективы его были туманными. Науку и сейчас-то не сильно жалуют, а тогда вообще перестали финансировать, и на уровне провинциального факультета мечтать было не о чем. Даже бумагу для принтера нужно было приносить из дома. Пробирки и всякие там реактивы выдавались с барабанным боем, поштучно, под роспись. Для науки, тем более для молодых ученых, наступили позорные времена. Кто умел, перебивался взятками, остальные разбегались из университета. А этот все сидел, все копошился…

Короче, «молчаливый гений» написал программу моделирования сплавов по заданным характеристикам. Чтобы вам было понятно – без сплавов сейчас никуда, один металл не может иметь все нужные свойства, например, и прочность и сверхлегкость в одном флаконе. Этого можно добиться, комбинируя одно вещество с другим. Но сколько чего нужно сыпать? Сколько вешать в граммах? Замучаешься считать. И вот он сделал такую программку, которая сама все делает от постановки задачи до окончания производственного цикла. Да, наш русский аспирант с кафедры металлов и сплавов такое сделал, и аналогов его программе во всем мире не нашлось. Лола рассказывала, в том-то и дело, она рассказывала об этом Арчи, он тогда еще пошутил, усмехнулся: «Это попахивает золотом! Нажимаешь на кнопочку – и у тебя в кармане золотые слитки». «Двоечник! – она смеялась. – Это попахивает космосом!» Но и тогда Арчи ни о чем не волновался и никаких уколов ревности не чувствовал. Точнее, ревность он испытывал совсем к другому персонажу.

Завкафедрой, научный руководитель Лолы – вот этот человек вызывал у Арчи прямые подозрения. Он приглашал Лолу к себе на дачу, он любил проводить там свои консультации. «Поработаем на воздушке», – приговаривал шеф, и Лола, разумеется, все Арчи рассказывала и показывала, очень смешно шмыгая носом, как этот человек колготился у стола, наливал чайку-коньячку, обещал покровительство в обмен на лояльность, включал ей музочку. Она хохотала, называла его «наш милый гэбэшник», на факультете все его так звали, все были в курсе, что на должность он продвинулся именно благодаря сотрудничеству с органами, а как ученый ничего интересного собой не представлял. Вот этот человек был Арчи неприятен, хотя такая боевая девушка как Лола легко обходила все эти милые домогательства, Арчи морщился каждый раз, когда она шутила, повторяя это стариканское «воздушок».

Об уникальной программе своего подчиненного завкафедрой узнал, когда от гения пришла заявка на участие в международной конференции. Старый лис сразу понял, что дело пахнет космосом и золотом, и его обеспокоило, что такие конфетки проплывают мимо. Он предложил аспиранту поделить проект пополам, то есть просто хотел записаться в соавторы.

«У вас все равно без меня ничего не получится. Ты думаешь, что ты один такой умный? Ты знаешь, сколько проектов написаны в стол? На какие ты гранты надеешься? У нас все связями решается. А связи у меня. Обращайся, я всегда открыт к взаимовыгодному сотрудничеству. Чего нахмурился? Я же не о себе, я о вас забочусь. Ты же знаешь, вы для меня все как дети. Да и куда ты без английского собрался? У тебя какой английский? «Май нейм из Вася»? Ты за границей-то ни разу не был. Эх, дети, дети… Но в целом я не против… Работайте, ребята. Если что, я всегда буду рядом». Про этот разговор Арчи тоже знал, эта беседа состоялась в купе, уже в поезде, по дороге в Москву, под чаек-коньячок. Старый лис рассказывал про былые времена, когда за границу выпускали только самых надежных, а он и был одним из самых надежных. Обычно перед загранкомандировками кандидатов на выезд приглашали на турбазу, куда привозили подставных баб. Под водочку эти женщины уводили радостных выезжающих в лесок, и все, кто засветился в том лесу, за границу уже не ехали, командировка отменялась, так как кандидат считался неблагонадежным. «Я не попался ни разу», – говорил старый лис. Лола над этим только смеялась: «Что он несет вообще? Не может забыть свои былые успехи. Все, прошли те времена, он никак не хочет понять, что теперь мы и без него обойдемся».

Лола тоже поехала на эту конференцию, лично у нее тогда особенных научных успехов не было, но она подавала заявки на все интересные конференции, участие в которых оплачивалось университетом. С английским у нее проблем не было, а почему бы и не прокатиться, мир посмотреть, себя показать, так она рассуждала. Ее доклад одобрили, на конференцию взяли. Арчи она задиристо и весело сообщила, что у нее билеты в одном купе с начальником и что, если Арчи будет в том же темпе ее матросить, она выйдет замуж за старого лиса. А почему бы и нет? Он давно в разводе, дети у него взрослые, дача, квартира, должность, доход, связи опять же, все вообще на мази… Она шутила, но Арчи эти шуточки раздражали. Ему казалось, что таким образом она его прессует. Про странного коллегу, про «молчаливого гения» он не думал вообще, поэтому в тот вечер, в последний, он все еще не верил ни в Австралию, ни в суперпрограмму, ни в то, что вот сейчас Лола лежит в его спальне, на его кровати, как лежала все эти три года, а завтра почему-то ее уже не будет рядом с ним.

Арчи обнял ее, погладил все рельефные места, прикидывая автоматически, не поправилась ли она случайно где на килограммчик. Нет, не поправилась, все было в норме, и самое удивительное, что в ее взгляде было прежнее нетерпение и возбуждение, с которым она всегда к нему приходила.

– Ну, расскажи мне, расскажи все по порядку… – Он развернул ее на спину. – Я вижу, ты мне хочешь рассказать…

– Да я тебе уже сто раз рассказывала… Ты же помнишь, я тебе рассказывала, что помогаю ему сделать доклад, на английском. Ну… для той конференции. Ему презентацию нужно делать, а он не может доклад прочитать, как он вообще кандидатский экзамен сдавал, я не понимаю… Я тебе говорила, что пишу ему все выступление русскими буквами… Мы неделю возились, наверно, ты забыл? Написать, перевести и потом отрепетировать, чтоб более-менее произношение… А потом, когда к нему пришли все эти приглашения, я помогала отвечать…

– Молодец, все успела, – Арчи начал ее целовать. – Все успела… Все правильно сделала…

– Успела, да… – Она вздохнула, прижимаясь к нему теснее. – Мы вчера сразу же в Сидней позвонили, ну… после того, как ты меня отпустил… Он их попросил, чтобы они его ставку на две поделили, чтобы взяли нас обоих на одно место. Я буду теорию читать, он практику будет вести… А через полгода он свой английский натаскает… В общем, они согласились. Ты понимаешь… Он им нужен, он перспективный…

– Да, я все понимаю… И что ты хочешь мне сказать, что вы прямо только вчера пожениться решили?

– Нет… Мы не решали ничего… Как-то все само собой… Что тут решать? Он сразу мне сказал, что я ему нравлюсь, что вдвоем будет проще, у нас одна специальность… Как только они приглашение на двоих переделали, он сразу сказал: женимся и едем, что тут особо решать…

– Ты думаешь, я поверю, что раньше между вами ничего не было?

– Не было…

Он пролез к ней под юбку, захватил резинку и начал стягивать колготки.

– Врет, как пишет… – приговаривал он. – Врала мне неизвестно сколько… И думает, что я поверю… Ага, конечно… За два часа они решили пожениться…

– Я не врала! Раньше ничего не было! Только после этой конференции началось… И то… случайно, не всерьез. Ты на меня забил тогда!.. Не помнишь, как ты играл в «Бойцовский клуб», когда я приходила?

Лола не врала. Этот ее молчаливый гений был слишком занят работой, чтобы вообще к кому-то приставать. Он ничего вокруг не замечал: и собственный развод, и то, что свитер грязный, что пирожок ему в буфете черствый сунули и что над ним все время похохатывает вся кафедра. Когда работа была закончена, он встал, размялся и обнаружил, что рядом с ним все время крутится веселая активная красотка. Впервые он посмотрел на Лолу как на женщину только на той самой конференции, на банкете, куда она явилась в специально сшитом коктейльном платье.

Арчи с раздражением вспомнил, что она говорила, упоминала: «Я иду к портнихе. Мне нужно к портнихе. Ты знаешь, у меня фигура нестандартная, мне нужно платье…» Какое платье, по какому поводу, он не спросил, ему все это было неинтересно. Он уже немного устал от своей активной партнерши, на третий год его немного утомлял ее темперамент. Он сам заметил, что другие девушки в кафешках, на улице стали его все больше и больше интересовать. Когда Лола уехала на эту конференцию, он был немного даже рад. Пусть она развеется, Арчи подумал и тоже где-то отдыхал, но где и с кем, не помнил, никого интереснее Лолы он давно уже не встречал.

Она смеялась радостно, откидываясь на спину, разбрасывая руки по его подушкам, рассказывала, как злился старый лис, когда им пришел контракт на двоих. И все эти переговоры заняли вчера ее день и вечер тоже. И теперь она пришла к нему, спокойная, уверенная, пришла уже не как к любовнику, а скорее, как к другу, уверенная, что он эту радость тоже с ней сейчас разделит. Он обнял ее крепче и стал щекотать.

– Арчи! Хвати! Прекрати! – она завизжала. – Ты знаешь, я боюсь щекотки! Хватит!

Он знал, что она терпеть не может щекотки, но его как будто заклинило, он зажал ее, так что она не могла освободиться, и щекотал. Чем громче она визжала, тем крепче он ее удерживал, пока в порыве злости она не ударила его хорошенько по шее.

– Прекрати! – разозлилась Лола. – Ты что, не рад? Хоть улыбнись! Представь, как все удачно вышло! Теперь тебе не нужно будет слушать мое нытье про свадьбу! И ты не будешь говорить, что я тебя прессую…

Арчи был немного удивлен. Немного. Чего-то такого подобного от этой девушки он вполне мог ожидать. Совсем недавно кто-то из знакомых, тут как всегда нашелся добрый человек, сказал ему, что Лолу видели где-то с каким-то длинным и страшным. Предчувствие было. Он на нее взглянул внимательнее, стараясь прочитать что-то особенное в ее глазах, но ничего не обнаружил, только радость. И он опять удивился, как она искренне рада, довольна предстоящим отъездом с другим человеком, хотя еще вчера вполне могла бы выйти замуж за него, и тогда она сообщала бы всем, что выходит замуж за Арчи, и такая же радость была бы в ее глазах. Она накинула ему на спину свою крепенькую ножку, покачивая и дразня его носочком. И он, как прежде, взял ее за круглое колено, придвинул к себе и спросил:

– У вас вчера был секс?

Она посмотрела на него и ответила просто:

– Угу.

– Тебе понравилось?

Она кивнула. Он начал спрашивать дальше, всякие суетливые глупости, которые посыпались сами собой. Когда у них случился первый раз, на конференции на той же, он предположил, в отеле? И сколько раз они потом еще встречались? Как ей было сразу и с ним и с тем? Не совмещала ли она их обоих в один день или разносила по расписанию?

Лола его остановила:

– Тебе какая разница?

Игривый тон погас. Она оттолкнула его, сказала, что ей некогда, и начала одеваться. Он не хотел отпускать. Не только тогда, в тот последний вечер, а вообще не хотел отпускать. Он это понял, когда закрылась дверь. С работы вернулась его мама, Лола с ней поздоровалась, спросила маму, как дела, мама спросила ее, все ли нормально. Она ответила ей торопливо, что у нее все хорошо, что как-нибудь попозже поболтаем, и убежала. Дверь хлопнула, и вот тогда ему вдруг стало жалко, что она ушла. И он опять удивился.

Чего жалеть? Вчера ведь он ее спокойно отпустил. Он сам сказал ей: хочешь замуж – выходи. И это не только шутка была, он не хотел свадьбу, он правда не собирался на ней жениться в ближайшее время. И когда его мама спрашивала: «Сынок, ну, может, пора уже? Девчонка-то хорошая, чего перебирать?» Он не знал, что ответить. Он не мог решиться, а почему он не мог, сам не знал. И почему сейчас, когда она ушла, внутри все сжалось, он не понял. Мама все поняла, по его глазам все прочитала.

– Вы поругались, что ли? – спросила.

– Нет… – ответил он. – Все хорошо… Потом расскажу, сейчас устал.

Арчи закрылся в комнате. И вдруг стало тесно, захотелось бежать, догонять Лолу, и чтобы не бежать, не догонять, он начал отжиматься и подтягиваться на турнике. Семь раз он подтянулся, пресс покачал и пошел в душ. Вода его немного успокоила, и свою неожиданную ревность и тревожность он легко себе объяснил: «Да просто не успели с ней потрахаться. Да просто я привык…» И успокоился. И вообще, он не очень уж сильно ее любил. Он всегда говорил, что она не совсем в его вкусе.

3

Расстояние определяет сюжет любви. Строит отъехать от предмета своей страсти немного подальше, и – чао! Страсть гаснет, склероз торжествует.

Так если чисто внешне… а внешность для него имела решающее значение, так вот чисто внешне Арчи нравились другие девушки. Ему нравилась Марина, это была его первая любовь. Он танцевал с ней в паре тоже годика примерно три, в студии бальных танцев. Потом они учились на одном факультете, потом она уехала, тоже неожиданно. Вот так же точно пришла к нему в комнату и сказала, что уезжает в Италию немножко поработать.

Про эту самую Марину знали все, мы утомились слушать, какая прекрасная была эта Марина и какая обалденная у нее была грудь. У этой Марины идеальная фигура – классическая точеная рюмочка. Грудь девяносто пять, талия шестьдесят, бедра девяносто восемь, все ее размеры Арчи помнил наизусть, и друзья тоже запомнили. Длинные ножки, вздернутый нос, длинные волосы, и, конечно, блондинка… Она разгуливала танцевальной походкой по факультету, и каждый раз он с гордостью наблюдал, как глядят на нее другие парни. Парни смотрели в основном на грудь, сверлили ее глазами. Грудь была приличная, высокая, полная, – пятерочка. Он помнил все ее лифчики – помнил черный прозрачный, помнил белый ажурный, леопардовый, розовый, коралловый со стразами… Все эти бретельки, замочки его возбуждали, Марина, разумеется, об этом знала и несла свою грудь по-королевски, надменно и гордо. Таких, как она, больше нет – в этом она была уверена, такую пропорцию с тонкой лодыжечкой, с длинными пальчиками и с круглой аккуратненькой попкой еще пойти поискать. Она была уверена в своей эксклюзивности.

Кстати… В те времена я тоже была уверена в своей исключительности. И у меня тоже была грудь побольше пятерочки. И тонкая ножка, и талия шестьдесят. Однажды у нас с этой Мариной вышел забавный момент. В главном корпусе университета, в большом фойе мы встретились. Она дефилировала по длинному коридору, как всегда от бедра, грудь вперед, нос кверху… Мальчики смотрят – нужно делать шоу. А я из бухгалтерии как раз в этот момент выходила, какие-то пособия на ребенка для нищих студентов получила, иду и радуюсь, и в тот же коридор сворачиваю. Она меня увидела, и у нее глаза такие же, как у всех тех мальчиков, круглые стали. А что ты, дорогая, думала? На каждые сиськи найдутся сиськи побольше. И так ее удивило, что на небе есть другие звезды… Она немножко с курса сбилась и врезалась в меня, задела бампером. Мальчики засмеялись, Арчи был среди них. Он улыбался, ему нравилось, что его Марина такая симпатичная милая глупышка. Ума он никогда от девушки не ждал, в нем с детства жила мужская мудрость – ума не ждать, фантазии не жаждать, были бы только красивые сиськи. Нет, в этом никакого цинизма не было… Он был ребенком преданным, добрым, так что, кроме той самой Марины, его никто в то время не волновал, если только иногда, на обложке журнала мелькала такая же упругая «пятерочка» с аккуратным сосочком, только это его возбуждало. В своих эротических снах он был готов облизывать эту роскошь бесконечно. Язык и сосок – это была его самая заводная фишка.

Когда Марина уехала в Италию, он обещал ее ждать. Туда уезжали многие русские красавицы, не помню, чтобы хоть одна вернулась. Она звонила регулярно ему домой, сотовых еще не было, поэтому они заранее договаривались, в какое время ждать звонка. На втором году стало ясно, что она не вернется, и тогда Арчи начал искать себе такую же точно Марину, такую же грудь, такие же длинные ножки и талию шестьдесят… Он знал уже на ощупь, по обхвату ладоней мог определить размер. Он на полном серьезе считал, что рядом с ним никогда не может быть девушки с плоской грудью или с лишним весом. И даже другая, нерюмочная форма его не устраивала. И вдруг на одной вечеринке он познакомился с Лолой. Тут даже замерять не пришлось, и так было ясно, что она совершенно другая. Лола не вписывалась в его стандарты, и ей на это было абсолютно наплевать.

Ему понравилось, как она танцевала, как легко и небрежно двигалась. Парни крутились возле нее – один приносит выпить, другой конфетку закусить, третий бросается такси вызвать… Арчи ее пригласил танцевать, она немножко с ним поулыбалась и сразу же послала его к чертям собачьим. Так и сказала: «Пошел ты к черту!» Наверно, он ей тоже сразу не понравился.

Она уехала домой, смоталась, как Золушка в разгар вечеринки, какой-то парень догонял ее у лифта, спешил вернуть забытую сумочку, Арчи тоже пошел проводить. В тот вечер он решил попросить ее телефон, хотя она была совсем не в его вкусе, но ему захотелось поговорить с ней. Он спросил ее номер, а она засмеялась и сказала ему: «Иди в жопу».

Малыш Арчи был в шоке от такого юмора, потом привык. Тонкую грань между вульгарностью и стилем он не чувствовал. И правда, ведь не все понимают, когда можно сказать «иди в жопу», а когда нет, поэтому он считал, что лучше вообще не говорить. Все его девушки были сладенькими, жеманными, как та Марина. Они дурили ему голову, он верил, что они воздушные создания… Ах, если бы он знал, какое порно они смотрят, отказывая ему в первом свидании… В общем, Лола его послала, и он, конечно, сразу загорелся.

Опять же… если чисто внешне, она была совсем не похожа на рюмочку, скорее на вазочку. Такую восточную соблазнительную вазочку, достаточно устойчивую, с тонким горлышком. Ну… то есть грудь у нее была маленькой, а попа надежной. На лифчиках она не разорялась, она могла вообще ходить без лифчика, при этом бедра были широкими, не аномально широкими, а просто шире, чем дозволял принятый Арчи стандарт. Он придирчиво рассматривал ее щиколотки и находил, что они шире, чем у Марины. А коленки… коленки, круглые, домашние, он сразу же забраковал и даже попросил, чтобы короткие юбки Лола не носила. Она сначала послала его в жопу, разумеется, но потом и правда перестала носить мини. Как все смешно!.. Ведь Арчи не был идиотом, он понимал, что живую девушку глупо разбирать по винтикам, что картинку нужно воспринимать в целом… Оставляет девушка приятное впечатление или нет? Лола это впечатление оставляла, посылая Арчи наотмашь, а ему все равно было приятно.

Он пригласил ее в спортзал, на тренировку, потом повел в бассейн, там сауна, массаж, бокальчик белого сухого… Крепких напитков Арчи не пил, над чем вся наша брутальная контора постоянно смеялась, но тут он был принципиален. Арчи никогда не делал ничего, что вызывало у него малейшее опасение. Водку он переносил плохо, пьянел неожиданно сильно, это было ему неприятно. И вот Лола, с этой своей решительностью, вызывала у него примерно такое же опасение, как водка.

Он выгуливал ее по весеннему городу, заводил на дешевые студенческие дискотеки, делал вид, что слушает ее болтовню. Лола рассказывала о своей учебе, она действительно любила физику, в отличие от многих наших девушек, которые пошли на факультет, где много мальчиков, чтобы выйти замуж. Любила физику и постоянно ему внедряла про эти сплавы, про то, что сегодня весь мир озабочен поиском новых материалов во всех практически отраслях. Он это слушал, кивая вежливо, но относился к ее рассказам скорее как к веселым историям из серии «как сделать порох своими руками».

Чем он мог повеселить ее в ответ? Мелкими распрями нашей конторы? Он ей рассказывал про свою начальницу, про мужененавистницу Нестеренко, которая к нему все время пристает по мелочам… Про генерального, который иногда подарит тачку, а иногда упрется из-за трех копеек. Однажды он с ними долго обсуждал покупку сканера в свой кабинет, шеф упирался, и только в конце разговора догадался спросить, сколько стоит тот сканер. Оказалось, что половину цены он уже по межгороду протрендел…

Арчи рассказал про «пипиторы»… Наша фирма собралась на выставку, организаторы прислали райдер, там в списке необходимого были какие-то «пипиторы». Арчи полдня искал, где купить эти «пипиторы», а потом я увидела этот список и сказала ему, что это вовсе не «пипиторы», а пюпитры. Вот такой ерундой был наполнен его день. Лола смеялась, в ответ ему внедряла, что скоро автомобили будут делать из сверхпрочного пластика, они не будут биться и ломаться…

Арчи слушал ее с удивлением, он не привык, что женщина вещает про автомобили. Хотя по большому счету ему было все равно, что она говорит, его волновало одно – пригласит она его к себе или нет. Он умел своевременно кивать и делать такие круглые глаза с эффектом участия и понимания. И чем ближе они подходили к ее дому, тем сильнее было его напряжение, тем добрее он делал лицо. И – о, чудо! Она пригласила. Так просто, как старого друга, без всех эти ломаний и кривляний, к которым он привык.

– Родители на даче, – сказала Лола. – Констатирую.

Столько раз ему приходилось намекать, заманивать девчонок, которые были в сто раз глупее Лолы и гораздо менее привлекательны, чем она. Где-то в глубине своих мозгов дочери ключниц понимали, что, кроме молоденького тела, у них ничего особенного нет, а потому, чтобы сохранить внимание «клиента», у них была одна-единственная тактика – «я на первом свидании никогда не целуюсь»… Арчи привык пробиваться сквозь стены, и вдруг ему так просто открыли дверь.

Он смутился. Даже в двадцать с копейками, голодный как дембель, он эту прямоту не оценил и начал волноваться. Что-то как-то неожиданно быстро и легко ему дверь открыли.

Он огляделся. Приятная кухня. Утюги старинные на полке. Самовар тульский. Хохлома. Все привычно, по-старому, мамин дизайн. Успокаивает. Чайник кипит. В форточку весна. В спальне мягкий палас, он думал, не сможет дойти до кровати, ногами стряхивал джинсы. Запутался в штанах, упали на пол. Потом целовались долго, ему казалось, страшно долго. Голова кружилась, комната плыла. Девичья светлица, ничего особенного. Часы на стене с фотографией Биг-Бена. То ли без двадцати восемь показывали, то ли без пятнадцати… Арчи посмотрел на время и вспомнил, что в восемь будет звонить Марина.

И сразу, как по команде, как в армии, он вскочил, штаны, рубаху натянул – и бежать. Он что-то на прощание промямлил, извинился, сказал, что срочные дела, неотложные, и побежал, благо было недалеко, два квартала всего от Лолы до его дома. Он гнал через дворы, срезая…

Как он бежал!.. Мы все так бегали, сил было много, мозга мало, вот мы и летали как ненормальные, выпрыгивая из теплых постелей, разрывали живые объятия, чтобы догнать воздух… Голос? Мечту? Что мы все догоняли? Не знаю… Может быть, самих себя в последние моменты своего убегающего детства. Не помню.

Арчи ворвался в квартиру весь красный, в подъезде услышал, как звонит телефон. Когда ворвался, мама сняла трубку и, улыбаясь, говорила: «Да вот он, вот он, прибежал…»

Он дышал как собака, волоча за собой аппарат, закрылся в комнате, упал на кровать и не мог ничего говорить. А эта его Марина, в Италии, на какой-то ферме под Римом, черт-те где, среди чужих мандаринов и кукурузы, среди избалованных мужчин, слушала его дыхание. Она заплакала. «Поздравь меня, – сказала. – Я тут замуж выхожу». Хотела замуж, ей тоже приспичило срочно, потому что виза, вид на жительство, все это не терпит, не ждет. Марина все успела, уладила, итальянца охмурила, молодец. Она была довольна, а ревела, потому что понимала – больше никто не будет так любить ее сиськи, как этот русский мальчик.

4

Сиськи не вечны

– Да просто тебя заклинило на сиськах! – объяснила ему Лола, потом уже, позже, когда он ей все рассказал. – Ты помешался на сиськах, мне уже надоело это слушать. Ты у мамы спроси, сколько она тебя кормила, наверняка недолго. Ты в курсе, что такая привязанность к женской груди возникает у тех мужчин, которым во младенчестве не хватило. Иди ты в жопу со своими сиськами!

Лола его дразнила, посмеивалась над ним, надевая красивые лифчики с поролоновыми прокладками, обманывала его, как малыша пустым фантиком. Они стали постоянно встречаться. Это было обоим удобно, всегда рядом, всего в двух кварталах.

Расстояние во многом определяет сюжет любви. А что вы думали? Живете рядом – можно закрутить романчик, разъехались – любовь прошла. Правило действует на всех, и менеджеры среднего звена, и физики, и даже Данте жил недалеко от своей Беатриче… и Арчи тоже начал втягиваться.

Сначала было как-то не очень… Лола была другой, та его Марина была королевой, а эта была хозяйкой. Ее активность пугала его в первое время, ее готовность к постельным экспериментам должна была радовать вроде бы, но он боялся потерять инициативу. Иногда ее прямолинейность отталкивала.

– Ты меня бесишь! – говорила она. – Я же просила сейчас: подожди…

– Я думал…

– Что ты думал?! Я сказала, подожди, какого хрена ты сейчас кончил?

Она уходила от него каждый раз навсегда, посылая его то в жопу, то к черту. А он старался, у него как раз проснулся дух противоречия, он начал стараться. Арчи быстро понял: для того, чтобы удовлетворить девушку, он должен принять ее своеобразие, восхищаться ею, чтобы в конце концов она ему по-настоящему понравилась. Он начал смотреть на нее по-другому, стараясь не сравнивать с Мариной.

Да, нет груди, но бедра… Он обнаружил, что они приятны, что они источник удовольствия, вся эта нежность, мягкость внутри и плотность снаружи. Он обнаружил, что, когда она его сжимает сильно бедрами, им обоим это нравится. Он уже не кидался как ненормальный на улице за каждой девушкой с объемной грудью. И вообще, до него вдруг дошло, что сиськи не вечны.

Марина приехала в гости к родителям два года спустя с маленьким толстым ребенком, с лысым глазастым избалованным мужем. Он ее видел. Грудь у нее стала еще больше, но объем не красил, форма потерялась, все расплылось, как у торговок на рынке. Он вспомнил все ее прежние размеры. Издалека, из общего двора, точно так же, как соседи смотрят, когда выносят из чужой квартиры гроб, так и он с той же печалью наблюдал испарение ее красоты.

В этот вечер он встречался с Лолой, и вместе с ней обсуждал все эти женские метаморфозы, и все гадал, куда, куда пропало все, чем он так долго восхищался.

– Ну ладно грудь… – рассуждал Арчи. – Кормила, родила… Допустим. Но талия? Куда же делась талия? Не может быть, чтоб за такой короткий срок совсем пропала? Может, она заболела чем-то?

– Да просто жрет она… – сказала Лола. – Вкусно все у них там в Италии. Все калорийное – сыры, оливки, пицца, кексы, макароны… А ты меня голодом моришь! Ты меня в спортзал гоняешь!

К этому времени их отношения поменялись, Лола развернулась на сто восемьдесят градусов, что Арчи целиком считал своей заслугой. Лола наконец-то узнала, что такое оргазм, а вместе с ним у нее появилась и привязанность к Арчи. Она начала звонить, старалась быть красивой, следила за попой, все время мазала ее какими-то антицеллюлитными кремами, ходила на массаж, перестала искрить радикальными выражениями, стала мягче, спокойнее… В общем, в ее крови повысился уровень окситоцина.

Некоторое время Арчи чувствовал себя как в раю. Девушка рядом, не надо ждать, звонить, бежать. Он наслаждался некоторое время, но потом начал скучать. У него началось закономерное понижение тестостерона, которое объясняется привыканием к постоянной партнерше. И когда Лола ему рассказывала энергично про свои научные делишки, он кивал автоматически, а сам в это время играл в «Бойцовский клуб». На работе играть не получалось, мужененавистница Нестеренко за этим строго секла, Арчи спешил домой, и если Лола приходила, когда у него был бой, он просил подождать.

Она болтала на кухне с его мамой, и после этих разговоров мама начинала рассуждать и планировать, как бы так поудобнее и подешевле устроить свадьбу.

И с Арчи Лола тоже про свадьбу говорила. Перед защитой своей диссертации она попросила его распечатать в офисе черновик. Он не заглядывал, само собой, видел только название «Анализ свойства сплавов металлов и полимеров».

– Ну, вот… – сказала Лола, проверяя, все ли в порядке с черновиком. – Скоро защита, с учебой я справилась, пора мне замуж выходить.

– Интересно, за кого? – пошутил Арчи. – Неужели за меня?

– Не знаю… – ответила Лола. – Ты сам смотри. Мне уже двадцать четыре. Кроме тебя, я ни с кем не общаюсь. По дискотекам шлындрать я уже старовата. А где мне женихов искать? Так что скоро придется решать эту проблему, с тобой или без тебя…

Арчи испугался, иногда его пугало, что она исчезнет, комфорт постоянных отношений закончится и снова начнется беготня и зря потраченное время на целомудренных колхозниц.

– Ну, может быть, мы пока поживем просто вместе? – предложил он. – Снимем квартиру, посмотрим, как у нас это получится… А там потом решим…

– Нет, – ответила Лола. – Я уже думала об этом. Даже маму спрашивала. Она обиделась, сказала, знаешь что? «Я дочь свою на помойке, что ли, родила, чтобы ее кто-то пробовал…» В общем, не имеет смысла, мы же уже знаем друг друга.

– При чем тут помойка? – занервничал Арчи. – Просто нужно время… Привыкнуть… Подумать…

Лола обиделась, но пыталась это скрыть. Она засобиралась, встала, тут же у нее нашлись дела.

– Ну, ладно… Я спешу к портнихе… Мне платье надо… А ты давай, если на мне жениться не хочешь, тогда ищи себе такую дуру, которая будет сидеть и ждать, пока ты играешь в «Бойцовский клуб»!

Что было дальше, вы уже примерно знаете. Арчи пытался шутить в тот день, когда Лола от него убежала. Он рассказал подробно всю эту историю с Австралией маме, и мама очень удивлялась, уж слишком все казалось невероятным… Программа? Кому она вдруг нужна?

Мама крутилась у плиты и пыталась рассуждать, как все тогда по телевизору любили рассуждать, про утечку мозгов, про наши молодые кадры, которые расхватывает заграница, потому что у нас они никому не нужны.

– Ну как же так? – говорила мама. – Ведь мы же их учили, государство деньги тратило, они старались, видишь, вон пацан-то… не просто так в аспирантуре от армии косил, наукой занимался… И вдруг никому не нужны?

Мама повторяла за телевизором, а в душе не могла поверить: неужели вот эта вот девушка бойкая и есть молодой ученый? И само слово «Австралия» ей казалось забавным, сразу вспоминались кенгуру. Она вспоминала программу «В мире животных», кадры, где показывали, как смешно они прыгают и дерутся, эти кенгуру. А потом от кенгуру мысли возвращались к вопросу: почему он не захотел жениться на Лоле? Ведь три года встречались, хорошая пара, подходят друг другу… Когда мама поняла, что ее болтовня не помогает, она замолчала. Арчи все это время стоял у телефона, держал в руках трубку, но никакой номер не набирал.

Когда пришел отец, мать тут же сообщила ему новость, и Арчи пришлось снова объяснять, что такое программа моделирования сплавов. Он даже увлекся, стараясь разжевать, что теперь не надо методом тыка делать отливки на заводе, а сразу говоришь, какая плотность заготовки, какая гибкость и прочее, и тебе все обсчитывают, и выдают сразу технические условия.

– То есть ты вообще не паришься, а говоришь – мне нужна железяка, чтобы пробила гранит. И все. Понял?

– Про железяку-то я понял, – ответил отец. – Я только не понял, а что ты сам-то на ней не женился?

Потом пришла сестра, с порога кинулась рыдать, она опять рассталась с парнем, сказала, что очередной бродяга не захотел на ней жениться, и, упавши в подушку, сморкаясь, спрашивала неизвестно кого:

– Почему? Почему он на мне не женился?

Родители переключились на сестру, поскакали греметь погремушками, придумывали, куда ее отправить отдохнуть, развеяться, беготня с валерьянкой продолжалась весь декабрь, и от Арчи с его личной жизнью отстали.

Двадцать седьмого декабря Арчи, как обычно, после работы сел за комп, играл в «Бойцовский клуб», играл до четырех утра, выиграл два серьезных поединка, перешел на новый уровень, купил броню, доспехи, устал, лег спать.

Но не уснул – ворочался. Арчи посмотрел на часы, было почти шесть утра. На шесть с копейками у нас обычно вызывают такси в аэропорт, если лететь в Москву первым рейсом. Он вспомнил – Лола сегодня улетает.

Арчи встал, потоптался у телефона, хотел позвонить, пожелать ей хорошей дороги, что-то сказать на прощание. Он вышел в кухню, открыл банку зеленого горошка – он любил зеленый горошек, мама купила для новогоднего оливье. Арчи решил, что без горошка оливье не обеднеет, и ел горох, глядя в окно. Была совсем еще ночь, но небо, от снега наверно, казалось светлым. Фонари горели, и было грустно от светлого неба и горящих фонарей.

