Дарья Кожевникова

Охота на лесную нимфу

© Кожевникова Д. С., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Оформление серии А. Саукова

Иллюстрация на обложке Ф. Барбышева

1

Женька проснулась до сигнала будильника. Скосив глаза на циферблат, вытянулась под одеялом, наслаждаясь теплом и последними, а оттого самыми драгоценными минутами покоя. Собаки уже проснулись и выползли со своих мест и теперь лежали на полу перед кроватью, не сводя с Женьки глаз. Маленький бело-рыжий Тяпа, такой же бесхвостый, как и беспородный, массивный Туман, серая кавказская овчарка. Женька оглядела их сквозь опущенные ресницы, не давая знать, что проснулась. Иначе оба сразу вскочат и подбегут к кровати. Тяпа встанет на задние лапы, часто виляя обрубком хвоста и своеобразно покряхтывая. А Туман будет вилять хвостом не спеша и солидно, а еще начнет тыкать Женьку носом — он и на всех четырех лапах выше ее кровати. Их обоих можно понять: ведь для Женьки скоро начнется рабочий день, а для них обоих — прогулка, поэтому у них с хозяйкой совершенно разное отношение к последним спокойным минутам, предшествующим звону будильника. Они ждали, когда этот непонятный им механизм своим громким сигналом разделит утро на «до» и «после» так же, как Женька этого не хотела. Но он все-таки запищал, этот чертов предмет, разгоняя в доме тишину, вспугивая покой и восстанавливая в своих правах гнет повседневной рутины. Только что у Женьки было право выбора: она могла встать, а могла еще и валяться. А теперь железное слово «надо» уже диктует ей, как поступать. Надо вставать. Надо кормить собак. И надо идти на работу. Поеживаясь, Женька села, спустила ноги с кровати. Собаки тут же вскочили, призывно глядя на нее и словно бы спрашивая, как же она может медлить в предвкушении такого чудесного дня.

— Мне бы ваши заботы, — проворчала Женька и поплелась на кухню разогревать им завтрак. Жила она в маленьком служебном домике, ютившемся недалеко от ограды, в уголке обширного парка, окружающего дом отдыха «Лесное озеро». Всего две небольшие, почти кукольные смежные комнаты и кухонька, но зато какая красота за окном! Женька отодвинула занавеску. Озеро было уже за оградой парка, но из кухонного окна его можно было видеть почти как на ладони. Большое и круглое, похожее на чашу в живописном окружении поросших лесом холмов. Когда погода была ясной и безветренной, эти холмы отражались в озере, как в зеркале. Холмы и небо, сверкающее лазурью в водной глади. Но сегодня было пасмурно и ветрено, и вода была похожа на старую смятую фольгу — серая, с тусклыми проблесками на гребнях невысоких и частых волн. Осень все явственнее давала о себе знать, вступая в свои права.

Женька поправила занавеску, разлила овсянку собакам по мискам, привычно выбрала из Тумановой миски все косточки, сковырнув с них пальцем в кашу кусочки мяса. Сама она никогда не завтракала, это вошло у нее в привычку. Да и не было у нее с утра такого аппетита, чтобы поглощать ту нехитрую снедь, которую она могла себе позволить. Жить самой и кормить двух собак — это было не так-то просто на небольшую Женькину зарплату. Приходилось выгадывать, выискивать в магазинах, где что подешевле. С получки, выезжая на автобусе в город, она сразу на весь месяц закупала собакам овсянку и кости как самое главное, а потом уже перебивалась как получится. Надо ведь было иногда и одежду, и обувь покупать. Хорошо еще, что Женькины запросы в этой сфере были сведены к минимуму: джинсы и что-нибудь к ним, в соответствии с погодой. Иначе было бы еще тяжелее. Но Женька не зацикливалась на своих финансовых трудностях. Когда по-настоящему проголодаешься, даже черный хлеб начинает казаться деликатесом. А все самые изысканные развлечения заменялись для нее походами в лес. Иногда вечером, после работы, а иногда и с утра, в те дни, когда не нужно было мести парковые дорожки — Женька работала в доме отдыха дворником, — она уходила в лес, за пределы парка. Не за грибами, не за ягодами, а просто так. В любое время года, только она и собаки. У нее было несколько своих тропинок, и она могла ходить по ним часами, то застывая над берегом озера, чтобы полюбоваться им, то замирая в восторге перед лесными пейзажами. Ложбины с поросшими мхом валунами в мрачном окружении темных строгих елей, среди которых пробивался хрустальный ручей, достойные любой сказки, или стройные высокие сосны с янтарно-золотистыми стволами, растущие на крутом золотистом песчаном берегу, — все это никогда не приедалось Женьке. Более того, у нее были свои любимые деревья, с которыми она даже могла остановиться и поговорить. Они были для нее живыми, они были ее друзья. Единственные друзья, не считая собак. Женька явственно чувствовала окружающую их живую ауру, их расположение к ней.

Она и сейчас улыбнулась, вспоминая ощущение удивительного душевного тепла при встрече с деревьями, их дружеское прикосновение к своему сознанию. Туман, уже съевший свою кашу, вопросительно взглянул ей в глаза.

— Сейчас пойдем, — сказала ему Женька.

Она ласково провела рукой по пушистой серой шерсти Тумана, и тотчас же Тяпа поставил на нее свои лапы — после того, как у них в доме появился Туман, этот мелкий рыжий сорванец строго следил за тем, чтобы все, особенно хозяйская ласка, было у них поровну, и не возражал лишь тогда, когда неравенство было в его пользу. Туман же относился к Тяпиным причудам со снисходительностью большой, мудрой и не избалованной в прошлом собаки. Вот и сейчас, оглядев бунтующего Тяпу, он перекинулся с Женькой понимающим взглядом и затрусил к входной двери. И Женька, чуть поотстав из-за Тяпы, направилась следом, уже на ходу надевая куртку — день сегодня не обещал баловать теплом.

Когда они все втроем вышли на центральную дорожку, ведущую от ворот к особняку, под ногами зашуршали успевшие нападать листья, холодный ветер взметнул темно-русые Женькины волосы. Она отвела их с лица рукой. Будут сегодня мешать, подумалось ей. Но ни шапками, ни заколками она обременять свою голову не любила. Да и волосы ее, вьющиеся и шелковистые, мягкие и послушные с виду, тотчас же выбивались из любых оков, как бы она их ни скручивала. Женька уже не раз пыталась справиться с ними, а потом бросила это бесполезное занятие. Уж лучше откидывать их, чем останавливаться каждые пять минут для того, чтобы переплести. Меньше отвлекает от работы. А работы сегодня у Женьки было много. Хозяин приезжал накануне, чтобы предупредить, что на выходные весь особняк снова сняли какие-то толстосумы, и значит, все, в том числе парк, должно быть в лучшем виде. Придется основательно промести все центральные дорожки, сгрести с газонов листву. Оттого Женька и встала сегодня ни свет ни заря по будильнику, к радости обеих собак. Женька оглянулась, выискивая взглядом среди кустов Тяпу. Нашла не сразу — что-то вынюхивая, он залез в самые заросли так, что торчал только рыже-белый обрубок хвоста. Независимая личность, он никогда не убегал далеко, но всегда гулял так, как ему вздумается. Вот Туман — тот трусил чуть впереди Женьки, неся в зубах ведро. Работяга по своей натуре, он не любил праздной беготни по вверенной им с Женькой территории. В лесу — пожалуйста, а здесь он был не только другом, но и напарником во всех Женькиных делах. И она специально давала ему ведро, чтобы пес мог почувствовать свою значимость. Легкое, ничем не нагруженное ведро — это было все, что могла нести могучая кавказская овчарка. Потому что справа на нижней челюсти у него были выбиты два резца, клык и все ложнокоренные зубы. И край языка с этой стороны был весь в зазубринках, и переносица с легкой горбинкой, оставшейся после перелома.

Центральная подъездная дорога вывела Женьку с Туманом на широкий мощеный двор перед старинным особняком, переделанным в ставший очень популярным дом отдыха. Летом те, кто мог себе это позволить, жили здесь в основном семьями, по парку бегали дети, на озере было немало купающихся. А вот по окончании сезона дом отдыха нередко снимали на несколько дней ищущие развлечений и не привыкшие считать деньги субъекты, приезжающие сюда на дорогих иномарках уже без семей. Они появлялись здесь, почти все как один, чтобы «на природе» (то есть в парке) жарить шашлыки, париться в сауне вместе со своими холеными любовницами, подальше от жен, и вливать в себя дорогостоящее содержимое красочных фирменных бутылок, напиваясь почти до поросячьего визга. До Женькиного домика, как бы далеко от особняка он ни стоял, каждый раз доносились отголоски их оргий, несмотря на плотно закрытые окна и дверь. Орала музыка, сотрясая мощную стереосистему, горланили во всю мощь грудных клеток гуляющие мужики, пронзительно хохотали и визжали их девицы. Что конкретно там происходило, Женька не знала и знать не желала. Она выходила в парк либо на рассвете, когда все наконец засыпали глубоким сном, либо после того, как они уезжали прочь на своих дорогих машинах, чтобы убрать за ними разбросанные повсюду банки и бутылки, а в придачу и другие, порой самые неожиданные предметы, иногда вызывающие смех, а иногда наводящие на довольно жуткие мысли. Одной из таких неожиданных Женькиных находок однажды стал Туман. Поначалу она приняла его за брошенную в кусты мокрую грязную шкуру и подошла, намереваясь вытащить ее оттуда, чтобы зарыть вместе с другим не подлежащим сжиганию мусором. Но «шкура» вдруг подняла окровавленную морду. В первый момент Женьке стало так дурно, что даже сердце закололо. Немного отдышавшись, она приблизилась к собаке. Пес уже снова уронил голову на лапы, и одни только его карие глаза выглядели живыми. Они смотрели на Женьку так, что ее начало трясти. Ее колотило от той глубины страдания, что читалась в говорящем яснее слов собачьем взгляде, и от сознания нанесенных собаке увечий, и от ярости на того, кто это сделал, и от ужаса перед чудовищной жестокостью той пьяной твари, которая оказалась на это способна. Она сжимала зубы, чтобы унять дрожь, и глотала слезы, почти уверенная в том, что уже ничем не сможет помочь полумертвому псу. Но, немного придя в себя, Женька все же начала действовать. Прежде всего накрыла собаку своей курткой, потом побежала в особняк. С помощью Алевтины, горничной, тоже убиравшей в этот день за уехавшими прочь «гостями», только не двор, а комнаты, Женька перенесла собаку на покрывале к себе домой. И на долгие дни лишилась покоя. В зависимости от самочувствия собаки надежда ее сменялась отчаянием, угасала, чтобы воскреснуть снова и снова угаснуть. С каким-то остервенением Женька выхаживала чуть живого пса, заботясь о нем так, как не всякая мать заботилась бы о своем больном ребенке. Она кормила его из спринцовки, удалив кровоточащие обломки зубов изо рта, меняла под ним мокрые простыни, поскольку он не мог вставать, переворачивала его, чтобы не было пролежней, делала уколы и перевязки. На Женькино и Туманово счастье, воспитывалась она в семье медиков, где дедушка и бабушка были врачами, и поэтому знала, что делает. Знала настолько, что однажды, в очередную бессонную ночь, когда лежала, глотая слезы, раздираемая сомнениями, тревогой и тоской, она услышала, как серый пес покинул свое место и подполз к ее кровати. Эта ночь стала переломной в состоянии Тумана, и после нее он резко, как по мановению волшебной палочки, пошел на поправку. А вскоре уже следовал за Женькой повсюду, как лохматая серая тень. Вначале пошатываясь, на заплетающихся от слабости лапах, а потом все увереннее, бодро приподняв свой уныло болтавшийся поначалу хвост. Не зная, как его звали прежде, Женька назвала его Туманом. Во-первых, за красивый серый окрас, а во‑вторых, потому что именно туман в ту ночь, когда озверевший хозяин пытался убить его, спас псу жизнь. Он заполз в кусты и стал невидим с асфальтированной дорожки в наползающих с озера клубах густого тумана. Идти же на его розыски по сырой траве пьяный садист, скорее всего, просто уже не захотел.

— Женечка, здравствуй! — прозвучал от широкого каменного крыльца знакомый голос.

Женька вскинула голову. Занявшись сметанием листвы во дворе, она не заметила, как из дверей особняка вышла Алевтина с двумя полными фильтрами от пылесосов в руках.

— Здравствуй, Алечка, — ответила Женька. — Ты уж тут раньше меня начала крутиться?

— Да хочется сделать все побыстрее. — Аля спустилась по широким каменным ступеням, подошла к уже собранной Женькой в кучу листве. — Я тебе подкину фильтры?

— Бросай, конечно, — кивнула Женька.

— И откуда столько пыли берется? — вздохнула Аля, складывая фильтры сверху на кучу. — Ведь целыми днями дом пустует, а вот, погляди-ка.

— Это еще что, — усмехнулась Женька. — Разве можно сравнить эти два фильтра с тем, что остается после нашествия орды?

Аля ответила Женьке невеселой и понимающей улыбкой. А потом, кивнув на прощание, снова пошла в дом. Женька проводила ее сочувственным взглядом. В отличие от нее, от Женьки, Аля не могла свести контакты с «ордой» к минимуму. Напротив, ей все время приходилось быть «под рукой», прислуживать, угождать. По долгу службы и в надежде на чаевые. Потому что, знала Женька, у Алиного сына тяжелый порок сердца, и она не оставляет надежды скопить ему денег на операцию. Вот и приходилось женщине, давно отчаявшейся найти поддержку у пьяницы-мужа, забывать про усталость, гордость и чувство собственного достоинства.

«Орда» приехала после семи вечера. От поворота по Женькиным окнам скользнули, словно прожектора, мощные фары, а чуть позже импортные внедорожники въехали в ворота парка. Даже из их закрытых салонов отчетливо был слышен рокот барабанов — магнитолы работали на полную катушку, потому что сидящие там были настроены развлекаться по полной программе. Тяпа вскочил на кресло и поставил передние лапы на подоконник, выглядывая за стекло, хотя давно уже знал, что ничего из комнатного окна не увидит. Туман же и с места не сдвинулся, лишь повернул голову, угрюмо сверкнув глазами. У него, как и у Женьки, было совершенно определенное отношение к подобным наездам. И Женька каждый раз в таких случаях прятала его дома либо уходила с ним в лес. Не только потому, что опасалась возможной встречи с бывшим хозяином Тумана, но и потому, что пес люто ненавидел всех, от кого разило спиртным и кто хоть чем-то напоминал ему своим внешним видом о прошлой жизни. Насколько могла судить Женька по поведению Тумана, кавказские овчарки — не те собаки, которые легко забывают зло. Во всяком случае, Туман не забыл, хоть с той поры и прошло уже больше двух лет.

Машины скрылись в глубине парка, и вскоре от особняка привычно раздались громкие голоса — приехавшие вышли во двор. Отложив книгу в сторону, Женька прошла на кухню, поставила на плиту чайник и собачью кашу. Завтра придется встать на рассвете, чтобы успеть убрать весь двор до того, как проснутся и выйдут на улицу постояльцы. А значит, и лечь сегодня надо пораньше, чтобы процесс раннего пробуждения не превратился в мучительную борьбу с упорно слипающимися веками.

— Ужинаем — и по койкам, — сказала она собакам, разливая им в миски кашу. Потом и себе смастерила несколько бутербродов к горячему чаю, выложила их на блюдце. Женька любила домашний уют и старалась поддерживать его в своем маленьком кукольном домике. Золотисто-розовый абажур, скатерть и салфетки на столе и нарядные занавески — все это было дорого ей, потому что напоминало родной дом. Тот родной дом, который она знала в детстве. В детстве, которое, как утро перед звонком будильника, было «до». До смерти воспитавших ее стариков, с которыми она жила, не ведая о том, что ненастными могут быть не только те дни, когда на небе сгущаются тучи. До приезда в опустевший дом матери, почти что чужой женщины, с еще более чужим отчимом и двумя их совместными детьми. До того, как они стали наводить в доме свои собственные порядки. Женька передернулась, отмахиваясь от этих воспоминаний. Приезд в ее родной дом матери с семьей она воспринимала не иначе, как нашествие оккупантов. И то, что она впоследствии оказалась здесь, в этой глуши, было не чем иным, как результатом бегства от них, потому что смириться с новым образом жизни она так и не смогла. Люди, въехавшие в ее дом, в ее заповедный уголок, где все еще так живо напоминало о стариках, ушедших из жизни один за другим с интервалом всего в полтора месяца, были совершенно чужды Женьке, и весь их жизненный уклад вызывал у нее чувство острого неприятия. А началось все с того же обеденного стола. Сразу же с него исчезли скатерть и все салфетки. Но тринадцатилетняя, не по возрасту зрелая в своих мыслях Женька, тяжело вздохнув при виде «голого» стола, тут же нашла матери оправдание: у нее и без того много стирки, от одних только сыновей-погодков — ежедневно целая куча. Однако, как оказалось, это было только началом и меньшей из бед. Едва устроившись на новом месте, семья (Женька так и звала их всегда: «семья», никогда не добавляя при этом «моя» и никак иначе не отождествляя себя с ними) стала наводить в доме новые порядки. Энергичная мать, до этого не имевшая своего собственного угла, начала с перестановки. Все, что для Женьки было не то что дорого — свято как память, изменили, переставили, а то и просто выбросили из дома. Например, любимые бабушкины фарфоровые статуэтки, вручную связанные бабушкой покрывала, а также старинные кресла, бабушкино и дедушкино, которые Женька делила с ними по очереди, выслушивая там вечерами захватывающие рассказы. Умом Женька понимала, что они совершенно не сочетаются с привезенной матерью современной мебелью, но легче ей от этого не становилось, потому что вместе с этими вещами дом словно бы терял свою душу — ту, что всегда была у него при жизни стариков. Еще не оправившаяся после их потери, она воспринимала эти перемены до крайности тяжело. Но еще тяжелее оказалось то, что люди, въехавшие в ее дом, отличались от ее стариков ничуть не меньше, чем небо от земли. Порой Женька с каким-то беспомощным удивлением взирала на мать, спрашивая себя, может ли быть, что их обеих воспитывали одни и те же люди. И если да, то что же могло так изменить ее мать? Ведь изначально она не могла, не должна была быть такой. И Женька осознавала, что ответ находится прямо перед ней: отчим. Она упорно отказывалась понимать, как же мать могла полюбить такого человека, причем настолько, что сама изменилась под стать ему, превратившись в его подобие. Отчим был полной противоположностью Женькиному деду, бывшему военврачу, офицеру запаса, всегда подтянутому и аккуратному, тактичному и интеллигентному, мастеру — золотые руки. Невысокий, толстенький и очень ленивый, отчим гордился тем, что он — «человек простой». В Женькиных же глазах эта простота граничила со скотством, потому что означала вульгарные разговоры и полное неумение вести себя где бы то ни было, в том числе и за столом. Особенно ее выводило из себя то, что при еде он громко чавкал и жадно тащил к себе в тарелку все наиболее аппетитное, причем руками. Долго выдерживать такое зрелище она не смогла и вскоре стала садиться обедать отдельно от семьи. Отчим, как оказалось, был от этого не в восторге, и вовсе не потому, что жаждал видеть Женьку за столом вместе со всеми, а потому, что, помимо всего прочего, отличался патологической скупостью, а тут лишился возможности заглядывать Женьке в рот. Женьке же на его недовольство было глубоко наплевать, она так и ответила матери, когда та попыталась призвать дочь к установленному семьей порядку. Слово за слово — начались скандалы. Поначалу Женька сильно переживала из-за них, а потом ожесточилась, начав находить в этом какое-то мрачное удовлетворение. С каждым днем обстановка в стенах дома становилась все более враждебной, и все меньше Женьку туда тянуло. В конце концов в иные дни она вообще стала приходить домой только ночевать. Это служило поводом для новых скандалов, сопровождавшихся порой грязными оскорблениями, глубоко задевающими Женькину гордость, и обвинениями в том, что она совершенно не помогает семье. Но по этому поводу совесть Женьку совершено не мучила — отчим тоже, вернувшись с далеко не самой тяжелой работы, дни напролет пролеживал на диване, равнодушно позволяя выходить из строя и рушиться всему, что делал когда-то в доме Женькин дед. Только отчиму мать почему-то и слова никогда не говорила поперек, все свое накопившееся раздражение она полностью выплескивала на Женьку. Женька же в ответ просто разворачивалась и снова уходила, свистнув с собой Дианку — маленькую собачонку, последнее, что еще оставалось у нее от прошлой жизни. Уходила, чтобы как можно меньше видеть тех, с кем была вынуждена теперь жить. Вот только шла она вовсе не «шалавиться», как заявляла мать. У нее теперь даже и подруг-то не осталось, потому что она не хотела и не могла больше никого приглашать к себе домой, где царствовали раздражение и враждебность, где мать срывалась на крик по каждому пустяку и, даже не стесняясь посторонних, могла пустить в ход кулаки, и где никогда не бывали рады гостям по причине патологической скупости отчима. Нет, Женька уходила в лес. День за днем, по тем тропам, по которым гуляла когда-то с дедом. Только если раньше они ходили туда за грибами, ягодами да за материалами для своих нехитрых, но симпатичных поделок, то теперь Женька выбирала лес, чтобы что-то забыть, а что-то, наоборот, вспомнить. А со временем, когда накопилось немало проблем, которыми не с кем было поделиться, когда в школе случались неприятности и Дианка была выгнана во двор (где, возможно, ей было все же лучше, потому что отчим не мог ее пнуть), — одним словом, когда жизнь стала казаться совсем невыносимой, у Женьки вошло в привычку рассказывать о ней деревьям. Она доверяла им свои тайны и обиды, делилась своими мыслями и надеждами. Она не сходила с ума, ей просто больше некому было об этом рассказать. А деревья оказались внимательными слушателями, им можно было доверить все, что угодно. И все чаще Женьке начинало казаться, что они отвечают ей. А может, так оно и было на самом деле. Во всяком случае, ей ни разу не пришлось пожалеть о том, что она следовала их «советам» в той мере, в какой могла их истолковать. Истолковывать же ответы своих собеседников Женьке было несложно. Движение веток, скрип стволов, шум листвы — теперь все имело для нее значение. Она слышала, потому что хотела слышать. А иногда можно было и просто постоять, глядя на конкретное дерево, сосредоточившись на нем, соприкоснувшись своим сознанием с его живой энергией — и мир воцарялся в душе, и словно ниоткуда появлялись ответы на беспокоившие до этого вопросы. В течение трех лет деревья поддерживали Женьку, словно лучшие друзья. Лишь благодаря им она сумела остаться сама собой, не опуститься, не загрубеть душой, не пуститься во все тяжкие. Было ли так на самом деле? Кто знает. Но Женька до сих пор вспоминала Деревья Черных Лет с любовью и теплотой в душе.