Арчи доел горох, бросил банку в мусорное ведро, подошел к телефону, набрал Лолу и спросил:

– Ты дома еще?

– Блин, ну ты проснулся… – ответила Лола. – Почему вчера не пришел? Вчера все собрались…

Она перечисляла друзей, вообще-то раньше это были его друзья, теперь они почему-то стали ее друзьями, переползли незаметно. Арчи только успевал удивляться, как ловко она всех очаровала: друзей, родителей, начальника, коллег, случайных знакомых, которые видели их вместе… Даже мужененавистница-Нестеренко звонила, ехидничала: «Арчи, детка, рука у тебя легкая. После тебя бабы хорошо устраиваются. Одна в Италию, другая в Австралию. Возьми и меня, что ли, под свое крыло…

– Такси через двадцать минут, – сказала Лола. – Почему ты вчера не пришел?

Арчи был уже одет, пока она с ним говорила, он одевался. Она хотела сказать «все, пока», но он успел ей крикнуть в трубку:

– Стой! Я сейчас буду!

И побежал. Люди, ранние труженики, которые вышли на работу, шарахались от него, расступались в потемках двора. Он перепрыгивал все знакомые ямы, накатанный лед, узкие тропинки вокруг гаражей, палисадников и помоек, которые знал наизусть, сотню раз проходил их, возвращаясь от Лолы домой. Снег разлетался из-под ботинок, было скользко, на утреннем морозе першило горло, как будто внутри кололи ножом. Старушка в подворотне взвизгнула и прижала к груди котомку. Арчи ее чуть не сбил со всего налета. «Простите», – сказал он бабке и вытер слезы. Нет, Арчи не плакал, он просто спешил, очень хотел посмотреть на Лолу в последний раз.

Он влетел в ее двор, когда она выходила к машине. Такси стояло у подъезда, ее отец укладывал в багажник чемоданы, мама заметила Арчи, но была так расстроена, что как будто не узнала и смотрела не него молча. Лола скомандовала матери:

– Мам, ну садись! Чего ты стоишь, мерзнешь…

Мать кивнула на Арчи. Он дышал громко, как собака.

– Ну чего ты?.. – подошла к нему Лола. – Ты чего, а? Прекрати. Не смотри так… Все ок, жизнь продолжается…

Они стояли молча в обычном нашем микрорайоновском дворе, который называли «Лужей». Двор был зажат кирпичными коробками, посередине чудом уцелел сосновый островок, десяток сосен и теснота от припаркованных машин. «В Австралии, у океана, ей, конечно, будет лучше», – подумал Арчи, когда она села в такси.

А потом у него началась черная полоса. Он понял, что происходит что-то не то. Девушки… Девушки пошли одна другой хуже. Он никогда не видел раньше таких глупых, безвкусных и грубых. Все как одна жеманно сообщали, виляя коленцем: «Я на первом свидании не целуюсь». И все, будто сговорившись, задавали сразу два вопроса: где работаешь и сколько получаешь. «Сколько ты зарабатываешь?» – спрашивали они, и он не мог поверить ушам, Лола его об этом никогда не спрашивала. Ему очень хотелось, чтобы хоть одна из этих телок послала его к черту…

Со временем он стал гораздо менее привередливым, он уже не придирался к размерам, пропорциям, был рад любому намеку на бюст, ограничивался примитивной худобой и не ждал уже ни рюмочку, ни вазочку, ни ума, ни интеллекта. Своих случайных спутниц он так и веселил старыми байками про мужененавистницу-Нестеренко, иногда вспоминал историю про «пипиторы», а девушки в ответ кусали его за плечи, изображая оргазмы.

Его лучшие друзья куда-то все разъехались, он стал общаться с теми, кто поближе, не замечая, как скучает со случайными людьми. Без Лолы его вдруг перестали замечать, как будто за эти три года он был при ней пюпитром, а она нотной тетрадкой. Разлетелись ноты – и музыка исчезла. В нем поселилась неуверенность. Он упустил высоту. Не удержал трофей. Не добыл золотой меч. Потерял уровень.

Его карьера застряла. Он все сидел в отделе, под начальством мужененавистницы-Нестеренко, которая его ругала за «Бойцовский клуб». Шеф перестал его замечать, и по странному совпадению, как только Лола уехала, разговоры о премиях прекратились. Арчи начал чувствовать себя переростком в отделе маркетинга, он не раз собирался пойти и поговорить с шефом, но, когда выдавалась свободная минута, тут же открывал «Бойцовский клуб».

В конце концов унылый период закончился. Точка была поставлена, правда, случилось это очень страшно. Его избили ночью в пустом подъезде просто так, когда он возвращался с какой-то вечеринки, где, кстати, девушки были не очень. У него попросил прикурить странный парень с пустыми глазами. Арчи сказал, что не курит, повернулся спиной, сделал шаг к лифту, и тот его ударил сзади. Вероятно, это был наркоман, скорее всего под дозой. Арчи упал, и наркоман бил его ногами без остановки, как робот. Арчи потерял сознание и очнулся только в больнице. И там ему страшно полегчало. Он понял, что его вообще мог убить тот отморозок, но не убил, кто-то все-таки высунул нос из квартиры, кто-то спугнул, вызвал «Скорую»… Значит, мир не без добрых людей, а если есть добрые люди, найдутся и добрые девушки.

Вскоре мужененавистница-Нестеренко ушла в декрет, Арчи получил ее должность. После повышения он женился, и мама вздохнула с облегчением: «Ну наконец-то…» Ему было тридцать, жена была моложе лет на восемь, что Арчи нравилось, рядом с ней он чувствовал себя сильным мудрым мужчиной, и напряжения, которое его беспокоило рядом с Лолой, он не испытывал. Внешность жены его тоже устраивала, у нее была такая универсальная фигурка, в ней было всего понемножку. Немного сисек, немного попки… Родилась дочка, он вешал в сеть семейные фото и там же на сайте увидел Лолу.

Он с интересом, как и все мы, рассматривал ее фото. Конечно, интересно, все-таки Австралия, жирафы, кенгуру, знаменитая опера в виде ракушки, океан, респектабельный район, в котором стоял ее дом. У Лолы все было отлично. Ее муж, молчаливый гений, превратился в спортивного американистого мачо, дочь танцевала в балетной пачке, сын прыгал в кимоно, сама она была в отличной форме, похудела, подкачалась, загорела… Арчи был рад, что у нее там все хорошо, он только не мог понять, какого черта на всех этих фото у нее такое грустное лицо. Он отправил ей сообщение, прямо спросил:

– Почему ты такая грустная на всех фотографиях?

Лола ответила:

– Мне сейчас некогда. Я во Франции, мы спешим в Лувр.

Все ясно. Она в своем репертуаре. Он начал фантазировать, что было бы, если бы все-таки он на ней женился… Но ничего у него не получалось, никаких общих картинок он не видел, и только повторял одно и то же, глядя на здание Сиднейской оперы: «Нет… Н-у-у, нет… Нет, все-таки, нет».

Очень хороший вариант

1

Замуж быстрее всего выходят те, кто замуж не очень хочет.

Нашей красавице было сорок пять, она уже была однажды замужем и второй раз в этот рай не спешила, в том-то и дело. В принципе, ей, конечно, хотелось каких-то комфортных отношений с мужчиной, чтоб заболела – а тебе чай, чтоб заскучала – а тебя на курорт, и денег, чтоб, конечно, тоже взяли так и принесли, но никаких конкретных планов и никакого мужчины на примете у нее не было. А это новое замужество организовалось почти случайно.

В разводе она прожила шесть лет и к своему свободному состоянию привыкла. «Да, я одна, – говорила она всем, кто желал ее сосватать, – зато я спокойна. Меня устроит только о-о-очень хороший вариант».

Хороших вариантов не было, а свой покой она считала большим благом и боялась его менять неизвестно на что. Развод у нее был тяжелый, муж гулял, влез в долги, довел семейство до разрухи, то уходил, то возвращался, и когда он ушел окончательно, она заболела так сильно, что дело чуть не дошло до операции. К счастью, вовремя поняла, что нужно самой выкарабкиваться, и вот тогда-то она и увлеклась всеми этими травками-муравками и массажем.

Народные средства ей были интересны всегда, а после развода она окунулась в это дело серьезно, где-то отучилась и открыла у себя в квартирке массажный кабинет. Мы все приходили к ней восстанавливаться и заодно поболтать, гороскоп посмотреть, эту игрушку она тоже освоила, и все о ней рассказывала друзьям-знакомым, так что со временем у нее набралась постоянная клиентура, и она своими консультациями и аюрведой начала зарабатывать.

Каждая мышь у нее в кабинете чувствовала себя Аллой Пугачевой, и, растянувшись на массажном столе, рассказывала о своих душевных страданиях, которых простым смертным не понять. Она как специалист по нервам все это выслушивала и тихо, на цыпочках, босиком, крутилась вокруг клиента. Она вообще никогда не привлекала к своей персоне лишнего внимания. И звали ее так обычно… Аня. Вроде бы имя простое, запоминать не сложно, но именно из-за этой простоты и распространенности ее имя и не запоминалось. Лично мне раза три почему-то хотелось назвать ее Зиной, хотя она вовсе на Зину была не похожа. Я извинялась, обещала запомнить, она не обижалась вроде бы и говорила: «Ничего, ничего, я привыкла. Меня не сразу запоминают, я незаметная».

В общем, мы запомнили имя, адрес и привыкли к услугам. Прям, если что, звонишь – и ноешь: «Ну, че там у меня по гороскопу?» – и на массаж. Примерно процедур за десять она воскрешала и трудоголиков, и неврастеников. А тут вдруг раз – закрылся кабинетик. И мало того, что наша Аннушка вышла замуж, так еще и родила ребенка, как говорят у нас в народе, на старости лет.

Все, конечно, немножко присели от удивленья. Все-таки даме на момент ее родов исполнилось сорок семь. Мы же перезванивались, обсуждая эту тему.

– Двое маленьких внуков! Близнецы! Только из пеленок вылезли! И так у дочки в няньках третий год, к чему ей младенец? Да еще от старикана? Ну, мы, конечно, понимаем, аюрведа, травки, все такое… Но сорок семь! А ему-то? Ему шестьдесят? Даже с лишним…

Мы-то ладно, друзья-клиенты, поговорили и домой пошли. А дочка с зятем были в шоке, они вообще случайно обнаружили, что мать собралась рожать. Для них это выглядело новомодной блажью. Зять решил, что теща заигралась, что второе, совсем еще свежее замужество спровоцировало у нее легкое психическое отклонение.

Вообще-то свой секрет Аннушка раньше времени светить не собиралась. Хотела до последнего пробегать в пестрых балахонах, но не вышло. Лето, жара, сарафаны топорщатся, живот стал заметен, хотя никому не приходило в голову, что она беременна. Все думали сначала, что она просто разъелась, разленилась после неожиданного замужества. Муж ее был представительный плотный мужчина, любил поесть, все это знали, Аннушка умела хорошо готовить. Правда, со временем все заметили, что почему-то вдруг он начал худеть, а она растолстела. И все шутили, что эта маленькая мышка объедает своего слоника.

Аннушка с улыбочкой кивала до восьмого месяца, а потом вдруг ее положили в больницу из-за какой-то ерунды на целую неделю, и дочь с удивлением узнала, что мать лежит в роддоме. Вообще-то она чувствовала себя хорошо и, как обычно, тягала внуков на горбушке… Но, как всегда, врачи решили немножко подстраховаться, и она согласилась отдохнуть.

– Я в шоке, – сказала ей дочь. – Я вот не могу ничего даже сказать… Я просто в шоке!

– Все нормально… – улыбалась ей Аннушка. – Я хорошо себя чувствую.

– Ну нет… я слышала, конечно, про такие чудеса… Но… Я не понимаю… Зачем тебе все это?

Дочь разрыдалась от волнения, убежала к своим детям, к своей кухне, к своему пылесосу, ко всему этому хозяйству, которое зовется семьей и от которого молодая женщина порядком устала. Недосып, утомление, замкнутый мир, одно и то же каждый день… Аннушка знала, что все это делает женщину раздражительной, и на дочку не обижалась. Тем более что тут же ее поздравил сын, который уже несколько лет жил отдельно, поблизости от отца. А вслед за сыном позвонил и бывший муж, и ни с того ни с сего начал вдруг упрекать за то, что в свое время она не родила ему третьего, продинамила, а теперь, когда уже и поздно, и смешно, она решила наверстать упущенное с богатеньким старцем.

– Когда это я тебя продинамила? – удивилась Аннушка. – Ты забыл, как мы жили? Как ты все время уезжал, а я одна детей кормила? Как ты купил себе дорогущий портфель и туфли на кредит для бизнеса? А я колготки на продажу вязала? Проценты платила твои?

– Все ясно… – ответил бывший. – Вот ты сама и призналась! Ты вышла за этого директора из-за денег! А ребенка рожаешь, чтобы тылы свои прикрыть! Чтобы его жена не вздумала вернуться!

2

Ах, как все было бы просто в нашей жизни, если бы наши решения можно было объяснить всего лишь одним аргументом.

Многие думали, что она вышла замуж из-за денег. Все было сложнее на самом-то деле, хотя, безусловно, ее поспешный и почти случайный брак в какой-то степени был похож на сделку. Как, впрочем, и любые другие браки, которые заключаются в зрелом возрасте. Мужчине нужна женщина, женщине нужна защита. Познакомились – договорились. А любовь? Что такое любовь, Аннушка знала, когда ей было двадцать. В сорок пять она поняла, что про любовь ничего совершенно не знает. И я боюсь запутаться, поэтому про любовь вы почитайте в других книжках, а у нас сегодня все про хозяйство, про замуж, отвлекаться на чувства нам некогда, тем более что брак к любви имеет весьма опосредованное отношение.

В жизни Аннушки наступило то самое время, когда женщина может пожить для себя. Но что это такое – для себя – она не представляла, и забыла, и было лень перестраиваться. Все эти умные слова – люби себя, живи для себя, развивайся – все это ей казалось пустым звуком.

«Жить для себя? – Она задумывалась. – Это как? Купила торт и ешь его одна? Или что, взяла все деньги и потратила на шмотки? Путевку купила, и прощевайте, дети, мама едет на курорт?» Ну да, любовь… Влюбиться и про всех забыть. Ей говорили, что она еще молодая женщина, что ей всего сорок пять, потом говорили, что всего сорок шесть… Она кивала, да, конечно, хочется влюбиться, и замуж надо бы, а то устала одна работать, обслуживать чужой невроз и остеохондроз… Но тут родились внуки, и сразу двое, и Аннушка увлеклась младенцами.

Из нее получилась отличная бабушка. Молодая, сильная, может сразу двоих малышей подхватить, энергичная, грамотная, на нервы не действует ни дочке, ни зятю. Приехала, коляску в машину бросила, в парк детей увезла – отдыхайте, молодые. Да и денежки, конечно, тоже, если надо, подкинет. Не ахти какие, но сколько есть – все отдаст. Чудо, а не бабушка! По квартире передвигается, как кухонный комбайн, и блины печет, и на ходу все расставляет по местам. Если вдруг она пропадала на несколько дней – семинар себе придумывала по травкам или с клиентами возилась до ночи, – то сразу семейство дочери ощущало нехватку бабушки. И сразу же звоночки: «Ну, мам, ну ты где?»

Это и была ее жизнь для себя. А разве не для себя? Ее же внуки, ее же дети, значит, она с ними возится для себя. И никто не сомневался даже, что ничего другого ей не нужно. Аннушке даже никто не сказал, что в городе появился новый жених, свободный мужчина, с серьезными намерениями, и что дочка его специально для папы у себя на даче устраивает пикничок и собирает туда всех наших незамужних финтифлюшек разных возрастов.

Аннушку на этот пикничок привезли собственные дети, но только в качестве няньки. Как обычно, на всех ресторанных выездах с детьми, стоит Аннушке вдруг на секунду отвлечься, зять тут же на нее смотрит строго: «Анна Иванна…» И она скачет разнимать, развлекать, из бассейна вытаскивать, чтобы дети не мешали взрослым наслаждаться весной и алкоголем. Никому и в голову не приходило, что Аннушка тоже невеста на выданье. Она сама обратила внимание, что все женщины за столом незамужние, все в новых платьях, накрашенные, наряженные и только она одна в спортивном костюме. Тогда до нее и дошло, что это не простой пикничок, а смотрины.

Жених в наш город приехал совсем неожиданно, из Германии, там у него была работа, дом, доход и дети, и вдруг на самом интересном месте, после тридцати шести лет брака, он развелся с женой и вернулся в Россию. В нашем городе жила его дочь, вот она-то и оповестила всех заранее: едет папа, папа в разводе, ему нужна женщина. А вы представьте, если нашим девушкам сказать, что вот он, появился свободный кадр – они тут же его берут в оборот, и из этого плотного кольца ему не так просто прорваться. Это все равно что выхватить кусок мяса от туши буйвола, которую рвут на части голодные гиены. Красотки хохотали, наливали, танцевали, кормили, глазки строили… Вот они-то и прозвали нового жениха Борманом за его важный вид и немецкое гражданство.

Борман суету вокруг своей персоны воспринимал спокойно. Сидел такой расслабленный, ленивый, нога на ногу, на лысине бейсболка, на носу очки. Майку заляпал, пузо вперед, морда небритая…

Когда они с Аннушкой стали встречаться, она припомнила этот вечерок, и он спросил ее с удивлением:

– А ты там была?

Он ее не заметил. Она подносила ему его же собственного внука, он гладил ребеночка по голове, а на нее не смотрел.

– Ниче, ниче… – Она, как обычно, смеялась. – Я привыкла, я незаметная.

– Отличное качество для шпиона, – отшутился Борман.

– Знаю, знаю… Я всегда через таможню спокойно иду, никто на меня не смотрит, что угодно могу провезти, никогда ни одной пошлины не платила…

После тех смотрин наши чревоугодницы побежали к ней на массаж, просили глянуть гороскоп, всем хотелось знать свои шансы на жениха, и ни одна не брала ее в расчет как конкурентку.

– А вы вообще уверены, что он хочет жениться? Что-то я сомневаюсь… Вообще, мне кажется, он староват, какой-то ленивый, толстый… И до сих пор никому не позвонил…

Никакой обратной связи женщины от Бормана не получили, и вскоре вся шумиха улеглась. Сказали, что он толстый, старый, лысый и ленивый, поэтому ему никто и не понравился. А тут как раз бывшая жена Бормана приехала в город по каким-то разводным делам, и дочка тоже записала маму на массаж.

– У мамы мало времени, – сказала дочка. – Ей только пару процедур и гороскоп. Так, чисто… отдохнуть, расслабиться.

– Пожалуйста… – ответила Аннушка и с любопытством открыла астральную карту.

Согласитесь, интересно, что же может нормальную женщину заставить уйти от хорошего мужа после тридцати шести лет счастливой семейной жизни.

3

В идеальных семьях все самое интересное начинается, когда вырастают дети.

В назначенное время Аннушка открыла дверь и увидела на пороге очень красивую женщину. Она могла предположить, что бывшая директорская может быть красивой, судя по дочери, но эта дама превзошла все ожидания. Блондинка, стройная, высокая, сильная, прекрасная кожа, идеальные зубы, большие карие глаза, улыбка, костюм коралловый, каблук и сумочка… Одним словом – Голливуд. Понятно, что после такой женщины у наших финтифлюшек шансов на немецкую пенсию не было.

Начать решили с гороскопа. Красавица спросила, что там у нее на личном фронте, на лице у нее была расслабленная мечтательность, которая проявляется в активной фазе страстного романа. В такой период к женщине можно залезть в кошелек, и она ничего не заметит. Можно сказать ей «сгорел ваш дом с конюшней вместе», и она не услышит. И эту волновал только один вопрос: сколько? Сколько еще продлится ее счастье.

Судя по звездам, Венера уже начала разворот, она выходила из Дома Любви, и этот уход мог растянуться на полтора примерно годика, не больше. Об этом Аннушка говорить не стала, она давала своим клиенткам только оптимистичные прогнозы, тем более что Красавица ее ни о чем не спрашивала, а больше говорила сама.

– Вы знаете… – она сказала, – я, в общем-то, не верю в гороскопы.

– И правильно! – кивнула Аннушка. – Звезды – это ведь, знаете, как прогноз погоды… Они просто указывают нам, когда дождь, когда снег… А там уж наша воля – замерзать на морозе или дома посидеть.

– Да… Интересно… – огляделась Красавица, рассматривая штучки, которыми Аннушка украшала свой салон. – Интересно… мне про вас говорили… я к вам пришла… мне просто нужно с кем-то поделиться.

Аннушка заварила свои травки и, конечно же, выслушала с профессиональным спокойствием и вниманием очередную историю сумасшедшей любви, которых в ее кабинете звучало предостаточно.

– Я виновата перед ним, – с этого начала Красавица. – Он был хорошим мужем, он все сделал для семьи. И вы меня вряд ли поймете… Но я ничего не могу с собой поделать, это последняя страсть.

Она улыбнулась, точно так же, как большинство клиенток, считавших себя уникальными, тонкими, не до конца реализованными. Ей было пятьдесят шесть. На вид больше пятидесяти Красавице не давали. Она была ухоженной, здоровой, стильной. Аромат ее духов оставался в кабинете еще пару дней, и все эти дни Аннушка постоянно возвращалась к разговору с этой женщиной.

– Он примитивен в чувственном отношении… – рассказывала она про мужа. – С этим уж ничего не поделаешь, как все ответственные люди, он жил мозгами…

Он жил мозгами, он работал, в чужой стране усиленно старался быть своим, она хранила тесный мирок русского дома и в новую жизнь не стремилась. Он сделал хорошую карьеру и зарабатывал. Она воспитала двоих детей, мальчика и девочку – классика жанра. Скукотень это все невозможная, но мы-то с вами знаем, что в идеальных семьях все самое интересное начинается, когда вырастают дети. Первым женился сын.

– И у меня оборвалось вот тут вот что-то… – Красавица показала на грудь, – понимаете?

– Понимаю, – кивнула Аннушка. – У меня тоже сын. Я понимаю, нужно отпускать…

– Я отпустила. Но оборвалось. Я поняла, что ничего не существует навсегда. До этого я верила мужу, он строил все на века, я верила, что на века и будет. А получилось, что мой собственный ребенок приезжает ко мне раз в месяц…

– Отлично, мой еще реже, – улыбнулась Аннушка.

– Мы строили дом, вот недавно совсем его только закончили… – продолжала Красавица. – Я сделала там прекрасную детскую, для внуков, но внуки у меня бывали редко, они совсем не говорят по-русски, их мать немка. От меня отрезали сразу целый материк!

– Драматизируете! – заметила Аннушка. – Что уж, прямо материк?.. Просто у детей своя жизнь.

– Да, у детей своя, а у меня никакой не осталось. Дочь тоже уехала с мужем в ваш город. Я осталась одна…

– Подождите, вы снова сгущаете, муж-то был с вами.

– Нет, он был не со мной. Он был с работой, с друзьями, с телевизором… Он всегда вечерами смотрел новости из России, я их с трудом выношу…

– Да, – усмехнулась Аннушка. – Я тоже.

– Со мной он очень мало разговаривал, он уставал, я понимаю… Мне его не хватало, он все время молчал, он не любит слова. Все эти нежности он совершенно их не понимает, не умеет… Да и я его уже давно не умиляю, все жены надоедают, за тридцать шесть лет надоест что угодно, любая красота приедается. Тут нет моей вины, тут просто время. Я не видела его лысину, его живот, его волосы из ушей, а он не видел, как я стараюсь выглядеть, слежу за собой…

– Прекрасно выглядите, – кивнула Аннушка.

– Спасибо, – улыбнулась Красавица. – Мне все говорили комплименты, все, кроме него.

– Может быть, вы не слышали?

– Я? – испугалась Красавица. – Я не слышала? А кто его знает… Сейчас уже не помню. Может быть… Я увлеклась дизайном, все заброшенные жены увлекаются дизайном, кто интерьер, кто ландшафт… Так смешно! Мы вьем, вьем уютные гнездышки, а нам уже давно не хочется гнездиться. Наверное, все нужно своевременно иметь. Дом нужен сразу, молодой семье, на старости лет все это благоустройство – просто вложение денег. Мне стало скучно дома. Мне стал противен наш новый дом. Он так старался, он там очень много сделал своими руками. Все работы по дереву – это его, он все умеет, ему интересно… После работы приходил и с молотком, с рубанком возился. Он мне кухню там сделал шикарную, просто мечта… А кончилось тем, что я сбежала от него. С первым встречным.

– Минуточку… – Аннушка еще раз заглянула в гороскоп. – В какое время это было?

– Год назад я от него улетела. – Она назвала точную дату своего отъезда. – У меня даже билет сохранился.

– А почему? Как это вышло?

– Все случайно. Друзья приехали и предложили долю в бизнесе. Они участок прикупили в Геленджике, гостиницу решили небольшую сделать, и муж согласился вложиться. Для меня игрушку организовал. Я хвалилась всем своей отделкой, и мы решили, что гостиницу я тоже буду делать сама. Вы не представляете, как я была рада! У меня появилось хоть какое-то дело, мое собственное дело, в котором я разбираюсь немножко. Я поехала сразу же, как будто кто-то меня вытолкнул. Муж говорил, подожди, там еще не все строительные работы закончены, а я спешила. Рвалась, как в детстве от матери на танцы. Так мне в том доме не сиделось…

Она вдруг улыбнулась, показала шикарные белые зубы и расхохоталась.

– Вы только, пожалуйста, не смейтесь, – попросила она. – Все, что случилось дальше, очень похоже на дешевую комедию, но вы не смейтесь… Я сама не ожидала… Я встретила его прямо в аэропорту! Не успела сойти с самолета, представляете?

– Представляю, у вас Меркурий в тот период был в пересечении с Венерой…

– Да? Ну, надо же… А я все волновалась, искала оправдания себе. Ну как же так? Ведь взрослая тетка, и с первым же встречным!..

– Первый встречный… А вы знаете, я тоже вышла замуж импульсивно, через неделю после знакомства.

– Да? А у меня еще смешнее вышло. Спустилась с самолета, на меня таксисты сразу налетели… Со всех сторон ко мне: «Женщина, едем…» Я растерялась, стою с чемоданом… Жара страшная, асфальт раскаленный, пекло дикое… Я пиджак свой снимаю… И вдруг он идет. Высокий, молодой, волосы курчавые… Вы знаете этот южный типаж? Настоящий казак, точный Гришка из «Тихого Дона». Я сейчас покажу фотографию…

Она достала телефон, показала мужичка. Парень симпатичный, здоровый, и лицо такое наглое, хитрое, действительно, типичная казачья морда.

– Он вам не нравится? – Она заметила сомнение на лице Аннушки.

– Почему… – присмотрелась она. – Симпатичный… Казак лихой, орел степной…

– Да… – Красавица затрепетала. – На тринадцать лет моложе, ему сорок три. Он как будто за мной специально приехал, все так и подумали, что я заранее машину заказала. Подходит, чемодан мой взял, молча – и в машину к себе. А я за ним пошла. Как будто мы заранее договорились.

Аннушка всматривалась старательно в астральную карту, старалась найти там хоть какой-то намек на свадьбу, на долгую совместную жизнь, на партнерство, но ничего этого в перспективе у своей гостьи она не увидела. В то же время ничего страшного уход Венеры не обещал, на ее место приходил Сатурн, стабильная тяжелая планета, которая не любит резких движений и тянет за собой стабильность. Что в данном случае можно было трактовать как спокойную тихую старость.

– Мы ехали примерно двести километров, и оказалось, что я прекрасно помню всю дорогу. Ничего не изменилось: все тот же беспорядок, стройки, люди с картонками «сдаются квартиры у моря»… Ерунду продают на трассе, круги надувные, матрасы… Шашлыки, фрукты, мед… «Зизифус лечит астму»…

– Давно на родине не были?

Аннушка увидела это в гороскопе, и там же, как это часто у нее случалось, у Красавицы на склоне лет высветился богатый дом у большой воды.

– Давно, – вздохнула Красавица. – Пятнадцать лет назад я там была последний раз, так и висела эта табличка: «Зизифус лечит астму…» Я так и не узнала за всю свою жизнь, что за зизифус… Смешно! Вы представляете, вот так живешь, гоняешь по дороге, читаешь постоянно одну и ту же надпись «зизифус лечит астму», «зизифус лечит астму»… И вроде бы становится любопытно, но не находится минуты, чтобы остановиться и выяснить, что же такое зизифус.

Странно, но эта женщина не производила впечатления мечтательницы, у нее было спокойное решительное лицо, поэтому Аннушка не очень поняла, что она имела в виду, говоря про зизифус. Наверно, просто немного отвлеклась.

– Это вы сейчас на любовь намекаете? – спросила она Красавицу.

– Что?.. – проснулась женщина. – А… Нет. Я не об этом… Просто хотела сказать, что времени нет совершенно. Вы знаете, я вся забегалась в своем счастье, ни о чем не думала, и только у вас мне выпала минута перевести немножко дух.

– Отдыхайте, – улыбнулась Аннушка. – Подушечку возьмите… Чай остыл уже…

– Да, да, да… – Красавица взялась за чашку и сделал глоток. – Я там один домок увидела, у трассы… – Она отхлебнула из чашки и покачала головой, как все клиенты Аннушки качали. – Вкусный чай…

– На здоровье.

– …домик старый-старый… Он там стоял, когда я еще маленькая была, непонятно даже, как его не снесли, там кругом уже строят новые комплексы. И вдруг этот домик, с садиком, персики у крыльца, крыша синяя, вот я помню, что синяя была всегда крыша, выгорала на солнце, почти голубая… И старушка сидит у дороги, никакая старушка, сухая вся, черная… Держит картонку «комната с душем». Я как увидела этот домик, эту бабку, остановить попросила. Мы вышли, я купила персики. В машину села и заплакала. Смешно… Со мной такое редко, такая глупая сентиментальность. Так разрыдалась – не смогла сдержаться. А он меня за руку взял. Просто взял за руку, сжал немножко, и так мы ехали до самого конца.

– Да, да, да… – кивала Аннушка. – А как он вел машину?

– Не знаю… Нормально вел, по телефону говорил, диспетчеру отвечал. «Я занят, – говорит. – Женщину везу в Геленджик». А там его по связи спрашивают: «Красивую?» Он ко мне повернулся и говорит: «Очень красивую». Вот так и началось…

Красавица закатила глаза и балдела с минуту, вспоминая эту дорогу. Аннушка вздохнула, ей тоже захотелось, чтобы взяли за руку, сказали комплимент, она давно не слышала комплиментов, ей всегда говорили «тихая, скромная, умница, терпеливая»…

– Я работала в гостинице три месяца, – продолжала Красавица. – И все время мы были вместе. Целый день, даже когда он был на работе. Он уезжал, но обязательно звонил. Так просто спросит всегда что-нибудь: «ты проснулась?», «ты позавтракала?», «ждешь меня?», «соскучилась?»… Я с ним и сейчас постоянно на связи, не успеваю от него остыть. С мужем мы так не разговаривали, муж звонил только по делу. Он говорил со мной всегда так сухо по телефону, говорил, что рядом люди, что ему неудобно… И у этого тоже рядом люди, но ему плевать, он не стесняется. «Поспи немножко, сейчас приеду, всю тебя замучаю», – он это мог сказать при пассажирах. Он совершенно изменил меня. Он вернул мне легкость, радость, молодость. Муж сразу заметил, что я изменилась. И я все рассказала.

– Вы сами рассказали?

– Да, почти… Муж спросил: «У тебя кто-то был?» И я сказала: «Да». Не смогла ему врать. И бесполезно это было, вся гостиница знала, все равно ему кто-то мог рассказать, лучше я сама, я его уважала всегда. Он очень добрый человек, он очень тактичный, несмотря на свою внешнюю грубость. Его портит только вот эта его прямота, он не может принять то, к чему не привык, у него или «да» – или «нет». Он спросил: «И что теперь?» Я говорю: «Ничего, будем жить». А он мне сразу: «Что, втроем?..» Глупый, боже мой, какой же он глупый… «Выбирай, – говорит. – Или я, или он!» Вы такое слышали? Это звучало так смешно, как в театре.

– Вы сами на развод подали? – догадалась Аннушка.

– Да, сама, – пожала плечами Красавица. – Все мои подруги сказали, что я дура, что у них у всех всю жизнь любовники и все прекрасно крутят направо и налево. Только я оказалась овцой… Все говорят, что этот парень проходимец, типичный казачок, покрутит годик-два, и все…

– Да нет… – пыталась успокоить ее Аннушка. – У вас там будет Марс в антагонистах, но ненадолго…

– Не надо, ничего не говорите. Я не хочу ничего знать, я и так все знаю. Да, это страсть. Да, страсть не бывает долгой. Но я не смогла отказаться. Я стала счастливой! Я больше не думаю ни про сына, ни про внуков, про возраст свой, про деньги… Я хочу пожить еще вот так же, в любви, сколько получится. Он пока еще любит, прошел уже год, а он все еще любит, целует на людях, никого не стесняется, муж меня на людях никогда не целовал. С мужем я засыпала, вы знаете. Он уставший, он спал все выходные, и я с ним спала, как посмотрю на него, сразу хочется спать.