Разделив свой последний бутерброд между собаками, Женька поднялась, сполоснула свою и собачью посуду, потом по очереди расчесала собак. Ей не о ком было больше заботиться, кроме них, у нее больше никого не было, хотя и жила в городе, минутах в сорока езды от «Лесного озера», семья. За прошедшие годы Женька ни разу не побывала у них, и ее даже не тянуло туда. Даже к братьям, которых у нее не было причин ненавидеть, но и любить особых поводов не находилось. А мать, возможно, до сих пор так и не знала, где теперь живет ее дочь. Женька ушла из дома в последний раз так же, как и всегда, после очередного скандала, с той только разницей, что уже не вернулась обратно. Эта работа в «Лесном озере», о которой она узнала совершенно случайно, стала для нее словно подарком небес, сразу же разрешившим все ее проблемы. До этого, закончив девять классов, Женька проработала год в больнице санитаркой. Дед с бабушкой, наверное, перевернулись бы в гробу, если бы узнали, что она, в прошлом отличница и гордость школы, вначале скатилась на четверки, а потом и вообще одним махом отказалась от оставшихся и без того немногочисленных шансов поступить в институт. Но Женька просто не могла жить дальше, ежедневно слушая упреки в том, что висит у семьи на шее. Устроившись на работу, она обрела материальную независимость. Получала Женька немного, но им с Дианкой на двоих хватало. Вот только не было денег на то, чтобы снять хотя бы комнату и жить отдельно, а общежития при больнице не имелось. Между тем выяснилось, что, устроившись на работу, Женька вовсе не убавила поводов для скандалов. Напротив, отчима бесило, что она не отдает всю свою получку в «общий котел» и не живет, как прежде, а стала позволять себе всякие излишества и даже дошла до такого кощунства, что иногда угощает свою собаку колбасой. Но Женька сыта была по горло его жадным стремлением сожрать все самое лучшее самому и его дурной привычкой заниматься своей экономией за счет других, не исключая собственных детей. Поэтому, без спора отдавая матери свою долю квартплаты, она встретила в штыки любые попытки посягнуть на оставшуюся сумму. Это накалило ситуацию настолько, что однажды Женька, в очередной раз хлопнув за собой дверью, не вернулась домой даже ночевать. Лишь утром, когда семья ушла из дому, она появилась, чтобы собрать вещи. Несколько дней она хранила их на работе, в раздевалке, и сама ночевала на больничном топчане, в то время как Дианка уже привычно обосновалась на улице, недалеко от приемного покоя. Что делать дальше, Женька не знала и мучительно искала хоть какой-то выход. О том, чтобы вернуться обратно, к семье, она даже не помышляла. Вот тут-то судьба и сыграла ей на руку: к ним в отделение на несколько дней попал хозяин «Лесного озера», которому позарез нужен был дворник. Не теряя время даром, он начал искать подходящую кандидатуру среди санитарок. Делал он это без особой надежды, потому что мало кого могла прельстить жизнь за пределами города, в глуши огромного парка, сразу же за оградой переходящего в дикий лес. Но Женька, едва выслушав его предложение, даже не поинтересовалась размерами зарплаты. Через несколько дней она вместе с Дианкой уже переступила порог своего нового дома, показавшегося после всех ее мытарств лучшим в мире. Здесь она с тех пор и жила, ни разу больше не вернувшись даже на родную улицу. И, насколько ей было известно, никто не кинулся ее искать.

Расчесав собак, Женька чмокнула каждую в морду, а потом пошла умываться сама. И вскоре они, все трое, устроились на ночлег. Женька — в расстеленной на диване постели, Тяпа — в кресле, доставшемся ему по наследству от Дианки, чьим щенком он был, а Туман — на своем собственном роскошном диване, переданном Женьке хозяином из особняка после того, как очередная «орда» во время своих забав вспорола обивку и обломила ему ножки.

Однако вскоре выяснилось, что уснуть в эту ночь им вряд ли удастся: ночная тьма за окном вдруг расцвела разноцветными огнями, а стекла зазвенели от грохота — гостям вздумалось устроить фейерверк. Туман зарычал, а Тяпа, поджав хвост, соскользнул с кресла и заполз под него — маленький трусишка боялся резких звуков.

— Тише, — попыталась успокоить Тумана Женька, забирая из-под кресла Тяпу к себе в постель. — Это ненадолго. Сейчас у них кончатся ракеты, и снова будет спокойно.

Но не тут-то было. Стихийный салют продолжался около часа. А когда он все-таки закончился, Женька поняла, что сон у нее пропал без следа. Тем более что наступившая вслед за грохотом тишина была весьма относительной, ведь гости приехали сюда для того, чтобы веселиться, и было их в этот раз что-то уж слишком много. Дома же ворчали собаки, в том числе и осмелевший после окончания салюта Тяпа. Поворочавшись с боку на бок и чувствуя, как от бесплодных попыток заснуть лишь тяжелеет голова, Женька встала. Собаки словно этого и ждали: тоже вскочили, призывно глядя на дверь и виляя хвостами.

— Ну что, отоспимся завтра днем? — спросила их Женька, одеваясь.

Собаки были согласны. Это читалось на их мордах так же ясно, как если бы там висели плакаты с крупными буквами. Туман еще поджидал Женьку в комнате, а Тяпа был уже у входной двери. Одевшись, Женька пристегнула к ошейнику Тумана поводок — когда приезжала «орда», она не рисковала выводить его из дома без привязи. Трусишка Тяпа, знала она, и так не убежит от нее далеко, а вот Туману неизвестно, что может взбрести в голову, если в поле его зрения попадется кто-нибудь из гостей.

Выпорхнув из дома, Женька сразу же свернула к воротам. Хозяин требовал, чтобы во время приездов «зимних» гостей они оставались открытыми, и Женьке такое требование было только на руку, потому что уже не в первый раз она предпочитала ночную прогулку вынужденной бессоннице. На рассвете она приведет собак домой, потом одна, без них, сбегает и уберет во дворе и парке, после чего спокойно отоспится за всю беспокойную ночь. А пока что… Перебежав однополосную, ведущую от основной магистрали к дому отдыха дорогу, Женька стала спускаться по скользкой осенней траве к озеру. Слева непролазными дебрями высились кусты, и добраться до лесной тропинки можно было лишь так, спустившись вначале почти к самой кромке воды. К ночи ветер успокоился, но не стих совсем, и невысокие волны с легким шелестом накатывали на берег, временами мерцая, когда на небе в тучах открывался просвет, сквозь который проглядывала луна. Когда кусты были пройдены, под ногами заскрипела галька, влажный и бодрящий ветер ударил Женьке в лицо. Задержавшись у озера, она глубоко вдохнула этот ветер, глядя вперед, в темноту, где угадывалась огромная и беспокойная масса воды, потом пошла дальше. Несколько шагов вдоль берега, потом поворот — и тропинка плавно изогнулась вверх, на один из окружающих озеро холмов. Скрипящая под ногами галька сменилась мелким золотистым песком, потом дерном да слежавшейся за многие годы опавшей хвоей, а плеску воды внизу стал вторить высоко над головой шум сосновых вершин.

— Здравствуйте, мои хорошие, — тихо сказала соснам Женька, отвязывая Тумана. — Вот и опять я к вам.

Налетел новый порыв ветра, и высокие корабельные сосны зашелестели сильнее, словно отвечая на приветствие. Женька почти не видела их в темноте, но легко угадывала каким-то шестым чувством. Стройные, мерно раскачивающиеся под ветром стволы и кряжистые ветки, словно оперенные большими лапами из длинных игл, заканчивающиеся ближе к небу, нежели к земле. У сосен был какой-то особый, с присвистом звук, не такой, какой издавали под ветром лиственные деревья. И аура была другой, более вольной, светлой и воздушной. Женька не то чтобы любила сосны больше других деревьев, но просто всегда чувствовала себя среди них иначе, и даже хмурый дождливый день начинал казаться ей в их окружении светлее. Она различала деревья между собой так, как хороший художник различает оттенки, а музыкант — звуки. У елей, например, хоть они тоже хвойные деревья, характер иной, более замкнутый, загадочный. Березы виделись ей нежными и немного робкими, дубы — гордыми и мудрыми патриархами, вязы — стойкими и суровыми, как спартанцы, осины — ранимыми, обидчивыми. Но это в общем, а помимо этого, каждое знакомое Женькино дерево, почему-либо выделенное ею среди других, имело свой собственный характер.

Легко угадывая в почти полной темноте стволы и выступающие корни сосен, чувствуя их живое дружеское присутствие вокруг, Женька поднималась на вершину холма. Шла она не спеша, отдыхая и душой, и мыслями, словно бы растворяясь сознанием в спокойной атмосфере ночного леса. Ни темнота, ни одиночество совершенно не пугали ее. Единственное, чего она по-настоящему боялась, — это встречи с людьми. Но, к счастью, никому, кроме нее, даже и в голову не могло прийти пуститься гулять по холмам среди ночи.

Где-то через пару часов, взобравшись на самую вершину очередного холма, Женька остановилась, оглянулась. Днем отсюда можно было видеть озеро в совершенно потрясающем ракурсе: далеко внизу, словно бы в чаше обступающих холмов, довольно круто обрывающихся в его сторону. Сейчас же, в темноте, озеро лишь угадывалось огромной и бездонной черной дырой, почти такой же таинственной, как космическая. Зато далекий, кажущийся отсюда игрушечным особняк и двор перед ним был весь расцвечен огнями, а окна главного зала ритмично вспыхивали комбинациями всех цветов радуги — там включили цветомузыку. Женька застыла на холме, задумчиво глядя на эти яркие огни, отблески чужой жизни. Если бы ее судьба сложилась иначе, она тоже могла бы находиться среди людей, умеющих веселиться большой компанией под громкую музыку. Теперь же ей оставалось лишь смотреть на это со стороны. Что ей на самом деле нравилось. Еще в те времена, когда она жила с семьей, она любила поздними вечерами взбираться на возвышенность возле города и смотреть, как горят огнями дома и парки, кафе и кинотеатры. Но она никогда не задавалась вопросом, хочется ли ей туда. Это было бы равносильно тому, как если бы волк захотел вдруг на выставку служебных собак — такая жизнь была совершенно чужда Женьке, лишь в лесу ей дышалось легко и свободно. За три года, прожитых ею в семье, за три года скитаний по лесу она в совершенстве научилась понимать деревья, но абсолютно разучилась общаться с людьми. И, оказавшись в многолюдной веселой толпе, она бы совершенно растерялась, а потом в лучшем случае забилась в самый дальний и темный угол. По этой причине она никогда не ходила на школьные дискотеки, прослыв среди одноклассников гордячкой и недотрогой. Потом был очень неудачный опыт первой любви, окончательно отвадивший Женьку от попыток с кем бы то ни было сблизиться. А здесь, в «Лесном озере», она и совсем одичала. Даже поездки в город за покупками казались ей теперь утомительными и вызывали головную боль; она чувствовала себя там улиткой, внезапно лишившейся своего домика и не знающей, куда спрятаться. От людских лиц, которые, казалось, были обращены прямо к ней, от звучащих где-то за спиной разговоров и замечаний, тоже как будто произносимых в ее адрес, от направленных в ее сторону взглядов. Ощущая их на себе, Женька невольно ускоряла шаг, мечтая лишь об одном: скорее оказаться у себя дома, где ничего этого нет. Она отвыкла даже от самого присутствия людей. Ведь если раньше ей все же приходилось общаться — вначале в школе с одноклассниками, а потом с коллегами и пациентами на работе, — то теперь ее повседневное общение сводилось только к деревьям и собакам. Кроме этого, лишь изредка приезжал хозяин, с которым Женька едва перебрасывалась десятком-другим слов, да где-то раз в неделю она встречалась возле особняка с Алей, и та изливала ей душу, рассказывая про мужа и сына. Женька внимательно слушала, сочувствовала, но никогда не делала попыток рассказать что-либо о себе. Впрочем, Аля никогда ее об этом и не просила, у нее своих проблем хватало. И Женька вновь возвращалась в свой мир, в котором не было места людям. Так проходили дни, незаметно складываясь в недели, потом в месяцы и годы. Иногда, очень редко, у Женьки все же возникало ощущение, что она что-то теряет в этой жизни, что нечто очень важное ускользает от нее, и что однажды, спохватившись, она уже не сможет это что-то вернуть. Но Женька отмахивалась от этих мыслей, потому что изменить что-либо ей все равно было не под силу. Да и не представляла она себе иной жизни, чем эта. Единственное, что ее по-настоящему страшило, так это короткий собачий век и перспектива через несколько лет снова пережить то, что ей уже пришлось пережить спустя год после приезда сюда, когда умерла Дианка. Для Женьки это было тогда горем, сопоставимым по силе разве что со смертью стариков. Оборвалось последнее живое звено, что хоть как-то еще связывало их с нею, и навсегда закрылись единственные глаза, постоянно присутствовавшие рядом, после чего настал период сокрушающей, безжалостно и медленно казнящей пустоты. В лесу, где с нею были деревья, Женька еще могла более-менее свободно дышать, но как только возвращалась в дом, пустота наваливалась на нее, сдавливала грудь, звенела в ушах, хватала за горло. И неизвестно, как бы Женька справилась с этой бедой, если бы судьба снова не пошла ей навстречу, явившись в образе Тяпы, сиротливо сидевшего возле магазина, до которого однажды Женька все-таки вынуждена была добраться, чтобы купить домой хоть каких-то продуктов. Едва увидев Тяпу, Женька тут же признала в нем Дианкиного щенка, подаренного когда-то старинной бабушкиной подруге. А его неухоженный вид сразу навел на мысль о том, что у своей прежней хозяйки Тяпа больше не живет. Вопреки обыкновению разговорившись в этот день с продавцами, Женька выяснила, что так оно и есть: несколько месяцев назад женщина умерла, а ее детям Тяпа оказался не нужен, вследствие чего и оказался на улице, пробавляясь тем, что удавалось выклянчить у выходящих из магазина покупателей. Не раздумывая ни секунды, Женька накупила провизии уже на двоих, вышла из магазина, и когда Тяпа подался вперед, просительно заглядывая ей в глаза, просто сказала ему: «Пошли домой». И он пошел. То ли потому, что тоже узнал ее, то ли просто понимал, что идти все равно больше некуда.

Послышался тихий шелест устилающей землю хвои, и Туман ткнулся застоявшейся на месте Женьке мордой в бок. Женька развернулась и присела перед ним, обвила руками за мощную шею, уткнулась лицом в густую мягкую шерсть. Что бы ни готовило ей будущее, а пока ее собаки, слава богу, были с ней.

— Не оставляйте меня, Туманушка, — прошептала ему Женька. — Ни ты, ни Тяпа. Будьте всегда со мной.

Не умеющий глядеть так далеко в будущее Туман, естественно, ничего не понял, лишь на всякий случай вильнул хвостом. Но Женьке и не нужно было его понимания, ей достаточно было его умения сочувствовать и этой широкой, сильной собачьей шеи, в которую можно было уткнуться лицом. А сосны тихо шелестели под ветром в вышине, с присвистом, словно снасти парусного корабля. И, слушая их обнадеживающие голоса, Женька понемногу приходила в себя, чувствуя, как уходят прочь ею же самой вызванные страхи.

К воротам парка она вернулась на рассвете. Озеро казалось в синем предутреннем свете огромной чашей тумана. Не видя ни своих ног, ни Тяпы, полностью тонущего в наползающих на берег клубах, Женька взяла своего Тумана на поводок. Так, на всякий случай, потому что особняк казался теперь заколдованным замком, все обитатели которого были скованы чарами волшебного сна. И, казалось, даже предрассветный ветер не смеет тревожить деревья в парке. Действительность была гораздо более прозаической: парк от ветра частично защищался холмом, а гости забылись тяжелым хмельным сном после буйного ночного разгула, но Женьке хотелось видеть не реальность, а сказку. Чуть слышно ступая по гравию, она вышла на асфальт и уже в воротах оглянулась в последний раз назад. Над восточным холмом тонкой оранжево-красной полоской пробивалась сквозь тучи заря, но деревья и в низине, и наверху все еще казались черными. Женька помахала им рукой, как лучшим друзьям, после чего прошла в ворота и направилась к своему домику, чтобы оставить там собак — она не рисковала брать их с собой, когда в особняке располагались гости. Чувствовала она себя так, как будто и не гуляла всю ночь — свежей, бодрой. Словно лес поделился с ней какой-то своей удивительной силой, черпаемой им из самых недр Земли. Совсем не так, с усмешкой подумала она, будут чувствовать себя гости ближе к обеду, когда начнут просыпаться после ночного веселья.

2

«Орда» прожила в доме отдыха еще четыре дня. Неизвестно, что за праздник они приехали сюда справлять, но на протяжении всех ночей они гуляли так, что для Женьки стало уже привычным, подстраиваясь под их распорядок, спать днем, а бодрствовать в ночное время — иначе было никак. И поскольку человеческие биоритмы все же не рассчитаны на такой график существования, особенно когда время близится к зиме, то отъезд «орды» Женька восприняла с большим облегчением.

— Наконец-то у нас снова станет тихо, — вздохнула она, проводив взглядом выехавшие на дорогу машины. Теперь они двигались куда более спокойно, музыка уже не гремела в салонах — то ли сидящие в них устали от такого «отдыха», то ли уже настраивались на рабочий лад, возвращаясь к своей повседневной жизни. Женьке и самой теперь предстояло немало работы: надо было сделать генеральную уборку в парке площадью в несколько гектаров, сжечь собранную за эти дни в кучи опавшую листву, поскольку при гостях дымить кострами хозяин категорически запрещал, а также ликвидировать следы «шашлычных» кострищ, закопать всевозможные банки с бутылками… и неизвестно что еще сделать, потому что Женька не видела еще того, что с утра успела натворить уехавшая «орда». А поскольку уехали гости уже затемно, можно было предположить, что успели они за это время достаточно много.

— Ну что? — обратилась Женька к Туману, прочно укоренившись за годы одинокого существования в своей привычке разговаривать с собаками. — Начнем уборку завтра с утра или пойдем сейчас и приберем хотя бы те места, где есть освещение, чтобы на завтра меньше оставалось?

Туман вильнул в ответ хвостом, выражая свою готовность идти куда и когда бы Женька ни позвала. И Тяпа был тут как тут.

— Пойдем, наверное, сейчас, — глядя на них, сама себе ответила Женька. — И завтра будет тогда полегче, а уснуть я сейчас все равно уже не смогу, ведь проснулась только около пяти вечера.

Поняли собаки Женьку или нет, но, когда она вышла вместе с ними на улицу, безошибочно повернули не к воротам, чтобы идти в лес, а к особняку. Оставив ворота открытыми — еще предстояло пронести через них не одну и не две кучи мусора, чтобы закопать в яме, под насыпью у дороги, — Женька пошла следом за собаками, на ходу оценивая масштаб предстоящей работы в тех местах, где с высоких столбов парк заливали ярким и холодным светом уличные фонари.

Уже после полуночи, выпрямившись и опираясь на грабли, Женька снова окинула взглядом освещенную часть парка. Между деревьями стелился белый дым от подожженных куч опавшей листвы, слишком отсыревшей, для того чтобы хорошо гореть, а около центральной дороги был сложен в мешках предназначенный к выносу несгораемый хлам. Теперь оставалось только вынести его за ворота, свалить в заранее приготовленную яму, дожечь костры и на этом закончить сегодняшнюю работу, потому что остальная часть парка тонула в густой темноте осенней ночи, слишком непроглядной для того, чтобы пытаться продолжить уборку до наступления утра.

— Да, и в самом деле хватит на сегодня, — сказала она собакам, отвечая скорее на свои мысли. — И так кто бы увидел со стороны, решили бы, что ненормальная, ведь кому бы еще взбрело в голову заниматься уборкой парка в такое время!

Приставив грабли к ближайшему дереву, Женька приблизилась к мешкам с мусором, как вдруг тишину пустынного ночного парка встревожил звук ревущих автомобильных моторов. Пока он слышался еще далеко, но, несомненно, приближался, иногда сопровождаясь странными резкими хлопками.

— И что бы это значило? — озадаченно спросила Женька у собак, чувствуя, как изнутри пробирает нехороший холодок. — Несутся сломя голову. Ну-ка, пойдем отсюда скорее! Зачем бы они сюда ни ехали, а встречаться нам с ними ни к чему, пусть сами разбираются со своими проблемами как знают.

Говоря это, она поискала глазами, нашла валяющуюся на земле веревку, которой связывала инвентарь, подняла ее и продела в кольцо Туманова ошейника. И поскольку рев несущихся на полном газу машин слышался уже у самых ворот, Женька, больше не мешкая, потащила Тумана за собой на веревке в темную часть парка. Тяпа, почуявший неладное, вился тут же, у самых ног — его в таких случаях незачем было привязывать.

Едва Женька с собаками успела скрыться за окутанными мраком деревьями, как машины, не снижая скорости, влетели на центральную дорожку парка и понеслись по ней.

— Психи, — остановившись и оглянувшись назад, прошептала Женька. — Пьяные или нет, но с головой у них у всех точно не в порядке.

Из своего укрытия она увидела, как машины пролетели по направлению к особняку, едва касаясь дорожки колесами. Два внедорожника, первый огромный, темного, а может быть, и черного цвета, второй поменьше, более обтекаемой формы, красный.

— Господи, — прошептала Женька, переводя испуганный взгляд на собак. — Что хоть у них происходит? Ну-ка, пошли дальше. Не стоит нам с ними встречаться, ничего хорошего эта встреча не сулит — эти типы явно не из тех, кто способен на нормальный разговор. Поэтому и домой возвращаться не станем: вдруг у этих сумасшедших возникнет идея нагрянуть к нам в гости после того, как они поймут, что особняк закрыт, и им туда не попасть? Али-то там нет, и слава богу.

Увлекая за собой Тумана, Женька едва ли не бегом направилась в глубь парка, к ограде. Ей хотелось, протиснувшись между коваными прутьями (к хорошо освещенным воротам она сейчас подойти не рискнула), выбраться вместе с собаками из парка и скрыться от греха подальше в лесу. Там-то, она знала, ее вряд ли кто-нибудь сумеет отыскать. А здесь, в парке, она почти физически ощущала надвигающуюся угрозу: эти люди, несущиеся сломя голову на машинах, были явно не в себе. И хоть она по совместительству присматривала за парком в качестве сторожа, в ее обязанности не входило рисковать здоровьем, а может, и жизнью в попытке объясниться с потерявшими рассудок «гостями». Тем более что толку от ее попыток призвать их к порядку все равно не было бы никакого, Женька знала это, потому что хорошо успела изучить такой тип людей за проведенные здесь годы.

Уже у самой ограды, не успев с облегчением вздохнуть, Женька услышала донесшийся от особняка визг тормозов, а потом какой-то грохот.

— Доездились, — прошептала она, торопливо протискиваясь между прутьями и не выпуская из рук веревку, к которой был привязан Туман. — Туман, ко мне! Выбирайся, и бежим отсюда.

Выражая готовность следовать за хозяйкой, Туман поставил лапы на каменный выступ ограды, ткнулся мордой в просвет между прутьями… и только тут Женька поняла, что его огромная голова не пролезет между ними ни под каким углом.

— Ну что же ты! — в волнении прошептала она, лихорадочно ощупывая ближайшие прутья в надежде отыскать просвет пошире. — Давай попробуем в другом месте…

Тем же путем вернувшись обратно в парк, к Туману, Женька торопливо пошла вместе с ним вдоль ограды, выискивая, нет ли где какой-нибудь бреши. Но старинная ограда была сработана на совесть. Женька миновала два пролета, ряды металлических прутьев от одного каменного столба до другого, и убедилась в том, что этот выход для Тумана закрыт. О том, чтобы бежать без него, она даже и не помышляла. Оставалось либо затаиться здесь, либо набраться смелости и все же попробовать пробраться через ворота. Женька замерла на несколько секунд, не зная, на что решиться, когда со стороны особняка вдруг прогремело сразу несколько выстрелов. Именно выстрелов, теперь в этом не могло быть уже никакого сомнения. Подхваченные эхом, они раскатились по парку, и не успела Женька даже вздохнуть, как Тяпа, словно испуганный заяц, сорвался с места и кинулся домой.

— Тяпа! — сдавленно вскрикнула Женька. — Вернись!

Но перепуганный песик ее даже не услышал. Женька беспомощно посмотрела ему вслед. А выстрелы продолжали звучать, сухие и резкие, и это уже вовсе не было похоже на салют. Шея Тумана завибрировала — он глухо и грозно рычал.

— Ну-ка, тише! — Женька дернула за веревку. — Господи, да что же творится?! Что они здесь забыли?!

Но ответ на этот вопрос она уже знала, хоть и отказывалась еще в это поверить: никто из приехавших ничего здесь не забывал. Возможно, их вообще тут раньше не было, а принеслись они сюда на своих машинах, лишь следуя в безумной гонке поворотам дороги. Кто-то, кто был в красном автомобиле, гнался за тем, кто был в черном, не забавы ради, а с совершенно конкретной целью: убить. И теперь, когда машины то ли столкнулись между собой возле особняка, то ли одна из них во что-то врезалась, убийцы — а, судя по выстрелам, их было несколько — устроили охоту за своей жертвой. Прямо здесь, в парке.

Пытаясь не поддаваться панике, Женька прижалась к стволу ближайшего дерева, крепко держа за веревку Тумана. Зная Тяпу, она почти наверняка могла предположить, что он сейчас забился под крыльцо их дома и сидит там, дожидаясь, когда придет Женька, чтобы открыть ему дверь. Туман же был настроен агрессивно, и у Женьки кровь холодела при мысли, что он может сорваться с привязи и броситься на этих, с пистолетами, ведь тогда они почти наверняка пристрелят его прямо у нее на глазах. Да и ее вряд ли оставят в живых, если посчитают, что она увидела слишком много лишнего.

— Тише, я тебе сказала! — прошипела она как можно строже, чувствуя, что Туман снова рычит, натягивая веревку, и для верности даже шлепнула его по морде. — Молчи! Уходим отсюда! Проскочим мимо дома за Тяпой и рискнем выбраться в лес через ворота.

Где-то в темноте, возле особняка, сквозь завесу дыма снова сверкнула вспышка выстрела. Но Туман весь напрягся и замер в стойке, глядя совсем не туда, а гораздо правее. Чувствуя, что еще немного, и он рванется вперед, волоча ее за собой, как куклу, Женька снова шлепнула его и, вцепившись обеими руками уже в ошейник, что было сил осадила. И тут увидела, как от дерева, в той стороне, куда смотрел Туман, отделился человеческий силуэт. Он показался Женьке огромным и двинулся в их сторону. От испуга Женька резко, с каким-то всхлипом вздохнула, в то время как Туман, больше не раздумывая, бросился на незваного гостя. Чтобы удержать его, Женька буквально села на него верхом, но он все равно понес ее вперед, лишь замедлив скорость.

«Все, это конец! — мелькнуло в голове у Женьки. — Как же теперь Тяпа будет один?»

Но не успела она еще додумать эту мысль до конца, как незнакомец, к которому нес ее Туман, вдруг рухнул во весь рост словно подкошенный. Туман застыл у него над головой, тихо и угрожающе рыча, но тот даже не шелохнулся. Свалившаяся с Тумана Женька подалась вперед, не в силах сразу подняться на дрожащие после пережитого ноги. Где-то в парке раздались голоса. Выстрелов больше не было. Начиная немного приходить в себя, Женька пошарила в траве возле упавшего незнакомца, надеясь найти и забрать у него пистолет. Пистолета не оказалось, зато Женька угодила рукой в вязкую и теплую влагу. Отдернув руку, она поднесла ее к лицу, понюхала. В ноздри ударил тошнотворный запах свежей крови. Женька знала его, этот запах, даже слишком хорошо — так когда-то пах найденный ею Туман. Отшатнувшись, Женька вытерла руку о траву. Смысл происходящего стал ей ясен, как будто озаренный вспышкой молнии: раненый человек, лежащий сейчас перед ней без сознания, — не охотник, он как раз та самая жертва, на которую охотятся остальные. Охотятся для того, чтобы добить наверняка. А она, Женька, сидит сейчас около него, в то время как они в любую секунду могут появиться здесь со своими пистолетами.

Чувствуя, как ее прошибает холодный пот, Женька вскинула голову, испуганно огляделась, прислушалась. Дым от тлеющих листьев стелился, укутывая в свое густое белое покрывало часть парка, но где-то за этой завесой двигались и перекликались несколько человек. Они наверняка знали, что тот, за кем они охотились, ранен и безоружен, подумала Женька, иначе не вели бы себя так уверенно. А настроены они, судя по всему, решительно, и если потребуется, то и весь парк обыщут для того, чтобы завершить начатое. И значит, ей, Женьке, надо вместе с Туманом убираться отсюда подальше, и как можно скорее, потому что находиться рядом с этим человеком едва ли не так же опасно, как сидеть возле готовой в любой момент взорваться бомбы. Придерживаясь за собачий ошейник, Женька поднялась, но не стала выпрямляться во весь рост, а застыла, пригнувшись. Туман тоже стоял неподвижно, не выказывая желания броситься на лежащего, но и уходить не собирался. Напротив, был напряжен и внимательно прислушивался к тому, что происходит вокруг.

— Туман! — чуть слышно, но очень резко произнесла Женька, приблизив свое лицо вплотную к собачьему носу и глядя собаке в глаза. — Фу! Рядом и домой!

Каждое свое слово она сопровождала ощутимым рывком за ошейник. Сейчас ей во что бы то ни стало нужно было заставить этого крупного и сильного пса беспрекословно повиноваться ей, потому что от этого зависело спасение их обоих. А этот, тот, что здесь лежит… Женька оглянулась на него. Ей не было дела до этого попавшего в беду человека, она не имела абсолютно никакого отношения ни к нему, ни к его проблемам. Быть может, он уже мертв. А если и нет, то, находясь без сознания, все равно даже не почувствует, когда его найдут и вгонят в него последнюю пулю… Так Женька говорила себе и в то же время, не торопясь уходить, со страхом прислушивалась к медленно приближающимся голосам. Как она и предполагала, охотники приступили к обыску. И Туману это очень не нравилось, поэтому нужно было как можно скорее увести его отсюда, пока он не выдал их с Женькой присутствия, пока снова не надумал кинуться, легко увлекая ее за собой. Но, теряя драгоценные секунды, Женька все никак не могла сдвинуться с места. Потом, не выпуская из рук ошейника, подалась вперед, склонилась к лицу незнакомца, надеясь убедиться в том, что он уже не дышит. Но он дышал, он был жив.

— Чтоб тебя! — шепотом выругалась Женька, как будто незнакомец просил ее о помощи или хотя бы мог ее услышать. — Ну что я могу с тобой сделать?

Придерживая Тумана одной рукой, другой она попыталась потянуть незнакомца за рукав, но тут же осознала тщетность своей попытки. Мужчина был немаленького роста, кроме того, по его плечам было заметно, что он регулярно посещает тренажерный зал, наращивая там мышечную массу. А вот диеты он при этом явно не соблюдал, что добавило ему еще несколько килограммов. В общем, всего в нем было их около ста, если еще не с лишним, что для Женьки, едва ли весящей больше пятидесяти, было абсолютно неподъемным грузом. Она и с Туманом-то, по большому счету, справиться не могла, хотя он весил поменьше раненого незнакомца.

«А если… — подумала вдруг она, переводя взгляд с Тумана на лежащего и обратно и вспоминая, с какой легкостью могучая овчарка только что тащила ее на себе. — А если как-то обвязать этого типа веревкой да приладить эту веревку к ошейнику? Туман сможет стащить его с места, у него хватит сил…»

Но, реально оценив ситуацию, Женька поняла, что даже с помощью Тумана не успеет этого сделать, потому что передвигаться по парку с тяжелым незнакомцем они будут гораздо медленнее, чем идущие за ними по пятам бандиты. К тому же, ощупав веревку, Женька обнаружила, что та слишком коротка для ее замысла. А другую взять было негде, разве что бежать за ней домой. Но за это время незнакомца уже найдут, потому что уже сейчас невидимые пока за дымовой завесой убийцы приближаются к нему. Женька пока еще не слышала их шагов, но периодически ей слышны были их перекликающиеся голоса, пугающие своей холодной деловитостью. Для таких убить — что чашку остывшего кофе выплеснуть, и если они сейчас увидят ее здесь, то, без сомнения, тоже пристрелят. Женька все яснее осознавала эту истину. Надо было бежать, страх гнал ее прочь, но что-то гораздо более могучее продолжало держать на месте. В отчаянии от сознания своей беспомощности Женька стояла, не зная, что предпринять. В горле у нее пересохло, сердце молотом билось о грудную клетку, взгляд тревожно метался вокруг. И тут ей на глаза попалась собранная накануне груда листьев, которую она не подожгла сегодня из-за темноты, после чего решение проблемы пришло само собой, простое, как лепет ребенка. Продолжая тревожно озираться и не отпуская Тумана, Женька снова упала на колени и принялась торопливо сгребать всю кучу, набрасывая ее прямо на лежащего незнакомца.

— Вот, — прошептала она ему, прежде чем чуть слышно шелестящие влажные листья окончательно скрыли его с головой, — это все, что я сейчас могу для тебя сделать. Лежи тихо, и я за тобой вернусь. Ну а уж если не получится — прости, потому что на большее я все равно не способна.

Накинув сверху еще несколько охапок, так что теперь эта куча опавших листьев ничем не отличалась от остальных, собранных по всему парку, Женька начала отступать торопливыми крадущимися шагами, безжалостно перекручивая ошейник и волоча за собой полузадушенного Тумана. Ей не хотелось так с ним поступать, но иначе было нельзя — теперь убийцы были настолько близко, что могли услышать, если бы вдруг Туман надумал зарычать.

Разорвав расстояние между собой и незваными гостями настолько, что перестала различать их голоса, Женька пустилась бегом. Теперь, когда обстоятельства изменились и стало ясно, что не удастся отсидеться в лесу, она бежала домой. Для того, чтобы найти подходящую веревку, и для того, чтобы иметь под рукой надежное средство защиты на тот случай, если вдруг все же не удастся избежать встречи с бандитами. Вначале пытавшийся сопротивляться, Туман теперь послушно шел рядом с ней крупной, размашистой рысью, лишь время от времени пускаясь в тяжелый галоп.

Оказавшись возле дома, Женька с облегчением перевела дыхание. Тяпа кинулся к ней в ноги от крыльца лохматым клубком. Подхватив его, Женька быстро проскользнула внутрь, закрыв за собой и собаками дверь. Теперь, когда между ней и убийцами возникла преграда в виде стен, а не только завеса дыма, она почувствовала себя гораздо спокойнее. Хотя, немного отдышавшись, подумала она, ничто не помешает им заглянуть и сюда, если они этого захотят. При этой мысли, взглянув на собак, Женька быстро прошла в комнату, в дальнюю, вторую, в которой почти и не бывала, вполне довольствуясь одной. Там тоже стоял диван, из тех списанных инвалидов, что пострадали от гостей в доме отдыха. Разрыв его подушки, Женька расстегнула «молнию» на одной из них и, покопавшись в набивке, вытащила оттуда небольшую тяжелую коробку. Еще утром Женьке даже и в голову прийти не могло, что когда-нибудь придется доставать эту коробку не в связи с переездом (этого, она надеялась, не произойдет) и не в профилактических целях, а вот так, как сейчас, под давлением необходимости. Но когда по парку за стенами дома разгуливали вооруженные и не собирающиеся шутить бандиты и когда было необходимо действовать почти у них под носом, иного выхода у Женьки не было. Поставив коробку на стол, она открыла ее и торопливо развернула промасленную бумагу. Рука коснулась металла, пальцы привычно легли на рукоять. И, ощущая вселяющую уверенность холодную тяжесть, Женька вытащила из коробки пистолет, после чего быстро, со знанием дела, принялась его заряжать. Пистолет был единственным наследством, доставшимся Женьке от стариков. Точнее, от деда, а возможно, даже и от прадеда. Женька не представляла, откуда он появился в ее родной, прежней семье, лишь знала, что он всегда был у них и что никому не надо было о нем рассказывать. А еще она помнила, как бабушка уговаривала деда сдать пистолет, но он упорно отказывался, из-за чего-то не желая с ним расставаться. И Женька была в этом с дедом согласна, потому что ей нравился этот тяжелый вороненый предмет. Видя ее интерес, дед научил ее стрелять. Вначале в тире, из пневматического оружия, а позже, когда они уходили подальше в лес, — и из этого, боевого. Наверное, эти воспоминания о походах с дедом и заставили Женьку после его смерти тоже сохранить пистолет. Она сумела это сделать, незаметно вынеся его из разгромленного матерью дома и закопав под корнями большого старого дуба в лесу, где он и хранился до ее переезда сюда.

Зарядив пистолет и поставив на предохранитель, Женька сунула его в карман куртки, сразу почувствовав себя намного увереннее, хотя и надеялась, что не придется в кого-то стрелять, и брала оружие лишь на крайний случай. Потом, высунувшись из надежно скрытого от посторонних глаз густыми зарослями окна нежилой комнаты, прислушалась к тому, что происходит снаружи. Вначале Женька ничего не услышала, но чуть позже из темноты, где она оставила свою кучу листьев, донесся окрик. Сердце у Женьки дрогнуло: неужели нашли?! Но нет, это бандиты лишь обменялись краткой информацией. Где они сейчас? Как близко к укрытому листьями телу? Прошли уже мимо него или нет? Теперь, когда непосредственная опасность больше не грозила ни ей, ни ее собакам, Женька начала не на шутку тревожиться за незнакомца. Сама даже не знала почему. И эта тревога побуждала ее к действиям. Прежде всего, понимала Женька, надо выманить убийц из парка или хотя бы увлечь подальше от того места, которое представляло для них интерес, потому что тащить незнакомца прямо у них перед носом — смерти подобно, как для нее с Туманом, так и для него самого. Притворив за собой дверь комнаты, Женька пошла на кухню и открыла холодильник. Часть купленных собакам костей она хранила в размороженном виде, и сейчас, вытащив пакет из нижнего ящика, нашла там, как и ожидала, небольшую красную лужицу. Не больше стакана, и не очень похожую по виду на свежую кровь, но если воспользоваться ею с умом, подумала Женька, сливая жидкость, этого хватит, а темнота не даст бандитам почуять подвоха. Строго прикрикнув на рвущегося к дверям вместе с ней Тумана, Женька выскользнула на улицу одна и осторожно направилась к воротам. Вопреки ее опасениям, никто не нес караул возле ворот. Быстро убедившись в этом, Женька выскользнула на дорогу. В том месте, где дорога сворачивала к воротам, на обочине стояли выкрашенные в белый цвет предохранительные бетонные кубари. Обмакнув руку в красную жижу, Женька провела по одному из них, оставляя смазанный отпечаток, потом, немного дальше, брызнула несколько капель. После этого, пробежав в сторону озера, она разлила жидкость тонкой струйкой поперек дороги и плеснула остатки на щебень и траву. В парке раздался какой-то посторонний звук, и Женька вздрогнула, притаившись в кустах. Несмотря на то, что у нее был пистолет, Женька многое отдала бы за то, чтобы не пришлось им воспользоваться, да и численный перевес был не на ее стороне. На какой-то момент ей снова захотелось запереться в своих четырех стенах и забыть о том, что происходит снаружи. И снова она поняла, что не сделает этого. Убедившись, что поблизости как будто все еще никого нет, Женька выбрала из насыпи несколько камней покрупнее, крадучись вернулась к воротам, проскользнула через них обратно в парк и пошла вдоль ограды. Поравнявшись с тем местом, где за дорогой, под насыпью, у нее была вырыта яма под мусор, Женька бросила один из камней, целясь туда. Но от волнения даже размахнуться как следует не смогла, камень выскользнул у нее из рук и упал на дорогу. Следующий полетел уже лучше, но желаемого эффекта не произвел. А вот третий упал как раз на уже сваленную накануне в яму груду пустых бутылок. Одна бутылка разбилась, а остальные начали смещаться, скрежеща друг о друга. И этот звук услышали. Женька сразу же это поняла по движению в парке. Несколько теней метнулись к воротам, едва только Женька успела проскользнуть за дверь. Загнав собак в комнату и не включая свет, она отогнула самый уголок кухонной шторы, выглядывая наружу. В свете парковых фонарей, последняя пара которых была как раз у ворот, ей хорошо были видны выбежавшие к воротам бандиты. Темная фигура застыла на фоне белеющего кубаря, к ней присоединились другие — они заметили свежий кровавый след. О чем они говорили, Женька не могла слышать, но один из них убежал обратно в парк, а остальные стали искать дальше и довольно быстро обнаружили пересекающую дорогу цепочку кровавых капель. После этого они остановились, глядя в сторону парка, куда убежал их товарищ. Женьке же ничего другого не оставалось, как застыть у окна, дрожа мелкой нервной дрожью, слушая собственное отдающееся в ушах дыхание и спрашивая себя, что же они задумали. И вскоре, словно отвечая на ее вопрос, на дорожке мелькнул свет фар, и к воротам выехал внедорожник. Не бандитский, а другой, черный. Он не был помят, а это означало, что услышанный Женькой удар получила вторая машина. Эта же, развернувшись за воротами, была остановлена так, чтобы ее фары светили в сторону озера. После этого один бандит, который очень заметно прихрамывал, пострадав, очевидно, при столкновении своей машины, остался возле чужого внедорожника, а остальные — теперь Женька видела, что их было трое, — стали спускаться к воде, попутно осматривая кусты и не выпуская пистолетов из рук.

Женька оглянулась на дверь. Сердце заколотилось еще быстрее, хотя, казалось, это было уже невозможно. Но если она собиралась действовать, то надо было начинать прямо сейчас. Вытащив из стоящего в крохотной прихожей ящика со всяким скарбом длинный брезентовый ремешок, Женька приоткрыла дверь в комнату, выпуская Тумана. Тяпа тоже намеревался проскользнуть за ним, но Женька цыкнула на него, и он, поджав обрубок хвоста, отошел. Встал боком, обиженно глядя на Женьку.

— Место! — безжалостно приказала она.

Тяпа побрел к креслу, а Женька, прихватив ремешок и веерные грабли без ручки, вместе с Туманом выбежала на улицу. Крадучись спустилась с крыльца и снова побежала, увлекая Тумана за собой. Ежедневно работая в парке в течение нескольких лет, она научилась ориентироваться в нем почти как у себя дома, и найти оставленную кучу листьев, даже в темноте, ей не составило никакого труда. Сдержав дыхание, Женька прислушалась — мало ли, вдруг кто-то еще остался и бродит здесь? Но теперь в этой части парка было тихо, и, решившись, Женька быстро раскидала листья. Незнакомец лежал под ними в прежней позе. Дышал он тяжело, но все-таки был жив. С большим трудом Женьке удалось перевернуть его на спину, после чего она торопливо обвязала его ремешком и закрепила оба конца на ошейнике у Тумана.

— Ну, давай, Туманушка, — тихо сказала она, прежде еще раз тревожно вслушавшись в тишину. — Я помогу тебе.

Быстро сообразив, что от него требуется, Туман потянул вперед. Положив грабли на живот незнакомца, Женька тоже принялась тащить его, вцепившись в пиджак. Самым сложным оказалось сдвинуть бесчувственное тело с места и развернуть его в нужном направлении, дальше дело пошло быстрее. Но, продвинувшись метров на тридцать, Женька остановила Тумана.

— Стоять, Туманушка. Отдохни.

Пес послушно замер, а Женька метнулась назад, прихватив с собой грабли. Вернувшись к куче, она подправила ее, стараясь сделать так, чтобы листья полностью скрыли натекшую кровь, потом пошла обратно по их с Туманом следу, старательно разравнивая граблями траву, примятую протащенным по ней тяжелым телом. Вновь добравшись до Тумана, Женька опять ухватилась за пиджак, и они вдвоем снова двинулись дальше. Так они и пробирались вперед, периодически останавливаясь, чтобы прислушаться и замести за собой следы. Туман устал и высунул язык, а Женька, которой вместо доступных Туману кратких передышек приходилось бегать с граблями туда-обратно, вообще дышала как загнанная. Но чувство близкой опасности побуждало ее двигаться как можно быстрее, и она рвалась к своему домику из последних сил.

Когда до домика оставалось метров десять, не больше, Женькины силы были уже на исходе. Налившиеся тяжестью руки с трудом удерживали выскальзывающий пиджак, лицо и горло горели. И даже страх перед блуждающими где-то у озера бандитами отступил, притупленный усталостью. Но об осторожности Женька все же не собиралась забывать. Оставив высунувшего язык Тумана отдышаться в упряжке, она осторожно прокралась к дому и выглянула за угол, желая узнать, что творится у ворот. Как оказалось, там все было без особых изменений. Автомобиль стоял все на том же месте, только теперь был повернут в сторону построенного на берегу ангара, где зимой хранился пляжный инвентарь. Фары светили в темноту, как два прожектора, и где-то у озера в свете этих лучей бандиты продолжали искать свою жертву.

— Недолго вам осталось мучиться, — с усмешкой прошептала Женька, хорошо знающая повадки лесного озера. — Скоро начнет наползать туман, и черта с два вы в нем что-нибудь увидите. Хорошо, если еще друг друга не растеряете да не подстрелите по ошибке.

Снова скрывшись за углом дома, Женька отперла дверь, после чего вернулась к Туману и шепнула:

— Ну, давай, Туманушка. Осталось совсем немного. Правда, это будет труднее всего…

Снова вцепившись в плотную ткань пиджака, Женька потащила что было сил. Путь, оставшийся до крыльца, пролегал не в такой уж темноте, и стоило кому-то со стороны озера бросить сюда случайный взгляд, как он сразу бы уловил здесь движение. И вряд ли не захотел бы проверить, что же именно тут движется. Ни на миг не забывая об этом, Женька волокла тяжелое тело, вкладывая в этот последний рывок все остатки своих сил и шепотом подгоняя Тумана. До крыльца они добрались с рекордной скоростью. Оставалось преодолеть ступени. У озера один из бандитов снова что-то громко произнес. В пустынной береговой тишине его голос прозвучал так, как будто он стоял рядом с Женькой. Она вздрогнула, замерла. Но оказалось, что это бандиты просто переговаривались по сотовым телефонам и просили своего напарника снова переставить машину. Он сел за руль. Мотор дорогой иномарки заработал так тихо, что Женька почти не услышала звука, а лишь увидела, как машина тронулась, разворачиваясь. Пользуясь случаем, Женька тоже принялась разворачивать незнакомца перед крыльцом, чтобы удобнее было его затаскивать. Упав на колени, она уперлась в него обеими руками, понемногу сдвигая с места. Потом, решив, что уже достаточно, скользнула согнутой тенью на первую ступеньку крыльца, опять занимая свое место рядом с Туманом.