– И хорошо. Значит, вы были спокойны. Под надежной защитой…

– Нет, спасибо! Я больше спать не хочу! Я хочу жить, двигаться, наряжаться, гулять у моря… Муж мне все время про гормоны говорил, он говорил: «Вот и все, отбушевали наши гормоны». Я даже верить начала, что я уже старушка, бабушка. А тут все снова началось, как в молодости, я не ожидала… Каждый день я жду его, и мне не надоело. Такое счастье, вы не представляете, какое это счастье желать мужчину. Только одно меня мучает… Мужа мне жалко. Он как ребенок, о нем заботиться нужно, он привык, что я вокруг него… Переживал, я знаю, дочь рассказывает. У него давление скачет, он ест черт-те что, купил какую-то квартиру и не обставил даже, у него депрессия… Я очень беспокоюсь за него. Он со мной не разговаривает больше, но если бы он знал, как я за него волнуюсь! Дочка пыталась найти ему женщину, но ему тут никто не понравился. Я его понимаю, дамы у вас не фонтан, я видела фото с того вечера… И вас я видела, на фото, вы там с детьми стоите у бассейна, мои внуки были с вами, я поэтому и обратила внимание…

– Да? – засмеялась Аннушка. – Вы редкий человек, который меня заметил.

– Ведь вы не замужем? – посмотрела на нее Красавица совсем уже другими глазами. – И у вас нет мужчины…

– Намекаете?

– Нет, говорю прямо: мой муж очень хороший человек, и мне его жалко. Поговорите с ним. Вдруг вы найдете общий язык? Я думаю, что вы ему подходите. Вы надежная. Непьющая, в России это важно. Следите за здоровьем… Аккуратная…

– Спасибо за доверие, – вздохнула Аннушка. – Но, думаю, вам не стоит беспокоиться. Вы ни в чем не виноваты, бывает всякое в жизни, и с мужем вы помиритесь обязательно! После такой ерунды не разводятся! Что вы, правда… Тридцать шесть лет и какой-то случайный таксист?

– Вам не понять, простите… – усмехнулась Красавица. – Но к мужу я не вернусь.

Гороскоп смотреть не стали. Заглядывать в будущее, когда ты счастлив, – это все равно что заглядывать в пропасть. Лучше уже не будет, а на плохое не стоит смотреть. Аннушка приготовила масло для массажа. Она его подогревала в маленькой фарфоровой миске, и от этого по комнате разошелся пряный травяной запах, который не забил, однако, французские духи.

Красавица разделась. Аннушка снова восхитилась ее телом, редко бывает, чтобы женщина так сохранила себя, это практически невозможно, если только исходник был подобающий, если только природа изначально от рождения не поскупилась. Аннушка закрыла ей ноги горячим полотенцем, и даже пальцы, даже форма ступни были у этой мадам безупречными.

«Мне не понять… – размышляла Аннушка, разминая плечи этой странной, скорее всего все-таки ненормальной особы. – Да, мне вас не понять. Мне никогда не встретится сумасшедшая любовь, последняя страсть, роковой мужчина… Я незаметная, хозяйственная, к страстям не склонна. Потому что все ваши страсти – это просто безумие, эгоизм, праздность, кармический долг – да что угодно, только не причина оставить мужа и дом».

Аннушка заметила, что мышцы у Красавицы сильные и вполне расслабленные, ее тело было податливым и легким, так бывает, когда человек действительно счастлив и свободен.

– У вас хорошие руки, – заметила Красавица после душа. – Вы добрая. Если захотите устроить жизнь рядом с надежным человеком, позвоните ему.

Она оделась, заплатила, нацарапала на календаре номер бывшего мужа и ушла. Только духи еще два дня едва заметно ощущались. «Наверное, – подумала Аннушка, – это и была та самая добрая фея».

4

Чтобы получить удовольствие от мужчины, нужно забыть все свои ожидания и представления о том, как надо, и наслаждаться тем, что есть.

Красавица была права, Аннушка ее действительно не понимала. Она все время перебирала в уме их разговор и продолжала спорить. «Тридцать шесть лет! Это же целая жизнь! И вдруг какая-то случайная любовь? Да что это такое, вся ваша любовь? Что такое вот эта ваша нежданная страсть? Это просто удачный дуэт с сексуальным партнером. Такое случается, да, это большая редкость, а мы и не спорим. Но тридцать шесть лет!.. А страсть… что страсть?.. Тут как на танцах – все крутится, пока играет музыка, пока горят фонарики. А разбомбите танцплощадку – и до свидания, от вашей страсти ничегошеньки и не останется».

Точно так же бывший муж Аннушки ушел от нее на зов страсти, и страсть его кончилась моментально, как только кончились деньги и возникли проблемы со здоровьем. Новая пассия не захотела терпеть дискомфорт, только Аннушка была такой доброй санитаркой, которая всю жизнь таскала этого вечно раненного на себе. Семья для нее была святыня, единственная святыня на земле. Она не раз замечала, как многие люди после развода менялись, становились жалкими, глупыми, иногда почти сумасшедшими. Почему никто не видел их такими раньше? Потому что семья прикрывала, пока семья прикрывает человека, он может держаться на плаву, но как только он этой поддержки лишается – все, если плавать не умел, обязательно утонет.

«Жалко бабенку, – вспоминала она Красавицу. – Примерно года через два ее таксист поедет дальше, и останется она одна в своей гостинице на нашем гостеприимном юге, который сразу станет скучным, серым и грязным… А что она хотела? Он же ей совершенно чужой человек». «Чужой человек… – Аннушка путалась в своих выводах. – Чужой, но подарил ей счастье. А свои очень часто режут живьем».

Все перепуталось у нее в голове, несколько дней она спорила с Красавицей и злилась, почему она никак не отстанет, почему не выветрится вместе со своими духами. В конце концов она открыла свой гороскоп и увидела там серьезную встречу. Аннушка была удивлена, она каждый раз удивлялась, если ее прогнозы сбывались. Еще вчера никакой встречи не было, а сегодня уже есть. «Ну, надо же! Сейчас мы проверим». – Она подумала и позвонила Борману.

– Здравствуйте, – сказала Аннушка и представилась: – Я мама друзей вашей дочери, мы с вами встречались… Мне сказали, что вы очень хорошо разбираетесь в технике… Вы не могли бы мне помочь? Дело в том, что у меня сломался аппарат для серебряной воды. В принципе ничего сложного, и я сама бы могла, но что-то не получается…

От смущения все это вышло у нее каким-то слишком уж официальным тоном. Борман ответил кратко:

– Приходи.

Что значит «приходи»? Аннушка думала, что принесет аппаратик куда-нибудь в кафе, а он позвал домой, ему же просто лень подниматься с дивана, как и предупреждала его жена. «Вообще-то для меня он староват… – раздумывала Аннушка, собираясь на встречу, – и у него явно завышенная самооценка. И манеры как у какого-нибудь Бандероса.

Его новая квартира оказалась совсем рядом. В том же самом новом районе, где и салончик Аннушки. Квартира была пустой, в зале стоял только диван, даже журнального столика не было.

– Где можно присесть? – огляделась Аннушка и прошла на кухню.

Она выложила на стол свои запчасти, Борман посмотрел на них внимательно, немножко покрутил в руках, его пальцы показались Аннушке гигантскими… Покрутил, покрутил и спрашивает:

– А новый аппарат купить слабо?

Аннушка рассмеялась.

– Не знаю даже… Мне это в голову не приходило. А что, такие аппараты продаются? Мне этот на заказ делали.

– Сейчас выясним, – сказал Борман и полез в Интернет.

Аппараты нашлись, стоят копейки, доставка на дом.

– Ой, как хорошо! Спасибо, что подсказали…

Аннушка обрадовалась, что можно быстренько смотаться, ей стало неловко за свой неудачный предлог, но Борман ее остановил:

– А отметить?

«Пьяница», – усмехнулась она про себя. Бухнуть и закусить, бабы ему по барабану.

Борман достал черный хлеб, какой-то жалкий кусочек сальца, огурцы и водку.

– С закуской проблемы, – сказал он. – Извини.

Его холодильник был совершенно пуст. Посуды на кухне не было, если не считать сковородки и одноразовых тарелок. Дома он не готовил.

– А что вы… Что ты ешь? – полюбопытствовала Аннушка.

– Картошечку жарю, – улыбнулся Борман.

– Каждый день?

– Ну, почти…

– А если надоела картошечка?

– Я туда яичко разбиваю.

«Картошечка», «яичко»… Она достала из сумки бананы и яблоко. Много лет Аннушка была вегетарианкой, ела строго по часам, и у нее в сумке всегда было что-то перекусить. Борман посмотрел на фрукты как на детские игрушки.

– Что улыбаешься? – пристыдила его Аннушка. – Давление скачет? Скачет. Лишний вес есть? Есть. Тебе обязательно нужно пить зеленый чай с лимоном, кушать фрукты-овощи, капусту кислую и воздержаться от мяса хотя бы на пару недель. Это я как специалист говорю, уж прости.

Борман опять засмеялся.

– Хочешь, чтобы я в мумию превратился? Капуста вместо мяса! Компот вместо водки! Добро пожаловать в мавзолей!

Все разговоры про очищение организма, про вред животного белка и уж тем более про влияние адреналина убиваемых животных на человеческую энергетику он воспринимал как бред и шарлатанство. Кусочек сальца на завтрак – святое дело. Мясо он ел каждый день. Покупал шашлык на углу у дома, ходил в ресторан на телятину, венские сосиски глотал горстями, как чипсы к пиву, и вообще он на полном серьезе считал, что без мяса человек жить не может.

– Но я же как-то вот живу, уже лет восемь, – сообщила ему Аннушка.

– Восемь лет! – удивился Борман. – Слушай, а давай я тебя покормлю? Тут под домом у нас гастроном, я спущусь? Свининку тебе пожарю…

Свининку жарила Аннушка, для Бормана. Себе порезала салатик. Получился милый вечерок. Сидели на балкончике, на пластиковых стульях, пили водку, глядя с высоты десятого этажа на вечерний город.

Она решила почему-то, что после первого знакомства последует приглашение на свидание. Но ничего не последовало, Борман пропал на две недели, и когда вернулся, он просто записался на массаж.

– Где пропадал? – шутливо спросила его Аннушка.

– Дом продавал, – ответил он. – В Германии.

Борман был в неплохой форме, от природы здоровый и сильный, но ему не мешало скинуть килограммчиков двадцать для начала, так прикинула Аннушка. Весь год после развода он просто путешествовал из одного отеля в другой, немного плавал, много ел и смотрел телевизор.

Всю процедуру, час массажа, который проходил в спокойном рабочем режиме, без всяких заигрываний и развратных штучек, он лежал носом в дырочку и молчал. Поворачиваясь на спину, он закрывал глаза. Он был зажат и напряжен до такой степени, что, массируя его плечи и шею, Аннушка чувствовала сильную усталость и даже боль в руках, что случалось, только когда попадался очень тяжелый клиент, именно не в физическом смысле, а в ментальном. Перегруженные ответственностью или комплексами люди с трудом расслаблялись даже в теплом масле, даже после того, как она отбивала их как котлету мешками с вареной травой. Борман расслабился только к концу курса и догадался пригласить девушку в ресторан.

Нет, снова никаких намеков на симпатию, никакого кокетства тут не было. Он вел себя как вредный мальчик. Снова начал смеяться, когда она заказала себе овощи-гриль. Ей не понравилась его усмешка, вообще вот эти все домашние ехидства, подколы, как говорил ее бывший муж, ей не нравились. Само это слово «подколоть», «ну че ты, я же просто прикалываюсь» уже содержит в себе иглу, уже имеет скрытую агрессию. Домашний юмор она не понимала, всегда обижалась, всегда своему бывшему говорила: «Хочешь прикалываться – иди с мужиками в бане прикалывайся, с женой надо по-другому разговаривать». На каком языке разговаривать с женщиной, ее муж не знал до поры до времени, пока не появлялась другая, свеженькая, интересная в данный момент, вот с ней он говорил как надо, а потом возвращался домой и «прикалывался». Насмешки Аннушку пугали. Она хотела это объяснить, открыла рот, но передумала.

– И правильно, – сказал Борман. – Молодец, что промолчала.

– А толку говорить? Все как об стенку…

– Не обижайся на меня, я грубый. Вот и жена моя не выдержала…

– Про жену сейчас, пожалуйста, не надо. А то я сейчас начну про мужа своего рассказывать…

– Расскажи, если хочешь.

– Серьезно? Тебе интересно?

– Валяй.

Аннушка рассказала про диван. Перед разводом у мужа началась депрессия, он обанкротился, влюбился, хотел уйти, уйти не мог, метался, в конце концов распсиховался и лег на диван.

– Он просто тупо лежал на диване весь год. Я ему говорю: что-то надо делать… Ты подумай, нам же детей кормить-одевать. Было лето, начало самое. Все детей в лагеря, в санатории, а моим не на что, моим в квартире все лето сидеть. А тут черешня как раз пошла, продается везде, а я себе позволить не могу наесться до отвала. Куплю килограмм, детям несу, сама ущипну пару ягод… Все думала, вот вылезем, куплю себе ведро. И что ты думаешь? Так с тех пор меня на черешне заклинило, я не могу ее себе позволить. То есть сейчас-то уже могу, но в голове барьер остался – черешня дорого, черешня только детям. Так о чем я? Я же не про черешню, про диван хотела рассказать… Вот… денег не было, а муж на диване лежит, ноль эмоций. Тут сын крутился рядом, просил на мячик, там кто-то во дворе футбольный мяч продавал. Я говорю: «Какой мячик? В доме жрать нечего. Вишь, люди мяч футбольный продают, ты тоже пойди, продай что-нибудь и купишь мячик». А что продать? Это сын меня спрашивает. А я так просто от фонаря взяла и брякнула: «Да вот хоть диван продай, может, отец шевелиться начнет». А муж ругается: «Будь проклята эта торговля, будь прокляты эти продажи…» И что ты думаешь? Сын через пару часиков приходит, говорит мне: «Мам, я диван продал!» Какой? Вот этот, и отца сгоняет: «Пап. Вставай, сейчас забирать придут соседи». Я говорю: «А ну-ка, подожди, ты по дешевке небось продаешь? Нам бы хоть тысячи две за него». Он говорит: «За пять продал». Мне даже неудобно стало, тогда новые почти столько же стоили. А наш уже потерся весь. И тут прямо сразу соседи пришли, диван забрали, деньги мне дают… А муж поднялся и ушел. Вот прямо в тот день с дивана встал и ушел… К новой этой своей.

Борман помолчал секунду, а потом с треском расхохотался.

– Тебе смешно, – рассмеялась с ним Аннушка, – а я себя корила! Без отца детей оставила! Запилила мужика!

Он открыл фотографии, свои немецкие фото, показал свой дом, подробно рассказал, что он там делал сам. Оказывается, он любит мастерить из дерева, умеет сам и двери, и полы, и лестницу. Дошло до кухни, он объяснил, что все панели заказал у друга в мастерской, а собирал и подгонял на месте тоже сам, и ручки они вместе с сыном подобрали случайно, сын был в Мексике, увидел там на рынке такие ручки с расписными камешками, очень красивые, яркие…

– Да… – вздохнула Аннушка. – Дом шикарный… И участок красивый… И бассейн. Настоящий рай.

Аннушка похвалила, но говорить об этом не хотелось, все время вспоминалась женщина, которая из этого рая сбежала. «Разве так должны начинаться нормальные отношения? – подумала Аннушка. – Сидим и ноем, как два инвалида». Хотелось комплиментов, хотелось розу из корзинки ресторанной цветочницы, хотелось танцевать.

В ресторане была живая музыка, певец только начал: «А белый лебедь на пруду…» Борман сказал, что музыка ему мешает разговаривать, и попросил счет. Он предложил отчалить к нему домой. «Пойдем ко мне». Он так и сказал, без всяких прелюдий и комплиментов. Аннушка согласилась, хотя никакой особой радости по этому поводу у нее не было.

Несмотря на то что она видела его практически голым уже десять раз и подробно обследовала его тело, все эти кости мамонта ее не волновали. «Да он задавит просто, – опасалась она, – и физически, и морально». Стабильность – это хорошо, но у него стабильность на уровне могильной плиты. Аннушка считала, что и для жизни, и для брака, и для секса, и даже для дружбы ей нужен другой человек.

Она хотела встретить мужчину, который разделял бы ее интересы, все эти книжки по карме, по интуиции, по развитию духа, которые она читала в последнее время. Ей хотелось такого, с кем можно совершать горные прогулки, вместе медитировать, готовить смузи по утрам и ранним утром кататься на велике.

Ее муж, тот, который ушел, был игривым легким человеком, но его истеричность и слабость, обратная сторона эмоциональных мужчин, разрушила брак. В трудные минуты он оставлял ее одну решать проблемы, она прекрасно помнила, что такое выкручиваться самой. Когда муж нахватал кредитов для своего бизнеса и все деньги просвистели стороной, она сидела у пустого холодильника и соображала, как же, чем же я сейчас должна кормить детей. «Что я умею? Я умею вязать», – соображала Аннушка и написала объявление «Кружок вязания». На полоски с телефоном она прицепила маленький вязаный цветочек, и ее объявления оборвали моментально. К ней приходили женщины, она с ними вязала за триста рублей в час, тогда это были неплохие деньги. А муж, ее первый воздушный муж, прибегал, полон новых проектов, благоухая духами новых женщин, в ботинках на высоком каблуке, как многие коротышки, он был ловеласом… Дома ему не сиделось. Наверное, она была такой же скучной и тяжелой, как Борман. Значит, теперь, чтобы не умереть со скуки, игривой и легкой должна стать она.

В спальне у Бормана тоже еще ничего не было, только солидная дубовая кровать, стены были голыми, от этого казалось, что в доме прохладно.

– Ложись, – отдал команду Борман.

– В смысле? – испугалась Аннушка.

– В смысле массажа, – предложил он. – Ты меня обработала, теперь моя очередь.

Кстати, массажик он делал неплохо, медвежьи лапы работали осторожно, но тщательно. Он честно отработал целый час, а потом начал раздеваться. Он снял с себя неспешно все, что было, аккуратно повесил на спинку стула, как будто он не с женщиной, а на приеме у врача. Порывистых движений он не делал. Был осторожен, не очень ловок. Целоваться не умел, слишком сильно захватывал губы, перегибая необходимую меру нежности, и дышал так энергично, что она немножко задыхалась под порывами ветра. «Да… – вздыхала Аннушка. – Не всем везет с таксистами». За свои сорок пять она так ни разу и не встретила эту мифологическую гармонию с первого взгляда.

Она закрыла глаза. Все не так, все не так, все не так, как она хотела, как представляла, как надо… Было ясно, что это бревно из мореного дуба так долго лежало на дне океана, так затвердело и просолилось, что теперь невозможно никаким инструментом обточить его по своему вкусу. И если ей захочется остаться рядом с этим буйволом, придется приспосабливаться, иначе ничего не выйдет, меняться сам он уже не сможет. А значит, снова нужно идти на компромиссы, опять прислушиваться, наблюдать, внушать себе, что все прекрасно, что все нравится, что именно этого она и хотела… А иначе никак. Чтобы получить удовольствие от мужчины, нужно привыкнуть к нему и забыть все свои ожидания и представления о том, как надо.

Она хотела перевернуться, Борман остановил. Сказал: «Лежи так». И все, и ни слова, только пылесосом на ухо. «Деревня… – вздохнула Анушка. – И зачем мне к нему привыкать? Для чего он мне нужен? Совершенно чужой человек? Он еще в шоке после развода, он думает только о своей жене, и по сути дела ему все равно, кто там к нему привыкает».

Борман как будто услышал ее размышления.

– Потерпи, – он шепнул. – Потом будет лучше.

Это ее тронуло. Эти три слова понравились, он из себя не строил ничего, он был таким, как есть, он понимал, что он грубый тяжелый медведь. Но он был сильным, это успокаивало.

Аннушка осталась ночевать в его квартире и сразу же об этом пожалела. Он спал на той же стороне кровати, что и она. Привычное место пришлось уступить, но на другой стороне было неудобно, она не могла уснуть, ей мешало его шумное дыхание. Где-то в каких-то мечтах, в эротических фильмах любовники спят обнявшись. У них не получилось, его рука, на которую она пыталась примоститься, мешала, под шею она не легла. Аннушка освободилась, Борман повернулся на бок и уснул под одной простыней, он был жаркий. Она нашла какой-то плед, ей было холодо. Через час Борман начал страшно храпеть, и она провозилась возле него, постукивая по плечу и пытаясь перевернуть его на бок. Одна в своей кровати, дома, завернувшись одеялом в кокон на знакомой подушке, набитой гречневой шелухой, под звуки медитации или голос Синатры, она засыпала легко и сладко. С Борманом выспаться не получилось, но встала она в шесть, Аннушка всегда просыпалась рано.

Утром она окончательно поняла – у них ничего не получится. Она сварила кофе, решила выпить чашку, подождать, пока он проснется, и попрощаться. Да, если бы ей было лет хотя бы двадцать пять – тридцать и ему поменьше, если бы она была бездетная девка на выданье, тогда, конечно, она бы согласилась на этот вариант, но сейчас… Она оделась, привела себя в порядок, обулась даже, сумку взяла… Прилегла на диван подождать и уснула. А когда открыла глаза, было уже девять.

Работал телевизор, Борман лежал рядом с ней на диване, смотрел «В мире животных». В комнате появился маленький столик, на нем лежали свежие булочки, от них еще пахло теплом и корицей. Борман успел сгонять на рынок, он купил там черешню, целое ведро. Аннушка увидела отборные черные ягоды и улыбнулась.

– Сбежать хотела? – спросил Борман.

– Нет… – Она мяукнула, подбираясь к ягодкам. – Так просто…

– Не возбуждаю?

– Ну… я бы сразу выводы не делала…

– Тогда последняя просьба. – Он сощурился, присматриваясь к ней. – Мотанемся к маме? Мне нужно матушку навестить. Старенькая, ей уже 87, беспокоится. Я не хотел про развод говорить, сестра проболталась. Съездишь? Под Полтавой матушка у меня…

Она согласилась. У нее жила в Полтаве старшая сестра, она решила, что заедет на денек-другой к директорской матушке, а оттуда смотается к сестре.

5

Семья – это великая иллюзия, это наш сон о бессмертии.

Отъезд немного отложили, дней на десять, Аннушка не могла отменить своих клиентов. Весь день она работала у себя в салончике, а вечерами приходила в квартиру к Борману. Надо сказать, что к нему она не спешила, задерживалась у себя допоздна, заваривала подружкам чаи, протирала полы, ковырялась в каких-то тряпках, в общем, у девушки были сомнения.

Каждый вечер она заставала одну и ту же картину – он, диван и телевизор. Борман включал телик так громко, что уже на лестничной клетке она слышала вопли наших политических спекулянтов. Нажимала на звонок и минуту ждала, пока Борман неспешно поднимется и подойдет открыть ей дверь. Эта минута ее раздражала, но, когда в дверях в прихожей он смотрел на нее и наваливал ей на плечи свои медвежьи лапы, она смягчалась, целовала его в нос и шла на кухню готовить ужин.

Телевизор работал слишком громко, Борману явно не хватало движухи. Для Аннушки эта громкость была чрезмерной, и тогда она придумала вставлять наушники с музыкой, чтобы оставаться на своей волне. Под свою музыку она неслышно передвигалась по его квартире в мягких носках, собирала все, что он за день успел разбросать, убирала на кухне, готовила ужин. Каждый вечер Аннушка готовила Борману мясо, пекла в духовке, с овощами, чтобы хоть как-то уменьшить вред.

– А жена мне всегда жарила… – начал было Борман, но быстро опомнился. – Я распробовал… Да… Из духовки, ты знаешь, намного вкуснее.

На третий день Аннушка себя спросила: «Что происходит? Как я тут очутилась? В качестве кого? Служанка с комплектом секс-услуг? Ах, как хорошо. Красавица устроила свою жизнь: у нее романтика, у нее страсть, и о муже она позаботилась». Аннушка хотела бросить нож, швырнуть кусок говядины, который добросовестно отбила, но тут же вспомнила, что Борман ее ни о чем не просил, что приходит она к нему добровольно.

– А почему мы не собираемся? – спросил он ее за ужином. – У меня чемодан не собран.

– А что там собирать? Накануне все сделаю.

– Но я привык заранее, мне жена за неделю чемодан собирает…

– Да?.. – задумалась Аннушка. – Ну позвони ей, пусть приедет, соберет твой чемодан…

Борман притих. Чемодан и термос кофе он приготовил сам. И наконец рано утром они выехали в Полтаву. Это был марш-бросок, вовсе не романтическая автопрогулка. Полторы тысячи километров. Борман обещал, что к ночи они будут на месте, и рулил без остановок.

В дороге он обычно слушал наш шоферский шансон, музыку ставил, чтобы не уснуть за рулем. У него был свой диск, который он крутил уже лет двадцать, и никакой новой музыки душа его не просила. Аннушка было попробовала поставить своего Синатру, но под Синатру Борман тут же начал клевать носом. Пришлось подпевать вместе с ним.

На счастье, на счастье

Мне мама ладанку надела, надела

Крещатик, крещатик,

Я по тебе иду на дело…

Мама… Точнее, матушка, как называл ее Борман, – это вообще отдельная песня. Маленькая черненькая старушечка, в волосах у нее почти не было седины, и вообще она была не такая уж умирающая, если судить по внимательным хитрым глазам. Матушка лежала в постели и готовилась умирать. К смерти она готовилась давно, двоих детей своих оповестила: готовлюсь к смерти, готовлюсь к смерти… Поэтому сын каждый раз к ней спешил, оставался подольше из опасений, что видит матушку в последний раз.

В старом довоенном шкафу у старушки лежали на отдельной полке смертные полотенца и одежда. Ко всему этому она очень трепетно относилась, когда Аннушка пошла мыть руки, она кричала с кровати, отдавала указания своей дочери:

– Смотри, не давай им мои смертные полотенца!

Аннушка было натянула траурную маску, но сестра улыбнулась и открыла матушкин шкаф, четыре полки сверху донизу были набиты смертными полотенцами.

– И так уже лет двадцать, – шепнула сестра. – Не обращай внимания.

Утром сестрица сбежала, пользуясь возможностью немного отдохнуть, и Аннушка осталась на целых две недели возле чужой капризной старушки.

– Кого ты мне привез? – прищурилась мать, рассматривая Аннушку как куклу. – Кто она? Она какого вероисповедания?

Борман хохотнул в кулак и пожал плечами.

– Как какого? – удивилась Аннушка. – Христианка… Наша, православная…

– А… – равнодушно отвернулась матушка. – Обливанка, значит.

– Нет, я не обливанка… – запуталась Аннушка. – Правда, мои родители были адвентистами седьмого дня…

Старушка сразу всполошилась:

– Ой, сына! Ты зачем ее привел? Она ж сектантка!

Сына сидел носом в ноутбуке и тихонько похохатывал, насмешливо поглядывая на Аннушку.

– Что такое обливанка? – она спросила шепотом.

Он объяснил, что обливанками мать звала всех православных. Потому что при крещении у нас опускают в купель без головы, только обливая святой водой. Сама же матушка была из староверов, там крестятся, погружаясь в воду с головой. Давным-давно община старообрядцев, к которой принадлежали ее предки, переселилась подальше от церковной реформы в Сибирь, а потом оттуда они сбежали на Украину от коммунистов, старые традиции сохранили и только свою церковь считали истинной. Борман подвел Аннушку к стене, там висели старые фото всех его предков. Все это были такие же, как он, огромные медведи, с длинными бородами, с огромными руками. Если бы Борман носил окладистую бороду, он легко бы вписался во все групповые снимки.

– Ты чего ж приехала в такую даль? – спросила Аннушку вредная старушка. – Замуж, что ли, за моего сынка собралась? Он уж не мальчик жениться.

Что было делать? Разговаривать со старой провокаторшей было опасно.

– Вы бы поспали немного… – сказала ей Аннушка. – А я тут приберусь пока…

– Зачем тебе тут прибираться? Чего тут прибирать? Ко мне одна особа ходит из собеса, она тут прибирает.

– А я вот пыль у вас заметила, – настаивала Аннушка. – Давайте я вам генеральную уборку сделаю.

Она пошла искать ведро и тряпку, а сама себя ругала, ну зачем, зачем она это сказала, зачем вообще потащилась к чужой старухе, которая притворяется умирающей, у нее есть дочка, у нее есть собес…

– Ну, ладно, помой, – разрешила старушка, прищурив глаз. – Там у меня две тряпки висят… Синяя и красная. Ты синей мой, красную не бери.

Аннушка вернулась с ведром, она только успела появиться в проеме, старушка спросила:

– Ты какую тряпку взяла?

– Синюю.

– А воды зачем столько налила? – докапывалась старушонка, хотя с кровати она никак не могла видеть, сколько воды в ведре. – Я никогда не видела, чтобы столько воды наливали… Сына, пойди посмотри, зачем она налила столько много воды?

– Вы знаете… – вздохнула Аннушка, опускаясь с тряпкой на корточки. – Мне уже сорок шесть лет. И примерно лет сорок из них я мою пол… Как мамке начала помогать, так с тех пор и мою. Вы уж поверьте, я как-нибудь справлюсь.

– Ты, значит, деревенская, раз мать тебя с ранья работать заставляла?

– Да, мы в деревне жили. Работы много, огород, корова, куры… Старшие все разбегутся, кто в школу, кто во двор… А я в доме одна остаюсь…

Старушка ворочалась, тянула шею от подушки, стараясь контролировать процесс.

– И много вас в семье было?

– Я седьмая у матери, младшая.

– Баловали тебя?

– Баловали. Таскали, как живую куклу, с рук на руки. Я беленькая была, румяная, с кудряшками…

Борман жарил картошечку и хохотал. К картошечке умирающая матушка запросила котлеток.

– У меня там полуфабрикаты в морозильнике лежат. Мне женщина из собеса покупает и жарит…

– Нет, – Аннушка сказала. – Я вам магазинные не буду жарить, я своих наготовлю.

Она отправила Бормана за мясом, потом заставила крутить фарш и весь вечер жарила старушке котлеты, про запас, в морозилку. Матушка уплетала пышные домашние котлеты с подозрением и с аппетитом, ей удавалось это совмещать.

На следующий день Аннушка завернула старушке блинов, с разными начинками, тоже с запасом.

Потом ухнула ведро пирожков. Старушка перестала вредничать, встала с кровати, сунула нос в холодильник.

– Да куда ж ты!.. Зачем же мне столько?..

– Все в морозильнике сохранится, не пропадет, будете только разогревать, – объяснила ей Аннушка. – Домашнее-то лучше, чем полуфабрикаты…

Старушка поначалу смотрела настороженно. Бывшая невестка с ней так не нянчилась. Со стороны выглядело как будто Аннушка подлизывается. А в общем, так оно и было – да, Аннушка, конечно же, подлизывалась. У нее это называлось умаслить, тут работал старый женский инстинкт – угодить.

Вообще-то тактика стандартная, встречается у многих млекопитающих, как способ выживания, метод коммуникации, ну и там еще придумайте сами что-нибудь умненькое. Не все этим пользуются, некоторые самки млекопитающих предпочитают атаку, другие сразу лезут доминировать, третьи убегают и прячутся в нору. Аннушка привыкла сотрудничать, так ее научили с детства в ее большой семье. Сидеть без дела было неприлично, а в случае с матушкой Бормана еще и небезопасно. Старушка просила, чтобы ее не покидали, чтобы сын был постоянно рядом, а то, не ровен час, она умрет. Поэтому Аннушка загрузила себя делами. «Иначе я повешусь тут за две недели».

Когда с уборкой и готовкой было покончено, она нашла в шкафу старую пряжу и села возле смертного одра вязать носки. Борман был тут же, он читал матушке газеты, она просила, чтобы он читал, хотя совсем его не слушала и постоянно что-то бубнила, произвольно перескакивая на разные темы.

– …внучка вся в мать. Ко мне два года, бессовестная, не приезжает, хоть бы внучат привезла показать. Отца женить надумала, зачем, спрашивается? Да чтобы он ее не беспокоил, чтобы о нем чужие руки заботились.

– Да, да… Чужие руки, – кивала Аннушка, ловко меняя спицы, – никогда не знаешь, какие руки рядом окажутся…

Старушка на такое счастье явно не рассчитывала. Полы, котлеты, блинцы, еще и в баню отвели. Возле ее кровати сидела женщина со спицами и во всем с ней соглашалась – об этом матушка мечтала всю свою жизнь.

– Она со мной не разговаривала никогда, артистка-то наша… – вспомнила матушка бывшую невестку. – Родила ему двоих… А что ж двоих-то только? Ему бы пяточек, сейчас бы и жили дальше.

– Мама! – влезал Борман. – Вы же сами только двоих…

– Какой он в молодости был красавец… – Мать его не слушала, целиком переключившись на гостью. – Пойди, там фотографии в шкафу лежат, в коробочке, коробочка в платок завернута… Найди, посмотришь. И я посмотрю. На него девки заглядывались, аж не дышали. Я думала, какую же он мне приведет? Привел, под стать себе, красавицу. Видная, ничего не скажу, как артистка из телевизора, с тобой не сравнить… А что с ней делать, с красотой? Вот видишь, как она распорядилась… К молодому убежала, думает от старости убежать. Красивым стареть страшно, красоту потерять боятся. А тебе терять нечего, ты будешь доброй бабкой…

– Уже! – похвалилась Аннушка. – Двое внучат, близнецы!