Затащив незнакомца в дальнюю комнату и оставив на полу, Женька в последний раз выскочила из дома с граблями. Пригибаясь к земле, она разровняла последний участок пути, после чего вернулась и на этот раз окончательно заперла за собой входную дверь. Дома Тяпа уже пытался обнюхать незваного гостя, подбираясь к нему на полусогнутых лапах, поджав свой куцый хвост и в любую секунду готовый задать стрекача. Туман же лежал на полу перед порогом дальней комнаты. Дышал он тяжело, язык устало свешивался наружу через брешь, оставленную выбитыми зубами, но все же он выполнял свои обязанности так, как их понимал, не сводя с происходящего в комнате глаз. Женька налила в миску воды, принесла ее и поставила перед Туманом, после чего прошла мимо него к раненому человеку. Окна дальней комнаты, где он лежал, давно заросли снаружи кустами настолько, что их почти невозможно было разглядеть даже зимой, когда не было листьев, но все же сегодня Женька не решилась включить здесь верхнее освещение. Вместо этого, плотно задернув шторы, она установила в кресле настольную лампу, направив ее свет на незнакомца. Теперь необходимо было найти, куда же именно ранен ее вынужденный гость. Прежде всего Женька расстегнула пиджак, ею же самой застегнутый на все пуговицы еще в парке, чтобы не сползал, когда она вцеплялась в рукав и воротник. И как только она раскинула промокшие от крови полы пиджака, то увидела в рубахе дыру. Пробитая пулей дыра находилась слева, пониже сердца, и при каждом вздохе незнакомца из нее вперемешку с кровавыми пузырями то вырывался, то со всхлипом втягивался воздух. Это зрелище заставило Женьку тихонечко чертыхнуться. «Открытый пневмоторакс», — пришли ей на ум слова откуда-то из прошлого. И даже не ее слова, а сказанные бабушкиным голосом. И бабушка, и дед по Женькиной просьбе иногда рассказывали ей истории из медицинской практики. Их радовало, что Женька проявляет к этому интерес, поэтому рассказывали они обстоятельно, надеясь, что и внучка когда-нибудь станет врачом. Надеждам этим не суждено было сбыться, но полученные знания все же сослужили Женьке добрую службу. Они пригодились, когда она притащила домой забитого почти насмерть Тумана, не имея денег на вызов ветеринарного врача. Пришли на помощь и сейчас. Бабушка рассказывала о ранениях грудной клетки так подробно, что, едва увидев хлюпающую кровавой пеной дыру, Женька сразу же поняла, что это такое. А также сразу осознала всю опасность этого ранения. Пуля повредила легкое, и теперь оно, опавшее из-за нарушения герметичности грудной клетки, не могло участвовать в нормальном дыхании, но все же гоняло воздух туда-сюда через образовавшуюся дыру.

«…это наиболее опасно, — говорила бабушка. — И не только из-за не прекращающейся кровопотери, но также из-за того, что такое трепыхание легкого отрицательно сказывается на работе сердца»… Женька ухватила незнакомца за руку. Да, пульс был частый, прерывистый. Совсем не такой, какой способен был внушить надежду на благополучный исход.

— Вляпалась же ты, голубушка, — тихо сказала сама себе Женька. Но отступать было поздно. Умирал незнакомец или нет, но он лежал на полу Женькиной комнаты, притащенный сюда ею же самой, поэтому все, что ей теперь оставалось, — это приложить все силы к тому, чтобы их с Туманом риск и труды не оказались напрасными.

На ходу припоминая, что слышала когда-то от бабушки, Женька принялась шарить в шкафу, где еще после Тумана оставались кое-какие медикаменты. Вытащив все, Женька взяла толстый перевязочный пакет, потом отыскала в доме кусок чистого полиэтилена, потом взяла простыню и свернула косынкой. При открытом пневмотораксе, наиболее опасном из всех, прежде всего надо перевести его в закрытый, вспоминалось ей. Для того, чтобы замедлить потерю крови, а главное — устранить зловещее хлюпанье пробитого легкого. Вооружившись тем, что было, Женька задрала на незнакомце рубашку, положила толстый слой ваты и марли на рану, потом, просунув руку ему под спину, нащупала там второе отверстие от пули. Значит, ранение сквозное, и пуля прошла навылет. Теоретически это должно было являться хорошей новостью, хотя практического толка Женька в этом и не видела. Через оба пулевых отверстия незнакомец потерял немало крови и выглядел сейчас бледнее своей светлой, серебристо-серой шелковой рубашки.

«Умрет ведь, — подумала Женька, подсовывая второй ватно-марлевый слой незнакомцу под спину. — Если уже не умирает…»

Однако, наложив поверх обеих толстых салфеток по куску полиэтилена, чтобы окончательно загерметизировать пулевые отверстия, и зафиксировав все это пластырем, Женька принялась, с трудом ворочая тяжелое тело, обвязывать его простыней. Исхитрившись подстелить середину свернутой простыни незнакомцу под спину, Женька соединила оба ее конца у него на груди, с правой стороны, и принялась туго стягивать их. Покончив с этим, Женька прислушалась, склонившись над незнакомцем. Зловещего свиста из раны больше не было слышно, но и в дыхании левое легкое, похоже, больше не участвовало. И вообще левая половина груди незнакомца, стоило лишь постучать по ней пальцем, издавала глухой, совсем не свойственный наполненному воздухом органу звук. Там наверняка скопилась вытекшая из пробитого легкого кровь, и откачать ее Женька не могла, потому что даже приблизительно не знала, как это можно сделать. Это означало, что ее гостю просто необходима помощь квалифицированного врача. Но как ее получить? Вот в чем заключался главный вопрос. Проще всего было бы вызвать «Скорую», но, во‑первых, вряд ли бродящие поблизости бандиты оставят без внимания подъехавшую к парку спецмашину и выпустят ее отсюда с тем грузом, который она возьмет. А во‑вторых, и вызвать помощь Женька не знала как. Ни на своем доисторическом кнопочном телефончике, который ей дал хозяин для связи, ни тем более на аппарате найденыша, огромном сенсорном монстре, каких Женька до этого даже в руках не держала. Он выпал из внутреннего кармана его пиджака вместе с кожаным портмоне, когда Женька ворочала его, делая перевязку. Она повертела его и отложила в сторону. Взяла свой. Для проверки попыталась набрать вначале «ноль», затем «три», но нажать на кнопку вызова так и не решилась. И звонить хозяину, посвящая его в сегодняшние события и особенно афишируя свое собственное участие в них, Женьке отчего-то совсем не хотелось. Теперь ей оставалось лишь, отложив в сторону бесполезный телефон, действовать на свой страх и риск. Чем она и занялась, сделав незнакомцу несколько уколов из оставшихся после Тумана лекарственных запасов, которыми ее снабдили в больнице знакомые медсестры, когда она обратилась туда со своей бедой. Сроки годности у лекарств, как убедилась Женька, еще не истекли, ну а ситуация была в чем-то сходной. В любом случае больше Женька сделать ничего не могла, как бы ни хотела. А хотелось ей, очень хотелось сделать все возможное для того, чтобы найденыш выжил. И вовсе не потому, что она боялась осложнений для себя в случае его смерти. Если не выживет, уже решила для себя Женька, то она просто выволочет его отсюда подальше, к озеру, снова с помощью Тумана, да и оставит там. На теле и на одежде, насколько ей было известно, отпечатков пальцев не остается, портмоне же с телефоном можно где-нибудь зарыть — и пусть потом кто-нибудь попробует доказать, что она имеет хоть какое-то отношение к этому трупу. Но пока еще у Женьки на руках был, слава богу, не труп, и оставалась надежда, что в ближайшее время он им и не станет. Немного передохнув после всех своих усилий — незнакомец был слишком тяжелым для того, чтобы такая, как она, могла ворочать его, не надрываясь, — Женька решила устроить его получше. Понимая, что на диван она его затащить не сможет, скинула с дивана подушки и разложила на полу. Потом, умудренная опытом за тот год, что проработала санитаркой, расстелила сверху клеенку и лишь потом разложила сверху простыню. После этого, кое-как и с передышками, поскольку здесь ей Туман помочь уже не мог, сумела переместить незнакомца на приготовленную для него постель. Подложила подушки ему под спину и под голову, укрыла одеялом. Тут телефон незнакомца неожиданно ожил: засветился экран, заиграла музыка. Женька вздрогнула от неожиданности, но потом все же подошла к этому хитрому предмету. На экране она увидела надпись: «Варяг». Первым Женькиным побуждением было ответить на этот звонок. Рассказать этому неведомому Варягу, что здесь произошло, и пусть бы он сам после этого обеспечивал помощь своему другу.

«А впрочем, другу ли? — тут же подумала Женька. — Нет ведь никакой гарантии, что это звонит не один из тех, кто его заказал».

Эта мысль сразу же отбила у нее охоту отвечать на телефонные звонки. И, убрав телефон подальше, чтобы больше не зудел над ухом, Женька потянулась к выпавшему вместе с ним из пиджака портмоне. Чувствуя себя не очень-то ловко, как будто совершала нечто постыдное, она все же открыла его — надо было узнать хотя бы, кто этот человек, который так внезапно появился, словно с неба свалившись в ее жизнь. Вдруг Варяг — это его фамилия? Тогда было бы все в порядке: значит, звонил один из членов его семьи. Но первым, что бросилось Женьке в глаза, были не документы, а деньги. Две пачки в двух незастегнутых кармашках, далеко не самые тоненькие, в одной — отечественные купюры, а в другой, как догадалась Женька, ни разу не имевшая дело с иностранной валютой, — наверняка доллары. Женька не стала их вынимать, а лишь отогнула слегка пальцем, чтобы убедиться, что больше там ничего нет, после чего принялась обследовать отделения, застегнутые на «молнии». Там были всевозможные карточки, сделанные, если судить на ощупь, из гибкого пластика, некоторые с фотографиями, но Женька лишь перебирала их, не вытаскивая, пока в одном из отделений не нашла паспорт. Это была единственная вещь, способная ответить на максимум Женькиных вопросов, и вот его-то она и вытащила на свет. С фотографии на нее взглянуло уже знакомое лицо. Вот только сейчас, пока он лежит, такой беспомощный, он гораздо симпатичнее, отметила Женька, и даже выглядит моложе. А так… Выражение лица слишком самоуверенное, на губах усмешка, уж никак не улыбка, и взгляд какой-то… Женька не могла подобрать слова, способного охарактеризовать этот взгляд. Он был подобен прущему напролом танку, который не останавливается ни перед чем. Впервые у Женьки мелькнула мысль, что, может быть, и не зря найденыша пытались убить. Но все же четверо с пистолетами на одного безоружного — это был способ, ясно дающий понять, что враг ничуть не лучше, а, скорее всего, даже гораздо хуже его, Загорова Владлена Валентиновича. Женька прочитала эту фамилию, и она показалась ей знакомой. Где-то она ее уже слышала, только где? По радио? Как будто нет. Сразу и не вспомнить, но слышала точно. Не торопясь утруждать свою память, Женька перелистнула страницу. Адрес у парня соответствовал всему его облику: Западная улица, та самая, на которой стояли у них в городе шикарные многоэтажные особняки, выстроенные далеко не бедствующими жителями. Хозяин «Лесного озера» как-то вскользь заикался о том, что тоже мечтает построить себе дом на престижной улице, вот только возможности пока не позволяют этим мечтам осуществиться. А вот у Владлена Валентиновича возможность жить там уже была, хоть он и моложе. Женька не знала, сколько лет хозяину дома отдыха, но уж наверняка побольше тридцати двух, а именно столько, если верить паспорту, было Владлену. Имя его Женьке не понравилось, как не понравилось и лицо на фотографии. А вот фамилия… Ну где она могла ее слышать? Задумавшись, Женька пролистала паспорт до конца. Военнообязанный. Странно. Мог бы и отмазаться при таких деньгах, какие, судя по всему, у него водились. Женат уже три года, но детей, если верить все тому же паспорту, до сих пор не завел. Поскольку это было все, о чем мог рассказать ей документ, Женька закрыла его и вернула на место, а портмоне убрала к телефону. Экран у телефона светился — снова пытался дозвониться неведомый Варяг. Но теперь у Женьки не было оснований считать его родственником своего найденыша, и она со спокойной душой предоставила телефону возможность играть его музыку дальше.

Утро застало Женьку хмурой и невыспавшейся. Ночью она беспрестанно просыпалась и прислушивалась к дыханию незнакомца, а по истечении срока действия лекарств снова сделала ему уколы. И именно ночью, как ни странно, во время своего очередного краткого отдыха она и вспомнила наконец, почему ей известна эта довольно редкая фамилия — Загоров. Валентин Загоров был одним из крупных местных то ли бизнесменов, то ли чиновников. Чем именно он занимался, Женька, естественно, понятия не имела, поскольку никогда не читала попадавших к ней время от времени газет. Так, просматривала иногда, уделяя внимание разве что кроссвордам, анекдотам да исследовательским статьям, до остального же ей просто не было дела. Но фамилия Загоров настолько часто мелькала на страницах местных изданий, что успела-таки запомниться. Желая проверить свои догадки, Женька откопала в ящике из-под картошки одну из газет. Да, Валентин Иванович Загоров. А этот — Валентинович, значит, скорее всего, его сын. При этом открытии симпатии к нему у Женьки не прибавилось. Но все же, глядя в его бледное лицо, на такие мягкие сейчас его черты, она понимала, что сделает все возможное, чтобы спасти ему жизнь. Откинув одеяло, Женька осмотрела повязку. Лекарства, судя по всему, подействовали, потому что кровотечение, кажется, прекратилось. Во всяком случае, через салфетки кровь не просочилась, и дыхание не стало поверхностнее. С повязки Женька переключила внимание на постель, но и она была сухой — скорее всего, почкам после массивной ночной кровопотери просто нечего было выводить.

«А ведь ему надо с чего-то восстанавливать эту потерю жидкости», — подумала Женька. Пройдя на кухню, она налила в банку воды. Немного подумав, добавила туда понемногу соли и сахара. На вкус это было довольно противно, но сейчас не до вкуса, важна польза. Собаки, появившись на пороге кухни, вопросительно посмотрели на Женьку.

— Сейчас и вас буду кормить, подождите. — Женька ласково потрепала на ходу пушистые загривки и, вернувшись в комнату, принялась вливать жидкость из банки незнакомцу в рот. Лила за щеку, осторожно, чтобы не угробить собственными же руками после того, как приложила столько сил к его спасению. Он глотал, не давился. Влив все, Женька снова сделала уколы и подложила еще одну подушку ему под спину, чтобы немного изменить положение тела. Потом пошла на кухню разогревать кашу собакам. Пора было идти в парк, продолжать уборку. Важно, чтобы со стороны сегодня все выглядело как обычно и чтобы никто, даже Аля, не заподозрил, что у Женьки происходит что-то неординарное, и уж тем более — что у нее дома лежит с огнестрельным ранением полумертвый сын местного босса.

Прежде всего Женька проверила оставленные накануне вдоль дороги костры, так своевременно обеспечившие вчера дымовую завесу, разгребла золу, а потом отправилась в глубину парка. Там она подожгла уже собранные кучи листвы, и одной из первых — ту, что укрывала ночью незваного гостя, желая уничтожить все следы его пребывания в парке. Потом она принялась сгребать оставшуюся листву, собирать мусор. Ее неудержимо тянуло пройти к особняку, туда, где, как она слышала, врезалась ночью во что-то машина бандитов, но она не решилась сделать это. Невыспавшаяся, с тяжелой головой и вытянутыми в струны нервами, Женька все ждала откуда-то неприятных сюрпризов, а порой как будто еще и ощущала на себе чей-то взгляд. Скорее всего, это была лишь игра ее взвинченного последними событиями воображения, но, завозившись со своим найденышем, она так и не узнала, чем кончились поиски у озера, и не слышала, когда уехали бандиты. Все, что она знала, — это то, что уцелевшего черного внедорожника больше нет возле ворот. Но вот куда его отогнали и не вернулись ли после этого бандиты в парк, чтобы осмотреть его еще раз, при дневном освещении, — этого она знать не могла.

Чья-то фигура показалась на дорожке, заставив Женьку вздрогнуть, но это оказалась всего лишь Аля, отыскавшая ее по дыму разожженных костров.

— Здравствуй, Женечка! — поздоровалась Аля, протягивая ей пакет. — Вот, возьми, я тут твоим собакам собрала, что «орда» не доела.

— Спасибо, Алечка. — Женька взяла пакет. Прокормить собак ей было непросто, ведь Туман по размерам вряд ли уступал теленку. Вот почему Аля, знавшая о ее затруднениях, разбирая оставшиеся после отъезда «орды» продукты, всегда собирала ей со столов и из холодильников то, что уже не считала возможным взять домой. — Как там у тебя сегодня? Работы много?

— Ой, и не спрашивай, — отмахнулась Аля. — Непочатый край. Но, слава богу, хоть уехали наконец. Теперь можно спокойно наводить порядок до следующего раза. А ты бы, кстати, убрала вначале перед особняком, а то вдруг хозяин нагрянет, сделает недовольную физиономию.

— А что там, большой хаос? — Женька внутренне насторожилась, ожидая услышать рассказ про красную машину.

— Да какой-то дурак разбил каменную вазу во дворе, самую большую, ту, что с цветником, — сообщила Аля.

— Вот уж воистину дурак! — согласилась Женька и потом почему-то сочла нужным добавить: — Они тут под конец, после полуночи уже, бесились так, как будто хотели сделать это впрок. Я думала, уже все уехали, подожгла костры и ушла, а потом слышу — нет, кто-то еще здесь. До домика опять доносились отголоски их праздника.

— Да? — Аля как-то искоса посмотрела на Женьку. — Ну зато сегодня точно никого уже нет, кончилось их время. А ты перед особняком все-таки прибери, мало ли…

— Хорошо, — кивнула Женька. — Спасибо, что подсказала.

Аля ушла, а Женька принялась догребать листву с уже почти очищенного участка. Потом, раз у нее появился теперь для этого повод, она сходит к особняку и посмотрит, что там. Каменный цветник разбит, конечно же, врезавшейся в него машиной, но вот сама машина, значит, куда-то исчезла. Не иначе как бандиты под утро забрали ее с собой. Своим ходом или же прицепив к той, черной. По идее, так они и должны были поступить, и ничего в этом странного нет. А вот Аля повела себя сегодня странно. Женька не сразу сумела это понять, лишь что-то подсознательное заставило ее насторожиться. Теперь же, размышляя за своей нехитрой работой, Женька пришла к выводу, что Аля специально наводила разговор на ночные события. Во-первых, она никогда раньше не указывала Женьке, с чего стоит начать уборку. Во-вторых, хозяин недовольной физиономии никогда не делал, если видел, что работа идет своим чередом, а где вначале — в парке или перед особняком — это было ему безразлично, если особняк пустовал. А в‑третьих, Аля впервые пришла сегодня в парк, чтобы вручить Женьке пакет. Обычно она, занятая работой, дожидалась, когда Женька, делая свое дело, приблизится к особняку, и уж там вручала ей все, что считала нужным. Не торопясь с выводами, Женька все же не упускала из виду такой возможности, что кто-то из бандитов заплатил Але, чтобы она расспросила Женьку, что здесь было ночью. Аля всегда была рада возможности заработать. Можно сказать, мысль о заработке стала для нее навязчивой идеей, и ее можно было понять, ведь старалась она ради операции единственному тяжело больному ребенку. Ну а истинных причин своего интереса бандит мог ей и не называть. И представился, естественно, не бандитом.

Покончив с очередным участком, и не раньше того, Женька, как и собиралась, направилась к особняку. Вести себя, решила она, надо очень осмотрительно. Но не успела она еще подойти к пострадавшему цветнику, как Туман неожиданно насторожился.

— Ты что? — спросила у него Женька, стараясь скрыть испуг в своем голосе, и очень своевременно ухватила его за ошейник — на ведущей к особняку дорожке показались двое дюжих молодцов. Направлялись они навстречу Женьке, но тут Туман заявил о себе во весь голос, перемежая рычание басовитым лаем, и заставил их остановиться. Тяпа тоже пытался присоединиться к Туману, но на него Женьке достаточно было цыкнуть. А вот Туман, хоть и поутих, но всем своим видом показывал этим двоим, что они здесь нежеланные гости.

— Держи свою собаку, — крикнул издали один из молодцов, хотя Женька и так вцепилась в ошейник обеими руками.

— А я и держу, — сказала она. — Вам-то что здесь надо? Срок аренды особняка закончился еще вчера, а хозяина здесь нет.

— Нам поговорить надо, — отозвался все тот же.

— Надо — говорите оттуда, — сказала Женька. — Подслушивать здесь некому.

Молодец, похоже, выматерился себе под нос, но второй легонько толкнул его в бок и взял инициативу на себя.

— Слушай, — начал он, — ты тут, пока по парку ходила, нигде такого амбала здоровенного случайно не видела валяющимся? Дружок у нас потерялся. Наверное, перебрал и свалился где-нибудь.

— Нет, — не моргнув глазом, соврала Женька. — Протрезвел, поди, уже ваш дружок, да и сам уполз восвояси. Не первый случай.

— Видишь ли, этот сам протрезветь не мог, — возразил бандит. — Он был, возможно, не совсем здоров.

— Если бы я нашла такого, то давно бы уже вызвала «Скорую», — без запинки ответила Женька. — Мое дело — парк убирать, а не связываться с перебравшими наркоманами.

— Ну ладно, полегче, — одернул ее собеседник.

— А что полегче-то? — повела плечами Женька. — Сами мне только что дали это понять.

Глядя ей в лицо, неприветливое, но равнодушное, мужики поверили сказанному. Женька поняла это по тому, как они переглянулись. Да, задачка у них была не из легких — найти почти двухметрового раненого детину, который словно растворился в воздухе. Но к ней, как было понятно, они никаких претензий больше не имели.

— Ладно, — примирительно обратился к ней говоривший. — Раз ты такая понятливая, то сообрази, что «Скорая» нам ни к чему. Нам бы только его найти, мы бы его сами в чувства привели, без всякой огласки. Так что, если ты вдруг его увидишь, то позвони вот по этому телефону, — достав из кармана блокнот, он вырвал оттуда листочек и написал номер. — И тебе же самой так будет проще, не возникнет потом ни лишнего шума, ни полиции. А мы тебе еще и заплатим. Это, — он приложил к листку купюру, — задаток.

— Не надо, — отмахнулась Женька. — Вот если найду, тогда и заплатите. А номер положите на землю, я после вашего ухода подойду и возьму, а то у меня собаки к чужим не приучены.

— Хорошие собачки, — похвалил бандит. Похвалил неискренне.

Только после их ухода Женька перевела дух. Если бы эти двое только знали, чего ей стоил этот ее угрюмо-равнодушный вид! И как у нее тряслись все поджилки. Благо Туман обеспечил ей хорошую дистанцию с этими собеседничками. Потрепав серого бойца по загривку, Женька подобрала листок с телефоном и пошла к особняку, откуда послышался шум мотора отъезжающей машины. Значит, поняла Женька, они действительно успели переговорить вначале с Алей. Машина промелькнула перед Женькой, серебристая легковушка, ничего общего не имеющая с теми, что были здесь ночью. А вот перед разбитым цветником Женька обнаружила мелкие чешуйки красной автомобильной краски, несколько осколков черного пластика и серебристого стекла. Оглядевшись, она сумела заметить еще и следы колес. Один след, поуже, извиваясь, вел к цветнику, а другой, более широкий, шел к первому под острым углом. Очевидно было, что Владлен, понимая, что ему никуда не уйти от своих преследователей, намеренно притормозил и подрезал их, чтобы они врезались в этот самый цветник. Скорее всего, он появлялся здесь раньше и был знаком с территорией двора, в то время как для бандитов выросшая у них на пути сразу за поворотом огромная каменная ваза стала внезапным и крайне неприятным сюрпризом. И пока они приходили в себя после столкновения, подумала Женька, он, скорее всего, и успел скрыться, выскочив из своей машины, но либо был уже ранен, либо не ушел от пущенной вдогонку пули. Как это было, Женька не знала наверняка, но зато могла сделать вполне определенные выводы о характере своего вынужденного гостя. Отчаянный и вместе с тем хладнокровный, раз не потерял присутствия духа даже в последний момент погони, а действовал с изрядной долей риска и совершенно осознанно. Сделав такое заключение из увиденного, Женька не стала больше мешкать, а принялась собирать в кучу каменные осколки разбитой вазы. Надо будет напомнить Але, чтобы по телефону из города сообщила обо всем хозяину, пусть побеспокоится о ремонте. А еще надо все поскорее убрать, чтобы вернуться домой. Ведь там, живой или мертвый, а все еще лежит тот, кто так отчаянно боролся в этом парке за свою жизнь.