Старушка снова посмотрела на нее с подозрением, искоса, как курица, и заметила:

– В четыре спицы вяжешь. Сейчас уже никто в четыре спицы не умеет. А что это за носки на двух спицах? Это не носки… а так… портянки.

Аннушка затянула узелок и протянула противной старушке пару носочков.

– Это вам. Вам нужно ноги в тепле держать.

Старушка чуть не крякнула от счастья. С носками, пожалуй, был уже перебор, но Аннушка не смогла остановиться. Она вязала с такой скоростью, как никогда раньше, ей казалось, что так быстрее пролетят две недели возле постели противной старушки.

И вот, наконец, Борман собрался ее отвезти к сестре в Полтаву. Она чуть быстрее, чем позволяют приличия, прыгнула в машину. Еще неделя у сестры! Спокойная женская компания! Привычные разговоры! Но вредная старушка решила поменять программу, она решила отправить сына в гости вместе с Аннушкой.

– Ты с ней езжай, – сказала матушка. – Не возвращайся. А то ее там кто-нибудь перехватит.

Борман обнял маленькую матушку, пригнулся, подставляя ей свою лысину для поцелуя. Она к нему прижалась и снова капнула скорбно:

– Ох, как бы не в последний раз…

Через час, когда они были уже на середине пути, позвонила сестра и сказала, что матушке плохо, что она умирает. Борман развернулся, с белым лицом молча летел назад. Возле дома увидел машину «Скорой помощи», и лицо его дрогнуло. Он оставил Аннушку во дворе с сестрой и побежал к постели своей старенькой матушки. Доктора с почтением расступились.

– Забыла сказать, – улыбнулась старушка. – А то ведь если не скажу, вы сами-то не догадаетесь. Женись на ней. Женись, я хочу умереть спокойно.

Наконец она всех отпустила: и «Скорую помощь», и сына. Умирающая старушка вышла на крыльцо, энергично перекрестила его машину, брызнула святой водой, и синими губами быстро прошептала себе под нос какую-то молитву.

Когда они вернулись домой, то есть в квартиру Бормана, он взял ее чемодан и поставил в прихожей. Там во всю стену стоял просторный шкаф-купе, шкаф был пустой, на штанге болтались красные плечики. Борман отсчитал половину, как косточки на счетах, посмотрел на Аннушку и сказал:

– Твои.

Так он сделал ей предложение. На следующий день она перетащила к нему свое одеяло, подушку и массажный стол. Так она согласилась.

6

Мужчине нужна женщина точно так же, как собаке нужна хозяйка. У них обоих одинаковый инстинкт – приносить мячик. Нужно только уметь правильно отдавать команду.

Регистрацию брака отметили тихо, в загородном ресторане. Пригласили детей, погодка была чудесная, Аннушка была в белом костюмчике, в нем было очень удобно кататься на качелях с внуками. Так у них началась совместная жизнь двух взрослых, чужих и совершенно разных людей.

Романтизмом и любовью по-прежнему не пахло. Сначала они поехали по магазинам, купить мелочей для хозяйства. Нужно было прикупить кастрюльки, тарелки, гладильную доску… Аннушка захотела купить себе слоника, грошового слоника в зеркальной мозаике.

– Купим слоника? – попросила она Бормана.

– На фиг он тебе нужен? – усмехнулся Борман.

«Ну вот… – вздохнула Аннушка, – мне зажали слоника…»

Неожиданно Борман выбрал хрустальную вазу, тяжелую, на большой букет. Аннушка обрадовалась, но цветов за вазой не последовало. Дома Борман поставил вазу на полку и положил туда пачку денег.

– Бери, – он сказал. – Сколько нужно.

Так было принято в его доме, с бывшей женой. Он всегда оставлял деньги в вазе и по необходимости подсыпал. Аннушка могла пользоваться ресурсом свободно, отчета Борман не спрашивал, он вообще точно не знал, сколько там, в вазе. Аннушка так не привыкла, в прошлой жизни ей приходилось выклянчивать у мужа на каждую ерунду.

– И на игрушки можно? – спрашивала она Бормана. – Я внукам хотела… Обалденные машинки, но жутко дорого.

– Гуляй, – он сказал, – все твое.

– А можно я подружке одолжу немного? – стеснялась Аннушка. – У меня подруга бедствует..

И на подружку тоже разрешил. А слоника зажал. Аннушка не забыла того несчастного слоника. Как это объяснить? Да просто он привык приносить деньги в вазу. Это был рефлекс, как у собаки, которая тащит хозяину палку.

Борману тоже нужна была хозяйка, на пенсии он совершенно не знал, как распорядиться временем, и ему нужна была маленькая подвижная женщина, которая будет говорить – сегодня едем к детям, завтра идем на рынок, в субботу варим варенье, в августе хочу на море. Очень скоро Аннушка это поняла, а Борман привык, что возле него журчит небольшая быстрая речка.

Еще некоторое время он посмеивался над ее вегетарианством, все пытался накормить мясом, что было не очень приятно, особенно в ресторанах или за большими застольями, где Аннушка старалась не привлекать внимания к своей тарелке. Когда он ехидничал, она представляла вазу с деньгами и мысленно выписывала ему штраф. Да, ваза с деньгами была не последним аргументом, который укреплял ее терпение. Но был еще и азарт, практически профессиональный азарт целителя. Аннушка незаметно посадила Бормана на диету, на столе у него было мясо, но он не заметил, что картошка и хлеб потихоньку пропали. Он научился жевать салат, похудел, стал заметно лучше выглядеть. Ему было с ней хорошо и удобно.

Поначалу и Аннушке все это было интересно, попасть в берлогу к дикому медведю и навести там порядок – это даже слегка возбуждало. Аннушка рассуждала, что миссия женщины окрылять, вдохновлять, аккумулировать мужскую энергию… или генерировать? Я уже не помню, что она там вдохновенно говорила на наших посиделках, которые стали совсем редкими. Аннушка жалела, что так поспешно, под влиянием Бормана и личной усталости закрыла свой кабинет. Без дела она скучала.

Иногда она открывала свой гороскоп, но никаких сюрпризов там не видела, и более того, звезды уверяли ее, что у нее счастливый брак. И тогда она тоже начинала себя убеждать: «Да, правда. Брак счастливый. Рядом со мной порядочный, надежный, сильный человек». Она рассматривала это странное создание, которое не отлипало от дивана, и убеждала себя: «Хороший, он очень хороший. В трудной ситуации на него всегда можно опереться». Аннушка обходила диван с пылесосом и сама же себя передразнивала: «Опереться, опереться… Я стала рассуждать как старуха. Костыль для меня важнее модельных туфель. А где эмоции? Где влечение?»

Эмоций не было. Зато был храп, диван и телевизор. Все это раздражало Аннушку, и даже хрустальная ваза тут не помогала. Оказалось, что ваза не очень нужна. На себя тратить Аннушка не умела, она привыкла тратить на семью, но что такое семья? Семья – это великая иллюзия, это наш сон о бессмертии. Мы рожаем детей, продлеваем свой род, и эта воплощенная на земле мечта о вечной жизни дает нам энергию и смысл строить все эти наши хоромы, рассказывать детям истории, менять систему отопления… А если в доме нет ничего, кроме воспоминаний о прошлых временах, о прошлых женах и мужьях, тогда это уже не семья, это богаделенка, пусть даже со всеми удобствами.

Борману не хватало людей и событий, поэтому у него постоянно работал телик, и Аннушке казалось, что вся эта шобла с экрана ввалилась к ним в дом. Продажные журналисты, бездарные актеры, дикторша-психопатка, глухая певица… Взрывы, аварии, скандалы, воровство… Человеку, который не включал телевизор несколько лет, все это кажется дикостью.

– Как можно засорять этой дрянью свое личное пространство? – спрашивала она у Бормана.

– Хочешь, давай кино посмотрим…

Он предлагал пересмотреть любимые советские комедии, и Аннушка, засыпая под старые фильмы, вспоминала Красавицу, и ее распахнутые глаза, и как она ей кричала: «Нет уж! Спасибо! Я больше не хочу спать».

Борман оказался поросенком, под кроватью у него всегда стояли грязные чашки и бокалы, ему не приходило в голову за собой убрать. В ванной он бросал на пол мокрые полотенца, как это делают в отеле. После ужина он оставлял на тарелке вилку и нож крест-накрест, как в ресторане.

– Официант! – шутила Аннушка. – Свободно!

– Прости, я так привык, – извинялся Борман. – Моя жена всегда…

Аннушка не хотела больше слышать про «жену», когда Борман вспоминал Красавицу, она шутливо называла ее «наша жена».

– Теперь ведь мы в браке? Значит, у нас все общее. И жена теперь наша, общая.

Больше всего раздражал диван. Человек, который мог легко сорваться и полететь в любую точку мира, в обычном бытовом режиме был неподвижным. Аннушка еще не забыла диван своего первого мужа, и снова ей достался человек, который лежит на диване и молчит. «За что боролись, на то и напоролись», – думала Аннушка.

Кое-как она пыталась вытаскивать Бормана на прогулки, купила велики, придумывала разные маршруты.

Борман не любил кататься просто так, тогда она придумала гонять его на рынок, давала поручения, как ребенку, отстающему в развитии.

Каждый раз, выходя из дома, он проверял плиту, воду, свет, он мог вернуться с дороги, если сомневался насчет утюга.

– Тебе не кажется, что это невроз? – однажды не выдержала Аннушка.

– Не кажется, – сказал Борман. – Просто раньше жена проверяла…

Он с некоторым опозданием прикусил язык, и Аннушка понимала, что перестроиться для него проблема, но эти постоянные ссылки на бывшую ее утомили, и она иногда тоже срывалась.

– Да, знаю, твоя жена бегала за тобой с пылесосом и с подносом. Бегала, бегала… и…

Аннушка остановилась, но раздражение не отпускало еще некоторое время, и в такие моменты, особенно в дождливую погоду, ей очень хотелось сбежать от Бормана точно так же, как его бывшей жене. Борман как будто почувствовал это и предложил путешествие.

– Мотнемся в теплышко? – спросил он с виноватой улыбкой.

Мотнулись в Индию, она там изучала травки и массаж, а Борман загорал и спал. Веселье было дикое. Вернулись – и опять диван и телевизор.

Однажды Аннушка почти сбежала от него, села за руль и целый вечер каталась по городу. Это случилось после похода в мебельный центр. Она там страшно устала, Борман все выбирал на свой вкус, и кухню, и прихожую, предложения Аннушки отвергал сразу, их вкусы совершенно не совпадали.

– Зачем тогда ты взял меня сюда? Мне что-то непонятно, – обиделась Аннушка.

– Мне скучно одному мотаться… – ответил Борман.

Пока он ждал счет на кассе, Аннушка вышла на улицу, села в машину и решила не возвращаться. «Да, я не научилась жить для себя! – ругалась она всю дорогу. – Но жить для Бормана… Для мужика… По-моему, это слишком…»

Она объехала пару детских магазинов, купила внукам подарки, приехала к дочке, помогла ей убрать во дворе, поиграла с детьми, потом посидела со мной в маленькой кафешке в том доме, где раньше был ее кабинет. Салон был закрыт, квартирку она сдала, так что спрятаться ей было негде, и ночевать она вернулась к Борману.

Он как обычно смотрел телевизор, но, судя по тому, как быстро он открыл ей дверь и с каким взволнованным лицом встретил, было видно, что нервничал и ждал.

– Н-ну… И что ж ты даже мне не позвонил? – спросила Аннушка.

– Зачем? Ты большая, сама позвонишь, если нужно.

Она уснула в своей спальне, где уже по-домашнему расположилось ее индийское барахлишко и на полочке стояли целых пять зеркальных слоников. Всю ночь шел дождь, она открыла свой балкон, шум дождя ее успокаивал. Дождь стучал очень громко, но все равно ей было слышно, как в соседней спальне храпит Борман.

Утром они снова поехали в мебельный, Аннушка опять согласилась составить ему компанию. Когда подошли к машине, оказалось, что вчера вечером она забыла закрыть окно, и Борман с размаха опустился на мокрое сиденье. Он сморщился, открыл рот и хотел уже выдать что-то грубое, армейское, но сдержался.

– Хотел заорать, да? – усмехнулась Аннушка.

– Считай, что поорал. А ты вчера уйти хотела? – проскрипел Борман.

– Считай, что ушла. Ушла и вернулась.

– Вот и хорошо, – вздохнул Борман.

И они покатили покупать дурацкую мебель. Это было по осени, а летом у них родилась дочка, и у Бормана появился серьезный повод встать с дивана. Он не придумал ничего нового – снова решил строить дом, почти такой же, как тот, что продал в Германии.

Его бывшая жена все чаще стала приезжать в гости к своей дочери, но с Борманом она никогда не встречалась. Аннушка как-то пригласила все семейство на ужин, но дочка ответила: «Нет, мама не может. Для нее все это пока еще слишком тяжело».

Танец невесты

1

После второго пришествия штамп в паспорте будет считаться дурным тоном. А пока мы так сильно боимся друг друга, что приглашаем государство в свою постель.

К документам я всегда относилась небрежно. И когда наши православные активисты проводят акции против электронных карт и паспортов, я их не понимаю. Товарищи активисты, вы боитесь получить число сатаны? Вы опасаетесь, что вас пронумеруют? Поздно! Нас всех уже давно пронумеровали, когда мы только родились, государство нас посчитало по головам, присвоило номер, серию… Но речь не об этом. Так просто к слову пришлось, мы сегодня в связи с темой замужа слишком много говорим про штамп в паспорте. Я вспомнила свой паспорт, с него началось наше знакомство с Надей. На самом деле в том же паспорте у нее было другое, непривычное нам южное имя, но мы ее звали по-русски – Надя, а чаще даже в шутку, на французский манер, Надин, она была секретарем у нас на факультете. Это была такая миленькая кавказская девушка, она мне напомнила секретаршу из фильма, «Служебный роман». Они, наверно, все похожи друг на друга, эти маленькие южные женщины, всегда хлопочут, всегда все знают и всегда улыбаются.

После школы я поехала поступать в университет, и на пороге приемной комиссии выяснилось, что я забыла дома паспорт, мне и в голову не приходило, что это настолько важная вещь, что без него меня не допустят к экзаменам. В общем, я стояла и хлопала глазами. Надин, наш секретарь, сидела за столом и с сожалением улыбалась. Ей как раз и поручили наши документы принимать.

– Может быть, домой поедете и вернетесь? – предложила она. – Сейчас только двенадцать…

– Не успеваю, мне до дома электричкой два часа, потом обратно…

Как на грех, это был последний день приема документов, не знаю, сейчас ума не приложу, почему я дотянула до последнего дня, почему не смогла явиться хотя бы днем раньше.

И тут Надин посмотрела на меня озорным хулиганским взглядом.

– Давайте, – говорит, – я так вас запишу, без паспорта.

– Что, можно?

– Не человек для субботы, – она улыбнулась, – а суббота для человека. Приезжайте завтра, я приму ваши документы задним числом.

И рукой махнула… Блузка красная, рукав длинный, сверкнул как флажок. «Какая умница», – я про нее подумала. Вы же знаете этих секретарей… Иногда какая-нибудь исполнительница как упрется из-за ерунды… «С котами нельзя!» – и все. «У меня приказ ректора!» – и ничего с ней не поделаешь.

На следующий день я привезла паспорт и заодно какие-то конфеты.

– Нет, нет, нет, – она энергично замотала головой. – Я ничего для вас не сделала. Это нормальное человеческое поведение.

Тремя годами раньше Надин закончила наш факультет и осталась работать в деканате, куда ее взяли с удовольствием, лучшего секретаря, чем кавказские женщины, не найти, она все делала быстро, тихо и с улыбочкой. Всем двоечникам незаметно от декана ставила допуск к сессии, всем родителям говорила, что у ребенка одни пятерки, преподавателям всегда напоминала, где и с кем у них лекция, а то стоят в курилке вечно, болтают о своем… И конечно, как положено хорошему секретарю, она все про всех знала, только мы ничего не знали о ней.

Я поступила, мы виделись на факультете почти каждый день. Надин по-прежнему решала деликатные проблемы студентов. В деканат регулярно прибегали квартирные хозяйки, которые по старым советским привычкам хотели написать жалобы на своих студенток-квартиранток. Это были все безумные старушки, которых беспокоило аморальное поведение. Одна прибежала в деканат с половником, размахивала, требовала декана. Надин ее успокоила, обещав передать половник декану, никто особенно не удивился даже этому половнику после тети Жанны. Тетя Жанна – одна армянская мама, которая пыталась спасти своего сына от плохой девочки. Она была постоянной «клиенткой» Надин. Тетя Жанна врывалась к ней с визгом: «Умоляю убрать этот биляд с факультет!» Надин смогла найти к ней подход. Она принесла зачетку моей подружки и показала тете Жанне: «Смотрите, у нее одни пятерки. Ее приглашают на телевидение. Она будет зарабатывать кучу денег». «Кучу денег?» – задумалась тетя Жанна. Надин ей прошептала: «Только больше никому… Это я вам по секрету говорю». Тетя Жанна почапала, куча денег ее впечатлила, она стала здороваться заискивающе с плохой девочкой.

– Спасибо, спасибо, Надин, ты гений, – благодарила ее плохая девочка, она была по совместительству моей соседкой по комнате. – А это что? Зачем тут у тебя половник?

Половник еще долго лежал у Надин на столе, для хорошего настроения. И никто из нас не догадывался, чего ей стоит это самообладание и улыбка.

Она жила в нашем студенческом общежитии, на втором этаже были комнаты для персонала. Каждый вечер во дворе у общаги она гуляла со своим маленьким сыном. В песочнице копошились самые разные дети: черненькие, желтенькие, беленькие… У нее был очень аккуратный ребенок, песок и лужи он не любил. Ему было всего три года, а у него во рту уже блестело золото.

– Таня! – мы заметили. – Что это? Коронка на молочный зуб?

Она, как всегда, махнула рукой.

– Это свекровь. Я с этим не смогла ничего поделать. Хочет, чтобы все видели…

Мы не представляли масштаб проблемы, не знали, что это вообще такое – свекровь из маленького городка, который затерялся высоко-высоко в горах. Мы хохотали.

– Нет, ну надо же… Какой маленький, а уже джигит.

Мы помогали ей занести на второй большую детскую машинку, а сами шлепали к себе на седьмой этаж. Нам казалось, что вот у нас, на седьмом – это да, это проблемы, а у нее на втором счастливая семейная жизнь.

Нас, творческих людей, а мы себя считали творческими априори, даже те, кто ничего не творил, нас то и дело захватывали сезонные депрессии. Самоубийство на факультете случалось ежегодно, похороны стали привычным ритуалом. На первом курсе застрелился мальчик, на втором еще один трагически погиб, на третьем, а мы как раз были на третьем, наша однокурсницы выбросилась из окна. Этот последний случай произвел на всех тяжелое впечатление, у девушки совсем недавно родился сын, и даже маленький ребенок не удержал. Когда на факультет принесли эту новость, Надин не поверила, она побежала звонить в больницу, чтобы проверить.

– Не может быть такого, – она сказала. – Это ошибка. У нее маленький ребенок, ни одна мать не может так поступить!

Земная женщина, все у нее по правилам. Нам казалось, что она счастливая. Ребенок, муж-красавец, отдельное жилье… Пусть маленькая комната, но зато почти что в центре и бесплатно. Во времена большого кризиса и нищеты нам все это казалось счастьем. Мы тоже хотели замуж, нам казалось, что это гарантия женского счастья. Особенно утром нам так казалось, часиков в шесть или даже в пять, когда мы возвращались с ночных гулянок со случайным бомбилой, голодные, грязные, уставшие. Мы считали, что домашний уют – это все, предел человеческих мечтаний. Нам хотелось борща, или лучше лапши, горячую ванну, чистую постель и чтобы рядом никого, никаких дискотек, никаких случайных парней и никаких подружек.

И вот однажды в такое раннее утро мы поднимались к себе на седьмой по лестнице и встретили Надин. Мы столкнулись где-то в районе пятого этажа, она не сразу нас заметила, у нее в руках был стул, она несла его перед собой, смотрела под ноги. Мы удивились, что она с каким-то стулом делает на шестом этаже в такую рань?

Надин спросила нас о чем-то…

– Гуляете, девчонки? На танцах были?

И позвала к себе.

– Голодные? Пойдемте! Я вас накормлю. У меня много еды, ко мне папа приезжал…

Мы слышали про папу, она говорила, что очень ждет папу, что давно не видела, хочет поговорить.

– А муж? – Нам было неудобно.

– Его нет дома, – она нас затащила все-таки. – Пойдемте.

У нее была такая же комната, как у нас, метров двадцать, перегорожена шкафом на спальную и гостевую зону. В этой гостевой она устроила маленькую кухню, стол, диванчик, как-то все поместилось. За шкафом стояла кровать, и маленькая детская кроватка, там спал ее сын.

Она включила телевизор, он у нее горел вместо ночника. Вытащила нам на стол каких-то невозможных сладостей… Я помню орехи в меду, пахлаву… В те времена таких названий не было не только у нас в меню, но и вообще, в лексиконе. Мы были вечно голодные, нам это все после бешеной ночи показалось чудом со скатерти самобранки.

Какие-то бараньи котлеты она подогрела… Какие котлеты? Максимум, на что мы могли рассчитывать в это утро, – кусок батона и чаек.

– Угощайтесь, угощайтесь… – улыбалась она, глядя на наши голодные рожи.

А мы опять спросили:

– А почему ты так рано? Со стулом? Ты что, украла стул? Что ты там делала, наверху? Откуда ты спускалась?

Надин улыбнулась и говорит так же весело, как обычно:

– Девчонки! Вы не поверите! Я хотела покончить жизнь самоубийством! Я ходила на девятый этаж, чтобы выброситься с балкона…

А мы уже привыкли так ко всякой криминальной хронике, что даже и не очень удивились. К тому же у нее так вкусно было…

– Самоубийством? Жизнь покончить… А стул зачем?

– Стул, чтобы спрыгнуть, – говорит. – Там, на девятом перила на балконе очень высокие, я не смогла залезть.

– Нормально. То есть ты сначала так попробовала, потом за стулом сбегала…

– Да! – она засмеялась. – Так и было. Я сначала пришла на девятый. Думала, залезу на перила и спрыгну. Прибежала туда, а залезть не смогла. Я же маленькая, мне высоко. Пошла за стулом, со стулом удобно. Стою уже, думаю, все. Оттолкнусь, и все. И тут я подумала, что сейчас сын проснется, а мужа нет. Он будет плакать, а к нему никто не подойдет.

– А муж? Он где?

– Гасан не придет, я не знаю, когда он придет, его и две недели может не быть.

– Ты пьесу, что ли, пишешь? – спросили мы. – Сценарий какой-нибудь? Ты очерк готовишь? Ты про нашу девочку пишешь, которая выбросилась?

– Нет, – говорит. – Все правда. Клянусь здоровьем Асанчика!

Надин клялась здоровьем сына, только когда была в чем-то на сто процентов уверена. И все равно нам каждый раз было неловко слышать ее кавказские клятвы.

Она решила предъявить нам доказательства. Закатала рукава по плечи. Мы вздрогнули, мы испугались, все руки у нее были в синяках, все было черное, как будто били сапогом. В голове у меня сразу промелькнула цепочка: кавказцы, рынок, бандиты, разборка, заложница, муж, мужа нет дома…

Мы знали, что у мужа есть проблемы. Он многим задолжал какие-то деньги. Об этом Надин сообщила однажды. Как-то раз она прибежала к нам в комнату, поздно вечером, и спросила, у кого можно занять денег. Мы полезли в карманы, вытащили свои смятые бумажки. Она замотала головой: «Нет, нет, нет. Спасибо, девочки, мне нужна большая сумма». Она стояла в дверях, а сама все время оглядывалась в коридор, как будто искала, кто у нас тут ходит с деньгами. Надин объяснила, что муж ее уехал за картошкой, он продавал на рынке овощи, и что она не знает, где он и когда вернется, а к ней пришли его кредиторы и требуют долг.

Денег мы не нашли, но обещали найти мужа, поискать его на рынке. Надин сказала, что этот «бизнесмен» торгует недалеко от дома. Мы прибежали туда, увидели его возле грузовика с картошкой, две продавщицы торговали, он стоял с гордым видом. Потом он выбрал яблок на соседнем лотке, два пакета больших красных яблок и бросил их в машину. Гасан сразу заметил, что мы за ним наблюдаем. Сам подошел к нам и спросил:

– Что-то случилось?

Это был красивый парень, мы сразу начали как дуры улыбаться, его мужское обаяние нас очаровало. Мы в жизни не могли подумать, что он садист и неврастеник.

Вечером он пришел домой. Мы встретили Надин на факультете утром, сообщили ей свои впечатления.

– Какой у тебя муж красавец! Какие яблоки красивые тебе купил!

– Какие яблоки? – спросила она.

– Как? Два мешка прекрасных яблок!

Никаких яблок домой Гасан не принес. Мы начали гадать, где яблоки зависли.

– Скорее всего, он выгрузил их где-то рядом, по пути домой…

– Не важно, девочки, – сказала Надин. – Это уже не важно.

Яблоки были осенью, а весной она показала нам свежие синяки. Муж избил ее ночью и ушел, а она побежала бросаться с балкона. После этого она нам и рассказала свою историю, которая начиналась романтично, как в индийском кино.

2

Чтобы кому-то что-то в этой жизни запрещать, нужно иметь статус Господа Бога, и даже в этом случае нет гарантий, что тебя послушают.

Девушка и парень, молоденькие, красивые, из маленького города, который спрятался высоко в горах, приехали учиться в Россию. Вскоре парень свою учебу бросил, на строительном факультете ему было сложно и скучно, на овощном рынке он нашел компанию повеселее. Девушка, наоборот, была отличница, она была из семьи учителей и выросла на книжках. В один прекрасный день на дискотеке они встретились, обрадовались, что они оба здесь из одного города… И парень влюбился.

– Он влюбился?

Мы потеряли все ориентиры, нам было сложно вообразить, как влюбляются садисты.

– Влюбился… – повторила Надин. – Гасан начал приходить к нам на факультет, на танцы, начал меня провожать. Держал за руку, у нас все строго, только за руку держал, но и это с моей стороны была вольность. За руку я сразу разрешила, потому что он мне сильно понравился. Вы его видели, он симпатичный, умеет посмотреть на девушку. Мне было приятно, что такой парень меня провожает. Я с ним прощалась вот тут у нас перед входом, убегала к себе в комнату, а он у меня под окнами стоял.

– А что не постоять? Отчислили, делать нечего, времени навалом…

– Да… – она вздохнула. – Стоит под окном и смотрит, а я выглядываю. Он все ходит, ходит под окном… Потом он попросил поцеловать. Спросил меня: «Можно я тебя поцелую в губы». Для меня это было очень серьезно, нас родители строго воспитывали, поцелуй для меня был тогда… как сейчас секс для молодежи. И я не разрешила, я сказала, только если папа нам разрешит встречаться. Он все равно поцеловал, немножко, только дотронулся. Я убежала и написала отцу письмо, рассказала ему, какой парень за мной ухаживает. Папа знал его семью, город маленький у нас, все знакомы. Он знал, что Гасан бросил учебу, его родители были необразованные люди. В общем, папа сказал, что семья плохая, что парень несерьезный, и запретил. Он написал: «встречаться и даже разговаривать с ним запрещаю».

– Папа учитель?

– Да, русский язык и литература.

Сейчас мы все дальнейшее, что случилось в этой истории, свалим на папу. Он совершил большую педагогическую ошибку. Чтобы кому-то что-то в этой жизни запрещать, нужно иметь статус Господа Бога, и даже в этом случае нет гарантий, что тебя послушают. Отец был директором школы, уважаемый в городе человек. Ученики и собственные дети его обычно слушались, он был уверен, что дочь ему не станет врать. Возможно, если бы папа был учителем географии, он посмотрел бы на ситуацию иначе. Он не учел расстояние, от нас до вершин Северного Кавказа три тысячи километров. Его письмо к родимой дочке шло неделю, а Гасан жил в соседнем общежитии, со студентами-земляками. Ему до Надин было всего метров пятьсот. Он пробегал до ее комнаты за минуту и подсовывал под дверь записочку: «Я тебя люблю, я не могу без тебя жить».

Надин как серьезная девочка и послушная дочь на эти провокации не отвечала, она сказала сразу: «Папа запретил – встречаться нельзя». Но Гасан был настойчив, он пытался ее разжалобить. И началось: «Я не могу без тебя жить, мне нужно хотя бы иногда тебя видеть, ты можешь не подходить ко мне, не говорить со мной, только выгляни в окно, покажись на минуточку. Я буду стоять у тебя под окном. Мне от тебя ничего не нужно, только покажись».

Мы знали эту фишку с детства, в русских народных сказках лисица тоже умоляла петушка: «Петя, Петя, Петушок, золотой гребешок. Выгляни в окошко, дам тебе горошка».

Надин была не в курсе, что стало с петушком. Она просила соседку проверить, соседка выглядывала – Гасан стоял под окном. На дворе была осень, шел дождь, ветер подул холодный. Гасан стоял в легкой кожаной куртке, даже с третьего этажа было видно, какие у него большие грустные глаза.

Соседка проверяла через час и через два, он все стоял, топтался, курил, поднимал голову кверху, и тогда добрая Надин теряла терпение и выглядывала. Она смотрела, как он вытирает слезы и моментально глаза его становятся счастливыми. Гасан так красиво, так искренне улыбался, когда она выглядывала, что она просто не могла ему не ответить такой же радостной улыбкой.

Хочу напомнить, что все это происходило не в Средневековье, а в конце двадцатого века, на территории Центральной России, в разгар нашей запоздавшей сексуальной революции. Мимо топали веселые студенты, беззаботные девушки в мини-юбках, влюбленные парочки тискались прямо на улице, прятались на общих кухнях, соседки по комнате убегали на свидания… Но и сюда распространялось влияние строгого папы. Надин сидела одна и от скуки лопала булочки.

– Я так поправилась тогда на этих булочках… – засмеялась Надин. – У нас в столовой пекли такие вкусные, с маком и с яблоками… Я отправила маме фотографию, а она мне в письме написала: дочка, не надо больше булочек.

Надин не могла выйти на улицу, Гасан ее непременно поджидал, он просил, чтобы она с ним поговорила просто, как землячка, всего пять минут, чтобы он только услышал голос. «Я тебя умоляю, я страдаю без тебя, мое сердце обливается кровью, разреши, я тебя поцелую, хоть один раз, папа не узнает», – просил Гасан. «Нет, – отвечала Надин. – Я так не могу. Я напишу отцу еще одно письмо».

Надин стала ждать ответ от папы, а Гасан продолжал осаду под окном.

Был уже конец ноября, погодка у нас совсем испортилась, повалил снег с дождем, а он стоял в своей кожанке, без зонта. Соседки перешли на сторону Гасана.

– Ну выйди к нему! Что ты такая жестокая… Ты смотри, он в снегу, он умрет, заболеет.

Надин подходила к окну, и сердце у нее разрывалось от жалости.

Гасан стоял на коленях, весь в мокром снегу, плакал. Она не выдержала, побежала к нему вниз, обняла, целовала, ревела с ним вместе. «Папа нам не позволит, я не знаю, что делать. Не мучай себя. Найди другую девушку». «Нет, – отвечал ей Гасан, – мне не нужна другая, я тебя хочу». И снова в слезы. Он плакал искренне, вот в чем фокус. Он честно рыдал, точно так же, как плакал его маленький сын в «Детском мире», когда Надин не смогла купить дорогую игрушку. В тот момент он действительно хотел только Надин, ему нужна была именно эта девушка. Переманить, перетянуть на свою сторону, взять измором, обмануть – все это было ему интересно, как любому прирожденному манипулятору. Ради своей цели постоять под дождем и под снегом, без шапки, на коленях – милое дело.

Но это сейчас мы все такие умные, а тогда бедная Надин втянулась в его игру. Ему же холодно, он весь промок, он так страдает… А тут еще письмо от папы, и в нем опять отрицательный ответ.

Папа сразу понял, чем пахнет. Он знал прекрасно все эти восточные кренделя, он пытался объяснить своей дочери, что ее просто нагло прессуют, что все эти стояния на коленях – нормальное мужское поведение, прыжки оленя в период гона. К сожалению, папа был строго воспитан и выражался консервативно, про прыжки оленя сказать собственной дочери он не смог. И что самое обидное – папа тоже попался на удочку, он почувствовал угрозу своим границам, своему влиянию на дочь, и решил укрепить свою власть имперскими методами.

«Если еще раз я услышу от тебя об этом парне – ты мне не дочь, запомни. Я запрещаю тебе не только видеться с ним, но даже думать об этом негодяе» – так написал отец. Его письмо Надин прочитала Гасану. Конечно, влюбленные снова начали плакать. Гасан повторял: «Я умру без тебя, я умру». Надин повторяла: «Я не знаю, что делать! Нам нельзя больше видеться…» И вдруг Гасан сказал: «Я знаю, что делать. Нам нужно пожениться».

«Давай поженимся» по-русски звучит понятно и просто, а в других местах есть тонкие нюансы, Надин нам объяснила. Жениться без согласия отца невесты у нее дома невозможно. С точки зрения светского закона – тут все чисто, регистрация, штамп, все как обычно. Но с точки зрения традиции этот брак неполноценный, если что вдруг случится, женщина не сможет вернуться в дом родителей, люди посчитают ее неприличной. Это был большой риск для нее, но Гасан уговорил. Он обещал: «Ты едешь к нам, а мои родители поедут разговаривать с твоим папой. Он же любит тебя, он согласится». То есть он фактически предложил ей пойти в добровольные заложницы.