3

Едва закрыв за собой входную дверь, Женька сразу же кинулась в дальнюю комнату. Там все было без изменений, разве что дыхание у Владлена стало поспокойнее. Надеясь, что это ей не кажется, а так и есть на самом деле, Женька снова сделала на кухне свой сахарно-солевой раствор, и пока собаки ели кашу, приправленную Алиным угощением, опять принялась поить своего гостя. Потом взялась за уборку. Вчера она не заметила, что на полу остались кровавые следы, тянущиеся от самой входной двери и через всю комнату, а сегодня это сразу бросилось ей в глаза. Слава богу, подумала Женька, что бандиты встретились сегодня с ней в парке, а не надумали нагрянуть домой, иначе вряд ли ушли бы так просто. Представив себе, что могло бы быть, Женька содрогнулась. Нервы у нее были на пределе. Истощенная тем напряжением, в котором пребывала с прошедшей ночи, она не могла ни уснуть, ни спокойно сесть, ни даже проглотить хоть что-нибудь. Закончив уборку, она принялась гладить белье, потом взялась пришивать к покрывалу оторвавшуюся оборку, чувствуя потребность чем-то занять руки. Время от времени она прерывала работу и заглядывала в соседнюю комнату, чтобы удостовериться, что там все в порядке, да сделать что-нибудь из того, что считала нужным. И в конце концов ее усилия увенчались успехом: ближе к полуночи Женька увидела глаза своего гостя уже не на фотографии, а в реальной жизни. Он открыл их, обвел комнату непонимающим взглядом, потом остановил свой взгляд на замершей Женьке и попытался что-то у нее спросить. Но голос отказался ему служить, и попытка заговорить закончилась хриплым кашлем.

— Тише. Повернись на бок. — Женька подошла к нему и помогла осуществить свой совет. Когда приступ кашля миновал, она спросила, дав ему возможность отдышаться: — За тобой вчера гнались, в тебя стреляли. Ты помнишь?

— Помню, — тихо и хрипло выговорил он. — Ты-то кто?

— Вообще-то хозяйка этого дома, — ответила Женька, уязвленная формой заданного вопроса. — Ты вчера решил свалиться чуть ли не мне под ноги, вот мы с собакой и притащили тебя сюда.

— Так это ты… была там, в парке? — спросил он. — А я вначале подумал, что кто-то из этих стрелков. Думал, хоть одному шею напоследок сверну. Повезло тебе, что не дошел…

— Это тебе повезло, что Туман тебя не загрыз, — парировала Женька.

Представлять Владлену собак не пришлось: едва услышав голоса, те сами возникли на пороге. И, окинув Тумана взглядом, о везении он спорить уже не стал. Спросил:

— А те… Они сейчас где?

— Уже уехали, — ответила Женька. — Ты ведь пробыл без сознания почти целые сутки, так что у них просто терпение кончилось тебя разыскивать.

Он провел рукой по груди, ощупал повязку.

— Огнестрельное ранение грудной клетки, — доложила Женька, не дожидаясь вопроса. — Достаточно паршивое для домашних условий. Надо тебе в больницу, только я не уверена была, что тебя и там не найдут.

Он перевел взгляд на свой заскорузлый от крови пиджак, накинутый Женькой на спинку стула, и спросил:

— А мой телефон… ты его не находила?

— Находила. — Женька вытащила и телефон, и портмоне. — Тебе вчера без устали какой-то Варяг по нему названивал.

— И разрядил всю батарею, — проворчал он, нажав на какие-то кнопки, на которые телефон так и не среагировал. — Может, дашь своим воспользоваться?

— Только на моем с деньгами туго, — сообщила Женька, успевшая проверить баланс. — Так что вписывайся в несколько слов. Скажи, что ты в сторожке, у ворот, ведущих в парк дома отдыха «Лесное озеро»…

Еще не дослушав до конца, он набрал номер по памяти, пренебрежительно фыркая буквально над каждой нажатой кнопкой. Ответили почти сразу, и Женька услышала в трубке голос пожилого мужчины:

— Алло! Кто это?

— Пап, это я.

— Влад! Слава богу! Ты где? Я уже и не…

— Пап, слушай, — перебил его Влад. — Я ранен, лежу в сторожке у «Лесного озера», мы здесь были в прошлом году с Кристинкой. (А жену-то его зовут Элла, машинально отметила Женька.) Приехать не могу, говорить долго тоже — телефон тут слишком убогий. Пусть ко мне сюда приедет Корней, только не на своей машине, и никому пока ничего не говори. Я все объясню Корнею, а он тебе…

Последнюю фразу он говорил уже в отключившийся телефон. Выругавшись себе под нос, небрежно отбросил замолчавшую трубку в сторону. Женька тоже молчала, рассматривая его. Едва очнувшись, он уже стал самим собой — таким, как на фотографии. В его словах, в его облике — во всем ощущалась напористость, едва ли не граничащая с агрессивностью. Это впечатление еще усилилось, когда он перевел на Женьку взгляд своих темно-серых, словно отлитых из металла глаз. В мгновение ока она почувствовала себя раздетой, просвеченной насквозь, оцененной с ног до головы, да еще как будто и чем-то обязанной этому лежащему на полу найденышу. Возмущенная этим осмотром, она, не дрогнув, с вызовом встретилась взглядом с его глазами, когда он посмотрел ей в лицо. Он прищурился, по его губам скользнула усмешка. А потом неожиданно спросил:

— Ну телефон у тебя убитый, а поесть-то хоть что-нибудь в твоем доме найдется?

— Сейчас, — Женька словно очнулась, вспомнив, что он не ел почти сутки. — Но только сразу предупреждаю, что именно что-нибудь.

Метнувшись на кухню, она наложила в сковороду пшенной каши, составляющей в этот день ее собственное меню, добавила масла, разогрела, переложила на тарелку и принесла ему. Но его эти заботы, похоже, не очень-то вдохновили. Критически оглядев кашу, он спросил:

— А больше ничего у тебя случайно нет?

— Случайно могу еще картошки сварить, но хлеб черствый, — информировала Женька. — Еще есть собачья каша, овсянка с костями. Если ты предпочтешь ее, они могут поделиться.

— Спасибо, не надо, — ответил он, ковырнув пшенку ложкой. — Ну что ж, на безрыбье, как говорится, и рак рыба, да?

— Именно так, — с видимым спокойствием кивнула Женька, в то время как внутри у нее все закипало. — Хотя мы с собаками и от черствой корки нос не воротим. Так что — чем богаты, тем и рады.

— Скажи еще: и так, как вы, проклятые буржуи, не жируем, — подсказал он.

— Мне дела нет до того, кто ты и как живешь, — холодно ответила Женька. — Ты нуждался в помощи, и я ее тебе оказала, как могла. Ты попросил есть, и я тебе принесла то, что у меня было. Все это я сделала бы точно так же для любого другого. Чтобы, расставшись с ним через несколько часов, точно так же, как я расстанусь скоро с тобой, даже вслед ему не посмотреть. Главное, чтобы совесть не мучила.

— Живешь высокими материями, да? — усмехнулся он.

— Нет, — спокойно ответила Женька. — Просто живу.

Больше ничего не сказав, он наконец-то отправил в рот ложку каши, потом вторую.

— Ладно, не буду тебе мешать, — сказала Женька. — Пойду чайник поставлю.

К чаю у нее были сухари, и после инцидента с кашей она долго сомневалась, стоит ли их нести. Но потом решила, что ее дело предложить, а уж его дело решать, съедобно это для него или нет. К тому времени, как она вошла в комнату с блюдом сухарей и чаем, каша была уже съедена.

— Спасибо, — сказал он, глядя на приближающуюся Женьку. — А каша у тебя, оказывается, вкусная.

— Уж не побрезгуйте и чаем, сударь. — Женька поставила перед ним и чашку с блюдцем, и блюдо с сухарями, и сахарницу, и вазу с пареными ягодами — она так заготавливала их на зиму, без сахара, и при этом они сохраняли весь свой первозданный вкус.

Покосившись в ее сторону, он пригубил дымящийся ароматный чай. Не дожидаясь его высказываний по поводу самодельной заварки из трав, Женька взяла грязную тарелку и покинула комнату. Выждав какое-то время, она вернулась, неся с собой пластиковую бутылку со срезанным верхом, и, не дожидаясь вопросов, пояснила:

— Это на тот случай, если вдруг надумаешь вылить лишнее.

Он удивленно вскинул брови, потом понял и сообщил:

— Я бы, пожалуй, предпочел добрести до соответствующих коммуникаций.

— Вход в коммуникации со двора, — информировала Женька. — И если ты надумаешь упасть по дороге к ним, у меня уже не хватит сил снова затаскивать тебя в дом, так что пользуйся тем, что есть.

— Тогда уж я лучше потерплю, — ответил он, откидываясь на спину и снова рассматривая Женьку. — И давно ты здесь живешь, в этом… замке?

— Давно, — ответила она, сопровождая свой ответ холодным взглядом.

— Странно. Я здесь отдыхал прошлым летом, но тебя как-то не замечал.

— А я не дорожный знак, чтобы меня все должны были замечать. — Женька собрала посуду, потом осведомилась: — Тебе больше ничего не надо?

— Да нет, — ответил он. — Вот разве что узнать, как тебя зовут, ведь какая-никакая, а все-таки спасительница.

Задетая его небрежным тоном, Женька вначале не хотела отвечать, но потом все же выдавила из себя:

— Евгения.

Не желая больше с ним общаться, она развернулась и направилась на кухню. Туман вначале колебался — то ли идти за хозяйкой, то ли остаться и присмотреть за гостем. Агрессивности по отношению к нему пес не проявлял, но и доверять явно не собирался.

— Пойдем, Туманушка. — Женька положила руку овчарке на шею. — Пойдем со мной, моя радость.

Туман пошел, а вот Тяпа, задержавшись, попытался опасливо приблизиться к лежащему на полу Владлену. Заметив это, тот сделал попытку подозвать его, но маленький любопытный «храбрец» вовсе не рассчитывал на проявление инициативы со стороны гостя. Пулей вылетев из комнаты, он оказался на кухне вперед Женьки с Туманом и уже оттуда тявкнул несколько раз для поддержки авторитета. Подхватив его на руки, Женька села у окна, дожидаясь приезда тех, кто должен будет забрать ее найденыша. Пока он лежал на грани между жизнью и смертью, Женька места себе не находила от тревоги, теперь же, когда он очнулся, его присутствие тяготило ее. И ей хотелось, расставшись с ним, снова очутиться в своем пустом и тихом домике наедине с собаками и завалиться наконец спать, чтобы отдохнуть за все бессонные и напряженные сутки. Но машины все не было. Устав ждать, Женька встала, заглянула в дальнюю комнату. Откинувшись на подушки, Владлен дышал ровно и спокойно. Спит, поняла Женька. И будет спать долго, потому что ослабевшему организму необходимо восстановить свои силы. Пройдя в свою комнату, она тоже легла на диван, глядя на стену, по которой через кухонное окно должен будет скользнуть свет фар от подъехавшей машины. Ей очень хотелось, чтобы эта машина приехала как можно быстрее.

Разбудило незаметно уснувшую Женьку ворчание Тумана. Она резко вскочила, прислушиваясь, сердце тревожно забилось.

— Ты чего? — по привычке спросила она у Тумана, только на этот раз шепотом. — Что случилось, Туманушка?

Туман, как всегда, ответил ей взглядом — Женька скорее угадала, нежели увидела его в сумерках комнаты. И вдруг, разгоняя эту тревожную тишину и даже как будто этот густой ночной мрак, из соседней комнаты прозвучал обыденный, живой человеческий голос:

— Жень, посмотри, это, кажется, кто-то подъехал.

— Думаешь? — Женька облегченно вздохнула полной грудью. — Сейчас взгляну.

Приоткрыв входную дверь ровно настолько, чтобы не выпустить Тумана, она выглянула на улицу и увидела стоящего по ту сторону ограды человека.

— Вы что здесь ищете? — спросила она, стараясь не показывать вновь охватившего ее испуга.

— Мы к вам, — ответил мужской голос. — Откройте, пожалуйста, ворота, а то нам не проехать, — и, видя, что Женька колеблется, добавил: — Мы по поводу прерванного звонка.

Последняя фраза развеяла Женькины сомнения.

— Секундочку! — сказала она и нырнула в дом — загнать на кухню собак. А после этого, схватив ключи, побежала открывать накрепко запертые в этот день ворота.

У ворот, возле машины, в которой Женька с удивлением узнала старенький «жигуленок», стояли еще двое. Она видела в основном лишь их силуэты, поскольку в отсутствие гостей освещение в парке не включалось, но один из приехавших явно был уже в годах. Высокий и статный седой старик шагнул ей навстречу, едва она отперла замок.

— Здравствуйте, — сказал он. — Где Влад?

Вопрос прозвучал как требование. Сразу узнав уже слышанный по телефону голос, Женька поняла, кто этот старик, и указала на свой домик:

— Я вас провожу.

Но Загоров-старший, словно не услышав ее, уже шел к крыльцу. Его спутник следовал за ним по пятам, в то время как тот, что окликнул Женьку у ограды, сел за руль, чтобы подогнать к домику машину. Однако, ступив на крыльцо и услышав грозное рычание Тумана из-за кухонной двери, бесцеремонные гости остановились.

— Собака не тронет? — все так же требовательно спросил старик.

— Она закрыта, — ответила Женька, стараясь не показывать своего удовлетворения тем, что Туман заставил притормозить спесивого старика, явившегося к ней в дом так, как будто он был здесь полноправным хозяином, а не случайным гостем. Но она тут же простила ему бесцеремонное поведение, как только увидела, с какой поспешностью он бросился к лежащему на полу сыну:

— Влад! Господи! Я уже и не надеялся.

— Все в порядке, пап. — Влад приподнялся на локте, но тут же закашлялся.

— Что с ним, Семен Ильич? — Загоров-старший оглянулся на пришедшего с ним мужчину.

— Сейчас посмотрим. — Названный субъект тоже присел перед Владом.

— Прострелено левое легкое, — сказала Женька, но ее словно и не услышали.

— Будьте любезны, — развязывая простыню, обратился к ней Семен Ильич, — попросите шофера принести сюда мои чемоданы.

Просьба была высказана в форме распоряжения, и вообще вся эта компания начинала не на шутку раздражать Женьку, но все же она сочла возможным сделать то, о чем ее просили. Исключительно ради того, чтобы они побыстрее сделали все, что им нужно, и как можно скорее уехали отсюда.

Один из принесенных чемоданчиков, открытый хозяином, оказался чем-то вроде переносного хирургического столика, второй содержал как будто портативную диагностическую аппаратуру. Видно было, что далеко уже не в первый раз приехавший доктор оказывает первую помощь, так сказать, в полевых условиях. С помощью мужчин Влад был поднят с пола на диван, после чего Семен Ильич, закатав рукава и надев халат, начал колдовать над ним, используя лежащие на столике инструменты. Делал он все под местным наркозом, что дало возможность Владу, время от времени все же морщившемуся от боли, разговаривать с отцом.

— …возможно, это я виноват, и все это из-за «Психеи», — говорил Загоров-старший. — Макаров в последнее время принялся не на шутку давить на меня, чтобы я передал ему свою часть акций. Аппетиты не в меру у него разгорелись, и что-то он начал в последнее время с ней мутить. Но наверняка знал, что я не одобрю его диких методов, вот и решил в самостоятельное плавание уйти. А я, не имея ни малейшего желания терять в «Психее» свою долю, но понимая, что у него есть ко мне подступы, переписал эти акции на тебя. Вот он и мог, узнав обо всем…

— Вряд ли, — не согласился Влад. — Он попытался бы вначале выйти на меня и договориться. Шутить он не любит, это верно, но ведь, убрав меня, он вряд ли чего-то добился бы, а действовать просто из мести — это не в его характере.

— Как же, не добился бы! — возразил ему отец. — Твоя Элка унаследовала бы половину всего, а ее купить проще коробки спичек.

— Может быть, — согласился Влад. — Но все же, кроме Макарова, я еще немало кому мешал. Взять хотя бы тех ребят, с фабрики, которых я на аукционе обошел. Избавившись от меня, они еще могли ее откупить, сегодня я как раз должен был подписать договор…

— У тех ребят масштабы не те, — возразил ему отец.

— Не скажи, бабки там вертятся немалые, есть ради чего побороться, и было из-за чего обозлиться. Но как бы там ни было, а сейчас мы можем строить только догадки, — сказал Влад. — А ты как узнал обо всем? Когда я тебе позвонил, ведь ты был уже в курсе событий.

— Машину твою утром нашли, — ответил старик. — Была спущена под откос за железнодорожным мостом, обгорела вся, но номера удалось установить. По ним и вышли на меня как на ближайшего родственника, ведь Элка твоя, как всегда, на курортах.

— Жаль. — Лицо Влада омрачилось. — Хорошая была «Тойота». Но что поделаешь, сам виноват: выронил ключи, когда меня подстрелили, а поднимать их было уже некогда. Активные за меня взялись ребята. И что самое интересное — информированные. Они знали, и где меня ждать в этот вечер, хотя я нечасто езжу той дорогой, да еще так поздно, и что я поеду один. Ведь рассмотреть в неосвещенном салоне, что именно я лично сижу за рулем, они не могли. Но выскочили из-за угла, когда я притормозил на повороте, и сразу пальнули в лобовое стекло, учитывая все особенности моего роста. Если бы я не успел пригнуться за какую-то долю секунды до выстрела, то по всему салону бы мозги раскидало. А потом я дал по газам, думал, уйду, а они — в свою машину и за мной, умело отрезая мне дорогу в город.

— Да, — подвел итог Загоров-старший, — намерения у кого-то были самые серьезные. И судя по тому, что ты мне сейчас сказал, возможности тоже были не из последних — похоже, что кто-то из наших же их подробно осведомил.

— Вот почему я и попросил прислать сюда только Корнея. — Влад посмотрел на шофера, который, судя по сложению, вполне мог быть еще и телохранителем.

— Спасибо, Влад, — скупо улыбнулся тот, оценив оказанное ему доверие.

— Если уж не тебе, то не знаю, кому больше и верить, — ответил Влад. — А тебе, пап, не стоило приезжать. Ведь кто знает, может, начали охотиться не только на меня, просто я первым попал на мушку. Ведь что ни говори, а как раз твои некоторые партнеры, из «старой гвардии», до сих пор все никак не могут перестроиться на цивилизованный лад, и именно их «срывает» чаще всего на прежние, дикарские методы ведения дел. Как будто они все еще в своих девяностых.

— Вот, возьмите. — Женька вспомнила про номер телефона, который дал ей один из бандитов, и, поколебавшись, кому бы отдать, протянула его Корнею. — Может, это чем-то сможет помочь.

Она изложила детали своей утренней встречи, рассказала про машины, вчерашнюю и сегодняшнюю, и про розыски. Обращалась тоже к Корнею — из всей компании он вызывал у нее наибольшую симпатию.

— А как же ты справилась со всем? — удивился он. — Особенно вчера?

Женька коротко, лишь в общих чертах, рассказала ему, единственному, кого это заинтересовало, об их с Туманом ночных злоключениях.

— Значит, они, вероятнее всего, должны теперь думать, что ты утонул. — Оказывается, Загоров-старший тоже слышал Женькин рассказ, но обращался опять к сыну, как будто Женьки и вовсе не существовало. — Что ж, это нам на руку. Пока они так думают, они не будут тебя больше разыскивать и почувствуют себя спокойнее… Вот что, моя дорогая, — тут он соблаговолил наконец обратиться к Женьке, — Влад поживет здесь еще несколько дней.

Это небрежно брошенное через плечо сообщение стало последней каплей. Женьку прорвало. Не к такому, совсем не к такому обращению привыкла она, воспитываясь со своими интеллигентными стариками. И даже грубость матери ничего не могла впоследствии изменить.

— Вот что, — сказала она, подражая Загорову-старшему, — я была бы вам очень благодарна, если бы вы несколько изменили свой приказной тон. Или вам стоит напомнить, что я не вхожу в число ваших подчиненных?

Он повернулся к ней, на этот раз всем корпусом, в его взгляде промелькнуло надменное удивление.

— Я просто подумал, что не для того вы спасали моего сына, чтобы снова подвергать его жизнь опасности, — сказал он. — Если вы слышали, о чем мы сейчас говорили, то должны были понять, что я не могу пока отвезти его домой, как собирался до этого, потому что кто-то из наших людей, возможно, причастен к этому покушению. И я ему не защитник, потому что сам могу стать следующей мишенью. О безопасности же в наших больницах и вовсе говорить не приходится. А сам Влад, как вы понимаете, пока не в состоянии себя защитить. Кроме того, я хотел бы сохранить пока в тайне сам факт его спасения и не хотел бы афишировать характер его ранения. Я, разумеется, заплачу за причиненные неудобства.

— Вот только этого не надо. — Женька не удержалась от брезгливой гримасы при мысли, что все ее страхи, все ее душевные порывы этот человек готов обозначить вульгарной денежной суммой, к тому же в полицию он, как поняла Женька, по поводу покушения на убийство обращаться не собирается. А это могло означать лишь, что, завуалированная под респектабельных людей, восстанавливать справедливость эта компания собирается далекими от законных методами. — Привезите лучше своему сыну провизии, а то мой рацион для него неприемлем.

— Хорошо, — тут же согласился Загоров-старший. — Я пришлю с Корнеем все необходимое.

— И лекарства, — подал голос закончивший свою работу Семен Ильич.

— Антибиотики я ему уже начала колоть со вчерашнего дня. Цефатоксим, — информировала Женька.

— Вот как? — Настал и его черед обратить на Женьку внимание. — Ну что ж, тогда его и продолжим. А с дренажом по Бюлау вы обращаться умеете?

От груди Влада теперь опускалась в контейнер с желтым раствором полупрозрачная полимерная трубка, по которой продолжали отходить остатки откачанной Семеном Ильичом крови.

— Нет, — призналась Женька.

Пока врач объяснял ей, как и что делать, Загоров-старший взял телефон сына и открыл.

— Я сейчас поменяю тебе сим-карту, — сказал он. — И твой новый номер будем знать только мы с Корнеем. Для остальных ты на некоторое время исчезнешь. Зарядное я тебе пришлю. Ну а что от тебя так срочно потребовалось вчера Варягу, я постараюсь выяснить. Есть два варианта: либо он о чем-то узнал и хотел тебя предупредить, либо сам в этом замешан и своими звонками пытался тебя вычислить. — Его взгляд упал на все еще висящий на стуле пиджак, и он кивнул своему доверенному шоферу: — Корней, захвати. Закинем сейчас в озеро, недалеко от берега. Пусть его там найдут, если еще будут здесь рыскать.

Когда вся компания наконец ушла, Женька испытала ни с чем не сравнимое облегчение. Даже дышать как будто стало легче. И даже присутствие оставшегося у нее Влада уже не казалось таким тягостным. Все познается в сравнении, тонко усмехнувшись и выпуская собак из кухни, подумала Женька. Заглянув к своему гостю, она убедилась в том, что он снова спит. Лицо бледное. И до чего же симпатичное, пока закрыты холодные металлические глаза! Высокий, совсем не бандитский лоб, к которому прилипли несколько темных влажных прядей, тени от ресниц на щеках… Поймав себя на том, что пристально разглядывает спящего, Женька отвернулась и ушла к себе.

Где-то перед рассветом снова приехал Корней. Женька уже не спала и поэтому сразу открыла дверь.

— Вот, — сказал он, затащив в комнату несколько больших пакетов и коробок. — Здесь все, что может потребоваться. Если еще что-то будет нужно, звони, я привезу. Хотя по пустякам, я думаю, лишний раз мельтешить не стоит.

— Это уж как твое начальство решит, — ответила Женька. — По мне, так можно было спокойно обойтись и тем, что имелось в наличии.

— Не слишком-то Влад тебе симпатичен, а? — Задержавшись у дверей, Корней посмотрел на нее. И, не дожидаясь ответа, добавил: — Зря ты так. Хороший он мужик. Я знаю, я с ним служил. Нутро у него не гнилое, а это для человека самое главное.

— Каким бы он ни был, нет смысла расписывать мне его качества, — равнодушно ответила Женька. — До праведника ему в любом случае далеко. Но несмотря ни на что, я сделаю для него все необходимое, раз уже ввязалась в это, на этот счет можешь не беспокоиться.

— Странная ты, — выслушав ее, заметил Корней. — Отрешенная какая-то. Другая на твоем месте сразу бы подумала, что таких, как Влад, очень полезно иметь хотя бы в числе знакомых.

— Только не мне, — мотнула головой Женька. — У нас с твоим Владленом слишком разная среда обитания. С таким же успехом можно говорить о знакомстве моржа с песчаным вараном или о любых других, кого даже в зоопарке никогда не встретишь рядом.

— С Владом, — поправил Корней. — Он «паспортного» варианта своего имени на дух не выносит, так что постарайся его так не называть.

— Ну вот, еще того не легче. — Женька недовольно фыркнула. — А что, раз он так свое имя не любит, то поменять на другое не судьба, при его-то возможностях? Чтоб ни самому не раздражаться, если вдруг не так назовут, ни людей с толку не сбивать своими анкетными данными?

— Не судьба. Имя ему дедушка дал, в прошлом — очень влиятельный партийный работник. Вроде секретарь обкома. А Влад слишком нежно относится к старику, чтобы так его огорчить.

— Ну надо же! — удивилась Женька. — Вот уж в чем бы никогда твоего Влада не заподозрила, так это в сентиментальности. Ладно, постараюсь себя контролировать. Тем более что лежачего не бьют.

— Ну что ж, — Корней усмехнулся, — тогда просто спокойной ночи, и удачи во всем. Еще встретимся.

Расставшись с ним, Женька открыла запертых на кухне собак и перетащила туда коробки. Тяпа тут же начал виться вокруг них, принюхиваясь, да и Туману они явно понравились.

— Идите-ка вы оба в комнату, — отправила их Женька, подтолкнув для надежности в нужную сторону. — Нечего тут принюхиваться, это не про вашу честь.

От Тяпы пришлось-таки закрыть дверь, а вот Туман ушел сразу и безропотно, и, посмотрев ему вслед, Женька с болью подумала, что он достоин гораздо лучшей жизни, этот нетребовательный и благородный пес, а она почти ничего не может ему дать при своей нищенской зарплате. Хорошо еще, что не держит впроголодь. Тут весьма кстати вспомнилось, что осталось кое-что от Алиного угощения, и Женька, разложив содержимое пакета по собачьим мискам, отнесла их в комнату. После этого она начала разбирать коробки с единственной целью — выявить скоропортящиеся продукты и убрать их в холодильник. Предусмотрительный Загоров-старший не упустил из виду ни одной мелочи: в коробках были и средства гигиены, и белье, и заварка, и хлеб в специальной упаковке, и множество всевозможных консервов, а также полуфабрикаты и несколько видов колбасы. Наверное, ее запах и привлек внимание собак, подумала Женька, убирая ароматные батоны в холодильник. Потом ей пришло в голову, что полуфабрикаты все же надо будет как-то готовить. Но как? И что вообще ест этот мирно спящий сейчас Владлен… то есть Влад? При мысли о нем Женька вздохнула. Он спал, а у нее сегодня снова выдалась почти бессонная ночь. И скоро снова надо будет идти убирать парк. Все как обычно. Понимая, что время не стоит на месте, Женька принялась за стряпню. После долгих колебаний решилась потушить картошки с сушеными грибами и привезенным мясом, и когда все было готово, заглянула к своему гостю. Он уже успел проснуться, его холодные глаза снова изучающе уставились на Женьку.

— Привет, — сказал он ей. — С утра пораньше уже на ногах? А я вот пытался встать, да голова начала кружиться, прямо как у кисейной барышни.

— Неудивительно, учитывая, сколько из тебя вытекло крови. — Женька подошла к нему, проверила дренаж, как ее учили, потом сообщила: — Надо сделать укол, а после принесу тебе завтрак. Надеюсь, от сегодняшнего ты нос воротить не станешь…

И действительно, ел он в этот день с аппетитом. И картошку, и чай с бутербродами. Причем чай попросил Женькин, травяной. Она и сама предпочитала его не только потому, что приходилось экономить каждую копейку, а за его терпкий вкус, за медовый аромат. И пока Влад пил его у себя, она, накормив собак, с не меньшим удовольствием потягивала его на кухне, со своими сухарями, даже не прикоснувшись к чужим привезенным запасам. Сидела и думала, с чего начинать сегодня рабочий день, когда услышала оклик из комнаты:

— Женя!

Подумав, не случилось ли чего, она метнулась в его комнату, перепрыгнув у порога через Тумана, по-прежнему караулившего гостя, и… застала совсем уж неожиданную картину. Влад полулежал на диване, и тут же, рядом с ним, на диване сидел Тяпа. Трусишка Тяпа, даже на метр не подходивший к кому-то чужому. При виде Женьки он чуть поджал уши, приподнялся, виновато вильнул своим куцым хвостом. Но Влад нежно потрепал его по шее, и он уселся на место.

— Принеси нам, пожалуйста, еще колбасы, — попросил Влад.

— Кому это — вам? — спросила Женька, уничтожающе глядя на мелкого предателя, начавшего под ее взглядом еще уменьшаться в размерах.

— Да хватит тебе над собакой издеваться! — заметив это, пробасил Влад. — Ну чего ты от него, от мелкого, хочешь? Чтобы он был задрессирован точно так же, как твой Туман? Тот, когда я его позвал, только носом повел и отвернулся, так что можешь гордиться результатами своей дрессировки.

— А я и горжусь, — сказала Женька, тоже отвернувшись, чтобы встретиться глазами с верным кавказцем. Что толку было рассказывать этому малознакомому человеку, через какую «дрессировку» прошел Туман? — Сейчас все тебе принесу. Ты подумай, что еще нужно, потому что скоро я уйду на несколько часов, мне необходимо работать.

— Да вроде больше ничего… — Он обвел глазами комнату. — Вот если бы до телевизора как-нибудь добраться.

— Не получится, у меня его нет, — известила Женька.

— То есть как? Совсем? — изумился он.

— Был когда-то, старый, да то ли сгорел, то ли просто пора пришла на свалку.

— Господи, да как же ты живешь? В этой глуши, в этой будке, да еще и без телевизора?

— Глушь меня вполне устраивает. А что до телевизора, то по нему в последнее время и смотреть-то было нечего. Одни мыльные оперы да мордобой, так что невелика потеря.

— А ты что предпочитаешь? Чтобы показывали, как в старые времена, фильмы про любовь доярки и тракториста? — насмешливо поинтересовался он.

— А хотя бы и про них, — серьезно ответила Женька. — Тогда, как ты правильно заметил, показывали про любовь. В тех фильмах любили, а в нынешних занимаются любовью.

— Идиотское выражение, терпеть его не могу, — скривился он.

— И правильно, — согласилась Женька. — Идиотское и совершенно нелепое, как и почти все, что я в последнее время видела по телевизору. Поэтому я и не жалею о том, что он сломался. Если хочешь, у меня есть книги. Ну а если тебя они не устраивают, то можно еще посмотреть интересный сон, но это уж как повезет.

На всякий случай Женька принесла в комнату несколько книг. Хороших старых книг, купленных на распродаже у бомжей, выбранных там, как золотые зерна из песка, потому что в книжном такие Женьке были не по карману..

— Вот, — сказала она, — если будет настроение… Ну а мне пора.

Домой Женька вернулась пораньше, несмотря на то, что весь огромный парк заваливало листьями, да и после погулявших гостей убрано было еще не все. Но к обязанностям по работе теперь примешивалось еще и бремя домашних забот: подать, убрать, а главное — опять приготовить. И потому Женька, едва только Аля укатила из особняка на своем велосипеде в город — а выезжала она теперь пораньше, чтобы успеть домой засветло, — тоже бросила все и пошла, ломая по дороге голову над вопросом об ужине. У самого крыльца она остановилась, окинула взглядом холмы, глубоко вдохнула по-осеннему холодный, пряно пахнущий увядающей листвой ветер. Если бы не Влад, она сейчас снова махнула бы с собаками в лес. Но вместо этого отперла дверь и перешагнула через порог, готовясь к новым просьбам, вопросам и капризам совершенно чужого, навязанного ей в жильцы человека. А вот Тяпа, судя по всему, придерживался насчет гостя совсем другого мнения, потому что, как только Женька ополоснула ему лапы, сразу побежал в дальнюю комнату, докладывать о том, что они пришли.

Когда и Женька вошла туда, Влад сидел, поставив ноги на пол.

— Ты что, снова пытался встать? — спросила она.

— Почему же пытался? Я вставал, — ответил он. — Никогда и ничего не пытаюсь дважды. Если не получается с первого раза, то со второго делаю во что бы то ни стало.

— Характер у тебя… — пробормотала Женька. — Не поддашься и не уступишь. А нужно будет, так и по трупам, наверное, пройдешь?

— Не знаю, пока не доводилось, — ответил он. — И потом, это еще смотря по чьим.

У Женьки так и вертелся на языке вопрос: а что они собираются сделать, он и его отец, с теми, кто охотился за ним? Но она предпочла все же не спрашивать об этом, а перевела разговор на другую тему:

— На ужин-то что тебе приготовить?

— Да что угодно, — пожал он плечами. — Теперь тебе ведь есть из чего фантазировать? Но это подождет, а пока скажи: в этой твоей будке есть хоть какой-нибудь умывальник?

— У меня ДОМА, — Женька подчеркнуто сделала ударение на последнем слове, — есть душевая комната. Переделана из старой летней душевой кабинки для отдыхающих. Вашу светлость такое устроит?

— Нашу светлость уже устроит все, что угодно. — Он даже глазом не моргнул, заметив Женькин сарказм. — Поможешь мне туда добраться?

— Попытаюсь, — с сомнением ответила Женька. — Ты что, мыться собрался? А как же повязка и дренаж?

— Да ну их к черту, что с ними будет? — Приподняв упомянутую бутылку, Влад тяжело поднялся.

— Подождал бы ты хоть до завтра, — нерешительно произнесла Женька, сомневаясь, что он сможет дойти.

— Все, проехали, — ответил он нетерпеливо и раздраженно. — Либо ты поможешь мне, либо покажи, куда идти, сам доползу.

Женьке ничего не оставалось, как ухватить его под руку и провести через обе комнаты. Вела она его, как пьяного, помогая сохранять равновесие — от слабости его шатало, пот струился по лицу. И это совсем не улучшило его настроения. Поэтому, когда Женька еще раз попыталась заметить, что лучше бы он пока отлежался, он процедил сквозь зубы, ухватившись за дверной косяк душевой:

— Женька, помолчи!

— Ну а как ты мыться-то будешь, если тебе даже левой руки не поднять?! — взорвалась, в свою очередь, выбитая за эти два дня из своей привычной колеи Женька. — Или, может, мне вместе с тобой еще и туда зайти?

Успев отдышаться, он окинул ее откровенно издевательским взглядом:

— А это было бы совсем неплохо.

— Ну… — Женька вспыхнула, на какое-то время лишившись даже дара речи. — Да иди ты знаешь куда?

— В душевую, — ответил он, даже не пытаясь скрыть блестевшей в глазах насмешки. — А ты, будь любезна, табуретку мне туда принеси. Есть табуретка в этой твоей… обители?

Паузу он сделал намеренно, поняла Женька, но не стала доставлять ему удовольствия, показывая свое возмущение, просто молча принесла и поставила названный предмет, после чего холодно сказала:

— С остальным, я думаю, сам разберешься. Полотенце абсолютно чистое.

Пока он мылся, Женька, немного успокоившись, перестелила его постель, на которой оказалось множество крошек спекшейся крови, достала ему чистую одежду из привезенных вещей. Теперь она понимала, что его желание выкупаться было не простым капризом, потому что мало приятного лежать, когда тело покрыто засохшей кровяной коркой. Но все равно он раздражал ее, и очень сильно. Своим пренебрежением к ее кукольному домику, укрывшему его в роковую ночь, своими насмешками, своим легко читаемым чувством превосходства. В нем не было такого холодного высокомерия, как в его отце, но все же он был человеком иного образа жизни, иной среды, и это чувствовалось во всем: в его взглядах, в речи, в звучании голоса. Воспитанная в интеллигентной семье, Женька тонко улавливала эти нюансы.

«Ничего, — сама себя утешила она. — Потерплю еще как-нибудь два-три денька. Но на большее меня точно не хватит…»

Она надеялась, что после душа Влад снова уснет, вернув ей тем самым хотя бы видимость прежнего домашнего покоя, но не тут-то было. После купания ему потребовалось бриться, потом Женьке пришлось хлопотать с ужином. И даже когда она, убрав и перемыв все, в двенадцатом часу ночи добралась наконец до своего дивана, то не смогла сразу уснуть, слушая, как в соседней комнате выспавшийся за день Влад возится с разыгравшимся Тяпой.

На следующий день Женька пошла на работу, как на праздник. Работа была теперь благовидным предлогом, позволяющим ей покинуть свой дом, переставший быть для нее надежной крепостью, и в тихом парке хоть немного отдохнуть от чужого присутствия. Но как бы вольно Женька ни чувствовала себя в парке, а возвращаться домой снова пришлось пораньше, потому что мысли о том, что там делается, не давали покоя. Задержавшись, как и накануне, у двери, Женька вошла в дом, и уже от самого порога ощутила витающий в нем чужой запах. Воздух был насыщен ароматом дорогого хорошего то ли одеколона, то ли лосьона после бритья. Какая-то цветочно-древесная композиция, как показалось Женьке. Запах не резкий и очень приятный, но все же он был чужим. А когда Женька, раздевшись, зашла в свою комнату, ее ждал и еще один сюрприз: Влад сидел не у себя, а здесь, на ее диване.

— Вернулась? — приветствовал он ее. И, заметив направленный на него взгляд, спросил: — Я что, делаю что-то не так?

— Да нет, отчего же, — ответила Женька, отводя глаза. Глупо, понимала она, выказывать свое недовольство тем, что он не сидит на одном месте; и ничего не случится ни с ее диваном, ни с комнатой оттого, что здесь на время расположился посторонний человек. — Сейчас ополоснусь, быстро накормлю собак и займусь твоим ужином.

— Ты только накрой, пожалуйста, стол на кухне, — попросил он. — Надоело есть в кровати или сгибаться над журнальным столиком.

— Как скажешь, — ответила она, тщательно скрывая свое недовольство тем, что и на кухне теперь будет нарушен ее суверенитет. — Только кухня у меня, знаешь ли, роскошью не блещет.

— Знаю, я уже туда заглядывал, — сообщил он. — Вообще удивительно, как ты в таких условиях живешь. Даже нормального электрочайника нет, какая-то допотопная древность.

— А так и живу. — Женька вскинула голову. — И ты бы так жил, голубчик, не окажись у тебя папы, оплатившего твое образование и давшего тебе начальный капитал.

— Нет, — он покачал головой, — ТАК бы я не жил в любом случае.

— А куда бы ты делся? — поинтересовалась Женька.

Спросила с видимым спокойствием, но Туман, уловив ее истинное настроение, пододвинулся поближе, переводя взгляд с Влада на нее и обратно.

— Нашел бы какой-нибудь выход, — ответил он, глядя на Тумана, потом спросил: — Скажи, а твой Туман, откуда он у тебя взялся?

— А что? — сразу насторожилась Женька. — Почему тебя это интересует?

— Просто потому, что купить ты его себе не могла, — ответил он. — Пса с таким экстерьером можно приобрести лишь в хорошем питомнике, да не за одну сотню баксов. Я это точно знаю, потому что у отца дома тоже живет кавказец, Аракс.

Туман вдруг встрепенулся, услышав последнее слово, и Влад это заметил:

— Смотри-ка, а его и звали раньше, судя по всему, иначе. Аракс! — позвал он.

— Прекрати, — сказала Женька. — Откуда бы он ни появился, могу тебе сказать, что я его не украла.

Но Влад не унимался.

— Хотел бы я посмотреть на человека, способного украсть кавказца, — усмехнулся он, наблюдая за собакой. — Аракс! Нет, не Аракс, но что-то созвучное. Аякс?

Туман весь напрягся, как перед прыжком. Не дожидаясь продолжения, Женька бросилась перед овчаркой на колени, обняла обеими руками за шею:

— Туманушка, нет. Не надо, мой хороший. Хороший, мой мальчик, мой…

Она что-то еще говорила, бессвязные, но очень ласковые слова, и гладила его, и терлась щекой о собачью морду, и целовала его. Влад молча наблюдал эту сцену, понимая, что если он сейчас попытается встать, то лишь спровоцирует этим нападение неведомо отчего взъярившейся собаки. Туман же долго не сводил с него глаз. А потом как-то вдруг опустил голову и приник лбом к Женькиному плечу, как иногда бывало, когда он делился с ней, только с ней одной, болью своей собачьей души. Женька продолжала гладить его, уже молча, уткнувшись лицом в пушистую собачью макушку. И только когда почувствовала, что он успокаивается, взяла его за ошейник и отвела на кухню.

Когда она вернулась в комнату, оставив собак наедине с полными мисками, Влад сидел на прежнем месте. Напуган он, похоже, не был, но определенно разыгравшаяся перед ним сцена очень сильно на него подействовала. Он мрачно смотрел на то место, где недавно сидел Туман, и лоб его был нахмурен. Услышав, что вошла Женька, он вскинул на нее глаза.

— Я же просила тебя, — сказала она с упреком.

— Откуда мне было знать, что кроется за этой твоей просьбой? — Так как же он все-таки попал к тебе?

— Так же, как и ты, из этого самого парка, — ответила Женька. Только он был в гораздо худшем состоянии.

— И зубы ему тогда же выбили? Я-то вначале думал, что его машиной сбило.

— Да если бы только зубы… — У Женьки вновь перехватило дыхание, как только в памяти воскрес образ полумертвой окровавленной собаки.

— За что? — спросил Влад. — И кто это сделал?

— Я не знаю. И вообще не хочу об этом вспоминать. Мне до конца жизни хватит того, что я тогда насмотрелась. А тебе лучше никогда больше не произносить при нем этого имени, иначе я за него не ручаюсь. Я и вообще удивляюсь, что он так терпимо к тебе относится — он же ненавидит таких, как ты, холеных рослых молодцов.

— Не надо обобщать, — сказал он резко. — Я, конечно, не ангел, но никогда в жизни так с собакой бы не поступил. Нет, случалось, конечно, пнуть истерично брызжущую слюнями на брюки шавку, но это совсем другое.

Съевший все Тяпа поскребся в закрытую кухонную дверь. Женька оглянулась:

— Сейчас я выведу Тумана, а ты зайдешь.

— Не надо, — сказал он. — Просто выпусти их обоих, и все. Мы с ним сумеем разойтись.

Разошлись они действительно мирно, после чего Женьке пришлось хлопотать на кухне под внимательным взглядом Влада. Это раздражало и сковывало ее, отчего движения становились неловкими, и все готово было вывалиться из рук. Но в конце концов Женька все же умудрилась накрыть на стол без потерь и особого беспорядка, между делом еще и что-то коротко отвечая на вскользь задаваемые Владом вопросы. Временами у нее создавалось впечатление, что он просто изучает ее, как какой-то неизвестный ранее вид. И аппетита это ей, естественно, не прибавило. Подав Владу все необходимое, она бросила себе на тарелку несколько ложек традиционной каши, на сей раз ячневой, и сама села за стол, чувствуя себя экспонатом в музее, рассматриваемым под стеклом посетителями. Но обстановка резко изменилась, как только он увидел ее тарелку.

— Женька, ты что, совсем спятила?! — вскинулся он. — Что, каждый раз так и готовишь: себе отдельно и мне отдельно? Ну ты… — Он попытался подобрать подходящее слово, но не нашел. — Ну ты вообще! Видел я на своем веку всяких со странностями, но таких еще точно не встречал.

— Ничего странного в том, что мы с тобой привыкли к разным рационам, — спокойно ответила Женька.

— Да к черту этот твой рацион! — вспылил он. — Выкидывай на фиг свое месиво, чтоб я его больше здесь не видел, и не сходи с ума!

Женька видела по его лицу: он не станет ничего есть, если она сейчас не сделает так, как он сказал. И в то же время очень нелегко ей было выполнить, в общем-то, такое простое требование. Не стерлись из памяти, не прошли бесследно «семейные» обеды, где у отчима все было пересчитано загодя, еще в холодильнике.

— Ну ты чего? — спросил Влад, наблюдая за ее лицом. — Господи, ну откуда ты хоть такая взялась, лесная нимфа? Честное слово, вы с Туманом стоите друг друга.

Под его взглядом Женька дополнила свою кашу котлетой и соусом.

— Ну вот, хоть уже что-то, — одобрительно проворчал Влад. — А теперь давай ешь и не ломайся.

Ощущая неловкость, Женька ковырнула котлету вилкой. Но тут, к ее облегчению, у Влада зазвонил телефон, отвлекая на себя его внимание.

— Да. Привет, пап… Да так, все нормально. Расскажи лучше, у вас как дела? Меня в розыск объявляют?.. Ладно, сойдет. А вы нашли хоть какую-нибудь зацепку? Нет? Ну, я так и думал. Номер телефона, который они дали Женьке, наверняка какой-нибудь левый, дежурный, по нему вряд ли выйдешь на хозяина. А разбитая машина оставлена, скорее всего, где-нибудь в гараже. Сами они тоже наверняка затаились на какое-то время, так что зацепиться вам абсолютно не за что… Нет, номера машины я не запомнил, да мне и было, мягко говоря, не до того, чтоб его разглядывать. Женька? — Влад вопросительно посмотрел на нее, и она, поняв смысл его взгляда, отрицательно покачала головой. — Нет, она тоже ничего не видела.

Влад говорил еще минут десять, вначале с отцом, потом, как поняла Женька, с Корнеем. Точнее, говорили больше они, а он в основном слушал, потом сказал:

— Хорошо, жду, — и дал отбой.

— Что, не ловятся хулиганы-разбойники? — уточнила Женька, уже успевшая это понять из услышанного разговора.

— Нет, не хотят, — усмехнулся он, убирая трубку. — Не вычислить ни по машине с телефоном, ни по деловой активности во временно освобожденных мною сферах деятельности: ни рейдерских захватов, как можно было бы ожидать, ни попыток просто оттяпать кусок от моего бизнеса… И Варяг куда-то пропал, даже на звонки не отвечает, прямо как я. Но у Корнея вроде как созрела какая-то идея, и он обещал подъехать.

Корней подъехал только часа через два. Женька не видела, на чем, поскольку в этот раз он оставил машину далеко на подъезде к воротам.

— Отлично выглядишь! — улыбнулся он, пожимая руку поднявшемуся ему навстречу Владу, потом, оглянувшись на Женьку, сказал: — Ну, давайте сразу к делу. Я приехал не один, у меня в машине несколько ребят, взятых в подмогу. И план у меня такой: ты, Женя, позвонишь по данному тебе теми типами в парке телефону…

— Женьку в это не впутывай, — вмешался Влад. — Она здесь живет, на отшибе. Ты же не останешься при ней, чтобы ее потом здесь караулить?

— Да мне показалось, что Женька и сама не промах, — Корней посмотрел на нее. — И потом, Жень, твое участие будет сведено к минимуму.

— Хорошо, — кивнула она. — Скажи, чего ты хочешь?