Она сомневалась, но Гасан снова кинулся на колени, снова рыдал, умолял, обещал. Он обманул, к отцу Надин никто не поехал, все были слишком гордые. «Свадьба будет у нас, – сказала свекровь, – если хочет – пусть сам приезжает». В итоге получилось так, что со стороны невесты на этой свадьбе вообще никого не было. Папа знал, что в соседнем поселке играют свадьбу его дочери, но не пришел.

Почему? Суть проблемы нам была знакома – что люди скажут, это папу беспокоило. Его оскорбили, его запрет нарушили, и люди об этом знают.

Мы не могли понять, почему, почему в этих маленьких городах, и на Кавказе, и в России, и в Центральной Африке, и где угодно, все так ценят мнение своего стада? Мы даже думали, что это просто-напросто старый народный отмаз – в сложной ситуации прикрыться мнением народа, традициями, лишь бы не принимать никаких личных решений. Так проще жить. Есть традиция, а все, что сверх, – от лукавого.

Мы видели прекрасно, сколько свадеб не состоялось, когда невеста была русская, а парень кавказец. Родня не пускала чужую в свой дом, и вопрос закрывался, как бы ни горел жених. Но что интересно, богатым невестам в любом народе при любой традиции рады всегда. А бедных футболят, и всегда находится какая-нибудь оригинальная традиция.

– Нет, вы не понимаете, девочки, – возразила Надин. – Это не просто старый какой-то закон… Если хочешь нарушить – пожалуйста, но тогда ты остаешься один. Мужчине остаться одному труднее, чем женщине. Мужчине нужны люди, ему нужно с кем-то работать, дружить, помогать, тогда ему тоже помогут… Одному тяжело, мне Гасан говорит, поехали домой, торговля не идет, дома будет лучше… Я не хочу, у меня факультет, меня тут все знают…

– Не объясняй, – попросили мы. – Мы всю ночь неспавшие, мы не въезжаем, черт ногу сломит во всех этих ваших традициях…

– Хорошо, хорошо… – подскочила Надин. – Сейчас будет понятно. Сейчас я вам поставлю свадьбу. Я вам поставлю свою свадьбу… И вы все поймете.

Она поставила кассету и начала мотать в ускоренном режиме. Мелькали странные кадры. Жених. Вид похоронный. Нет, он был не с ней. Жених один, сидит за отдельным столом в общем зале, но без друзей. Лицо застывшее. Родители… Родители принимают поздравления. Родня поднимает тосты. Все взрослые, молодняк в стороне. Гудеж идет среди гостей, бабушки, дедушки, тети, дяди… им весело, они пьют и смеются. Мать жениха танцует, она королева на этой свадьбе… Лиловое платье, золотые блестючки… Сын смотрит на нее со страхом. Где невеста?

– Надин, а ты где?

– Сейчас, сейчас… – она еще перемотала. – Вот…

Невеста похожа на пленницу. Всю свадьбу одна. Сидит в какой-то комнате, застеленной коврами. Цветочки у нее там, а еды не видно. Ей там и не присесть, она стоит, потому что через эту комнату в зал проходят все гости… Нет, не все, только женщины, и каждая заглядывает посмотреть невесту. Все это напоминало показ новой кобылы в царской конюшне. Гости обсуждали вслух, хороша невеста или не очень, а она молча стояла, потупив взор. Кто-то улыбался, желал ей счастья, а кто-то, как на рынке невольниц, говорил о ней в третьем лице и комментировал ее платье. Платье было современное, пышное, свекровь выбирала на свой вкус. К платью прилагалась шляпа с вуалью, так что Надин было совсем не узнать. Какая-то старая родственница подняла с ее лица фату и долго смотрела в глаза. Старуха сделал вид, что понимает что-то в этой жизни, что умеет читать по глазам, и все вокруг ждали заключение старой колдуньи. Надин боялась моргнуть, отвернуться, заплакать. Она ждала.

– Терпеливая, – сказала старуха и важно проследовала в зал.

А невеста осталась! Она всю свадьбу просидела в этой камере-одиночке. По старым традициям невеста не имела права присутствовать в зале с гостями на собственной свадьбе. Ей разрешили выйти только раз – танцевать. Когда объявляют танец невесты, вот только тут ее и выводят в свет.

Тоска, короче, а не свадьба. Надин все перематывала, перематывала, искала нам момент, свой танец хотела показать. Но бодяга с гостями тянулась долго. Все мелькали какие-то остроносые лица, летели над головами какие-то деньги, барабаны, струны, шум, а на столе, кстати, было просторненько. Люди прыгают, ножками бьют, ладошками над головой машут, а на улице на вертелах крутятся бараны. И невеста как мышь сидит взаперти.

3

Никогда не спешите расставаться с деньгами и свободой, особенно если вас торопят.

Интересно, она бы сбежала оттуда, если бы знала, какая ее ждет брачная ночь? Ночью выяснилось, что муж у нее оборотень.

Молодых проводили до дверей, где была их постель. Напутствия, пожелания. Дверь закрылась. И жених набросился на невесту как дикарь. Ни здрасте вам, ни до свидания. Он повалил ее на ковер и насиловал. Это именно и было изнасилование, с нанесением телесных повреждений, как впоследствии сказал доктор.

Надин своего Гасана просто не узнавала. Она пряталась от него под кроватью, пыталась орать, звать на помощь, никто не пришел, все думали, это стоны любви.

Он вытаскивал ее за ноги из-под кровати, закрывал ей рот и начинал снова. Она не могла понять, что с ним случилось. Это он мстит ей за все свои униженья у нее под окном? Или просто отец был прав: плохая семья, неграмотные люди? Он сразу начал бить, когда она сопротивлялась, он не обращал внимания на ее слезы, вопли, на кровищу…

Крови было так много, что утром, когда люди пришли проверять ее простыню, очень удивились. Бывалые дамы с подозрением смотрели на окровавленную тряпку и отходили в сомнениях. Одни говорили, что Гасан слишком сильно порезался, переусердствовал, как это делали иногда, прикрывая невесту. Другие шутили, что Гасан кого-то зарезал. Надин стояла перед ними в полуобморочном состоянии и молчала, опустив глаза.

Вышла свекровь, заценила кровавую тряпку, сказала: «То». Все отошли, шушукаясь между собой: «Почему столько крови? Как такое может быть?»

Только после этого Надин попросила, чтобы ее отвезли в больницу. Врач, который ее смотрел, захотел позвонить в милицию, он предложил ей написать заявление. Не люблю медицинские подробности, но, чтобы вам было ясно, скажу: такими разрывами, как у нее, обычно заканчиваются групповые изнасилования или тяжелые роды. И все это случилось с девочкой, которая посещала творческую лабораторию по литературной критике, где писала рецензии на постановки молодежного театра.

Когда она вернулась от врача, муж плакал и просил прощения. «Не бросай меня, только не уходи, я без тебя не могу и т. д. и т. п.». Она осталась, потому что, как вы помните, вернуться в дом родителей после несанкционированной свадьбы невеста не может. А то люди скажут, что она коза.

Отец не навестил ее ни разу за все полтора месяца, что она прожила в доме у родителей мужа. Папа не хотел ее видеть, да и к тому же по закону сорок дней невеста не имела права высунуть на улицу нос и встречаться со своей родней.

Это были как раз летние каникулы. Как было бы чудесно провести их дома, с мамой, с сестрами… Но черт ее дернул выйти замуж так срочно. Все каникулы она была на побегушках у свекрови.

В доме соблюдали еще один старый обычай. Молодуху отпускали спать последней, уйти почивать раньше она не имела права, сначала нужно помогать на кухне, убрать дом, а потом… Да, еще и потом: она обязана дождаться, пока все поужинают, посмотрят телик, выпью чай, искупаются, поваляются на диванах… Она за всеми уберет, убедится, что больше никому ничего не нужно, и только после этого отчаливает в спальню.

И вот пока семья глядит свой телик, невестка убирает на кухне, моет полы во всем доме, стирает, гладит, а когда все сделает, садится отдыхать в уголок и ждет, мало ли, вдруг еще кому-то и водички захочется. Обычай дурной и неэффективный, ее родители со своими снохами так не поступали, он соблюдался только в необразованных семьях среди грубых людей.

У Гасана был младший брат. Красивый, но невоспитанный мальчик, склонный к садизму так же, как и старший брат. Он всегда приходил поздно и любил пройтись в грязной обуви по чистому полу. Надин мыла пол в конце дня, чтобы утром все шлепали по полу своими нежными пяточками.

Однажды Надин встретила братца в дверях, она как раз закончила уборку и постелила перед ним тряпку, чтобы он вытер ботинки. Полы блестели, еще мокрые, и этот поганец, ухмыльнувшись, перешагнул через тряпку и демонстративно протопал через весь дом.

– Мне так обидно было… – вспоминала Надин. – Я не могла дождаться, когда же мы уедем в Россию. Гасан меня спросил: «Может быть, мы останемся?» Я так испугалась… Я не смогла бы с ними жить, там всем заправляла свекровь. Она любила больше младшего сына. Он меня возненавидел, не знаю, чем я не угодила. В следующий раз он сказал на меня «шлюха». Сквозь зубы процедил, опять с ухмылкой: «Шлюха» – и плюнул мне на пол. А я за ним вытирала, и грязь, и его плевки. Гасану я сказала, не жаловалась, просто спросила: «Почему твой брат меня ненавидит?» А он сразу начал с ним драться. Брат начал кричать на меня: «Эта шлюха сбежала от отца, а мы ее приютили в доме». Вы представляете?.. Гасан его бьет, этот орет на меня… Свекровь прибежала и сразу все перевернула против меня, сказала, что я пришла к ним в дом не по закону и теперь начала ссорить ее мальчиков. Гасан меня защищал, и за это я ему все простила.

В сентябре Надин вернулась в Россию, в свою маленькую комнату, которую молодоженам выделил факультет. Она сделала там себе маленькую кухоньку и купила маленькую детскую кроватку. Гасан вел себя тихо, пока она была беременна, он ее не бил.

Он начал убегать из дома, на ночь, на пару дней. Беременная жена была ему не интересна, когда в город приезжала компания земляков, он всегда уходил кутить вместе с ними. Возвращался он недовольным, честные, умные глаза Надин его раздражали. Она молчала: «Но взгляд ее говорил: все знаю, все понимаю, не упрекаю, не прошу…» Как у собаки, да.

Гасану нужно было двинуть в челюсть пару раз, лупить его, ругать, как мать его лупила, тогда он был бы счастлив. К любви, к прощению, к спокойствию он не привык.

От этого он впадал в истерики, опять рыдал, просил прощения не пойми за что, она опять его жалела, целовала…

Потом родился сын. Гасан назвал его Хасаном, это что-то вроде того, как у нас в деревне девочек называют Эльвирами. Молодой отец хвалился сыном, в комнатушку приходили друзья, поздравляли, заваливали золотом малыша и маму. И даже от отца Надин получила письмо, папа поздравил и пригласил домой на лето. Надин была почти счастлива, осталось только мужу уладить дела с работой, его торговля шла не очень… И тут примерно через год-полтора, когда малыш подрос, у Гасана начались регулярные приступы агрессии.

Раз в месяц, то ли при полной луне, то ли еще по какой-то причине, он начинал темнеть, у него резко портилось настроение, и по его взгляду Надин понимала – сейчас начнется. Стоило ей только сказать одно слово, любое, абсолютно любое, и он начинал бычиться, как на красную тряпку.

Она задавала простой вопрос – «Будешь ужинать?». Муж сразу начинал: «Ты спрашиваешь? Я с работы! Я голодный! Ты еще не накрыла!» В следующий раз она накрывала ужин заранее и говорила: «Дорогой, пожалуйста, садись…» И тогда он орал: «Ты накрыла! Ты меня не спросила, хочу я есть или нет! Я не голодный!» И летели тарелки на пол со стола.

В последнее время, замечая черный взгляд мужа, Надин старалась вообще не разговаривать. И даже в глаза не смотрела, как дикому зверю мелкие пташки стараются прямо в глаза не смотреть. Но он все равно подходил к ней, хватал за плечо, и тогда она шепотом его просила: «Только не при Хасанчике».

И что вы думаете? Этот маньяк спокойно ждал, пока уснет ребенок, пока Надин его искупает, покормит, песню на ночь споет… Все это она делала, с улыбкой, с нежностью смотрела на ребенка, зная, что через час ее будут кидать об стенку.

Когда сын засыпал, Гасан вставал с диванчика и бил жену, под тихий шелест телевизора. Надин летала по всей комнате, валялась на полу, сжималась от боли, но старалась молчать. Сына было жалко, проснется от крика – испугается. И страшно, вдруг Гасан в порыве ярости ударит малыша?

После своего садистского акта муж уходил к женщинам. Иногда это были студентки из соседней общаги, иногда дешевые шалавы, иногда продавщицы с овощного рынка. Он проводил с ними пару дней, случалось и неделю. Деталей Надин не знала, только догадывалась по духам, по случайно забытым в кармане часикам, по следам помады.

Она пыталась понять его. Придумала себе, что Гасан ее лупит, чтобы получить моральное оправдание своим гулькам: «У меня плохая жена, я с ней поругался, и поэтому я ушел отдохнуть». Или по-другому: «Жена меня раздражает за то, что она жена, я перед ней в долгу, ибо брак – это долг, оковы, и это меня бесит». Надин ходила в библиотеку, читала умные книжки про садизм, про психологию жертвы…

– Что с ним происходит, я не могу понять, – она нам сказала. – Я бы хотела поговорить с нашим психологом, но мне стыдно.

– Тебе какая разница? Тебе что, интересно, по одной тебя причине бьет или по другой? Если бьет, надо сматываться, что тут выдумывать?

Нам было лет по девятнадцать, но и тогда эта простая вещь нам была очевидна. Если тебе плохо – беги. Место, где над тобой издеваются, – не твой дом, люди, которые тебя унижают, – не твоя семья. Твой дом и твоя семья там, где тебя любят. Курсивом, что ли, это выделить?.. Не знаю даже… Нет, выделять не буду. Все мысли кажутся умными, когда дело касается чужой проблемы. Нас разозлило просто, почему Надин все еще держится за своего садиста?

Молодую веселую обаятельную женщину затюкали до такой степени, что она во всем искала свою вину. Сама виновата – отца не послушала. Сама виновата – нарушила закон. Сама виновата – поддалась на уговоры. То есть проявила слабость, нетвердость, и за это получай. Гасана же она, наоборот, пыталась оправдать.

– Это болезнь… – убеждала нас и себя Надин, – у него просто такая болезнь.

– Какая разница? Тебе какая разница? Тебе спасаться надо!

– Да, я сама понимаю… Но странно, он меня никогда не душил, не резал, не бил по лицу, чтобы не видно было. Всегда сидит спокойно ждет, пока сын уснет. И не орет никогда, чтобы соседи не слышали. И я терплю молча…

– Он контролирует себя! Ты видишь? Выгони его, это вообще твоя комната…

– Я каждый раз так думала. А он потом приходит, через пару дней. И снова на колени, и рыдает, умоляет простить, говорит, что страдает, что сам не понимает, что это такое. Некоторое время мы живем спокойно, и как будто он совершенно другой человек. Каждый раз обещает, что больше пальцем никогда не тронет, плачет, говорит, что без меня и без Хасанчика умрет…

Так продолжалось целый год. Потом слез стало меньше, он просто бил жену и уходил к шалавам, как будто для секса на стороне ему требовалось зафиксировать свою ненависть к жене. Надин, в синяках и в слезах, оставалась одна, с малышом, ходила на работу как ни в чем не бывало, шутила там, кофе варила декану, а по вечерам ставила себе кассету со свадьбой.

– Тебе ее надо на оцифровку отдать, – говорили мы, – а то затрется совсем…

– У меня есть копия… – улыбалась Надин и снова по своей привычке махала рукой. – Девчонки! Как хорошо, что вы зашли! Я была в отчаянии! Я не знаю, что мне делать. Без Гасана мы не проживем.

– Да ладно… – усмехались мы.

– Нет, нет, нет, – мотала она головой, – сына я одна не прокормлю. Яблоки, гранаты, мандарины, мясо – все дорого, а у меня зарплата маленькая. Я хотела устроиться в ночную пекарню, хотя бы сутки через трое подработать… Но с кем я оставлю Хасанчика? На ночь? А самое смешное, все думают, что у меня есть деньги. Муж торгует, вся в золоте, значит, есть деньги. Нам на факультет заочники-студенты привезли колбасу копченую, очень хорошую, за полцены, прямо с завода. Все преподаватели берут, на меня смотрят: «Отличная колбаса, Надин, ты сколько возьмешь?..» А я не могу, я уже вся в долгах…

При чем тут колбаса, при чем тут фрукты, мы не поняли. Нам было мало лет, мы не могли понять все эти тонкости замужнего положения. К тому же мы выросли без гранатов, на Новый год получали три мандарина в кульке. Капуста, морковка, картошка – из этого состоял наш рацион. И еще синие куры, синие куры в лапшу. Колбаса копченая? Что это вообще за дичь? О чем она нам говорит?

– Девчонки, вы не понимаете, – вздохнула Надин. – Женщине, настоящей жене, неприлично жаловаться на мужа. Вот это я сейчас плохо сделала. Вышла замуж – терпи, живи той жизнью, которая есть, не смей желать другую, такие у нас правила, вы просто этого не понимаете…

Мы с подружкой после ее слов начинали дергаться, страшно хотелось к себе, чтобы в кровать лечь и представлять, что нам это от недосыпа показалось.

– Все у тебя прям так вообще принципиально… На мантры похоже…

– Ага, только страшно, что когда-нибудь он двинет сильнее или попадет куда-нибудь в висок. Сколько случаев было, ударился человек виском…

Однажды Надин не вытерпела, и сын проснулся от ее крика. Ребенок встал в кроватке и увидел весь этот кошмар. Он испугался, заревел, его не могли успокоить, когда отец к нему приближался, он орал еще громче. После этого Гасан снова встал на колени, сказал: «Клянусь здоровьем Хасанчика, больше тебя не ударю». Утром он снова ушел из дома, ушел на работу и не вернулся, как часто бывало, не оставив денег. Вот тогда она и прибегала к нам занимать, тогда мы и нашли его на рынке с яблоками.

С деньгами помогал ее отец, он молча присылал, она благодарила. Отец знал, что с деньгами у зятя не очень. Надин рассказывала, что он никак не может наладить бизнес. Вечно у него были какие-то проблемы: то картошка дешевела, пока он вез ее из колхоза, то помидоры не ушли, гниют, он ставит минимальную цену… У Гасана не было склада, машины, прилавка, он все брал в аренду. По сути дела, это был мелкий торгашонок, но вы бы видели, с каким достоинством он вытаскивал деньги из кошелька, расплачиваясь с людьми. Такую морду умеют делать только мальчики, которым ставят золотые коронки на молочный зуб.

У своих родителей Надин была только раз, приезжала в отпуск с новорожденным ребенком. Папа смягчился, увидев внука. Конечно, этот уважаемый учитель, маленький остроносый человек, похожий на обиженную птицу, был рад видеть дочку. Когда она уехала, он снова начал писать ей письма.

Надин сто раз хотела рассказать отцу, что происходит у нее в семье. Сто раз она мысленно писала ему и видела эти буквы, выводила их мысленно своим аккуратным круглым почерком: «Папа! Забери нас с Хасанчиком!» Но вместо этого она сообщала отцу, что у нее все хорошо, сын растет, Гасан работает, на факультете к ней относятся прекрасно… Когда отец написал, что приедет в гости, она сначала не могла поверить, переспросила у матери, а потом решила, что вот, когда он приедет, тогда она бросится в ноги…

Она и нам заранее хвалилась: «Папа едет, папа скоро приедет… Нужна хорошая раскладушка, у кого есть хорошая, ко мне едет папа». Подарки покупала сестрам и маме, купила им какие-то кошмарные платья, яркие, пестрые, на подплечниках по тогдашней моде.

Папа приехал. Был сдержан. Возился с внуком, это был его первый внук. Конечно, с порога кидаться на него со слезами Надин не стала. Сначала нужно было встретить, накормить, устроить. И без ее жалоб отец догадался, что дочь у него несчастная. По глазам, глаза были грустные. И к тому же сын, маленький, сдал ее тут же. Он, играя, ударил ее кулачком. Дед сказал: «А-я-яй! Нельзя маму бить. Это кто же тебя научил, маму бить?» «Папа», – ответил малыш. Надин засмеялась, отвернулась к столу, что-то там копошилась с посудой. Отец молчал. Он слышал от людей, от земляков, которые видели Гасана, что в семье у него не все в порядке. Он мог поговорить об этом, но молчал.

Надин искала момент, чтобы начать разговор. Папа пробыл неделю, и все это время Гасан был дома. С тестем он вел себя очень любезно, выгуливал его по городу, водил к друзьям и на рынок, показал, как идут у него дела. В последний день перед отъездом Надин поняла, что он не оставит ее с отцом наедине. И отец тоже был с ней холоден, она не могла понять почему. Он беседовал с Гасаном о его планах на будущее, муж повторял свои вечные глупости, что ему не везет, что друзья подвели… Папа хмурил брови, но кивал, искоса поглядывая на свою грустную дочку. И она не могла ничего им сказать! Жаловаться нельзя, традиция и воспитание не позволяют жаловаться, можно только молчать, опустив глаза.

Тогда Надин сняла кофту. Жарко ведь, у нас тут очень жарко, топят хорошо. Она открыла руки и посмотрела на отца. Не заметить ее синяков было невозможно. Папа заметил. Он опустил глаза и молча смотрел в пустую тарелку.

– Я приготовила плов, – рассказала нам Надин, – папа очень любит плов…

– Здесь? На этой кухне? Как ты его приготовила?

– А вот у меня есть казанчик, я в нем все поджариваю, а потом в духовочке томлю. Видите, у меня маленькая духовочка, но в ней все очень вкусно получается…

Она наложила отцу плов, ее несчастные синие руки были у него перед глазами. Ложку, вторую, третью она положила. «Достаточно», – остановил он ее. Попробовал свое любимое блюдо, склонил голову и снова стал похожим на маленькую вздорную птицу.

Откушавши, отец достал пачку денег, протянул зятю. Сказал: «Отдай долги». После этого он начал собираться к поезду, Надин сложила ему в чемодан свои подарки, стала быстро одевать ребенка, чтобы вместе поехать на вокзал, проводить.

– Не надо, – сказал ей муж. – Не таскай малыша, я сам провожу.

– Папа!.. – не выдержала Надин, и снова взяла себя в руки. – Мы поедем с Хасанчиком. Хасанчик хочет проводить дедушку.

И только в купе, когда вышел Гасан и у нее осталось две минуты до отправления, она смогла сказать, прошептать отцу: «Папа, забери нас с Хасанчиком».

– А папа что? – Мы с подружкой хотели уже прирезать этого папу. – Что папа?!

– Он достал еще денег, – улыбнулась Надин, – дал мне, сказал, чтобы у меня были на всякий случай. И сказал, что не может. Он сказал, что не сможет смотреть людям в глаза.

Как только они вернулись с вокзала, Гасан снова решил оторваться. Избил жену и смылся в неизвестном направлении с папочкиными деньгами. А эта чурчхела осталась одна, всю ночь смотрела свою свадьбу и рыдала. Утром ее понесло на девятый этаж кидаться с балкона. А потом она встретила нас, и мы немножко перекусили кое-чем из папочкиных гостинцев.

Малыш проснулся, она его взяла, переодела, посадила кормить, рассказывая нам конец минувшей ночи.

– Гасан ушел… Мне так плохо стало… Вот тут вот, – она показала на горло и сморщилась, как от изжоги. – Там на балконе перила высокие… Я маленькая, влезть не могу… Вернулась, взяла стул… Залезла. На перила становлюсь. Солнце встает. Я за перила держусь… Не страшно было. Думаю: «Сейчас, сейчас я прыгну. Упаду, потерплю. Если быстро, тогда не больно». А потом вспомнила, у меня же Хасанчик в комнате под замком. Проснется один, будет плакать, а Гасана нет. Может быть, он неделю не появится, как же Хасанчик один проснется? Нет, умирать мне нельзя. Я в Турцию уеду, я придумала. Там наших принимают хорошо…

Она поставила малышу тарелку с пловом, дала ему маленькую ложку и улыбалась заискивающе, как будто была виновата перед этим маленьким говнюком.

– Он сам у тебя ест? – Мы сказали, просто, чтобы что-то сказать. – Сам кушает, какой молодец…

– Сам, сам… Он же в садике, он сам давно кушает…

Мы встали, нам пора было двигать на лекции, к тому же после бессонной ночи ужасно хотелось спать. Надин просила нас еще секунду, еще минутку задержаться, она мотала свою поганую кассету на нужный момент, вся эта шайка-лейка, тетки, дядьки, соседи, свекровь, сестры, братья, весь кордебалет мелькал в ускоренном режиме… Честно говоря, меня раздражала эта бесконечная свадьба.

Надин поймала свое белое платье. Танец невесты, она хотела, чтобы мы увидели, как она танцевала. Она прошла по кругу, гости отступили, платье сзади тянулось шлейфом, и она смотрела, одним глазком из-под вуали, маленькая и ловкая, смотрела, чтобы не оступиться. Руки тонкие, почти детские, вверх подняла, чего-то там крутила ладошками, крутила… Как в детском садике: А-раз! А-два! А-три! Со всех сторон на нее летели деньги. Купюры летали над головой и падали под ноги, а невеста кружилась под этим денежным дождем. Мужчины специально заранее готовили пачки с деньгами, кто беднее, кидался мелкими купюрами, кто богаче, бросал купюры крупнее, но главное, чтобы этот фонтан из монет не кончался. Острые носы торчали гордо, руки были за спиной, ноги приплясывали козликом, а когда приближалась невеста, мужчины ловко, как фокусники, вытаскивали свои пачки и осыпали девочку денежками. И кто больше кидает – тот самый крутой.

Как все закончилось? Что Надин придумала? Осталась с мужем или сбежала, мы не узнали. Летом мы уехали на каникулы, а когда вернулись на следующий курс, у нас была другая секретарша.

Кольцо

Мы можем хоть сто раз знакомиться, хоть двадцать раз жениться, и ничего у нас не получится, потому что все в этой жизни решает судьба.

Замуж хочется всегда, даже когда тебе за пятьдесят, и ты уже была два раза замужем, и разводилась с барабанным боем, а все равно еще раз хочется, и желательно быстрее. Так мне сказала Вероника, профессорша с нашего факультета. «Села я, – говорит, – перед телевизором, отдохнуть после работы… Студенты уморили, я кое-как на диванчике ноги вытянула… А у меня в духовке запеканка с тыквой, вот думаю, сейчас еще минут пятнадцать полежу, и моя тыква будет готова. Жду. Призадумалась. Мужей своих вспоминаю. Что-то так вдруг мне одиноко стало… Они-то оба давно женились, а я все одна и одна. И никаких приличных вариантов на горизонте, хоть бы романчик какой отпускной – ничего. Всплакнула. И чувствую, из кухни горелым понесло. Ну и, конечно, как обычно, уже не первый раз, тыква моя подгорела. Ерунда, это не очень уж страшно, я ее просто немножко очистила, все черное выбросила, и вроде есть можно. А все-таки! Вот был бы рядом муж, мужчина, я бы уж постаралась, я бы эту тыкву не упустила. Ну что ж? Сижу, тыкву горелую уплетаю и понимаю, что никаким образом я эту ситуацию изменить не смогу. Ведь что такое выйти замуж? Это не просто так с каким-то мужчиной познакомиться… Меня знакомили регулярно, все подруги и сестры старались с кем-то меня познакомить. Не спорю, у многих это получается, людей сводят, и они женятся, и неплохо живут… А у меня не срасталось. Ведь тут нужна не просто встреча, не просто знакомство со свободным мужчиной, тут нужна судьба. Да, да, моя дорогая! Мы можем хоть сто раз знакомиться, хоть двадцать раз жениться, и ничего у нас не получится, потому что все в этой жизни решает судьба…»

Честно говоря, я об этом не очень задумывалась, а сейчас вот фактики сопоставляю и думаю – точняк, судьба. Представьте ситуацию. Уже прошло лет десять после свадеб, то есть лет десять, как я закончила университет. Неожиданно переезжаю из России в Сербию. Два дня отсыпаюсь, на третий пошла на рынок. Языка не знаю, толкаюсь по рядам, показываю пальцем: дайте это, дайте то… И тут друзья по Скайпу сообщают, что наша Вероника, оказывается, живет в моем городе. Да, Вероника Миловановна, профессорша с нашего факультета, живет в этом же самом городе, куда меня случайно занесло. Ее квартира в трех кварталах от меня.

В России мы с ней тоже жили в трех кварталах, как выяснилось позже. Но дома у себя нам даже в голову не приходило встречаться, и еще на ночь глядя, а тут, вдали от Родины, все стало намного проще. Вероника услышала только – «студентка ваша бывшая» – и все, и сразу мне продиктовала адрес.

В такси я начала немножко волноваться. Она же меня вообще не помнит! И я совершенно не помню, как назывался предмет, который Вероника нам читала. Социология… Или статистика?.. Не помню! Многие из моих однокурсников точно не знали, что именно она преподавала, но эту профессоршу запомнили все. Экстравагантная. Однажды под Новый год она пришла на свою лекцию в костюме цыганки.

– Это еще что… – говорит. – Вы бы видели, какой у меня в прошлом году был костюмчик… Решила мужа удивить, захотелось на новогоднюю ночь устроить что-то необыкновенное, а то все мандарины, оливье… Ну, думаю, и что? Опять мы будем, как пенсионеры, смотреть «Иронию судьбы»? Нет, я приготовила мужу маленький сюрприз. Открывает он дверь – а я стою в балетной пачке! Пуанты и балетная пачка, вот так я его удивила.

Мы напевали «Танец маленьких лебедей» и думали, что это анекдот, что это она после маршрутки в себя приходит. Нет, это был не анекдот, это уже пошел учебный материал.

– Отсюда вывод… – она начала поставленным голосом диктовать. – Отсюда вывод… Только ничего писать не надо, такие вещи нужно помнить наизусть. Запомните, ребята: спонтанность – вот что главное в творческом процессе. Так что, дети, не бойтесь, импровизируйте, рискуйте!..

– А как ваш муж? – Нам было любопытно. – Что он сказал? Как он отреагировал на балетную пачку?

– Нормально. Новый год отметили и развелись. Не выдержал, сбежал он от моих спонтанных импровизаций. Но это к нашему предмету не имеет отношения!

Предмет, предмет… Черт его знает, какой у нее был предмет, возможно даже социальная психология. Я, к сожалению, прогуливала ее лекции безбожно, их очень неудобно ставили, то на первую пару в восемь утра, то на последнюю, в половине четвертого, поэтому, естественно, когда я появилась на пороге, Вероника меня не узнала.

Подъезд был светлый, лампочки горели, секунды три она смотрела напряженно, пытаясь вспомнить мое лицо. Сощурилась, спросила:

– Как тебя зовут?

– Соня. – Я подсказала.

И она улыбнулась, распахнула объятия:

– Со–о–о–о–оня! – А потом закричала куда-то в глубину квартиры: – Слободан! Слободан! Иди скорее сюда! Поздоровайся с Сонечкой! Моя студентка приехала!

– Кто? Кто? – послышался охрипший голос.

– Моя студентка! Соня к нам приехала!

В прихожей появился высокий старикан. Седые кудри, большие светлые глаза, на шее бабочка. Он был из того поколения югославов, которые бывают элегантными даже в пижаме. В молодости, то есть примерно в начале шестидесятых годов прошлого века, он никогда не садился в общественном транспорте на свободное место, всегда стоял, чтобы стрелки на брюках не помять.

– Мой муж! – с гордостью представила его Вероника и тут же начала импровизировать: – Ой, нет, нет, нет… Не муж! Слободан мне не просто муж. Он – моя судьба! Мы познакомились случайно, в поезде, а через пару дней решили пожениться!

Я, в общем-то, не удивилась. Ни капли. А что еще ожидать от женщины, которая преподавала спонтанность как главный жизненный принцип. Профессорша и элегантный серб действительно смотрелись счастливой и все еще влюбленной парой, и, несмотря на свой антикварный возраст, они показались мне подозрительно свеженькими.

– Подождите, подождите… – Я решила уточнить: – А сколько же вам было лет, когда вы познакомились?

– Мне пятьдесят пять, а Слободану шестьдесят семь, – ответила Вероника.

– Ничего себе! И вам все еще хотелось жениться?

– Ох, милочка моя! Ты понимаешь… И в шестьдесят, и в семьдесят хочется того же самого, что и в тридцать!

Чего ж тут непонятного… Я с некоторым даже огорчением поняла, что и на пенсии не успокоюсь.

– У нас была срочная свадьба, мы спешили, чтобы не упустить свою судьбу. Через два дня! – повторила Вероника. – Через два дня после встречи он был уже у меня! В шестьдесят семь лет! Мужчина решил – и ради женщины переехал в чужую страну. А что сейчас? Да сейчас мужики ради женщины даже улицу перейти стесняются! В другой район проехать ленятся! Вот у меня сосед был. Он из двух девчонок выбрал ту, которая живет поближе, чтоб на свидание не мотаться, чтоб в пробках не стоять.