— Только чтобы ты позвонила им и рассказала, что нашла на берегу озера человека и предполагаешь, что это может быть тот самый их пропавший дружок. Думаю, они на это клюнут. Ну а дальше уже наша забота. Нам бы подловить хотя бы одного из этой компании, а уж по нему-то мы вышли бы на остальных.

Женька заколебалась, но ненадолго. О себе она почти не думала, ее волновало другое: она прекрасно понимала, что ее звонок может положить начало крупной криминальной разборке. Но, с другой стороны, если она своим звонком не спровоцирует сейчас этот конфликт, он все равно почти наверняка разгорится, только позже, когда выяснится, что Влад все-таки жив. Но тогда предсказать его исход будет гораздо сложнее, чем теперь, когда у Корнея в машине сидят готовые действовать по первому его слову ребята. Женька бросила быстрый взгляд на Влада. На одной чаше весов была его жизнь, жизнь уже знакомого ей человека, за которую ей самой пришлось недавно бороться, а на другой — совершенно неизвестные и сами затеявшие всю эту заваруху люди.

— А откуда я смогу позвонить? — спросила она у Корнея.

— Вот. — Он сунул ей мобильный телефон. — Этот номер чист, как свежий снег.

— Позвони сам, я не умею, — сказала Женька. — Потом дашь мне, я буду говорить.

Корней набрал номер и сунул трубку Женьке в руки. Телефон на том конце звонил долго. А может, и нет. Смотря в чем измерять это время. Если в сигналах, то их прозвучало шесть, а если в ударах Женькиного сердца, то тут уже можно было сбиться со счета. Она и сама не знала, отчего вдруг так разволновалась, но сердце билось как сумасшедшее, в горле пересохло. Поэтому, когда на звонок все же ответили, ей пришлось вначале прокашляться, а потом уже произнести:

— Вы дали мне этот номер в парке у «Лесного озера», обещали заплатить… Это по поводу вашего пропавшего друга. Дело в том, что я его, возможно, нашла.

— В смысле — возможно? — спросили на том конце.

— Кто-то лежит у озера, возле самой воды, — ответила Женька, вживаясь в роль. — Высокий, темноволосый, в светлой рубашке. По-моему, он шевелится, но подняться точно не может, а я боюсь к нему подходить. Вы уж подъедьте, посмотрите сами, если ваш приятель еще не нашелся, не он ли это. Только поскорее, потому что если это не он, то мне нужно как можно быстрее звонить в «Скорую помощь» — похоже, он едва жив.

— Ладно, — ответили ей, даже не заподозрив подвоха и по-своему истолковав звучащее в ее голосе волнение. — Никуда больше пока не звони, мы сейчас подъедем. Где тебя найти? Покажешь нам свою находку.

— Я буду у лодочного причала, — ответила Женька, не имея возможности посоветоваться с Корнеем. Но его такой ответ устроил. Когда Женька закончила разговор, он одобрительно кивнул:

— Молодец. По всем пунктам действовала на пять с плюсом. Теперь нам остается только организовать встречу. Ну а вы с Владом посидите здесь до моего возвращения. Тебе, Жень, нет смысла куда-либо выходить: когда они подъедут сюда, обратно им будет уже не выбраться, мы заблокируем дорогу.

— Да уж, постарайтесь, — кивнул Влад. — Иначе ты подставишь Женьку по всем статьям.

— Что-то ты начал во мне сомневаться, — заметил Корней.

— Если бы я в тебе хоть немного усомнился, то вообще не подпустил бы к этому делу, — ответил Влад.

Когда Корней ушел, Влад взглянул на часы, потом кивнул Женьке:

— Выключи свет. Не стоит привлекать внимание наших гостей, иначе они могут пойти не совсем туда, где их ждут.

Женька послушно щелкнула выключателем. Ей было не по себе, сердце колотилось, и моментами она начинала ощущать себя участницей хорошо спланированного убийства. И даже мысль о том, что воздастся этим бандитам по их же заслугам, не слишком ее утешала. Она не переставала гадать, что же именно все-таки с ними сделают, но Владу по-прежнему предпочитала не задавать никаких вопросов. Он ушел на кухню, сев у кухонного окна, так же как и она, когда выслеживала бандитов у ворот. Женька же села на свой диван, подхватив одной рукой Тяпу, а другой обняв за шею встревоженного Тумана. Туману, как обычно, передалось Женькино настроение, и, обнимая его, Женька подумала, что вскользь брошенное Владом замечание о том, что они стоят друг друга, не так уж далеко от истины.

Спустя какое-то время по стене скользнул луч фар — приехала машина. Женька замерла, вся обратившись в слух, потом все-таки не выдержала и тоже метнулась на кухню, к окну. В этот момент как раз хлопнула дверца, и трое приехавших выбрались из салона, оставив за рулем лишь водителя. Их силуэты в свете непогашенных фар двинулись в сторону озера. На этот раз у бандитов были взяты с собой и фонарики. Их лучи заскользили по кустам, как только они отошли от машины. И почти сразу Женька заметила метнувшуюся к машине с противоположной стороны тень. Миг — и эта тень была уже в салоне. Машина лишь покачнулась на рессорах, фары погасли. Дальнейшее уже невозможно было разобрать. Фонарики беспорядочно задергались, потом один за другим упали и погасли. Сухо прозвучал одиночный выстрел. Женьку затрясло.

— Жень. — Влад не мог этого не заметить, потому что окно было небольшим, и они находились довольно близко друг от друга. Он накрыл ее холодную дрожащую руку своей, напряженной, но уверенной и теплой. — Все нормально. Хуже, чем тогда, когда ты тащила меня сюда, для тебя уже не будет.

— Все нормально, — как эхо, ответила Женька, действительно успокаиваясь.

У озера было почти ничего не разглядеть. Лишь чья-то тень мелькнула у ворот, а спустя некоторое время раздался негромкий стук в дверь. Женька вздрогнула.

— Иди с собаками в мою комнату, — распорядился Влад. — Я сам открою.

Сунув руку в карман своих спортивных брюк, он чем-то тихо щелкнул там. Женька почти готова была поклясться, что предохранителем пистолета. Ее пистолет щелкал несколько иначе, но звук был похож.

— Женя, — окликнул ее Влад, поскольку она продолжала стоять на месте, а сам со всей возможной для него скоростью направился к входной двери. Но тут заиграл его телефон.

— Что-то вы долго не открываете, вот и решил позвонить, — раздался из трубки голос Корнея. — Поскольку предположил, что ты сейчас пробираешься к входным дверям в полной боевой готовности.

— Не мог сразу позвонить? — поинтересовался Влад и кивнул Женьке, чтобы она открыла.

— И свет теперь можете включить, — добавил Корней, входя. — Их было четверо, все у нас. Так что сегодня можете спать спокойно. Завтра я приеду и все вам подробно расскажу.

— Ну вот и все, — кивнул Женьке Влад, когда Корней уехал. — Бандиты пойманы. Завтра будем знать все детали.

— Пистолет на предохранитель поставь, — посоветовала Женька. — По-моему, ты этого так и не сделал.

Он бросил на нее быстрый внимательный взгляд, в котором легко читалось удивление.

— Я выросла в семье офицера, — не дожидаясь расспросов, пояснила она. — И знаю, как звучит оружие. Одного только не могу понять: когда Корней успел его тебе сунуть?

— Еще в первый раз, когда они приезжали все вместе, — не стал отпираться Влад. — Это мой пистолет. Все легально, ты не думай, у меня на него разрешение есть. Обычно я не таскаю его с собой, но ты ведь сама понимаешь, что дело по-всякому могло повернуться. Могли, например, все-таки нагрянуть незваные гости.

— То-то я и удивилась, когда твой отец решился тебя здесь оставить. Конечно, вряд ли кто-то решил бы продолжить здесь твои поиски, но все же риск оставался. А твой папа, по-моему, очень тобой дорожит.

— Очень, — согласился Влад. — Жень, а ты…

— Ну ладно, что-то мы с тобой сегодня припозднились, — прервала его Женька, догадавшись, что он хочет спросить о ее семье. — А Корней, наверное, рано приедет.

Корней приехал действительно рано, а с ним и Загоров-старший. Уже не таясь, они посигналили у ворот, чтобы Женька им открыла, после чего блестящий новенький «Мерседес» подъехал к самому крыльцу.

— Ну здравствуй, сын. — Старик тепло улыбнулся Владу и осторожно обнял его. — Мы за тобой. Не спали почти всю ночь, но зато раскрутили весь клубок.

— Так кто же все-таки это затеял? — поинтересовался Влад.

— Макаров-младший, — сухо произнес старик. — Глупый молокосос попытался таким образом уладить и отцовские, и свои собственные дела — он ведь тебе что-то там должен.

— Этот молокосос всего на три года младше меня, — усмехнулся Влад.

— Но только не по умственному развитию, — почти брезгливо скривился старший Загоров.

— А Варяг?

— Они его убрали. Вначале он навел их на тебя, потом испугался. Но я думаю, что в любом случае его шансы были невелики: неврастеничный сопляк, с которым он связался, скор на расправу и, вопреки поговорке, режет прежде, чем хоть один раз отмерить.

— Да, — согласился Влад. — Он в карты продулся и занял у меня весьма кругленькую сумму. И мне бы, зная его, стоило ожидать подвоха. Папин баловень, младший Макаров еще у нас в школе пытался нахрапом захватить то, что ему по-хорошему не отдавали. И сколько раз мы его ни пытались ставить на место, а наших воспитательных мер все равно надолго не хватало… Ну ты же помнишь, как Макаров-старший пытался выяснять отношения по поводу того, что его сынка обижают?

— Еще бы не помнить! Сегодня я тоже встречаюсь с Макаровым-старшим. Он уже в курсе всего, будем решать, что делать дальше, ведь разжигать этот конфликт и не в наших, и не в его интересах.

— Ясно, — кивнул Влад. — Ну что ж, поехали.

— Я соберу твои вещи, — сказала Женька.

— Не надо. Все, что я возьму с собой, у меня уже сложено, — ответил он. — Принеси, пожалуйста, из комнаты синий пакет.

Женька пошла выполнять его просьбу, чувствуя себя почему-то глубоко расстроенной. Еще сутки назад она многое отдала бы за то, чтобы Влад уехал как можно скорее, а теперь — вот она, противоречивость человеческой натуры! — ей вовсе этого не хотелось. Взяв стоящий около дивана полупустой синий пакет, она принесла его и сунула Корнею.

— Спасибо, Жень, — кивнул Влад. — И за это, и… за все остальное.

— Не за что, — тихо ответила она. Стоя друг перед другом, они вдруг ощутили какую-то неловкость, мешающую им либо что-то еще сказать, либо молча разойтись, каждому в свою сторону.

— Женя, — вмешался Загоров-старший. В руках у него была пачка отечественных купюр. — Вот, возьмите. Я очень благодарен вам за Влада.

— Не надо, уберите, — покачала головой Женька, потом посмотрела Владу в лицо: — Я это сделала не из-за денег.

— Я понимаю, — кивнул он, чуть улыбнувшись, и добавил, повторяя ее слова: — Главное, чтобы совесть не мучила, так?

— Так, — подтвердила она. — Просто я не могла иначе — и все.

— Корней, — устав стоять с протянутыми деньгами, Загоров-старший сунул их своему шоферу. — Отдай их. И нам пора. Пойдем, Влад, — окликнул он сына. — Я тебе помогу сесть в машину.

Простившись с Женькой взглядом, Влад вышел вместе с отцом. Женька смотрела ему вслед, чуть ли не плача.

— Жень, — Корней попытался сунуть ей оставленные деньги, — возьми и не выпендривайся. Поверь мне, босс твоего благородства не оценит.

— А мне плевать, оценит он или нет, — устало ответила Женька. — Просто не все в этой жизни покупается. И я не стала бы вмешиваться в эту историю ни за какие деньги. Ты-то можешь это понять?

— Могу, — сказал он. — Но если уж тебе их дают, глупо отказываться. Тем более что они у тебя мешками по всему дому явно не разбросаны.

— Не разбросаны, — согласилась Женька. — Но я обхожусь. И даже могу позволить себе такую роскошь, как не почувствовать себя оплеванной мимоходом брошенной с барского стола подачкой. Можешь так и передать своему боссу.

— Ну ладно, — сказал Корней, убирая деньги. — Как хочешь. — Задержав на ней взгляд, он покачал головой. — Странная ты все-таки.

С улицы просигналила машина — очевидно, Загоров-старший терял терпение.

— Что ж, мне пора. — Корней кивнул Женьке. — Самого тебе… всего.

Она тоже кивнула в ответ, не сдвинувшись с места.

4

Женька слышала, как хлопнула дверца машины, когда Корней сел за руль. Открыв запертых на кухне собак, она подошла к окошку, высматривая отъезжающую машину. Слезы наворачивались ей на глаза, но вот отчего, Женька и сама не могла бы сказать. Своим появлением Влад всколыхнул ее спокойный мирок, нарушил монотонное течение ее жизни, а теперь снова ушел в свой мир, бушующий и многообразный, оставив ее в тишине кукольного домика, наедине с собаками. И Женька прекрасно понимала, что если они когда-нибудь еще встретятся, то разве только случайно. Никогда больше его голос не разорвет в ее доме напряженную тишину, никогда они уже не будут сидеть у окна вдвоем, как вчера, тревожно вглядываясь в то, что происходит возле озера, и больше он не успокоит ее одним только прикосновением своей теплой уверенной руки.

Машина скрылась из виду. Женька, развернувшись, обхватила за шею стоящего сзади Тумана:

— Ну вот и все, Туманушка, опять мы одни. Ты уж прости меня, что я отказалась от денег. Я не имела на это права, должна была взять их ради вас с Тяпой. Но не смогла. — Она усмехнулась. — Да, дорого гордость стоит. Но ничего, мы проживем, жили же до сих пор. В конце концов для вас еще столько всего осталось в холодильнике… — Она говорила и говорила, то ли оправдываясь перед овчаркой, то ли утешая себя. А потом осеклась на полуслове и разразилась слезами, уткнувшись лицом в серую собачью шерсть.

В этот день Женька почти ничего не делала в парке. Да и смысла в этом не было: листья, словно дождавшись какой-то команды, сыпались и сыпались с деревьев, даже несмотря на то что погода была почти безветренной. Поняв тщетность своих усилий, Женька вернулась домой. От самого порога бросила взгляд на дверь, ведущую в комнату, хотя и знала, что там нет ни души. А вот Тяпа, не зная этого наверняка, кинулся по обеим комнатам с проверкой, потом вопросительно посмотрел на Женьку.

— Уехал, — сообщила ему Женька. — Так что больше не ищи. Будем жить как раньше.

Но как раньше не очень-то получалось, по крайней мере, сегодня. Не зная, чем разогнать ставшую вдруг такой тягостной тишину, Женька принялась за уборку комнат. Вначале убрала свою комнату, потом дошла до дальней. Заправила диван, вернула на место свой пистолет и понесла расставить по местам те книги, что предлагала Владу. Сложенный вдвое листочек выскользнул из одной книги, спланировав на пол. Вернувшись уже с пустыми руками, Женька подняла его, развернула. С тетрадного листа на нее смотрела она сама, Тяпа и Туман. В карандашном наброске Влад точно передал черты всех троих. Пушистые, коротко обрезанные уши Тумана, его выразительные брови и еще более выразительные глаза. Тяпу с его очаровательной мордочкой немного взъерошенной плюшевой игрушки. И Женьку с разметавшимися по плечам волосами, глядящую диковато, исподлобья. Женька долго рассматривала портрет, удивляясь тому, что Влад, оказывается, умеет так хорошо рисовать. Он не производил впечатления человека, способного серьезно заниматься искусством. И все же перед ней сейчас был листок, с которого все трое глядели словно живые. Женька бережно расправила его и убрала под стекло книжной полки.

Вечером Женьке было не по себе. Она включила ту замысловатую печь, которую хозяин привез ей когда-то для отопления, без устали говорила с собаками и впервые за долгое время пожалела о том, что у нее нет телевизора. Чтобы еще как-то разогнать неведомо откуда взявшуюся, окружившую ее пустоту, Женька включила радио, зажгла везде свет. И даже ложась спать, почти по самые глаза закутавшись в одеяло, оставила гореть над кроватью маленький ночник.

Проснулась Женька поздно, отоспавшись за все прошедшие тревожные дни. Собаки, теряя терпение, уже вовсю ворочались и вздыхали на полу перед кроватью. Свет ночника из маленькой яркой звездочки превратился в едва заметную, тускло светящуюся точку. А листья продолжали падать за окном удручающе дружно, как будто спешили обрести свой последний приют на земле.

— Ну что? — спросила Женька у собак, поднимаясь. — Заждались? Пойдем сегодня в лес. Парк скрести бесполезно. Сгребем потом все оптом, тем более что и гостей в особняке пока не предвидится. А мне… — Она посмотрела на соседнюю комнату. — А я уже несколько дней хочу туда сходить.

Собаки обрадовались, явно поняв Женькины слова. И пока она, закрыв входную дверь, застегивала «молнию» на куртке, они уже были у ворот, призывно глядя на отставшую хозяйку. Догнав их, Женька открыла калитку, сделанную прямо в одной из воротных створок, и вышла на дорогу. Собаки потрусили к озеру, а вот Женька задержалась, глядя на убегающую вдаль асфальтовую полосу. Дорога, как и все вокруг, была по-осеннему влажной и тоже усыпана желтыми листьями. Не так густо, как газоны в парке, но все же достаточно для того, чтобы хозяину по окончании листопада пришлось вызывать трактор с циркулярной метлой. А до этого времени, Женька знала это по опыту, вряд ли кто-то захочет арендовать особняк, потому что во второй половине осени мало у кого возникает желание отдохнуть на природе. Вот когда выпадет снег, установится погода — тогда Женька снова будет слушать по ночам отголоски чьих-то праздников. Пока же ее уделом оставались полное одиночество и тишина. И, глядя на убегающую вдаль, усыпанную листьями, словно страницами непрочитанной книги, дорогу, Женька почувствовала, как ее охватывает тоска.

Туман, не дождавшись Женьки на берегу, вернулся за ней и ткнулся носом ей в бок. Отвлеченная таким образом от своих невеселых дум, она повернулась к нему, улыбнувшись с ласковой грустью:

— Пойдем, мой хороший, пойдем.

Не успела Женька пройти мимо озера, как лес приветствовал ее напоминанием о лете. Из-за туч вдруг выглянуло солнце, заставив сосновые стволы затеплиться янтарным светом, а густо росшие ниже, ближе к воде, невысокие вязы зашелестели совсем еще зеленой листвой. И если не смотреть на правый берег, где высились стройные, но полностью переодевшиеся в золотой убор березки (а некоторые уже почти и без него), то можно было представить себе, что сейчас лето. Снова попасть в него, пусть лишь зрительно, на несколько прекрасных минут — это ли было не чудесно! Замерев, Женька глядела во все глаза, стараясь не упустить ни единой секунды волшебства. А когда солнце снова скрылось за набежавшей тучей, преодолела подъем от озера так, как будто у нее вдруг выросли крылья. Она и сама сейчас не могла бы сказать, что же такое вдруг нахлынуло на нее. Сама ли она испытывала эту внезапную радость или же ей передалось чувство встречающего ее леса? А лес именно встречал ее, как встречают лишь в родном доме. Лес все уже знал, и понимал, и готов был раскрыть Женьке свои ласковые объятия. Окутать своими ароматами, напоить хрустально прозрачным воздухом, нашептать что-то нежное и доставить маленькую радость в виде сохранившегося каким-то чудом где-нибудь во впадине у корней яркого цветка. Все это было для нее, Женька чувствовала это. Добравшись до ближайшей сосны, она обняла ее за чешуйчатый, дымчатый у основания ствол.

— Спасибо вам, родные вы мои! Как бы я без вас жила? Никого у меня больше нет, только вы и собаки… И я думаю, что и не нужно мне никого, кроме них и вас, — продолжила она, отпустив сосну и медленно двинувшись дальше. Теперь она изливала свою душу всем деревьям, готовым слушать ее. И они слушали внимательно, шепотом передавая ее слова от одного к другому. По крайней мере, Женьке всегда казалось, что именно так оно и есть, из-за чего привыкла говорить с ними медленно, чтобы они успевали за ней.

— Влад, — произнесла она вслух. — Вы знаете, кто это. Вчера он уехал, и с этого дня я не могу найти себе покоя. Я узнала, каково это, когда в моем домике живет человек. Когда можно с ним поговорить, когда он готов сопереживать тебе… как-то не так, как собаки. Собаки искренни, но они не могут произнести слов успокоения, они не могут оценить ситуацию целиком и осознанно реагировать на нее, не могут высказать своего мнения… Но в то же время, — продолжала свою исповедь Женька, — собаки и не подколют острым словом, и не будут лезть к тебе в душу, и не будут чего-то требовать. Влад доставил мне немало хлопот. Я считала его обузой, бременем. Но почему вдруг мне стало так тоскливо после его отъезда? — Остановившись, Женька окинула деревья взглядом и призналась: — Кажется, я знаю почему. Это глупо, смешно. Но за все эти годы он — единственный мужчина, с которым мне довелось познакомиться. И более того, тесно общаться в течение нескольких дней. И каков бы он ни был, чего бы в нем ни было больше — достоинств или недостатков, а в моих глазах он стал… Нет, не прекрасным рыцарем и не воплощением всех моих грез, — ища определения своим чувствам и не считая нужным что-либо скрывать от леса, Женька снова двинулась вперед, — но существом, к которому меня вдруг потянуло. Это глупо! — снова воскликнула она. — Мы с ним настолько разные, что нас даже сравнивать нельзя. Он настолько же далек от тех идеалов, которые я рисовала себе когда-то в мечтах, насколько я далека от тех ухоженных супермоделей, что вьются вокруг него — у него ведь наверняка немало любовниц, а еще он женат. Я не видела его жену, но могу ее себе представить. Безупречная от самой обихоженной парикмахером макушки до кончиков ногтей на ногах, где сделан идеальный педикюр. Одетая в дорогие тряпки, которые она может красиво носить, с формами тела, созданными тренажерами и массажистами… По словам Загорова-старшего, она большую часть своей жизни проводит на курортах. Это шикарная женщина. А такие, как Влад, любят шик и ничего другого не признают. Слышали бы вы, как он отзывался о моем доме! В своих словах он его разве что с землей не сровнял. И представляю, что он при этом думал обо мне самой.

Тут тихий шелест леса сменился шумом — так своевременно налетевший порыв ветра создавал впечатление, что деревья протестовали против последних Женькиных слов.

«Для нас, — слышала в их шелесте Женька, — ты самая лучшая, самая красивая, и никто не должен плохо отзываться о тебе. Пусть себе этот Влад коллекционирует и покупает своих красавиц, но мы о них невысокого мнения. И он тебе не пара».