Да, это верно. В отличие от своих старых преподавателей, от этих романтиков советского поколения мы, детишки, чья юность выпала на девяностые, в спонтанные порывы не очень верили. А потому что выросли во времена крушений, валилось все – страна, заводы, фабрики, идеи о светлом будущем и мечты о большой и чистой любви, которую можно встретить случайно в дороге. Поэтому и в судьбу мы тоже не верили. Что такое судьба? Это всего лишь оптимальное соотношение желаний и возможностей.

Ну, подумаешь… Встретились они в поезде. И что? Сколько у нас этих встреч происходит в транспорте? Сотня на день, не меньше. Толпы народа, мужчины и женщины, регулярно находят друг друга в купе, в самолете, на задних площадках троллейбусов. Многим кажется, что они с первого взгляда готовы полюбить друг друга. Одни начинают изливать душу, другие устраивают дерзкий флирт, третьи вообще запираются в купе. А потом все выходят на своих остановках, и только песенки поют:

Если б знал, что так получится,

Я б не дал тебе уйти. Ля-ля, ля-ля.

Где же ты, моя попутчица?

Разошлись наши пути-и-и…

Хронология счастливых встреч, конечно, штука забавная, но мне интересно другое: это что же такое должно случиться в дороге, чтобы люди вдруг поняли – да, это судьба, и побежали жениться? Романтичную историю, которую мне вдохновенно рассказала наша Вероника, я слушала спокойно. И мысленно нарисовала схему. Скорый поезд Белград – Москва выходит из пункта Б в пункт М. На дворе девяносто восьмой, двадцать пятое августа, число в данном случае важно, жара невозможная. Допустим, села женщина в Белграде – едет. А в это время в другом городе, чуть дальше по ветке следования, на этот же самый поезд спешит мужчина. Хорошо…

По раскаленному бульвару мужчина тащит неудобный чемодан. Такси не взял. У Слободана лишних денег не было. Завод, где он работал ведущим инженером, после распада Югославии стандартным путем обанкротился, точно так же, как у нас в России банкротились государственные предприятия. Пришлось идти самому и тащить свой чемодан три квартала от дома до станции. Слободан отправлялся в Москву, он вытирал потное лицо сатиновым платочком и был очень рад, что едет в нашу холодную страну, он знал, что август в Москве – это уже осень. Он очень надеялся на эту осень, его посещало наивное детское чувство, что этой осенью ему непременно повезет. Дело в том, что в чемодане среди дорожных вещей, среди отглаженных югославских рубашек, рядом с пиджаком от элегантного когда-то, но уже вышедшего из моды костюма, рядом с модельными ботинками из кожи антилопы и прочим мужским барахлишком у Слободана лежали чертежи. Слободан вез в Россию свое изобретение. Какое? Подождите, он расскажет об этом чуть позже, в дороге, а пока еще поезд не доехал до его станции, пока еще Слободан только прошел свой бульвар, ему еще нужно перейти дорогу к вокзалу.

Духота отпускает только к вечеру, только после заката, но дети не могут дождаться прохлады, и уже после полдника выходят на площадку играть в футбол. Какой-то малый промахнулся, мячик вылетел и несется прямо на шоссе. Стремительно несется под колеса глупый мячик. Под тенью платанов проходят серьезные взрослые люди, они не собираются спасать этот мяч, они его вообще не видят, летящий мяч заметил только Слободан. Он сделал шаг навстречу и отправил мальчишкам легкий небрежный пас «щечкой», не выпуская из рук своего чемодана.

Да, он еще не наигрался. Ему за шестьдесят, но он еще мальчишка. Его детство никогда не закончится, потому что детство у него украли. В сорок втором, когда Слободану было всего восемь лет, венгерские фашисты угнали его в рабство, к себе на стройку. «Я был совсем ребенком, а мне давали таскать большие ведра с известкой и песком, поэтому я вырос таким сильным, а мог бы умереть там… Но не умер, не такая у меня судьба…»… Об этом он тоже расскажет чуть позже, когда познакомится с нашей Вероникой, поезд уже приближается.

Вероника, в тот год она была блондинкой, уже расположилась в своем купе. В розовой маечке, которая очень ее освежает, в легких джинсах, которые ее стройнят, она посматривает в окошко и немного грустит. Закончились белградские холмы, пошла равнина. На зеленом просторе под ярким небом проплывают черепичные крыши. Старые церквухи торчат своими острыми макушками еще со времен Австро-Венгрии, и розы, повсюду пышные красные розы длинными плетями свисают с беседок. Красота. Еще и аист приземлился на макушку какой-то развалюхи, спокойно свил гнездо практически под высоковольтными проводами железнодорожной линии. И ничего, никто его не съел, не подстрелил, народ кругом доброжелательный. «Да если бы не факультет, если бы не студенты, то я бы век отсюда не уезжала», – вздыхает наша Вероника. Ей очень нравится Югославия, так она по привычке называет эту страну, несмотря на все геополитические перемены. Она считает это маленькое государство своей второй родиной, и у нее есть основания. Отец нашей Вероники был сербом, а мы не знали, мы не понимали, в кого это она такая высокая и общительная.

Историю знакомства своей русской матери и отца-серба Вероника непременно расскажет Слободану чуть позже, когда они встретятся. А я немного забегу вперед и сразу введу вас в курс дела. Это было военное знакомство. Во время Второй мировой войны отца Вероники взяли в плен и угнали в Германию работать. С пересыльного лагеря его продали в ресторан, который находился в небольшом немецком городе. Мать Лидии тоже попала в плен, ее как всех гастарбайтеров вывезли из Советского Союза и в том же пересыльном пункте продавали как рабыню, там ее и купила хозяйка того же самого ресторана, куда попал и отец. То есть, по сути дела, эта немка соединила молодую пару и не ошиблась. Они, конечно, сразу понравились друг другу и не могли поверить, что им так повезло, ведь их могли бы купить на стройку, могли бы угнать на траншеи, могли бы просто сжечь в концлагере, а тут такое счастье – ребята попали в семейный ресторан. К счастью, хозяйка вовсе не была сторонницей Гитлера и даже помогла определить мать нашей Вероники в местный роддом. Вероника родилась в Германии весной сорок пятого года, когда наши войска были уже на подходе.

Немецкая хозяйка молодую пару полюбила, так что даже плакала, когда прощались. Эта странная женщина хотела им сделать немецкие паспорта, чтобы они вместе могли поехать в любом направлении. Дома вас ждет решетка, – так говорили американские солдаты, и некоторые русские их послушали и разбежались по Европе. Отец Вероники просил ее остаться с ним, в Германии, но, конечно, мать Вероники хотела домой, в Советский Союз, для нее другого пути просто не существовало. Отец Вероники собрался вместе с ней, и они с грудным ребенком на руках пошли сдаваться нашим властям.

На сборном пункте всех построили в шеренгу. «Русские – шаг вперед!» – раздалась команда. Отец Вероники крепко схватил ее мать за руку, он уже понял, что жену нельзя отпускать. Она не послушала, советская девушка, ей сказал командир – шаг вперед, и она пошла с маленькой дочкой в пеленках. Под белы ручки ее забрали в военный эшелон, и только тогда выяснилось, что иностранцев в Союз не впускают. Мать поехала на родину, а отец остался, с тех пор они больше никогда не виделись.

Каким-то чудом мать Вероники не посадили, хотя обвинения в шпионаже и предательстве были. После допросов в КГБ она пыталась покончить жизнь самоубийством, потом решила скрыться, переезжала из одного города в другой… И, конечно, никаких разговоров о том, чтобы ее выпустили за границу, быть не могло. В общем… это обычная история для того страшного времени. Непонятно только, почему оно породило таких романтичных и легкомысленных людей, как Вероника и Слободан.

О своих родителях она рассказала ему в купе скорого поезда. Я представляю, с какой энергией! До Москвы двое суток, для нее это – тьфу, она заочникам читала экспрессом за время летней сессии весь свой годовой курс, не замолкала по четыре пары в день целую неделю. И, конечно, она рассказала, как все-таки они встретились с отцом. Отец ее не забывал, женился, разумеется, родил новых детей, но про русскую дочку помнил. Он сам прислал ей вызов, когда государственная политика поменялась, и в шестьдесят шестом году она смогла приехать в Югославию.

Ей даже захотелось об этом написать. И вот как раз в тот самый август, когда они встретились со Слободаном, еще будучи у себя дома, Вероника села за печатную машинку и отстучала: «Первый раз я увидела своего отца, когда мне было двадцать лет…» Круто! Отличное начало мемуаров! Она несколько раз повторяла эту первую фразу над сковородкой у плиты, когда готовила себе перекусить. «Первый раз… – и лучок положила в шипящее масло, – я увидела своего отца… – и колбаску туда же, – когда мне было… – два яйца разбила сверху, – двадцать лет…» Ум-м-м!.. Она закрыла крышкой свою яичницу и вышла на балкон снять пересохшее уже белье, и там опять смаковала, смаковала свой удачный оборот: «Первый раз… я увидела… своего отца… когда мне было… двадцать лет!» Всего одна строка, и больше наша Вероника ничего не написала. Яичница у нее подгорела, она переключилась на сковородку и думала: «Какие мемуары? Ну, какие еще мемуары?! Я полна сил! Мне хочется любви! Сейчас бы рюкзачок на спину – и в горы, с гитарами, с палатками, с геологами какими-нибудь».

Вероника поняла, что в городе, одна в квартире больше ждать свою судьбу не может. Она решила отправиться в Сербию, в гости к сестре, на целый месяц. И если бы не страшная жара, из-за которой все устали, она бы с удовольствием осталась еще ну хоть на пару дней. Дети ее отца, сестра и брат, всегда принимали душевно, в отличие от Москвы, где жила тоже сестра, от второго брака матери, с которой они вместе выросли. В Москве все вечно были заняты, все говорили только о работе, о деньгах, всегда были умотанными, раздраженными, наша Вероника со своим свободным образом жизни всю жизнь казалась им легкомысленной и непутевой. В Сербии она чувствовала себя своей, тут жизнь текла в другом ритме, тут любимое слово – «полако», то есть потихоньку, постепенно. «Идемо полако», – говорила ей сестра, и они выходили вечером из дома гулять по берегу Дуная, обсуждали женские делишки и, конечно, женихов, сестра все время Веронику с кем-то из сербов знакомила, но что-то опять не срасталось, и они спокойно гуляли вдвоем, напевая старую песню:

Вышла мадьярка на берег Дуная,

Кинула в воду цветок…

На работу нужно было выходить первого сентября, поэтому Вероника взяла билет на двадцать пятое августа. За билетом она отправилась сама, не тащила сестру по жаре, но, как только вернулась со станции и сказала дату, сестра сразу заохала и сказала, что билет нужно срочно менять. Как же могла забыть Вероника, что двадцать шестого приезжает еще один жених, очень приятный экземпляр, доктор, и он уже видел ее фото, и заочно она ему понравилась, а уж когда познакомятся, то дело будет в шляпе.

На следующий день женщины побежали менять билет, но ничего у них не вышло. В кассе сидел мужчина со смешными черными усами, с такими пушистыми, каких теперь уже никто не носит, и он ответил, что билетов нет. До сентября все билеты кончились. Как такое могло быть? Ведь еще вчера билеты были? «Не может быть! – удивилась Вероника. – Вчера работала женщина, она говорила, что билеты есть?» Кассир невозмутимо улыбался. Лицо судьбы, это Вероника потом поняла, лицо судьбы бывает иногда смешным кассиром с черными пушистыми усами.

В ночь перед выездом женщины не спали, понятное дело – за месяц отпуска наговориться не успели. Вероника достала сербские динары и протянула их сестре.

– Возьми, подарок купишь дочке.

Сестра отказывалась, говорила, чтобы Вероника оставила эти деньги себе.

– Что оставлять? Я все равно бы их тут потратила…

– Хорошо, – согласилась сестра. – Я возьму, но ты оставь себе немного, на дорогу. После Белграда будет большая станция, ты там выйдешь и что-нибудь себе купишь…

– Да хватит, что я там куплю? Мне ничего не надо, все забирай!

– Нет, ты послушай, что я говорю! – упрямилась сестрица, это у них фамильное. – После Белграда будет остановка, ты выйдешь там и что-нибудь себе возьмешь!

– Отстань! Мне ничего не нужно!

– Говорю тебе! Ты выйдешь на стоянке…

Это было обычное женское препирательство. Но теперь наша Вероника предлагает мне поверить, что и кассир, и ее сестра были агентами судьбы. Она считает, что сестра вбила ей в голову нужную программку, она столько раз повторила, что Вероника должна выйти на станции, что Вероника уже сама не знала для чего, зачем, но четко помнила, что ей обязательно нужно выйти из вагона на стоянке на следующей станции после Белграда. «На стоянке нужно выйти», – вот это запомнила Вероника.

Ну, хорошо… Допустим, неведомые силы все заранее рассчитали, предположим. Тогда сейчас я могу обозначить точку пересечения двух человеческих жизней, которую в народе принято именовать судьбой.

После Белграда объявили стоянку. Всего четыре минуты, и выходить-то не стоило, но Вероника, запрограммированная сестрой, как было сказано, взяла сумочку с деньгами и вышла. Потратить деньги было негде, отойти от вагона далеко она не могла, на перроне ни одного киоска не оказалось. Вероника прошлась по платформе, десять метров туда-сюда… И как раз в эту минуту Слободан зашел со своим чемоданом в вагон.

Сейчас будет еще один важный момент – снова билеты. Они продавались без мест, в билете стоял только номер вагона, и проводник рассаживал пассажиров на свое усмотрение: девочки к девочкам, мальчики к мальчикам. Пока проводник возился с другими пассажирами, нетерпеливый Слободан заглянул в купе нашей Вероники, он увидел, что там никого нет, решил, что купе свободно, и закинул свой чемодан на верхнюю полку. Через минуту вернулась Вероника – а Слободан сидит и улыбается.

– Лицо – аж светится! – вспоминала она. – Как будто дочь родную встретил! Как будто ждал меня всю жизнь!

Ну… это можно пропустить мимо ушей. Глаза у Слободана большие, взгляд открытый, лицо доброе, он так обычно и смотрит на мир – открыто и с радостью. Так что я бы тут не стал утверждать, что Слободана вдруг посетило некое ощущение, некое предчувствие судьбы, когда он первый раз увидел нашу Викторию, с мужчинами в таких вопросах никаких гарантий. Мужское обаяние – фактор слишком субъективный и опасный, чтобы на основании одной улыбки что-то там такое судьбоносное предполагать. Но факт остается фактом: она вернулась – он сидит. Вот так они и встретились.

– Я вам не помешаю? – спросил Слободан.

– Да что вы! – распушила хвост Вероника. – Мне очень приятно!

Иначе она и не могла ответить, она всегда была ужасно коммуникабельной, а кроме того, улыбка Слободана, мы же ее не собираемся сбрасывать со счетов, его улыбка сразу ее расположила.

– В Россию едете? – она спросила.

– Да, в Москву!

– Отлично! Значит, вместе будем ехать, не заскучаем!

– Вы русская? – Слободан засомневался. – Так хорошо говорите по-сербски…

И тут она пошла, пошла, пошла…

– О! Как я люблю сербский язык! У меня же отец был сербом, у меня тут сестра, и каждый раз, когда я уезжаю, мне становится очень грустно. Я всегда безумно радуюсь, если есть возможность поговорить еще немного на сербском и хотя бы таким способом в дороге продлить свое пребывание в этой прекрасной стране!

– Откуда родом ваш отец? – спросил Слободан.

– Из Боснии.

– Так вы босанка! Босанки очень своенравные…

– Что есть – то есть! – расхохоталась Вероника. – А вы… Конечно, если не секрет… Вы едете в Москву по делу или в гости?

– Нет, не секрет. – Слободан тоже был очень рад поделиться. – В Москве у меня есть одно очень важное дело, я везу кольцо…

Вероника взглянула на него внимательнее: «Н-да, интересный дедок, – она подумала, – бодренький какой… жениться едет».

За окном тем временем уже стемнело. Включили свет, в купе зашел проводник и начал извиняться. Он объяснил госпоже, что господин попал в ее купе по ошибке, и он обязательно переведет его в другое купе, к мужчинам, а госпожа пока сможет следовать одна, так что никаких неудобств у нее не будет.

Слободан поднялся. Забрал свой чемодан. Ему совсем не хотелось переходить в мужское купе, в женском, разумеется, лучше.

– Приятно было познакомиться, – сказал он Веронике.

– И мне тоже очень приятно! – ответила она. – Давайте отдохнем сегодня, выспимся как следует, а утром будем разговаривать!

Что он почувствовал тогда, что он успел уловить за первые минуты знакомства? Мы не знаем. Мужчины как собаки, не умеют говорить о своих чувствах, о чувствах мужчин можно только догадываться по вилянию хвостов. А он вилял. И утром, когда Вероника вышла в коридор с умывальным пакетом, Слободан ее уже ждал. И снова улыбался, и снова ей показалось, что он ждал ее всю жизнь. Хотя она сама над этим ощущением посмеялась и сразу себя одернула:

«Ох, ты, какой проворный! Одной кольцо везет, и другой успевает глазки строить».

А ехать-то два дня до Москвы. Кто же хочет скучать всю дорогу? Купе Вероники все еще оставалось свободным, как будто тот самый усатый кассир намеренно не продавал в ее вагон лишние женские билеты. Вероника пригласила Слободана на кофе, достала печеньки, и тут понеслись истории.

Прежде всего Слободан рассказал про кольцо. Оказывается, он вез в Москву не обручальное кольцо, а поршневое, и не просто поршневое, а такое, которого еще не было в природе, потому что Слободан лично сам его изобрел.

– Ах вот оно что! – Вероника такой темкой сразу заинтересовалась. – Так вы у нас изобретатель! Практически Никола Тесла!

Он смущенно улыбнулся, комплимент ему понравился, сербы любят, когда их сравнивают с легендарным земляком, и каждый, так или иначе, ищет родство с великим ученым. И находит! Что самое смешное… Вся Сербия – это сплошные родственники Эйнштейна и Теслы.

– Я всю жизнь работал на заводе поршневых колец, – сообщил Слободан. – Наши кольца уходили на весь мир. В Советский Союз отгружали вагонами. И все прекрасно жили! А потом, когда все это безобразие началось… Распался Советский Союз, раскололась Югославия… Наш завод обанкротили…

– Да, да, да, да… – кивала Вероника, – Все как у нас…

– Наш завод обанкротили специально! – разгорячился Сдободан. – Завод купил один богатый человек, и сначала я обрадовался! А потом выяснилось, что этот человек ничего не понимал в технике, он купил наш завод по дешевке и распродал его по кускам!

– Страш-ш-но! – вставила Вероника это любимое сербами междометие.

И Слободан повторил, точно так же, с оттяжечкой:

– Стра-а-ашно!

Вот так вот он остался без работы, и ему пришлось раньше времени выйти на пенсию. Но в этом был свой плюс. Появилась куча свободного времени, он снова полез в свои чертежи, ему всегда нравилось придумывать какие-то усовершенствования к известным механизмам. И тогда пришла мысль, Слободан решил спасти свой завод. Он придумал вечное поршневое кольцо. Такое кольцо будет служить гораздо дольше, чем обычное, практически вечно. Нужно сделать патент, потом найти инвестора, он восстановит производство, и мы завалим весь мир вечными поршневыми кольцами!

– Как интересно! Интересно! – захлопала Вероника. – Ведь это шаг, это серьезный шаг навстречу вечному двигателю! А в чем же секрет? В чем секрет вашего кольца? Если, конечно, это не секрет, – она захохотала, – поверьте, я не занимаюсь промышленным шпионажем!

Слободан не ожидал такой активной реакции. Он улыбнулся снисходительно.

– Ну как вам объяснить… Вы женщина…

– Не беспокойтесь, – сказала Вероника. – Я хоть и женщина, но в физике немного понимаю. Я же училась на физтехе. Меня туда тетя отправила, она сказала, что там я быстро выйду замуж. Говорит мне, раз уж ты такая высокая, вся в отца, так иди к нам на физтех, у нас много мальчиков, хоть будет из чего выбрать…

Тут Вероника расхохоталась еще громче. Она всегда хохочет, когда пересказывает эту историю. Потому что на физтехе она замуж так и не вышла. Она вообще повела себя странно, бросила физику, начала писать стихи и переметнулась из НИИ связи на филфак. Вероника оказалась не физиком, а лириком. Видимо, поэтому раннее замужество по классической схеме у нее не получилось. Два ее брака случились гораздо позже, как невеста она созрела далеко за тридцать, и оба знакомства с будущими мужьями случились благодаря ее новой работе в редакции молодежной газеты.

– Да! Вот такая вот история! – смеялась Вероника. – Замуж за физика я не вышла, но зато могу спокойно починить утюг! Или статью написать про любые технологии…

– Какая женщина! – обрадовался Слободан. – Красивая и умная! Тогда вы все поймете!

Он взял листок бумажки и начал рисовать.

– Смотрите, вот обычное кольцо. У него идеальная окружность. Вот по этой поверхности трется поршень, на кольцо воздействует большая сила трения, поэтому оно выходит из строя. Вам понятно?

– Да, да, – кивала Вероника, рассматривая занятные картинки.

Колечко, поршень и эмоциональная жестикуляция Слободана ее немного взволновали.

– И что я придумал? Я решил деформировать кольцо! Смотрите…

Он ловко пририсовал к обычному кольцу пару небольших выпуклостей, то есть из обычного кольца сделал немножко кривенькое.

– Да! Это и есть мой маленький секрет! Мы просто деформируем кольцо! В нескольких местах… совсем немного, это не помешает работе поршня, но будет вполне достаточно, чтобы уменьшить силу трения. Значительно! Я подтвердил расчетами, мое кольцо будет служить вечно!

– Гениально! – завизжала Вероника. – Как все просто! Нет трения – нет проблем!

– Вам в самом деле все понятно?

Вероника изобретателю не льстила, она не раз кидалась с головой и в более безумные проекты, о них не стоит, им не суждено было сбыться, но вначале, в самом начале она загоралась, зажечь ее было не сложно.

– У вас большие перспективы, – сказала она совершенно искренне.

– Я надеюсь… Поэтому и везу свое кольцо в Москву, может быть, там найдутся серьезные люди, которые захотят инвестировать в производство. Но для начала я хотел бы получить патент…

– А кто у вас в Москве? – Вероника перешла на деловой тон. – Вы знаете, к кому обратиться?

– Да понимаете… – замялся Слободан. – В Москве у меня жена, русская жена.

– Вот как?

– Да, я женат. Но это вышло случайно! Наши отношения давно перешли в чистую формальность. Смешно сказать, мы вместе даже и не жили, она иногда приезжала ко мне, покупала какие-то вещи, чтобы продать их в Москве…

«Все ясно, – догадалась Вероника, – «челночница» из Москвы. Интересно, каких это нужных людей она поможет ему найти?»

Наивность Слободана была Веронике понятна. Он же из маленькой страны, у них тут каждый при необходимости может найти человека, который будет другом, соседом, кумом или сватом хоть самому президенту, любой начальник найдет минутку для беседы, секретарша сварит кофе… И до всего рукой подать, не то что в Москве, где один километр нужно пройти, только чтобы перейти дорогу через подземный переход.

Она представила, как бедный изобретатель будет бегать, мучиться, натирать свои ноги в огромной холодной Москве, и больше ничего расспрашивать не стала, а просто продиктовала свой телефон.

– На всякий случай запишите. И обязательно звоните, расскажете, что там у вас получилось с патентом. А я статейку шлепну. Это же так интересно! Приключения сербского инженера в России.

В таком примерно духе они болтали два дня без остановки. Чаек с лимоном, стаканчики звенят… Мужчина, женщина… Случайно встретились, сидят и смотрят друг на друга. Ее духи, его одеколон… Маечка розовая, рубашечка белая… А поездок идет и идет… Ах, боже мой! Как это символично. И за плечами у обоих приличные дистанции, проехали и детство, и молодость, и браки, и разводы, и все эти пустые скучные стоянки в тупиках…

В Москве Слободан вышел, Вероника покатила дальше, еще пятьсот километров к югу. В ее чемодане ничего интересного не было, если не считать десять бутылок абрикосовой ракии, которую она везла в подарок коллегам на кафедру теории и практики журналистики. Десять! Когда наши преподаватели дегустировали сербскую ракию, Вероника за них немного волновалась. Все-таки ракия крепче водки, пьется легко, но вставляет сильнее. В первый раз она привезла пять бутылок, ей казалось, что и этого много на десять человек. Когда журналисты присели за стол в ее холостяцкой квартирке, она подумала: «Кранты, сейчас вырубит всю кафедру накануне первого сентября». Но ничего… Интеллигентные люди, выпили – и в пляс. Просили только, чтобы впредь она из отпуска без ракии не возвращалась. Вот с чемоданом сувениров для коллег наша Вероника и поднялась к себе в совершенно пустую квартиру.

После развода пришлось распродать все, что можно, чтобы выплатить долги, которые образовались в результате ее спонтанных экономических экспериментов. Из мебели осталась стенка с книжками и раскладное кресло, на котором она спала. Больше ей в общем-то было и не нужно, тем более что оставаться дома она надолго не любила, ее регулярно тянуло в путешествия. Сосед тот самый, что поленился ездить за невестой на другой конец города, присматривал за жильем во время ее отъездов. Он передал ей ключи, отчитался за китайскую розу, которую честно поливал. Вероника его отблагодарила сувенирчиком и огляделась. Ей стало грустно… Как еще могло быть осенью в пустой квартире? Она включила телевизор, взяла тряпку и принялась за влажную уборку.

А в это время Слободан был уже на даче в подмосковной Баковке, куда его привезли сразу с вокзала. Московская жена держала точку на вещевом рынке, в свободное время готовила на зиму заготовки с огорода, о вечном поршневом кольце она не стала даже слушать. Большого сильного мужчину она решила использовать самым примитивным способом. Вручила лопату и выгнала на огород копать картошку. Слободан пытался было сопротивляться, сказал, что у него нет с собой подходящей одежды, что он еще не отдохнул с дороги, что ему нужно искать какое-то агентство, где можно зарегистрировать изобретение. Челночница нашла ему резиновые сапоги и прочее от кого-то из бывших мужей и сказала, что картошка не ждет. Надо успеть, пока дожди не ливанули, а патент подождет, жили люди без вечного двигателя и еще сто лет проживут. Лично у нее никаких знакомых изобретателей не было, если не считать соседа, который собрал самогонный аппарат.

Слободан загрустил. Он снова вспомнил свой детский рабский труд, когда он копал траншеи под фундамент вместе со взрослыми пленными. И свои безработные годы после увольнения с завода он тоже вспомнил, когда пошел работать простым курьером в кондитерский цех. Он развозил пирожные для того, чтобы собрать денег на компьютер, иначе он не смог бы делать все свои расчеты и чертежи. В то время компьютеры стоили дорого, а курьеры получали мало. И вот теперь, когда все было сделано, его отправили копать картошку. Да еще нарядили в чужие пыльные штаны. Слободан сразу понял, что нужно бежать. Он бросил лопату и пошел на почту звонить той интересной женщине из поезда.

Вероника в это время уже помыла пол и подошла к серванту, чтобы протереть там пыль, и вдруг звонок…

– О, матерь Божья! – начал Слободан. – Стра-а-ашно! Не знаю, что мне делать со своим кольцом! Куда идти? Скажите, вы не могли бы мне помочь?

И вот сейчас… Вот наконец сейчас я покажу вам предмет, который я согласна назвать судьбой. Через секунду в кадре появится одна небольшая, но очень важная деталь, благодаря которой я, пожалуй, вслед за романтиками тоже смогла бы в нее поверить.

Смотрите, Вероника одной рукой держала телефонную трубку, в другой руке у нее была тряпка. Когда Слободан спросил ее, «куда идти?», она непроизвольно повернулась к серванту, а там на полке у нее лежала газета, газета наша областная, «Коммуна», целый год лежала у Вероники на полке… Сама не зная, для чего, она сохранила один номер, не выбросила, потому что в этой газете было объявление, которое показалось ей интересным. «Благотворительный фонд «Инновация». Поддерживаем всех изобретателей. У вас есть идеи? Звоните нам!» Вот так вот, но и это еще не судьба.

Вероника швырнула тряпку, в одной руке держит трубку, в другой руке газета, Слободан ей кричит: «Страшно! Страшно! Вы не могли бы мне помочь?..»

И Вероника как ни в чем не бывало ему отвечает:

– Думаю, что смогу… Перезвоните мне минут через пятнадцать, пожалуйста.

Газета пролежала год, в то время, в девяностые, год – это было очень много. За год у нас могли открыть фронт и десять раз его закрыть, поэтому Вероника бегом набрала восемь цифр телефона, и когда ей ответили, она даже вздрогнула от волнения, хотя виду не подала.

– Вас беспокоят из газеты «Коммуна», – представилась она. – У нас тут инженер из Югославии, у него интересные разработки для производства поршневых колец с бессрочным сроком эксплуатации… Ну… то есть вы понимаете, о чем я? Это первый шаг к появлению вечного двигателя… Скажите, он мог бы в вашем фонде сделать презентацию?

И вы представьте, как Вероника воспламенилась, когда ей вдруг ответили:

– Давайте, приводите своего инженера!

Вот такую судьбу я еще кое-как понимаю. Газетка с нужным объявлением, которая валяется на полке целый год, и телефон, по которому вам отвечают именно то, что вы хотите услышать, – вот это и есть судьба. Не то что эти все случайные встречи и слезливые песенки.

В тот же вечер Слободан убежал от московской челночницы, сел в поезд и покатил в наш город. А профессорша Вероника бегом помчалась в мебельный магазин за новым диваном. Коллеги с кафедры теории и практики пытались остудить темпераментную женщину с босанской своенравной кровью.

– Зачем тебе диван? Ты что, надумала пустить в квартиру первого встречного? Да ты что, с ума сошла? Да он наверняка альфонс!

– Он не альфонс, – отпихивалась Вероника. – Займите срочно денег, а то сейчас мебельный закроется…

– И пусть закроется! Не нужен тебе диван, ты этого изобретателя совсем не знаешь!

– Как не знаю?! – возмущалась Вероника. – Все я прекрасно знаю… Он моя судьба. Я специально для него училась на физтехе. Специально для него газету с объявлением сохранила. Билет на двадцать пятое купила. А сестра?.. Сестра мне приказала выйти на стоянке и что-то себе взять… Вот я и взяла! Вы что, не понимаете? Нужно срочно бежать за диваном!

– Ну, хорошо… – народ смутился. – Ты билет на двадцать пятое… Ты физтех… Сейчас за диваном ломанешься… А он что? Он что сделал для судьбы?

– Как?! – шипела Вероника. – Он кольцо изобретал! Изобретал поршневое, а теперь это будет мое обручальное кольцо!

Вероника купила неплохой диванчик, Слободан его ловко разложил, и вскоре все коллеги с кафедры теории и практики распивали сербскую ракию на маленькой, но очень веселой свадьбе, которую Вероника устроила прямо у себя в квартире. Она немного нервничала в то утро, не знала, что надеть для регистрации. А потом долго смеялась, когда Слободан из своего чемодана вытащил костюм, сорочку, галстук и туфли из кожи антилопы.

– Как знал, как знал! Жених! Прямо как на свадьбу собирался.

А что касается кольца… Не обручального, а поршневого… Благотворительный фонд «Инновация» обанкротился, как многие благотворительные фонды. Но обанкротился он не сразу, а через год, так что на оформление патента времени хватило.

Весь этот год Вероника помогала перевести необходимую документацию, она занималась Слободаном, была очень занята, и ей было совершенно не до нас, бессовестных студентов. Вместе с другими прогульщиками я пришла к ней сдавать зачет, и она меня точно так же, как сейчас, не очень узнала. Она прочитала в зачетке мое имя и улыбнулась:

– Соня! Вот мы и встретились!

Я, в свою очередь, никак не могла вспомнить, как же все-таки называется ее предмет. Когда она мне задала какие-то вопросы, я не смогла ответить и решила, что зачет придется перенести на осень.

– Не судьба… – это все, что я могла сказать по билету.

– Вы верите в судьбу? – она спросила.

– Не верю.

– Почему же?

– А потому что я выучила всего один билет, и он мне не достался.

– Хорошо! Очень хорошо! – оживилась Вероника. – А может быть, билет вам не достался как раз потому, что в судьбу вы не верите?

– Возможно… – Я задумалась. – Не верю… Или боюсь?

– Вот видите, как интересно! – Она кивнула энергично, как скаковая лошадка. – А вы пропускали наши занятия…

Я вздохнула, прокатить на ура у меня не получилось. Вероника взяла мою зачетку. Сейчас, думаю, как швыранет в окошко.

– Не волнуйтесь, зачет я вам поставлю. Мне кажется, мы с вами еще обязательно где-нибудь встретимся и обо всем поговорим!

И надо же… Проходит сотня лет, и мы действительно встречаемся в чужой стране, и квартиры у нас в двух кварталах. Мы накрываем стол, спонтанно, на ночь глядя, как это принято у нас в России.

– Представьте, – говорю я. – Мне снова придется учиться на старости лет. Надо срочно учить сербский язык.

– Что там учить? – усмехнулась Вероника. – Это очень простой язык! Вот смотри…

Она взяла бутылку черногорского вина, которую ее муж, Слободан, нам только что помог открыть, и руку подняла, как у себя на лекции.

– Бутылка по-сербски флаша, почти как флакон. А куда мы вино наливаем?

Она взяла бокал и, как ребенку, подсказала мне:

– Вино мы наливаем в ча-а-шу! Только сербы не наливают, а насыпают. И что тут учить? Смотри, как все просто: узми флашу сыпай в чашу!

Из кухни доносился подозрительный запах, там что-то явно подгорало.

– Моя тыква! – вспомнила Вероника и убежала на кухню.

Она немножко не успела, тыква была черненькой. Вероника ничуть не расстроилась, просто срезала все горелое и выложила уцелевшие ломтики на стол.

– Есть можно, – усмехнулась она.

Мы насыпали в чашу, потом Слободан запел песню, и в каждой строчке там была «судьба». Я все прекрасно понимала, потому что и на русском, и на сербском это слово звучит одинаково.

Добрый папа

Самая веселая свадьба бывает обычно в комедиях.

Папа долго терпел, пару месяцев он держался, но в одно прекрасное утро взял и выгнал этого трутня, который прикормился возле его дочери. После этого все стали говорить: «Злой папа! Злой папа!» А на самом деле папа был не злой, он был очень даже добрый.

Когда единственная дочь Риммочка притащила домой подозрительную личность и сказала, что теперь этот кабан будет жить у них, папа промолчал. Он считал, что вмешиваться в бабские дела не стоит, даже несмотря на то, что трутня притащили в его дом.

Они вообще-то думали, что папа не заметит, папа с утра до вечера был на работе, и некоторое время он действительно не замечал, пока из холодильника не стали пропадать котлетки. И сыр, его любимый сыр, который он привык отрезать на утренний бутерброд. Папу лишили завтрака.

– Где мой сыр? – поинтересовался папа. – Где пирожки? Где сало? Где, наконец, горшочек маслица, я не могу понять?

– Вообще-то санкции… – жена пыталась отшутиться.

– Прости, папуля, – дочка раскололась. – Пусик съел твой сыр.

Пусик оказался здоровым детиной, недавно перебрался в город, искал работу, осваивался в наших местах, переживал, нервничал, но на аппетит это не влияло.

– А на каком, простите, основании вы здесь живете? – полюбопытствовал папа. – Вы у нас квартирант или жениться изволите?

– Ну, папа… – вмешала Риммочка. – Ну что ты сразу… Ты Пусика смущаешь.

– Не перебивай отца! Насколько мне известно, предложение он тебе не делал. Так пусть тогда внесет свою долю… за свет, за газ, за питание…

– Папа! Как ты можешь? Из-за несчастного куска сыра ты готов поставить человека в неудобное положение! У Пусика временные трудности…

– Мне тоже случалось перебиваться по чужим углам… – ответил отец, – я тоже спал с хозяйскими дочками. Но я никогда не ел чужой сыр! И каждый раз, прежде чем что-то сожрать, я задумывался: а вдруг найдутся еще желающие?

После этих слов Риммочка пошла рыдать в свою спальню, а Пусик остался и доел отцовские бутерброды. Он отказался вносить платежи, за исключением питания, и на это попросил отсрочку до первой зарплаты, которую ему заплатят, как только он найдет работу.

– Потерпи, – попросила жена. – Девочка пытается устроить свою личную жизнь. Пусть поиграет немного котенок, пусть поучится…

– Девочке двадцать семь, – уточнил отец. – Ты в ее годы играла в другие игрушки.

– Ну как же ты не понимаешь, дорогой? Мы – это мы. Тогда была другая жизнь. Тогда были другие мальчики, у меня было столько женихов, что я их всех не помню. И каждый был достойным кандидатом! А сейчас у девушек проблемы. Ассортимента нет! Прошу тебя, не нервничай. Воспринимай все это как игру в учебных целях…

– Не заговаривай мне зубы! Я не могу понять, к чему все эти тренажеры? Его вообще нельзя пускать в квартиру, он выпивает мой компот. И на бензин просит!

– Потерпи немножко, – попросили папу.

Папа великодушно согласился потерпеть. И после этого его назвали злым!

Две недели все было тихо. Папа каждое утро уезжал из маленького города в большой, работать. Он был крупным специалистом, работал в большом банке, но, к несчастью, большой банк лопнул, и папе пришлось устроиться в маленький. Папа очень хотел на пенсию, но его в этот рай не пускали долги. Дома он проводил выходные. И обычно в субботу утром по привычке просыпаться рано, он вставал первым, шел на кухню и пил вишневый компот. Он очень любил вишневый компот из своих вишен. Правда, с появлением в доме постороннего компот стал слишком быстро испаряться. Папа только и успевал открывать трехлитровую банку, но не успевал насладиться своим компотом. Оказалось, что Пусик, то есть трутень, тоже полюбил его компот.

И вот в субботу утром папа вышел на кухню, достал из холодильника банку и увидел, что компота в ней осталось всего на один стакан. Он налил. Отвернулся к окну, посмотрел на улицу, не узнавая этот мир, который поменялся до такой степени, что люди, а конкретно его дочь, перестали различать добро и зло. От тяжких мыслей папа вернулся к компоту, протянул руку за стаканом и вдруг услышал неприятное и хриплое:

– К-куда?

Трутень зарычал на папу. Эта бесконтрольная наглость не оставила папе выбора. Он выставил Пусика из дома в тот же час. Риммочка провела в слезах весь день, а к вечеру уехала к подружкам и пропала.

Всю ночь отец не мог уснуть. Он всегда плохо спал, если Риммочки не было дома. В последнее время она зачастила, пошла гулять по клубам, ее подозрительные подружки приходили в дом, а, между прочим, одну из них недавно хлопнули на дискотеке с пакетом анаши.

Папа волновался. Он спал спокойно, только когда Риммочка была замужем. Она была немножко замужем, однажды. Брак был гражданский, но это не важно… Все эти уточнения только усложняют текст, а ситуация и без того не простая. Первый Риммочкин гражданский муж очень нравился папе, но не очень нравился Риммочке. Ей тогда было всего двадцать два, замуж она не хотела. «Замужем скучно», – Риммочка сказала и начала проказничать вслед за своими подозрительным подружками. Взяла однажды ночью позвонила папе и говорит, не ждите меня сегодня, я в Египте.

– В каком Египте? Что ты говоришь? Тебе же утром на работу…

Надо сказать, что папа в то время устроил Риммочку в свой банк.

– Я уволилась, – сказала Риммочка, – с этой скучной работы. Все, пока. Прилечу через неделю.

Вот на такие импульсы была способна Риммочка, поэтому отцу, конечно, было спокойнее, когда Риммочка с мужем, пусть хотя бы с гражданским. В таком случае он знал хотя бы адрес, он знал, что Риммочка сыта, здорова, обута и одета по погоде, парень у нее был заботливый. Но скучный. Тут уж никуда не деться, как ни старался папа исправить ситуацию. Он возил молодых на курорты, покупал им круизы по Волге и рассказывал за обедом смешные анекдоты… Риммочка скучала. Мужа прогнала. Хоть и гражданский был, а жалко. К тому же он оставил Риммочке машину, она не знает до сих пор, что папа выкупил тот «порш». Папа молчал, пусть дочь порадуется, отцовское сердце спокойно, когда ребенок счастлив. А когда ребенок пропадает по ночам с такими неприятными товарищами, размножение с которыми нельзя представить даже теоретически, тогда отцовское сердце начинает дергаться, и папа пьет таблетки. Ему нельзя волноваться, нельзя сбивать режим, ему на работу, у него ответственный пост, в маленьком банке папа считает большие деньги. Он должен кормить свою дочь, девочка явно перезревает, девочке не худо было бы и родить. Папа мечтает про маленькую толстенькую внучку с такими же кудряшками, какие были у Риммочки в детстве, и не спит ночами.

Родная дочь явилась под утро. Прошла прямиком к холодильнику, достала миску с отбивными котлетками и начала жевать. Где, с кем она была, отец боялся предположить. Последний парень Риммочки был вроде ничего, хороший мальчик, аккуратный, но мать его была богатой содержанкой, и кем же после этого мог вырасти ее ребенок? Конечно, профессиональным альфонсом. Папе не жалко, папе для дочери никаких денег не жалко. Он просто хотел объяснить, что за альфонсов замуж не выходят, альфонсы – ненадежные товарищи, они забавны и приятны, но ничего не умеют, и как только кончаются деньги, приходится искать их в другом месте. А папа не вечен, папа хочет на пенсию. Он думал, как же лучше все это дочери сказать, чтобы она не сбежала на неделю в расстроенных чувствах, а тут как раз на счастье лопнул его банк, и все само собою разрешилось, и объяснять ничего не пришлось. Только Риммочка решила немного развеяться, и так она развеивалась уже второй год.

Риммочка жевала котлетку, отец смотрел с любовью на своего ребенка. Он не видел совсем, не замечал всего того, что замечали посторонние люди. Он не видел, что Риммочка помята, что макияж размазан, что кудри распушились, как будто их всю ночь терзали по подушкам, что джинсы на ней висят, что майки разрисованные жутко контрастируют с сапфирами и платиной, которые папочка успел ей подарить еще до того, как лопнул банк.

Все это мелочи, их папочка не видел, он видел тонкий нос, такой же, как у него, он видел румяные щеки и черные внимательные глаза, которые всегда смотрели на него с хитринкой и восхищением. Вот только брови зря она нарисовала, папа не любил, когда рисуют на лице.

– Зачем ты брови сделала такие? – спросил он дочь. – Что это за брови? Это не брови, это мой смертный приговор. У нас такие угольные брови рисовали на чучело русской Зимы, чтобы сжигать его на Масленицу.

Риммочка не ответила, она проголодалась и с аппетитом уминала котлетки, сдабривая их кетчупом и перцем. Когда она потянулась за хлебом, рукав ее кофты задрался, пухлая белая ручка открылась… О, люди, люди, что увидел папа! Такого папа никогда еще не видел и не ожидал увидеть эту живопись на теле родной дочери. У Риммочки появилась татуировка.

На все запястье Риммочка выбила себе дракона, длинного китайского дракона. Это чудовище в красно-зеленых тонах поселилось на ее белой ручке навсегда, и по черным контурам рисунка еще не прошло воспаление. Страшно! Папе стало страшно. От кисти до локтя растянулась эта живопись, к слову стоит заметить, сделанная качественно в хорошем салоне у приличного мастера, но папу эти аргументы ничуть не успокоили бы, он начал вопить:

– За какие грехи я страдаю? У всех моих друзей уже внуки! У всех моих друзей началась счастливая старость, а я до сих пор не сплю ночей! Что ты мне показала? Что ты мне принесла? Да лучше бы ты принесла в подоле, чем я буду всю жизнь смотреть на этот китч! Где твой художественный вкус? Зачем я водил тебя в Третьяковскую галерею?..

Пока отец читал нотацию, Риммочка умяла третью котлетку, ей заметно полегчало, она ждала, когда на шум проснется мать, и варила кофе. Под кофе она скомплектовала бутерброд и предложила папе кивком головы, рот у Риммочки был занят, она тоже любила голландский сыр с горячим кофе.

– В мое горло не лезет кусок! – причитал отец. – Римма! Прекрати сейчас же жрать и ответь мне прямо… Когда ты выйдешь замуж?

– Пап, – дочь ответила. – Дай мне поесть спокойно, а?

Риммочка завтракала с аппетитом и насмешливо улыбалась, этот вопрос от родного отца она слышала не первый раз.

– Нет, ты ответь мне прямо, когда у меня будут внуки? Тебе уже двадцать семь, твоя мать в это время отдала тебя в школу!

– С шести, – напомнила Риммочка, – с шести. По-моему, вы поторопились. Я так страдала…

Папа вскинул голову и начал звать жену, не обращая совершенно никакого внимания на ранний час, его волнение, осложненное ночным недосыпанием, зашкаливало.

– Она пришла в татуировке! – кричал он жене. – Посмотри на нее! Она хочет плюнуть в лицо родному отцу!

Риммочка улыбалась. Она смотрела на отца точно так же, как в детстве, спокойно и без страха. Риммочка знала, что папа немножко поругается, а потом подарит что-нибудь красивенькое или вкусненькое.

Про то, что ей исполнилось двадцать семь, Риммочка не раз, конечно, слышала, но совершенно не могла понять, что означают эти цифры. Двадцать семь, и что? Кредит какой-то нужно погасить? Спешить куда-то надо срочно? Бежать? Ловить кого-то? Что от нее все ожидают в эти двадцать семь, она не понимала.

Двадцать семь образовались слишком быстро. Она еще помнила свое восемнадцатилетие. День рождения папа закатил в шикарном ресторане и пригласил для Риммочки модного тогда певца, такого сладкого, которого любили маленькие девочки, не помню, как его фамилия… Риммочка была длинненькой, пухленькой сладкой кудряшкой. Ребенок эпохи Возрождения, она просилась просто на роскошные полотна итальянцев. Певец пригласил ее на танец и спел для нее свою лучшую песню. Торт был шикарный, Риммочка радовалась, папа был счастлив. А теперь двадцать семь. И ничего особенно не поменялось в жизни. Даже шмотки Риммочка покупала все те же: спортивные яркие маечки, небрежные джинсы, ботинки на толстой подошве. Все, что на ней моталось со студенческих лет, сейчас натянулось, и выглядело немного комично, как будто пупс подрос, а ползунки на нем остались. Но обаяние! Обаяние с годами только усиливалось.

Маман спокойная, немного сонная, смотрела на мужа так же весело и насмешливо, как Риммочка. Она обняла свою дочь, потрепала ее по загривку и рассмотрела дракона, который ее ничуть не испугал, и все же она, шутя, толкнула Риммочку в лоб.

– Дурища ты моя! Вот хоть и выросла, а все равно дурища! Я ж тебе говорила, папа нас убьет…

– Ты знала! – сообразил он. – Да?! Ты знала, что твоя дочь задумала татуировку, и ничего мне не сказала! И тебя не волнует мое больное сердце? Что я не сплю ночей? Что у моих друзей пошли вторые внуки…

Под эти восклицания Риммочка доела бутерброд, допила чашку кофе и удовлетворенная, порозовевшая, вздохнула.

– Что ты жуешь? Отец рассказывает жизнь, а ты жуешь! А ну-ка подойди сюда, иди сюда ко мне…

Он взял ее за руку, взял за ту самую татуированную руку, взглянул на дракона и бросил, как будто рука была раскаленной. Потом он взял Риммочку за другую руку и подвел в уголок за холодильником, где стояли электронные весы.

– Вот, становись теперь, – кивнул отец. – Поела – становись. Я должен знать всю правду.

Риммочка встала на весы и две секунды, пока колебались электронные цифры, жмурилась, прикусив губу. Когда она открыла глаза, увидела результат и снова с детской шкодливой улыбкой посмотрела на своего отца.

– Девяносто пять! – крикнул он матери. – Ты посмотри, уже девяносто пять, а она все еще не замужем!

Риммочка покраснела, нервозность отца начала потихоньку передаваться и ей.

– Пап, ну хватит, пойдем лучше спать…

– Чего ты тянешь, Римма? – негодовал отец. – Ты что, не понимаешь? Годы уходят! Мои лучшие годы уходят!

– Ах, это твои лучшие годы уходят…

– Да, мои лучшие годы уходят, а ты жуешь и думаешь только о себе! Разве можно весить девяносто пять до свадьбы? Римма, выйди замуж, а потом будешь есть сколько хочешь!

– Это уж как повезет… – усмехнулась маман.

Маман тоже встала на весы и с удивлением заметила:

– Ох, а я вот, кажется, немножко похудела…

– Ты видишь, что она мне говорит? – ругался отец. – Она меня не уважает! Ей нужно думать о будущем, а вместо этого она мне делает татуировки! О чем теперь я должен думать? Что моя дочь дура?

– Что сразу дура?! – вспыхнула Риммочка. – Папа, остановись! Не забивай мне голову своими комплексами!

– А потому что! Умные выходят замуж! А дуры делают татуировки!

– Да сколько можно упрекать одним и тем же! – не выдержала Риммочка. – Когда закончатся все эти твои стоны про мой замуж? Как будто у меня тут очередь из женихов, а я отказываюсь…

Мягкая добрая мама, после хорошего сна готовая к новому дню, который стараниями мужа не сулил ей никаких особенных хлопот, улыбнулась примирительно и обняла их обоих, и дочку, и мужа.

– Дорогой, успокойся… Не расстраивай девочку. Тебе нужны внуки, вот ты и займись, организуй мероприятие. Ты же видишь, мы без тебя не справляемся. Мы без тебя не можем! – заканючила она кокетливо. – Ну вот совсем, совсем мы без тебя никудышные…

Риммочка накуксилась, одернула рукав, прикрывая от отца свою татуировку, и обиженно положила голову на грудь матери.

– Ругает девочку. – Мать начала, как в детстве, жалеть ребенка. – Все килограммы считает… Зачем же нам это нужно? Вот бабушка наша всегда говорила – ешь, пока естся. Она-то после голодовок своих послевоенных, после всех перестроек и кризисов только об одном и мечтала, чтобы у детей все было, чтоб дети горюшка не знали, чтоб отец всегда рядом…

– Вот именно!

Риммочка расправила плечи и с пионерским выражением, то ли в шутку, то ли всерьез продекламировала:

– Возможно, мое детство затянулось. Спорить не берусь. Но разве не об этом мечтали наши деды? И прадеды. Герои наши фронтовики, у которых не было сытого детства? Разве не за это они проливали кровь?!

Папа, схватившись за сердце, ушел в гостиную. Он открыл ноутбук и погрузился в свои раздумья. И это было так чудесно, когда он дома, и выходной, и на душе спокойно. Да, если бы не время, неумолимо убегающее, Римма бы с радостью растянула свое детство еще хоть на десяток лет. Ей было приятно оставаться ребенком, веселой дочкой, о которой всегда позаботится папа. Ей было приятно возвращаться из шумного города в свою комнату, где взбитая мамой подушка, где на полке любимые книжки, и в шифоньере в коробках с обувью припрятана маленькая бутылочка коньяка.

– Пойду посплю, – сказала Риммочка.

Она собралась уж было удалиться, но маман задержала ее на минутку.

– А ну-ка, посмотри на меня…

Маман заглянула дочери в глаза, в самые зрачки, чтобы проверить, расширены они или нет, и, убедившись, что все в порядке, отпустила малышку.

– Где она шлялась? – спросил отец у жены. – Там были кавалеры?

Маман усмехнулась над этим старинным словечком «кавалеры», только ее муж мог его употреблять всерьез. Его правила жизни были из допотопных времен, когда парень, поцеловавший девушку прилюдно, как честный человек, должен был жениться, когда родители ездили свататься… Он искренне не понимал, откуда, почему взялись все эти современные проблемы с устройством семьи, в его времена до двадцати семи лет девушки не гуляли.

Сам он женился поздно по тем, старинным меркам, почти в тридцать лет, а его единственная дочь родилась, когда папе было уже тридцать шесть. Риммочка была долгожданным ребенком, и как тогда говорили, поздним. Долгожданная, поздняя, единственная и обожаемая с рождения. От отца она получала столько любви, что к связям с мужчинами, которые часто у женщин продиктованы простейшей потребностью в защите, она всерьез не относилась. Мужчин она считала забавными игрушками и даже в юном возрасте, несмотря на все эти глупые девичьи мечты о принцах, понимала, что вряд ли на этом свете существует такой принц, который смог бы ее любить точно так же, как папа. За что же обвинять ее в беспечности, когда она всего лишь, как цветок в горшке, жила в тех условиях, которые ей определили? Риммочка пыталась расти, она искала себя, пробовали одно образование, другое, одну работу, третью… Все нормально, девочка в процессе. Зачем вообще заводить эти печальные разговоры про замуж?

Папа начал беспокоиться сразу после того, как лопнул его банк, в котором он трудился ведущим специалистом и одновременно числился акционером. И тут же после крушения он начал жаловаться на сердце и даже согласился пройти какое-то обследование, которое, к счастью, никаких патологий не выявило. Он сказал, что вся его тахикардия и головокружения – всего лишь возрастная паника и усталость. И вот на нервной почве он начал заговаривать о внуках.

К великому разочарованию папы, Риммочка провела ночь на девичнике у подруги, никаких кавалеров там не было – это был первый, по его мнению, страшный минус. А второй страшный минус был в том, что в этих женских компаниях, которые состоят из свободных женщин, как они сами о себе говорят… Да, папа знал прекрасно, что пьют эти свободные женщины на своих девичниках как лошади, ему не раз приходилось забирать свою дочь с таких мероприятий. И конечно, все это его расстраивало.

– Помоги ребеночку, – шептала мама. – Ты видишь, девочка запуталась… Один альфонс, другой какой-то был уж больно худенький… Потом вот Пусика нам привела… Ты бы там поспрашивал…

– Я спрашивал! Я всех опросил! – отвечал отец, не отрываясь от компьютера.

Что он делал? Жена отвлекать не стала и удалилась в кухню готовить обед. И вот как раз к обеду, когда проснулась Риммочка, почуяв запах жареной свининки, и когда она вышла в гостиную, вот тут и стало ясно, чем занимался папа.

Жена накрывала обед. Жаровня, на которой дымилось мясо, была на столе, и папа, что удивительно, не обращал на это никакого внимания, с азартом глядя в монитор.

– Убирай, убирай свою бухгалтерию, – сказала жена. – Хватит работать.

Он не убрал компьютер, и даже наоборот, повернул монитор к своим женщинам и с торжественным видом сказал:

– Вот, дочь моя, выбирай!

И что вы думаете, наслушавшись всех этих многочисленных историй о знакомствах в Интернете, наивный добрый папа просидел все утро в Фейсбуке. Он вышел в Сеть с профайла своей дочери и от ее же имени знакомился с мужчинами. Судя по тому, как быстро он стучал по клавишам, общение протекало стремительно и увлекательно. Как человек аналитического склада, связанный всю жизнь с финансами, ни на какие случайности папа не надеялся. В его действиях была система.

Сначала папа просто отсмотрел профайлы всех друзей своей дочери, и отбирая из них более-менее приличных людей, начал отбирать подходящих парней из круга этих друзей, затем из круга друзей друзей, так что за утро его охват составил приблизительно двести парней, подходящих на роль зятя. Он учитывал территориальный принцип, чтобы удаленность объекта не превышала три сотни километров. И чтобы не терять зря времени и не выглядеть неприлично, он отправил им всем только одно коротенькое слово – Чао. «Чао! Чао! Чао!» – добросовестный папа отстучал двести раз, и получил примерно восемьдесят ответов.

Некоторые отвечали сразу развернуто: «Привет, как дела, скучаем?» Или: «Привет, красавица, мы знакомы?» Папа вышел на второй круг диалога. «Чудесное утро!», «чудесное утро!», «чудесное утро!» – Он отпечатал полсотни раз, даже не глядя в окно, а там вовсю молотил снег с дождем, но настроение было уже весенним, последняя зимняя агония никого не пугала, однако некоторое количество метеозависимых отсеялось, так что на третий круг вышло не более тридцати кандидатов.

Ему ответили разное, от кого-то последовало сразу же предложение о встрече, кто-то моментально перешел на лаконичный съем, некоторые поддержали тему погоды… Папа секунду подумал, и всех их тоже удалил из выборки, скучные зятья его не возбуждали. Тех, кто сразу начал закидывать удочку на секс, он тоже отмел. Не то чтобы из каких-то этических соображений, а просто ему неудобно было флиртовать с молодыми мужиками. Тех, кто делал грубые орфографические ошибки, он тоже сразу удалил. Человек, который пишет «как дила», не может быть отцом его внуков, в этом он не сомневался, но удивление не покидало его еще полдня, и время от времени он сам с собой восклицал:

– Нет, я не понимаю, как можно написать дела через «и»? «Как дила»? Он что, глухой, что ли, совсем?

– Плохи его «дила», – шутила маман, – а ты успокойся, успокойся, ишь ты, какой стал игривый…

– Нет, ну прости меня, родная, я готов смириться даже с «цырком» через ы, но «дила» через «и»? Это конец моей нервной системы!

В результате у папы осталось десять кандидатов, их он с гордостью показал Риммочке.

– Папа! Ну, что ты делаешь? – вспыхнула Риммочка. – Кого ты выбираешь? У тебя же сплошные красавцы! Вот посмотри, этот вообще какой-то плейбой…

– А что такое? – не понял папа. – Он мне нравится…

– Ты что, забыл, какая у тебя слонопотамная дочь? Ты бы уж выбирал мне кого-то постарше, пострашнее, лысеньких, толстеньких… Что ты на красавцев щелкаешь?

– Молчи, Римма! Молчи! Не думай только о себе! Не будь такой эгоисткой! Мне нужны здоровые красивые внуки!

Риммочка покачала головой и села к столу.

– Чем бы дитя ни тешилось… – сказала она матери, вдыхая пряный аромат из жаровни.

Риммочка выбрала себе красивый кусочек, разломила хлеб и, в предвкушении вкусного, вздохнула. Искать женихов по Интернету – занятие бесполезное и устаревшее, она и сама занималась этим сто лет назад, и этот этап поиска пары считала в своей жизни пройденным. Тем более в Фейсбуке.

– Папа, давай обедать, что ты там печатаешь, Фейсбук вообще не предназначен для знакомств, что ты меня позоришь…

Отец, не отрываясь от ноутбука, поднял руку, указывая пальцем:

– Половину! Куда ты столько наложила? Убери сейчас же половину!

– Пусть девочка горячего покушает! – вступилась маман. – И ты давай садись, передохни…

– Пап! Ты что, не чувствуешь, чем пахнет? О-о-о-о! Это же просто мамин шедевр! Это не еда, это живопись! Ван Гог!

– Римма, я прекрасно чувствую, чем пахнет. К концу месяца ты будешь весить центнер!

– А ты давай, быстрее там старайся! – хихикала маман. – Ищи жениха, пока мы все не растолстели!

На невозможный запах мяса, с оттенком хмели-сунели и пряной нотой сушеного зеленого лука, с которым маман непременно жарила мясо, что придавало блюду дачный привкус свежего сена, отец не реагировал. На лице у него было игривое выражение, он явно замутил флирток с одним из претендентов. Облизываясь, папа спешил отстучать сообщение.

– Что ты там пишешь, интересно? – спросила жена. – Что-то стучит все, стучит, как машинистка…

– Я ему рассказываю о родителях. «Мой папа работает в банке, занимается финансовой аналитикой…»

– Ага, – кивнула Риммочка, – только на всякий случай не говори, какой банк. А то, когда вы лопнули, ваши аферы на всю страну показывали.

– Не мешай… – отмахнулся отец и продолжил сам себе диктовать: «Папа работает в банке… У нас квартира в центре… В известном доме… да, да, в том самом… Недалеко от здания правительства… Дедушка получил, он был ректором института…»

– Да! – снова влезла дочь. – Только не забудь припечатать, что мы сдаем эту квартиру, а сами уж три года как съехали на дачу, и неизвестно, когда мы вернемся, потому что долги…

– Римма, не перебивай меня! – вскипел отец. – Я работаю. Ты не видишь?

– Папа, ты дезинформируешь клиента!

Папа ловко стучал по клавишам, поддерживал сразу несколько разговоров и с подозрительной ловкостью менял диалоговые окошки. Наконец он решил передохнуть, прыгнул за стол, аккуратно отрезал маленький кусочек, обмакнул его в соус, прожевал и посмотрел на жену с обязательным «о-о-о-о-о!». В азартном состоянии он ел слишком быстро, что для него было не очень характерно, и даже попросил стопку смородиновой наливки, которая полагалась только по случаю.

– Надеюсь, Пусик ее не высадил?

– Сберегла, сберегла…

Маман налила в красивую рюмочку и спросила с улыбкой:

– Да неужели кто-то на тебя запал?

Папа подорвался к компу, отпечатал что-то краткое и снова сел за стол, потирая руки.

– Все! Один у меня на крючке! Он сказал, что его мама родом из нашего города!

– Хороший знак… – заметила маман.

– И все? – усмехнулась Риммочка. – И ради этого ты нам перебиваешь аппетит?

– Слушай папу! – сказал ей отец. – С папой ты выйдешь замуж не позже месяца. Месяц – максимум, и я начну спокойно спать в своем собственном доме!

– Да, да… – кивала Риммочка. – Вот и дедушка мне тоже обещал. Иди, говорит, на газоинженерный к нам, у нас одни мальчики учатся, замуж выйдешь не позднее третьего курса! Ага! Ну и поперлась я, как дура, газопроводы проектировать! И что? Мальчиков-то было полно, только сначала они на меня как на дуру смотрели, никто не ожидал, что девка в принципе может сдать сопромат. А потом я им понравилась, они меня в свою команду приняли, и стала я для них своим парнем. К мужикам в коллектив, когда попадешь, или проституткой станешь, или тоже в мужика превращаешься.

– Ох, папа, папа… – вздохнула маман. – Так и умер, не погулял на свадьбе.

– Ага! – добавила Риммочка. – И даже квартира его не помогла, и антиквариат не спас меня от холостой жизни. Потому что кругом дикари! Смотрит на картину, лапоть, и не видит в упор, что это ранний Айвазовский!

– Ах, Айвазовский, Айвазовский… – вздохнул отец.

Отец немного повздыхал, припоминая малоизвестный подлинник нашего мариниста, который из-за долгов, увы, пришлось продать.

– Так, хватит о грустном! – сказала маман. – Давайте жениха в гости позовем! Ты приглашай, приглашай, – теперь она уже сама подтолкнула мужа за комп. – А мы уж тут с ним разберемся…

Папа продолжал разговор с тем парнем, который был у него на крючке, одобрительно кивая на поступающие с того берега комплименты. Так, так… «Красавица и умница…» Так, так, так… «Красавица эпохи Возрождения…» Молодец, пацан! В точку попал! Давай еще, давай, давай, давай…

Папа приговаривал, как будто выуживал на берег щуку. И вдруг остановился, с удивлением вытянув губы.

– Римма! – позвал он дочку. – Римма, прекрати есть, иди сюда! Сама отвечай ему, я не знаю, что он от меня хочет!

Риммочка подсела к ноутбуку и сразу вся заулыбалась, пальчиками пухленькими зашевелила и по клавишам, по клавишам… К радости маман, которая почти обиделась, что ее жаркое отошло на второй план, и вообще к радости собравшихся, тот самый парень, которого подцепил отец, предложил встретиться.

– Что делать? – спросила Риммочка. – Соглашаться или нет?

– Ох, вот она! Семнадцатилетняя наша! – усмехнулась маман.

– Стой, стой, стой… – притормозил ее папа, – я должен еще немного подумать.

Риммочка не ожидала от своего отца такой оперативности, она удивлялась и даже немного завидовала этому таланту – вот так вот взять и за одно утро довести переговоры до конкретного свидания. Она, признаться, немного комплексовала из-за своих фотографий, на фейсе у нее висели только подлинники, на себя как на фотомодель она давно рукой махнула, не фотошопилась, да и вообще никогда не старалась выглядеть лучше, чем есть. Кудрявая пампушка в пушистых мехах и в забавной детской шапочке – такое фото висело у нее на профиле. А самое смешное, что и сама, без папы, она не раз флиртовала с парнями в Сети, но близко притягивала либо маньяков, либо ботаников. Этот парень, которого закадрил ее отец, на вид был очень даже интересным. Мужественный, породистый, нос тонкий, узкие глаза и между зубами у него такая же точно щелочка, как у Риммочки. Да, как заметила сразу маман, неуловимое внешнее сходство было.

Папа изучил цепочки друзей кандидата, никакой жены или просто партнерши, которая проклюнулась бы обязательно, не выявил. Проверив, что все чисто, папа согласился на свидание. Они договорились встретиться в субботу, в восемь утра, на площади у центрального автовокзала, куда жених приедет из своего города первым автобусом. Прелестно!

– Папа! Суббота! Восемь утра! – засмеялась Риммочка. – Ты скажи мне, кто попрется в такую рань на свидание? Он приедет автобусом! Это значит, что он должен выехать из своего Говнючинска в пять! Кстати, почему он без машины?

– Римма! – зашумел на нее отец. – Не крути носом! При чем тут машина? Я тебе еще раз говорю: мне не нужен транспорт, мне нужны внуки!

– Ты думаешь, кто-то поедет в пять утра на свидание? С такой сомнительной красавицей, как я? После одного утреннего сеанса переговоров? Папа, ты наивный шестидесятник! Он тебя разводит!

– Так, – ответил папа. – Нам, из нашего Говнючинска, тоже ехать не меньше часа. Завтра в шесть все должны проснуться, – посмотрел он на дочь. – И вот тут вот по стойке «смирно» пить кофе! А то мы с мамой не успеем позавтракать.

– Что значит мы с мамой? – уставилась на него Риммочка.

– То и значит. Мы с мамой тоже едем, нам нужно по магазинам…

– Да, – закивала маман. – Нам нужно выбрать плитку, посмотреть ламинат, ремонт будем делать… А то мы прям чего-то уж совсем пообтрепались.

Семейство Риммочки поселилось на даче, которая, по сути дела, только называлась дачей, на самом же деле это был старый вполне приличный дом, в маленьком райцентре, недалеко от областного города, где все раньше жили и где еще работал отец. Переселение случилось в целях экономии, как уже говорилось, после того, как лопнул банк. Шикарную квартиру в центре пришлось сдавать. Маман смогла устроить это за бешеные, нужно отметить, деньги, скромная тихая маман умела обтяпать выгодное дельце.

Со временем надеялись вернуться в мегаполис, однако вскоре все привыкли к тихой жизни на берегу реки и решили остаться тут навсегда. Рыбка, банька, огородик – об этом, оказывается, мечтал папа. И внуки! Рыбка, банька, огородик и внуки. И еще самогон на смородине, который он будет варить вместе с будущим зятем.

В общем, Риммочка в шесть утра была уже на ногах и волновалась, заедая свой девичий стресс голландским сыром.

Она, как и любая женщина, не знала, что надеть. Одно ей было мало, другое тоже мало. С прической караул, черные кудряшки без укладки не хотели ложиться, она замотала их кое-как на затылке и кинулась рисовать лицо.

– Подойди ко мне! – позвал отец. – Я хочу видеть все свои шансы.

Он оглядел дочь таким профессиональным взглядом риелтора, как они обычно глядят на вторичное жилье, прикидывая, сколько нужно туда еще вбухать.

Риммочка вытянула руки по швам. Тонкий трикотажный блейзер сразу выдал все проблемы рельефа. Джинсы сползали с круглых боков, ремень широкой горизонталью подчеркивал отсутствие талии, но было уже некогда.

Норковое манто, которое маман накинула Риммочке на плечи, положение не спасло, манто было слишком коротким и болталось глупой пелеринкой в проблемной зоне.

Папа сурово молчал. Риммочка покраснела и захныкала:

– Ну, все! Я – корова! Я ему не понравлюсь! Я вообще никуда не поеду! Вам надо внуков, вы и езжайте!

– Не придирайся к девочке, – пропела безмятежная маман. – В женщине главное – глаза и добрая обаятельная улыбка…

Папа сощурился и повел себя как настоящий полководец. Он поднял руку и скомандовал дочери:

– А ну-ка, быстро!.. Надевай все золото!

У Риммочки было что надеть, в хорошие времена папа баловал своих женщин. Сапфиры и бриллианты удачно завершили образ. В дорогу взяли пакет сдобных сухариков и всей семьей хрустели до самого автовокзала.

В назначенное время папа притормозил у вокзала, он выбрал точку с обзором площадки, куда подходили междугородные автобусы. Через пять минут автобус из райцентра, который находился в трех сотнях километров, подъехал, пассажиры начали спускаться. Риммочка отвернулась, снова захныкала, что все это шутка, что никто не приедет, но вдруг в дверях автобуса показался тот самый парень, которого приманил папа, и все семейство устремило взоры. Из автобуса вышел красавец-мужчина, он был в длинном синем пальто, полы этого шикарного пальто эффектно отбрасывал ветер, открывая стройные крепкие ноги в высоких солдатских ботинках, на голове у красавца был чегеваровский берет. Он вышел из толпы и огляделся.

– Да-а-а-а… – оценила маман.

Папа удовлетворенно хмыкнул. Риммочка схватила последний сухарик и забеспокоилась.

– И о чем я буду с ним разговаривать?

– Вот это, дочь, забота не твоя, – сказал ей папа, – если бы на свиданиях нужно было разговаривать, я бы лучше сам вместо тебя сходил на свидание.

– Иди, иди, – подтолкнула маман. – Пусть он сам разговаривает, сам приехал, пусть сам и разговаривает…

– Что, все? – испугалась Риммочка. – Что, прямо сейчас идти?

– А зачем мы приехали сюда в такую рань? Сухариков погрызть?

Риммочка вышла, отряхнула крошки с норковой шубки. Обычно девушки в таких ситуациях, на старте, втягивают живот и выставляют грудь вперед. Риммочка живот не втягивала, он ее не беспокоил, вперед она выставила лоб, и так… с легким козьим наклоном головы… двинулась в сторону объекта.

– Мы рядом! – крикнул папа. – Если что – телефонируй.

– Смотри ему в глаза, – напомнила маман. – Контакт глазами! Не забудь…

Риммочка растянула свою самую детскую, самую добрую улыбку и понесла ее навстречу незнакомцу, заплетая ногами, как медвежонок. И все же под утренними лучами почти уже совсем весеннего солнца она была очень даже мила и вся сияла, блестели ее волосы, блестели меха, бриллианты, и, конечно же, ее глаза блестели тоже.

– Приффет… – сказала Риммочка и посмотрела незнакомцу в глаза. – Я думала, ты не приедешь. В такую рань…

Красавец рассмеялся и, раскрыв объятия, шагнул навстречу своему счастью. Он улыбался точно так же, как Риммочка, как будто одна мама их обучала. И голову ломать никому не пришлось по поводу темы для разговора. Что тут думать? В восемь утра, после раннего пробуждения, первым делом, конечно же, нужно было позавтракать.

Че Гевара повел Риммочку в самую лучшую кофейню. Заказали хачапури со стопкой настоящей чачи, которую подавали только в этой грузинской кофейне. И чашку кофе. Риммочка успокоилась. От папы пришло СМС. «Ну как?» – спросил папа. Риммочка ответила: «Едим».

Ей ничего не нужно было говорить, незнакомец умел все, что нужно для душевной беседы с женщиной. За ручку взять, под спинку придержать, подставить стульчик, вино налить, со щечки крошечку смахнуть… И чмокнуть, легко, непринужденно. Вместе они смотрелись неплохо. Очень даже неплохо. Он в своем синем пальто, она вся в мехах и бриллиантах. Улыбки, духи, легкий смешок – они были похожи на пару артистов, которые вышли в утренний город после ночного концерта. Фотография получилась хорошая, папа старался, наводил, наводил, увеличивал издалека, чтобы молодые его не заметили.

Город был пуст и спокоен. Центральный проспект перекрыли, и, как в старых фильмах, где улицы еще не перегружены автомобилями, возле почты стояло всего две машины. В одной из них сидели родители. Папа вышел тихонько, покрутился возле табачного киоска, где проходили молодые, старался подслушать, о чем они говорят, но слишком близко приближаться не рискнул.

– …она меня выгнала, дала мне под зад коленом…

– …и у нас была драка, он мне синяк поставил, а маман ему всю рожу расцарапала…

Анекдотики про бывших – тоже повод посмеяться. Да и какая разница, о чем говорить? Совсем не важно, что мы говорим, о чем мы пишем, что нам сообщают в новостях… Ведь что ни сообщи, о чем ни напиши – мы все уже об этом слышали когда-то от кого-то, читали, видели, припоминаем… И нет такого анекдота, которым можно кого-то удивить. Но мы смеемся, мы болтаем с наслаждением, потому что для приятной беседы самое главное – интонация и настроение.

Настроение было чудесное, солнце светило, ветер утих, лужи таяли, льдинки блестели… Оба оказались любимыми, избалованными детьми, инфантильными, но при этом спокойными и добрыми. Купили воздушные шарики, купили розу у старушки, потерли медный нос у памятника доброй собаке, почитали театральные афиши, зашли на выставку картин, посмеялись. Риммочка вспомнила раннего Айвазовского, а тут и время подошло к обеду. Красавец повел Риммочку в дорогой ресторан на набережной у белого собора.

Риммочка часто бывала там с папой, пока не лопнул банк. Из ресторана открывался прекрасный вид на реку. Набережная, широкий поворот русла, громадина белого храма, вокруг дорогие машины, и сразу несколько свадеб, невесты мерзнут, их голые плечи прикрыты мехами, и там, на парковке среди брачных кортежей притаилась машина родителей. Маман протиснулась в чужую свадьбу, получила бокал шампанского, проглотила конфетку. Она кричала с толпой гостей: «За молодых! За молодых!» Мимо проплыл поднос с закусками, она ловко сняла с него бутербродик с икрой и утащила в машину папе.

У молодых в ресторане звучала приятная музыка, по столикам гуляла девушка с корзиной роз, Риммочка с Че Геварой листали меню, их макушки тянулись друг к другу, как молодые одуванчики. И снова с аппетитом кушали, прогулка поспособствовала. Заказали фирменную солянку, по рюмке водки, а потом бутылочку вина и телячьи стейки. На десерт? На десерт был прекрасный брусничный пирог. Горячий пирог, на котором плавилось мороженое, запивали холодным шампанским. А в это время папа грузил в багажник клей для плитки и на ходу жевал кусок случайной пиццы, неприятной до крайности. Он даже удивился, как же можно сделать такую отвратительную пиццу?

– Да, пицца мерзостная, – согласилась маман.

– Как они это смогли? – Бедный папа жевал эту дрянь и удивлялся: – Ведь это нужно еще постараться так испоганить кусок простого теста! Вот ты специально захочешь сделать такую дрянь – так не получится!

«Как дела?» – спросил он у дочери. «Папа, пора сматываться, – быстро отпечатала Риммочка. – Невозможно столько жрать за чужой счет». «Ешь, пока естся», – отпечатал папа старинное бабушкино изречение.

Веселая жаркая Риммочка вышла из ресторана почти влюбленной и необычайно уверенной в себе. Красавец сообщил ей, что обожает полненьких и что его бывшая весила сто двадцать. Риммочка порхала по городу как птичка, а когда стемнело и нужно было думать про такси и про дальнейшую программу, совершенно неожиданно на перекрестке показалась папина машина. Маман стояла рядом и, как старый зазывала, махала рукой.

– Сюда! Сюда! Уж теперь мы его не отпустим…

Зачем отпускать, ведь завтра выходной. И все поехали на дачу. А там чаек и смородиновая. Сели к камину смотреть какой-то праздничный концерт, и никто не мог поверить, что это действительно концерт со старыми знакомыми артистами, а не какая-то уродливая пародия. Все певцы откровенно халтурили и пели такую странную скучную муть, что папа отказывался верить, что это все всерьез. Когда безвкусица достигла апогея, стало так смешно, что все семейство заливалось нервным смехом. И когда всеми ранее любимая блондинка вдруг запрыгала с корзиночкой по сцене, как Красная Шапочка, все взорвались так, что животы от хохота болели. И папа долго рассуждал, что люди перестали отличать добро от зла, соленое от сладкого, и куда вообще катится этот мир, и как же приятно спрятаться дома, где есть камин… Маман подкидывала на стол блинцов, блинцы макали в малиновое варенье… Ах! Нам бы с вами, да на такие посиделки.

Утром была прогулка на лыжах, после лыж баня, после бани шашлык. И было ясно, что в воскресенье уезжать тем более не стоит из такого гостеприимного дома, да и зачем, ведь у Риммочки через неделю день рождения.

Всю неделю кандидат в зятья делал ремонт в ее спальне. На работе его никто не хватился, да и работы у него особенно никакой и не было, а руки были золотые, так что он сделал ей спаленку, и это был его подарок Риммочке ко дню рождения. И ничего, что денег у него не было, что все последнее он потратил на прогулку и на рестораны, зато он был свободен и расслаблен. Маман за честное признание поцеловала его в макушку и назвала сынком.

– Сынок! Ты не волнуйся. Мы устроим тебя в пожарники и научим брать взятки!

– А вы умеете брать взятки? – спросил сынок. – У вас есть опыт?

– У нас есть опыт взятки давать, – усмехнулась Риммочка.

– Ах, что там трудного такого? – рассуждала маман. – Прошелся по городу, в каждом магазине выключатель проверил, спросил чего-нибудь… «Какая у вас длина шнура от холодильника?» – и все, они тебе сами в карман накидают.

Вот так легко и счастливо все разрешилось. Папа купил Риммочке сразу два свадебных платья. Его друзья понадарили молодым кучу денег и гору золота. Невесту и жениха прямо на стульях подняли и кружили по залу под веселую музыку, они сидели на стульях, как на тронах, и танцевали над головами гостей, размахивая руками.

Нашлись, конечно, скептики. Появилась какая-то дальняя родственница, начала задавать неприятные вопросы. У жениха нет работы, нет приличного образования, а папа не вечный, если вдруг что случится с папой…

Злую колдунью взяла на себя маман:

– Ох, и не говорите, дорогая моя! Один у нас отец-то тянет всех нас на своем горбу. Вон свадьбу какую отгрохал, а все расходы, страшные расходы! Займите денег, душечка! Вы так о нем беспокоитесь. Займите, милая! Тысчонок пятьдесят у вас, я знаю, всегда найдется…

Ведьму тотчас же сдуло. И больше уже никто не портил настроение.

И вы не беспокойтесь даже, я эту историю начинала не для того, чтобы в конце веселую свадьбу превратить в похороны. Нет, нет, нет, книжка про замуж обязательно должна закончиться веселой и счастливой свадьбой. Я рассказала вам эту простую историю, чтобы снять напряжение, это постоянное напряжение, в котором находятся родители незамужних красавиц и сами красавицы. Посмотрите на папу, похлопайте папе. Какая легкая рука, как ловко он все это провернул и получил свою желанную награду – маленькую толстенькую внучку с такими же кудряшками, как в детстве были у Риммочки. Да, папу мучила тахикардийка, головокружения, но ничего с ним страшного не приключилось, потому что он добрый, добрые люди должны жить долго.

И на прощанье!

Эту книжку я писала очень быстро, видимо, само название – «Замуж срочно» – меня подгоняло. Срочно! Срочно… Я тоже как будто попала в этот поток женщин, которые бегут за семейным счастьем, и у меня постоянно было чувство, что я опаздываю, что все уже там, а я куда-то не успеваю.

В таком же ажиотаже находились герои этой книжки, девушки все время мне звонили, спрашивали, ну как там? Ну, сколько еще? Когда дашь почитать? Попутно они вспоминали дополнительные подробности, им казалось, я что-то могу упустить.

Самую приятную новость сообщила Кармен. Она опять пришла к нам в магазин, спросила, нет ли у нас на примете приличной гостиницы для собак, чтобы спокойно оставить свою чихуашку на пару недель.

– Гастроли? Отпуск? – спрашиваю.

– Свадьба! – завизжала Кармен. – У меня будет настоящая свадьба, с платьем, с гостями, все как у людей. Только собаку в Ереван тащить не хочется…

– Как Ереван? – я немного удивилась. – Как тебя занесло в Армению?

– Очень просто, – говорит, – у меня там свекровь… Моя несостоявшаяся свекровь… Ну, короче, это отдельная история.

Оказывается, у Кармен однажды был нормальный парень. А то я уж подумала, что у нее бесконечная череда романов с приспособленцами. Правда, это было давно, когда ей было всего восемнадцать лет.

– Это была моя трагическая любовь, – сказала Кармен. – Вот после этого и началась неразбериха в личной жизни…

Многие женщины придумывают себе любовь, высекают себе эту любовь из прошлых эпизодов, особенно если они заканчивались трагично. Тот первый парень у Кармен погиб, и я решила, что она тоже придумала миф, которым потом объясняла все свои дальнейшие неудачи в любви.

Идеализация утраченных отношений – так про это говорят умные психологи. Так вот, если вкратце, Кармен было восемнадцать, родители считали, что замуж еще рано, к тому же их смущала национальность парня – армянин. Армян в наш город после войны на Кавказе приехало много, и мальчик был как раз из семьи «понаехавших». Родители все время повторяли Кармен: «Осторожно!»

– Он был хороший… – улыбнулась она. – Маленький такой, шустрый… Всегда ко мне то с цветком, то с конфеткой… Вечно тянет куда-то, у него машина была, мы катались по городу, на речку, на танцы… Отец его крутил какой-то бизнес, не совсем понятный, что-то с деньгами, какие-то деньги давал в долг… Нормальные были родители, я им сразу понравилась. И маме тоже, обычно мамы все в штыки, а эта адекватная была. Кормила все время меня всякими вкусностями, у нее был пункт на кухне. Спокойная такая. Муж вечно где-то у нее мотается, она ему ни слова никогда! Только один раз на дверь повесила объявление: «После двенадцати вход воспрещен». Ну и мама мне говорила, что и у меня с их сыном такая же будет схема. Что это он только сейчас весь за мной, а после свадьбы все, его дома не будет… В общем, он приехал к моим, с цветами, с кольцом, предложение сделал… Но мама сказала, что нужно подумать, что спешить рановато… Договорились, что его родители приедут через пару дней. И тут отец его отправил с поручением, срочно какие-то деньги отвезти. Он спешил, конечно, хотел сгонять и к вечеру вернуться, чтобы мы погуляли… Он ездил быстро, а у нас дороги… Скорость была то ли сто восемьдесят, то ли двести… В общем, он так разбился, что хоронить особо было нечего. Я маленькая еще совсем, у меня дикий стресс, истерика… Мать его мне помогала успокоиться, разговаривала со мной. Они еще некоторое время жили у нас в городе, я в гости заходила, а потом в Ереван вернулись. Мы до сих пор с мамой переписываемся, иногда. Она в гости звала, но я все как-то…

И тут появился повод. У Кармен была проблема, нужно было куда-то вывезти свой коллектив с новой программой, которую они так неудачно представили в своем городе. Она просматривала места и даты всевозможных фестивалей, которые могли бы ей подойти, и как-то само собой получилось, что она выбрала Ереван и повезла своих девочек на фестиваль детских танцевальных коллективов.

– Ты же знаешь, сколько сил я вбухала в эту программу… – объясняла она. – Мне нужно было ее катать. Чтобы девочки интерес не потеряли, а то закиснут – все, разбегутся сразу. И вдруг смотрю – фестиваль в Ереване… Опа, думаю, и в гости заскочу, и выступить сможем.

И там, в фойе концертного зала, где проходило мероприятие, она увидела своего будущего мужа. Парень оказался таким же, как Кармен, педагогом, у него тоже была своя детская студия, в фойе они репетировали. Еще без костюмов, просто в джинсах и в майках, горячие мальчики делали что-то среднее между брейком и народным танцем. Кармен сидела в буфете, она привела своих девочек перекусить.

– Пью чай, смотрю, пацан танцует обалденно… И тут у меня сразу какие-то идеи пошли, а что, думаю, если взять армянские движения и с нашими, с русскими в один танец объединить… Ну, я не выдержала и сразу к ним рванула танцевать. Все! Теперь будем вместе работать! Не зря я, получается, два года свое шоу ставила!

– Ну и?.. – спросила я у Кармен, точно так же, как одна моя подруга-психолог всегда в конце приема спрашивает. – Ну и?

– Что?.. – улыбалась Кармен. – Что тебе еще от меня надо? Уже и так тебе всю душу вывернула…

– Сейчас должен быть совет от Кармен, – подсказываю. – От меня все ждут каких-то умных мыслей и советов…

– А-а-а-а… Да пожалуйста!

Чтобы встретить своего человека, нужно делать свое дело, двигаться в своем направлении и тратить деньги на свое развитие. Если будешь отвлекаться на случайных людей, начнешь решать их проблемы, оплачивать их расходы – ты просто рассыплешься, а потом все равно окажется, что ты никому не нужна.

– Браво, Кармен! – Я ей похлопала, и мы попрощались.

Совсем не ожидала получить звонок от Арчи. Мужчинам вроде бы все наши «замужи» не интересны, хотя выходим-то мы замуж именно за них. Арчи узнал, что я пишу эту книжку, и позвонил. Он иногда вспоминал свой роман с Лолой и думал, что же между ними произошло. Ведь им было приятно друг с другом целых три года, почему же они так легко разошлись. А самое главное, Арчи не мог до конца понять, почему он на ней не женился.

– Я дошел до истины… – усмехнулся Арчи. – Да, не прошло и три года. Точнее прошло уже пятнадцать.

– Уже пятнадцать!

– Да… Ты знаешь, дело в том, что Лола никогда не верила, что кто-то может ее полюбить. В принципе, она эту возможность отсекала. Почему у нее это было, откуда, я не знаю. В моем случае, может быть, и я немного виноват, я все время третировал ее за толстую попу, за бедра, все время таскал в спортзал, никогда не говорил ей, что она очаровательная…

– Ага, я помню…

– Не зря! Не зря, ты видела ее фото? Она сейчас в прекрасной форме! Прошло пятнадцать лет, она вообще не растолстела.

– Ладно. А не женился-то чего?

– Так вот поэтому… Она не верила, что кто-то ее полюбит по-настоящему, и поэтому никогда до конца не открывалась. Это, наверно, потому что она очень умная девушка была. Она не могла быть доверчивой как дурочка. Помнишь, она всегда падала ко мне в руки спиной? Это она специально тренировалась, у нее такое упражнение было на доверие. Она падать научилась, но мозги не поменяла. А я всегда хотел, чтоб девушка мне доверяла просто так, пусть по глупости, но на все сто. С Лолой я понимал, что она не до конца моя, не чувствовал себя уверенно…

– Ну и?

– Ну и! Что ну и? Поэтому я на ней и не женился. Отсюда вывод. Если женщина хочет, чтобы ее взяли замуж, пусть учится отдаваться.

– Арчи, – я хотела получить от него практичный совет, – у нас не эротика, у нас книжка с намеком на психологию…

– Тогда я не знаю. Тогда спроси Лолу, я в ваших женских делах ничего не понимаю.

Мы позвонили Лоле. Она поняла, что мы хотим от нее услышать, и рассмеялась.

– Кого ты слушаешь? Умник нашелся! Ты послушай, что он говорит! Три года встречался с девкой и мог бы дальше с удовольствием без всяких обязательств ее дурачить.

– Тогда давай совет, для девушек.

– Простейший совет…

Надо замуж? Спроси своего парня, готов он на тебе жениться прямо сейчас? Если не хочет – нужно расставаться, на тех, кто сомневается, время тратить нельзя, иначе растолстеешь и заработаешь невроз.

– Ты слышал? – я спросила Арчи.

– Она в своем репертуаре… – Он улыбнулся и с облегчением выдохнул. – Вот. А вы хотели, чтобы я женился… на этом танке.

Лола спешила, она была где-то в Испании в это время, ее ждали экскурсии. А мы еще немного полистали ее австралийские фото.

Дочка-балерина, сын-каратист, муж со штангой, кенгуру, дикобразы и Лола на фоне знаменитой сиднейской оперы, красивая, но немного грустная.

Там же, в Сети, я нашла Надин, секретаря нашего факультета. Она обозначилась в маленьком местечке своей горной страны. На странице у нее была выложена свадьба, свадьба ее сына, и я полистала минут десять свадебной хроники.

Традиции за это время немного смягчились, теперь невесте разрешили сидеть вместе с гостями, но не за одним столом, а рядышком, для жениха и невесты отвели отдельный столик. И это был большой прогресс. Невеста, полненькая, скромная, все так же опускала очи долу, боялась посмотреть на свою свекровь, на добрую Надин. Вид у невесты был, по традиции, испуганный и виноватый, но однажды Надин ей подмигнула, и она, прикрываясь фатой, улыбнулась. В новой роли хозяйки и свекрови Надин выглядела важной, как гордая птичка, и даже отдавала какие-то распоряжения на пороге мечети. Там выполняли ритуал с бараном. Барана закололи на пороге, невеста наступила на мертвую тушу… Зачем этот баран? Кого он символизирует? Я не знаю. И даже сейчас не хочется метаться, выяснять смысл этого жертвоприношения. Раз люди делают – значит, им надо, значит, они уверены, что в семейной жизни им этот баран как-то поможет.

Потом пошли танцы… Надин плясала среди гостей, в черном платье, в черных ловких сапожках, маленькая, быстрая, она подпрыгивала, а юбка у нее тряслась так смешно, как будто ее из нее вытряхивали, как мешок картошки. В руке у нее был баллончик с искусственным снегом, она распускала этот снег над головой. Мужчины кидали деньги, а она распускала снег. Мне показалось, что она была счастлива, хотя рукава у нее были длинные.

Я не стала ей звонить, просто вспомнила ее старый совет. Когда студентки прибегали к ней поплакаться про несчастную любовь, когда жаловались, что какой-то Вася не берет замуж, она всегда говорила одно и то же:

Не спешите! Особенно, если вам обещают все и сразу.

На кофе заскочила Аннушка. Ей было некогда, ребенка оставила с отцом, зашла буквально на минуту.

– Ну что, – спросила. – Ты все пашешь? В смысле пишешь? А у меня есть новости… Наша жена, наша бывшая жена, усыновила двух детей. Вот так вот, красота спасет мир, я это всегда говорила. А то гляжу, чего это она все время на моей странице, чего она высматривает по два раза в день… А в гости не заходит. Каждый раз, когда она в городе, я приглашаю – не хочет. И вдруг приходит вместе со своим таксистом, и вот это все нам рассказывают про усыновление, счастливые такие… Ей не давали детей по возрасту, комиссия сказала, шестой десяток, какие вам дети? А у нее таксист-то молодой! Вот они и обдетились. Теперь к себе зовут на море. Ты помнишь, у нее гостиница? И вот я думаю, поехать или нет? Может, съездить? Поживем немножко, как настоящая шведская семья?

Совет от Аннушки:

В зрелых отношениях нет понятия любовь – нелюбовь, есть понятие – генерация чувства. Ведите себя так, как будто уже любите, и тогда любовь к вам обязательно придет.

Под вечер позвонила Риммочка, спросила:

– Хочешь анекдот?

Я говорю, хочу, конечно, а она и сообщает:

– Мужа моего посадили. – И смеется: – За взятки!

Дело в том, что отца своих внуков добрый папа действительно устроил в пожарную охрану. Маман научила его, как зарабатывать. Приходишь, спрашиваешь, где тут у вас выключатель, какая у вас длина шнура холодильника, где табличка «Выход»… И все, больше делать ничего не надо, люди сами кладут тебе деньги в карман. Так все и получилось. Но вышло настоящее недоразумение. В один магазин молодой пожарник заходил слишком часто. Не ради денег, в том-то и дело, а просто этот магазин был рядом с домом, он покупал там мороженое. Хозяин магазина, опасаясь проверки, сам пихал ему деньги. И вдруг однажды в кармане оказались меченые купюры.

– Так смешно получилось, – рассказала мне Риммочка. – Но мы не теряем присутствия духа! Папа нашел хорошего адвоката.

Риммочка была немного расстроена, но смотрела вперед с оптимизмом. Главное ее муж уже сделал – кудрявенькая внучка для папы родилась.

Совет от Риммочки:

Без комплексов! Замуж надо выходить с убеждением, что ты самая любимая и самая красивая.

Профессор Вероника, сторонница теории, что в жизни все решает судьба, очень волновалась, что я не смогу хорошо доказать эту ее гипотезу. Она помнила мое студенческое разгильдяйство и поэтому волновалась, вдруг я что-то важное снова пропущу.

– Соня, – она мне сказала, – мне кажется, мы не совсем договорились, мы не раскрыли тему.

– Да почему же? – говорю ей. – Все поняла. Выйти замуж – такое загадочное дело, тут хоть на пальму лезь, а если не судьба, то все равно ничего не получится.

– Смеешься, – кивнула она. – Ты еще сомневаешься, я об этом подумала. Поэтому, чтобы укрепить статистику, я тебе подготовила еще один случай, моего первого замужества. Здесь тоже свою роль сыграла судьба.

Я получила от Вероники письмо, в котором она рассказала, как вышла замуж, свой самый первый замуж, и снова срочно. Письмо веселенькое, вот оно.

«Выйти замуж оказалось для меня самым трудным делом. Все мои однокурсницы к пятому курсу уже обзавелись мужьями и кругленькими животиками. А я вроде вся в кавалерах, в любви, в слезах, а все на выданье. Уже и годы пролетели немалые, мне исполнилось тридцать девять, а я все никак не могла понять, почему мои кавалеры от пылкой любви устают и женятся на других. Вот, значит, так и живу – умная, красивая, да несчастливая в личной жизни.

Я поменяла специальность, из физика сделалась лириком, из скучного НИИ перешла в молодежную газету. Журналистская работа не давала скучать-страдать – я все время занималась какими-то организационными делами, куда-то спешила, вступала в разные сообщества (ни компьютеров, ни тем более Интернета тогда не было и в помине). И вот обозначилась дата – 20 лет выпуска нашего физтеха. Позвонили однокурсники, естественно, я занялась подготовкой, придумала сценарий и все прочее. Как человеку публичному, мне поручили (собственно, это просто подразумевалось) быть ведущей на этом празднике.

И вот я стою в огромной аудитории-амфитеатре, в кругу наших бывших преподавателей, в руках у меня микрофон… И тут открывается дверь, и входит один наш товарищ, я смотрю на него и говорю так строго: «Вася, опять ты опаздываешь!» Народ улыбается, всем весело. Через какое-то время снова открывается дверь, и появляется мужчина – высокий, стройный (это я сразу отметила, мой высокий рост очень ограничивал выбор, ведь русские мужчины не слишком рослые, а этот – выше ста восьмидесяти, я его сразу засекла). Интересно, что я ничего не смогла сказать, как-то он не вызвал у меня никакой шутливой реплики.

После торжественной части по программе был ресторан. Возле меня увивался мой бывший ухажер. Он так «интеллектуально» соблазнил меня на втором курсе, а на пятом женился на девочке с РГФ, именно к ним и переметнулись многие физики.

Вечер близился к концу. Тогда рестораны закрывались в одиннадцать часов, и нас всех «попросили». Мы, опьяненные воспоминаниями юности, размякшие от ощущения студенческого братства, подогретого спиртным и танцами, не хотели расходиться. А что делать? «Пойдемте к реке!» – предложила я, но тут подбегает мой одногруппник и говорит: «Вон тот парень, его зовут Валера, говорит, что надо идти в скверик за обкомом». И что со мной произошло, не знаю, обычно я настаивала на своем, а тут – издаю клич каманчей, буквально: «Все – за Валерой!», и мы двигаемся колонной за ним, как за горящим сердцем Данко. Кстати, на курсе нас было около 300 человек, мы знали в основном тех, кто на нашей специальности, поэтому я совершенно не помнила его.

Валера оказался запасливым. Мы начали такие молодцеватые игры – кто во что горазд: расскажи анекдот, изобрази что-то и получи «награду» от Валеры. А он девочкам наливал из бутылки из правого кармана, а мальчикам – из левого. Всеобщему восторгу, казалось, не будет конца. Но время шло, народ начал расходиться.

Многие приехали из других городов. Так, в моей квартире уже были две однокурсницы, дорогу они знали и выдвинулись без меня. В какой-то момент Валера оказался рядом, заметьте, я до этого не обмолвилась с ним ни словом! А тут вдруг ткнула в него пальцем и спрашиваю: «Тебе куда?» «А мне все равно», – ответил он. Я подумала, что ему негде ночевать, сразу в уме прикинула: «Ага, в одной комнате Рая и Наташа, в другой – я, а в третьей – пустой диван», – и говорю: «Тогда со мной!» И мы пошли.

Народ разошелся. В сквере обкома мы остались одни, состояние было просто волшебное – молодость, дружба, любовь, студенческое братство – все в одном флаконе, мы смеемся, как дети, безо всякой причины, и тут он меня обнял и поцеловал…

«Зачем?! – негодовала я. – Ты все испортил!» Но то, что он произнес в следующий момент, меня совершенно ошеломило. «Я прошел мимо двух жен и не хочу пройти мимо третьей…» Вот это слово – «жена», меня сразу отрезвило. Ключевое слово! «Смотри, – продолжал он, – у меня нет жены, и ее не надо куда-то отодвигать, и у меня также нет живота…» Вот с этого момента мы всю дорогу смеялись, как ненормальные, а придя ко мне, пошли на кухню и почувствовали легкий голод, который утолили молоком и хлебом, при этом нас все время бил нервный смех. Я все еще находилась под гипнозом этого заветного слова «жена», которое никогда не было связано именно со мной.

А потом – ну что, потом он предложил «отдохнуть». «А почему бы и не отдохнуть после таких волнений», – подумала я. Хотя это было совершенно против моих правил – «отдыхать» во время первой встречи.

Конечно, нам всем было мало одного дня для погружения в юные студенческие годы, и мы договорились на следующий день поехать на природу. Собрались в том же сквере, скинулись, и народ, приметивший, что мы с Валерой пришли вместе, делегировал нас на рынок за продуктами. Нам просто дали возможность заняться общим делом, что было очень кстати. На рынке в какой-то момент я Валеру потеряла из виду, и вдруг мне стало страшно, как будто от меня что-то оторвали. Но вот он появился, и мы пошли к нашей компании, по-семейному нагруженные сумками.

Стоял теплый, солнечный майский день, нам было весело, мы бесшабашно дурачились – в общем, все как обычно. Но вот пришла пора расходиться по домам. Валера задержал меня, опять предложил «отдохнуть». Все было очень романтично: садится солнце, воздух свежий теплый, зеленые молодые листочки…

Дальнейшие детали неинтересны, все сосредоточилось именно в этих двух днях. Скажу только, что они продлились еще почти 10 лет. Я была безмерно счастлива! Я летала! Несколько лет не могла привыкнуть к тому, что это вожделенное слово «жена» относится именно ко мне. Слишком долго, почти двадцать лет оно означало каких-то других женщин, часто соперниц, а тут вдруг – здрасте! Я тоже стала женой.

Я точно знаю, что, если бы мы познакомились при других обстоятельствах, стали бы встречаться, и мне пришлось бы что-то специально делать, чтобы выйти за него, стараться, соблазнять – у нас бы ничего не получилось, как у меня не получалось со всеми другими. Да здравствует ее величество Судьба!

Совет от старой черепахи:

Принц на белом коне иногда опаздывает. Он может скакать к вам лет двадцать, только не вздумайте его ждать!

Гуляйте, путешествуйте, работайте, рожайте, встречайтесь с интересными людьми, делайте какие угодно глупости, только не ждите свою судьбу. Судьба не любит тех, кто ждет ее дома, она готовит свои сюрпризы тем, кто отправился в путь.

Content

Соня Дивицкая
Замуж срочно!

Предисловие для настроения

Чихуа-хуа-хуа

1

2

3

4

Утечка кадров

1

2

3

4

Очень хороший вариант

1

2

3

4

5

6

Танец невесты

1

2

3

Кольцо

Добрый папа

И на прощанье!