— Не пара, — согласилась Женька. — Ни по характеру, ни по взглядам… Да, наверное, вообще ни по чему. И я надеюсь, что мне удастся его забыть, а вы мне поможете в этом. Но это будет нелегко, — призналась она. — Иногда, какой бы чужой я ни чувствовала себя среди людей, а меня вдруг начинает тянуть к ним. Я хотела бы… хотела бы любить, — после запинки призналась Женька. — И быть кем-то любимой. Я не гожусь в монахини, каковой, по сути, являюсь. А Влад хоть и не тот человек, с которым у нас могло бы что-то получиться и с которым я хотела бы иметь какие-то отношения, но ему дано было ненадолго войти в мою жизнь. Это произошло лишь в силу обстоятельств, в обычной ситуации мы с ним прошли бы мимо, даже не взглянув друг на друга. Но ведь по своей собственной воле я никогда и ни с кем не завязала бы даже разговора, поэтому и получилось, что он оказался единственным человеком, которому суждено было разрушить весь мой покой. И, возможно, я даже не жалею об этом. Но все же не хочу, чтобы когда-нибудь похожая ситуация повторилась — ни с ним, ни с кем-либо другим. Пусть мои желания и мечты так навсегда и останутся неисполнившимися и несбывшимися, от этого они только выиграют, потому что в этом случае я никогда не разочаруюсь в них. Но смириться с тем, что они никогда не реализуются, мне будет легче, если некому будет будоражить мне душу… Впрочем, о чем я говорю, господи ты боже мой! — прервала свой монолог Женька, останавливаясь над уходящим к озеру крутым песчаным обрывом. Обняв за ствол свою любимицу, изогнутую, подобно фигуре на носу старинного корабля, сосну, она вскинула голову, чтобы увидеть ее зеленую макушку, словно бы желая взглянуть дереву в лицо, и выдохнула: — Мой покой и так никто больше не собирается нарушать. И не станет, даже если бы я очень этого захотела. Влад больше не приедет сюда. Ну, разве что на отдых, потому что ему нет дела до таких, как я. А познакомиться с кем-либо еще я не решусь никогда в жизни. Да и не с кем здесь знакомиться, здесь все одним миром мазаны. В городе же, когда я приезжаю туда, у меня одна только мысль: скорее вернуться домой. Так что все само собой станет на круги своя: я, вы и собаки. Мне надо лишь немного времени, чтобы прийти в себя после пережитой встряски. Немного времени и чуть-чуть вашего внимания, когда снова назреет необходимость выговориться.

Женька замолчала, любуясь поблескивающим далеко внизу озером, и лес тоже стих, замер, словно бы для того, чтобы ей не мешать. Возвышенная, не поддающаяся описанию красота окружала Женьку. Воздух был настолько прозрачен, что все предметы казались в нем ближе, чем на самом деле. И вода в озере, в огромной золотой чаше, тоже была сегодня прозрачной, так что даже с высоты, там, где еще не очень глубоко, видно было дно. Женька стояла как завороженная, глядя на эту вольно колышущуюся чистую воду, и на окружающие ее высокие золотые берега, и на янтарные колонны тянущихся к небу сосен, и на багряно-золотое кружево лиственных деревьев, забыв о времени, о своих невеселых мыслях — забыв обо всем. Когда же, прервав наконец свое молчаливое созерцание, она пошла дальше, кивнув терпеливо сидящим поодаль в ожидании собакам, то призналась деревьям:

— Знаете, мне иногда начинает уже казаться, что мои дед с бабушкой тоже были деревьями, и именно поэтому я была счастлива с ними в той, в первой моей жизни. А люди — они как закрытые сосуды: никогда не знаешь, в котором что содержится. Ведь можно заглянуть в красивый фарфоровый кувшин и обнаружить, что он заполнен грязью, после чего в твоих глазах померкнет его внешняя красота. Так стоит ли заглядывать? Однажды я попыталась, и вы знаете, чем это закончилось.

Да, деревья знали, Женька уже рассказывала им об этом. О том, как в восьмом классе на нее обратил внимание парень, бывший выпускник их школы, зачем-то однажды зашедший в уже покинутое им учебное заведение. Увидев Женьку, он сумел познакомиться с ней. Впрочем, он настолько ей понравился, что она, вопреки обыкновению, не слишком тому противилась. И даже позволила уговорить себя с ним встречаться. После первых же встреч, после прогулок под луной, после его разговоров и признаний и первых в Женькиной жизни поцелуев ей начало казаться, что она знает его целую жизнь и что нет человека лучше его на всем белом свете. Она потянулась к нему всей своей истосковавшейся в одиночестве душой. Жизнь, казалось, обрела новый смысл и изменилась навсегда после того, как в ней появился этот парень. Вскоре Женька оттаяла настолько, что даже стала рассказывать ему кое-что о себе. Он слушал ее, медленно бредя рядом по тротуару и покровительственно обняв ее за плечи, а иногда останавливался и говорил что-то сочувственное, после чего целовал обычно в губы. И за эти проведенные с ним минуты, за это ощущение, что она ему небезразлична, за эти поцелуи Женька готова была бы, наверное, отдать даже жизнь. Но как вскоре выяснилось, ее жизнь вовсе ему была не нужна. Чего он хотел, так это просто секса, а на нее, на диковатого вида девчонку, обратил внимание лишь потому, что, как ему показалось, ее нетрудно будет завоевать. Однажды он выложил ей все это с жестокой откровенностью обманувшегося в своих ожиданиях человека. Это произошло в пустой квартире, ключи от которой он каким-то образом раздобыл, чтобы привести туда Женьку с вполне конкретной целью провести с ней ночь. Женька отказывалась верить, отказывалась понимать, видя такое внезапное и полное преображение: еще несколько минут назад он, как обычно, был само внимание и доброта, и вдруг, стоило лишь ей недвусмысленно дать ему понять, что к постели она еще не готова, и вырваться, нечаянно оцарапав ему при этом щеку, как он изменился прямо на глазах. Красное от возбуждения лицо перекосилось, глаза стали злыми, а речь такой, что каждое бросаемое им слово как будто било по Женьке. Под этими ударами она все пятилась и пятилась к входной двери, а потом, давясь слезами и повернув дрожащими руками ключ, выскочила на лестницу и убежала, так и не дослушав его. Она не помнила, как в этот день бродила по городу, как вернулась домой. Помнила только, как, отходя от шока, все ждала, что он бросится ей вдогонку, разыщет ее, обнимет, как прежде, и все объяснит. Может, это была глупая шутка с его стороны или попытка испытать ее характер? А может, он просто сорвался по каким-то неведомым Женьке причинам? Она уже все готова была понять и простить. И разыщи он ее сейчас, она согласилась бы даже на его притязания, хотя внутри у нее все переворачивалось от отвращения при одной только мысли об этом. Но он так и не разыскал ее в ту ночь. И следующим вечером, когда Женька в обычный час прибежала на место их свиданий, она прождала его напрасно — он не пришел. А она ждала до поздней ночи, вглядываясь в каждую тень, вслушиваясь в каждый шорох. То же самое повторилось и на второй вечер, и на третий. Вскоре Женьке начало уже казаться, что еще немного — и она сойдет с ума. Она вся извелась, потеряла сон, забыла про еду и уроки. Лес, может быть, мог бы ей помочь, утешить ее в горе, но ей не хотелось и туда. Неприкаянная, бродила она по городу, надеясь встретить ЕГО. Она не знала ни его друзей, ни его домашнего адреса, так что ей не у кого было даже спросить о нем. И в этой неизвестности ей начинали являться картины одна страшнее другой. То воображение рисовало ей, как он в тот самый вечер выбежал вслед за ней и попал под машину, то будто бы он столкнулся с агрессивно настроенной пьяной толпой, то пострадал из-за каких-то таинственных проблем, из-за которых и вспылил на последнем свидании. Содрогаясь и холодея, с заходящимся от боли сердцем, Женька представляла его себе лежащим в больнице — беспомощным, забинтованным, одиноким. И эта боль, этот страх за него заставили ее в конце концов решиться на то, чего при любых других обстоятельствах она не сделала бы никогда в жизни, возможно, даже и под дулом приставленного к виску пистолета: дождавшись ближайшей субботы, она пошла на дискотеку. Эта ночная дискотека в городском Доме культуры была единственным местом, про которое Женьке точно было известно, что там любил бывать тот, кто успел стать для нее центром вселенной, и что там по субботам регулярно собирались его друзья. На что она надеялась, отправляясь туда? Женька и сама не знала. Быть может, затерявшись в толпе, услышать чей-нибудь разговор, обрывок фразы, который помог бы ей либо прояснить ситуацию, либо вычислить тех, кто был ей нужен. А потом, уже через них, набравшись храбрости, узнать, что же могло случиться. Других целей у Женьки не было. И уж тем более она не ожидала того, что почти у входа едва не столкнется со своим кумиром, направляющимся из гардероба в зал вместе с друзьями. Увидев его, живого и здорового, в первый миг Женька испытала такое облегчение, что забыла и об их размолвке, и о его жестоких словах — обо всем. Улыбка осветила ее лицо, и она шагнула ему навстречу. Тут и он заметил ее. Прервал свой разговор, остановился, оглядел с головы до ног и ухмыльнулся. Из Женькиных рассказов он должен был бы знать, каким подвигом для нее было прийти сюда. Но не смог, не захотел этого оценить. С мстительной ухмылкой кивнув на Женьку своим друзьям, он сказал:

— Глядите, кто ко мне пришел! Похоже, ей понравилось, как мы с ней кувыркались! Что, — обратился он к Женьке, — еще хочешь? Ну тогда приходи как-нибудь в другой раз, а то у меня на сегодня другие планы.

Кровь отхлынула от Женькиного лица, и весь мир стал черно-белым. У нее было такое ощущение, что весь этот кошмар — сцена из ада. Больше всего ей бы сейчас хотелось раствориться в воздухе, или провалиться, или еще каким-нибудь образом исчезнуть, сгинуть навеки. Но, заметив устремленные на нее взгляды, она сумела сдержать свои чувства и не позволила своему лицу выдать их этой глядящей на нее с нездоровым любопытством толпе. Изогнув непослушные губы в вульгарной усмешке, она вскинула в притворном удивлении брови:

— Это ты о чем? Уж не о тех ли потугах, которыми ты меня забавлял? Если о них, то я приду, потому что в прошлый раз было очень смешно.

У нее еще хватило сил на то, чтобы не убежать, а неторопливо выйти на улицу. Где-то за ее спиной после минутной паузы грохнули дружные раскаты смеха, но Женька знала, что смеются не над ней — смеются над человеком, за которого еще несколько минут назад она согласилась бы, кажется, даже умереть.

Едва оказавшись на улице, Женька бросилась прочь от ярко освещенных стеклянных дверей, по широким ступеням лестницы, по залитому фонарным светом тротуару, стремясь как можно скорее попасть в глушь и темноту, где никто не смог бы ее увидеть. Только оказавшись там, она дала наконец волю чувствам, забившись в истерике. И еще в течение долгого времени после этого дня Женька оплакивала свою потерянную любовь. А единственными, кто помог ей пережить это горе, снова стали деревья. Им одним она рассказала все как есть, находя у них сочувствие и понимание и глубоко раскаиваясь в том, что почти забыла о них в минуты своего счастья, когда, живя лишь свиданиями да их ожиданием, даже перестала ходить в лес.

Этим деревьям, с которыми Женька общалась после переезда в «Лесное озеро», в числе других подробностей своей жизни она тоже рассказала историю своей неудачной любви. И теперь они понимали, что она имела в виду, беседуя с ними сегодня. Как, возможно, понимали и другое: живи она в свое время в других условиях, а не в семье, где никогда и ни от кого не видела никакого внимания и никакой поддержки, быть может, это происшествие и не оставило бы такого глубокого следа в ее душе. А возможно, не испытывая дефицита человеческого внимания и общения, она и вообще не связалась бы с тем человеком, сразу распознав, что он собой представ- ляет.

Легкий порыв свежего осеннего ветра овеял Женькино лицо, словно погладил, а деревья все кивали и кивали ей ветками, мудрые, все понимающие и отвечающие теперь скорее на ее мысли, чем на произнесенные ранее слова. Женька же все думала о том, что, несмотря ни на какие обстоятельства, тяжело человеку жить без того, к чему он был предназначен самой природой — без любви к себе подобному существу. Спустившись с холма по другую сторону от озера, Женька по годами протаптываемой тропинке углубилась в раскинувшийся в низине таинственный и темный еловый лес, которому плавно уступали место любители сухих возвышенностей — сосны. Елки тоже тепло встретили ее, протягивая к ней свои красивые, ажурные, ароматные лапы. Мох мягким бархатом стелился между елок, покрывая и землю, и попадающиеся время от времени крупные каменные валуны. Женька не раз замечала, что в таинственном еловом лесу и тишина стоит какая-то особая, сказочная. Скрадывался звук шагов, стихал ветер. И одному только ручью было позволено нарушать эту тишину едва слышным мелодичным звоном. Он выбивался из-под большого камня у подножия огромной старой ели, ствол которой был уже подточен временем, и с тихим журчанием убегал, тонкий и прозрачный, иногда едва заметный среди поросших мхом камней. Женька остановилась полюбоваться им, потом поклонилась высокой старой ели, коснувшись рукой земли. В лесу было всего два дерева-патриарха, которым она оказывала такой почет. Старая ель, как обычно, благосклонно приняла Женькины знаки внимания, едва заметно шевельнув в ответ лапами где-то у самой макушки, как сдержанно отвечающая на приветствие высокая особа. Улыбнувшись этой мысли, Женька пошла дальше. Она брела не бесцельно, а углублялась в лес с вполне конкретным намерением. Сегодня, после пережитых недавно событий, ей очень хотелось в очередной раз навестить свою самую любимую в этом лесу пару. Именно пару, потому что никак иначе думать об этих двух деревьях было просто невозможно. Это были ель и рябина. Они выросли так тесно друг к другу, что их стволы соприкасались на всем своем протяжении. Высокая темная ель, как гордый принц, тянулась к небу, а рябина, тонкая и нежная, как прекрасная юная царевна, льнула к смолистому стволу, слегка обвиваясь вокруг него, словно бы грациозно изгибаясь в объятиях любимого. И эта застывшая в обнимку пара была столь красноречива, что даже скульптура великого Родена, его незабываемая «Вечная весна», не смогла передать большего.

Добравшись до своих любимцев, Женька застыла, глядя на них в немом восхищении и с некоторым оттенком приправленной грустью зависти. Они были единственными, с кем Женька никогда не пыталась заговорить. Она чувствовала: им нет никакого дела до окружающих, им нет никакого дела до нее, Женьки. Все, что существовало для них в мире, — это они сами, и каждый из них жил лишь своей любовью. Иногда они о чем-то шептались, тесно прижимаясь друг к другу, но и эти слова тоже были предназначены только для них двоих. Но Женьке уже одно только их созерцание позволяло прикоснуться к некоему таинству, так и не постигнутому ею в жизни. Она долго стояла, глядя на счастливые своей любовью деревья. Успевшие набегаться собаки сели поодаль, дожидаясь ее, потом, потеряв терпение, снова убежали, а она все стояла, мечтая о чем-то несбыточном и настолько туманном, что эта подхваченная волнами противоречивых, будоражащих чувств мечта не имела ни четкого определения, ни конкретных образов.

Вернул Женьку в реальный мир звук, заставивший ее болезненно вздрогнуть. Он был далеким, еле слышным, но от него у Женьки сжалось сердце. Это был звук заведенной кем-то бензопилы. Вначале она клокотала на холостом ходу, потом заревела, вгрызаясь в какое-то дерево, лишая его жизни.

— Господи! — прошептала Женька. Из-за расстояния она не слышала, как падает дерево, лишь уловила треск надломившегося ствола, но живо представила его себе. Это был второй случай, когда в примыкающие к озеру заповедные леса врывались люди с бензопилами, чтобы сеять вокруг себя смерть. Однажды это уже было — по счастью, тоже очень далеко. Но даже сам факт того, что где-то в пределах ее слышимости творится нечто подобное, сводил Женьку с ума. В прошлый раз она, торопясь спасти деревья, сразу же поехала в город на одолженном Алей велосипеде. Отыскав телефон Лесного хозяйства, она позвонила туда. Но ее усилия не принесли никакого результата. Там ей ответили, что вырубка леса ведется в соответствии с установленными планами. И еще целых две недели после этого Женька вынуждена была слушать зловещий рев бездушно губящих деревья механизмов.

Домой Женька возвращалась уже в сумерках. Пилы больше не было слышно, но это не очень ее утешало — она понимала, что, скорее всего, работа была просто прервана с наступлением темноты. А завтра она возобновится, и Женька опять ничего не сможет с этим поделать. Как сказала ей в прошлый раз Аля, у этих лесорубов все куплено. А крутятся там такие деньги, что ты хоть лоб себе разбей, а ничего не изменишь. Они и друг друга-то готовы убить из-за этого леса. Вон в прошлом году был случай, когда пятерых на вырубке застрелили, а еще двоих перепилили все той же бензопилой. А ты хочешь, чтобы они прекратили пилить лес по одному только твоему слову и потому, что этого делать нельзя, поскольку лес заповедный. Да не глупи ты, Женечка, ничего ты своими звонками не добьешься, только нервы себе истреплешь зря, тем более что на наш-то век еще леса хватит. И Женька была вынуждена признать, что Аля права — в том смысле, что сделать она действительно ничего не сможет. А вот что касается нервов, то Аля говорила так, не зная истинной причины Женькиного беспокойства. Не знала Аля Женькиного отношения к лесу и потому не могла понять, что волнуют ее вовсе не такие отвлеченные понятия, как состояние лесных массивов и их сохранность для будущих поколений, а нечто гораздо большее. Что переживает Женька эту вырубку так, как будто рядом с ней происходят массовые убийства невинных и беззащитных существ, и что никакие поездки, никакие звонки не травмируют ее сильнее, чем эти далекие пронзительные звуки, а еще — сознание собственного бессилия перед грубой реальностью в виде мужиков с бензопилами и стоящих за ними толстосумов, способных купить все: и не подлежащий вырубке лес, и чиновников, и даже сами законы.

Выбежавший вперед Женьки на дорогу Туман внезапно насторожился и глухо зарычал, заставив ее, задумавшуюся, вздрогнуть от неожиданности. Поспешно метнувшись из-за кустов вслед за псом, она ухватила его за ошейник, одновременно пытаясь выяснить, что же могло его встревожить. Фонарей у ворот она не включала, она вообще не включала в парке свет без особой нужды, если в доме отдыха никто не жил, — но ее привыкшие к темноте глаза легко различили стоящую у ограды легковую машину. Чей-то силуэт показался возле машины и проскользнул в салон. Негромко хлопнула дверца. Но не успела еще Женька толком испугаться, как в салоне загорелся свет и зашуршало опускаемое стекло.

— Жень, твой волкодав меня не сгрызет? — раздался из открывшегося дверного окна знакомый голос.

— Корней! — Продолжая на всякий случай придерживать Тумана, Женька подошла к машине. — Какими судьбами тебя сюда занесло?

— Влад попросил заехать, передать тебе кое-какие мелочи, — ответил Корней, неспешно выбираясь на улицу под пристальным взглядом овчарки и на всякий случай становясь так, чтобы между ним и Туманом оставалась открытая дверца машины. — И я уже перетаскал все через забор на крыльцо, отчаявшись тебя дождаться. Хотел уже уехать, да потом подумал, не случилось ли с тобой чего, вот и решил подождать еще немного, чтобы развеять свои сомнения и не волноваться потом понапрасну.

— Да мы вроде не из тех, за кого стоит волноваться, — взглянув на Тумана, заметила Женька. — Ну а как там Влад?

— Нормально. — Корней посмотрел на часы. — Сейчас должен быть в аэропорту, чтобы лететь в Германию, в частную клинику. Старик за него волнуется, вот и организовал ему эту поездку, чтобы он там обследовался и подлечился.

— А как насчет характера его ранения? Это никого там, мягко говоря, не удивит? — спросила Женька.

— Конечно, нет, — усмехнулся ее наивности Корней. — Во-первых, клиника клинике рознь. А во‑вторых, хорошие деньги не располагают к лишним вопросам. Сама подумай, что им там за дело до наших неурядиц? Да и придраться, по большому счету, им не к чему, ведь словить на улице пулю в наше неспокойное время может любой случайный прохожий, это уж как кому повезет.

— Ну ясно, — кивнула Женька. — Что ж, дай бог, чтобы все у него было хорошо.

— Дай бог, — согласился Корней, потом полез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда несколько крупных купюр.

— Ты опять за свое? — отступая от него, спросила Женька.

— Ни в коем случае, — Корней протянул ей деньги. — Хоть здесь и глушь, а их я что-то побоялся оставлять на крыльце. Те, что ты не взяла, я вернул старику еще в машине. А эти послал Влад. Он сказал, что это не тебе, а собакам на мясо, так что ты должна их взять, если только совсем не свихнулась на почве своих принципов и не собираешься заставлять Тумана и дальше жить из-за этого впроголодь. Это не мои, это его слова. Но, на мой взгляд, сказано хоть и резко, зато справедливо. И я бы лично их взял, не ради себя, а именно ради собак. Тут ведь всего ничего.

— Хорошо. — Решившись, Женька протянула руку, чувствуя, как тоненькая пачка новеньких упругих купюр обжигает ей пальцы. Потом, скорее из вежливости, поинтересовалась у Корнея: — Ты, может, зайдешь к нам домой?

— Нет, спасибо, — как и ожидалось, отказался он. — Я и так много времени потерял, пока ждал твоего появления. Ну а теперь я за тебя спокоен, поручение выполнил, так что поеду.

Проводив взглядом его машину до тех пор, пока за поворотом не исчез отсвет красных габаритных огней, Женька отперла калитку и медленно направилась к дому. Деньги она все еще сжимала в руке, испытывая досаду и раздражение как от того, что все-таки согласилась их взять, так и от сказанного Владом. На расстоянии, через Корнея, но он все-таки сумел еще раз задеть ее своими словами. И по дороге к дому Женька мрачно гадала о том, что же еще может ожидать ее на крыльце. Успев понять характер Влада, она готовилась увидеть все, что угодно, от нормального вентиля к кухонному крану взамен ее, наполовину расколотого, до электрочайника; все, что угодно, на смену тем многочисленным вещам, которые он так охотно и беспардонно критиковал в ее доме. И еще не зная, что это может быть, Женька уже заранее ненавидела этот предмет, который наверняка заставит ее почувствовать себя так, как обычно чувствует случайный прохожий, вдруг с головы до ног облитый из лужи промчавшейся мимо машиной, везущей бесшабашную праздничную толпу. Но когда Женька все же ступила на крыльцо, она сразу изменила свое отношение к посылке Влада. Потому что это были книги. Две большие стопки книг. Забыв про все свои мрачные мысли, Женька подхватила первую из них и скорее понесла в дом. В комнате, наспех разложив книги по дивану, она с жадным нетерпением осмотрела их. Здесь были и фантастика с фэнтези, и детективы, и всевозможные приключения, и исторические романы, и неповторимый Джералд Даррелл. Оставив их и проскочив мимо намекающих на ужин собак, Женька кинулась за второй стопкой и в темноте едва не споткнулась о какую-то коробку. Отодвинув ее в сторону, Женька вспомнила про нее снова только после того, как занесла оставшиеся книги и накормила собак, проголодавшихся за время прогулки. Уже не так поспешно она вышла на крыльцо и занесла коробку в дом. А когда увидела, что там лежит, то не сдержала усмешки.

— Ты все-таки не мог изменить себе, — обратилась она к далекому теперь Владу. — Остался в своем репертуаре. Но я все равно очень благодарна тебе за твою посылку.

В коробке лежали современный фирменный электрочайник и новый кухонный кран.

Чайник Женька сменила в тот же вечер. Он действительно оказался очень удобным и закипал гораздо быстрее ее дребезжащего алюминиевого старика. Но все же с течением дней Женьке не раз приходилось жалеть, что она согласилась на замену. Не из-за чайника, а из-за того, что этот резко контрастирующий с остальной кухонной утварью предмет постоянно напоминал ей о Владе, тогда как она всеми силами старалась о нем забыть. Старалась и не могла. То одинокими вечерами ей неожиданно чудился его голос, окликающий ее из соседней комнаты, то в местной газете снова проскакивала знакомая фамилия.

— Перефразируя поговорку «хорошо там, где нас нет», можно сказать, что «хороши те, с кем мы не живем», — делилась Женька своими мыслями с Туманом. — Чем больше времени проходит, тем лучше он мне кажется в моих воспоминаниях. Скоро, наверное, вообще возведу его в ранг идеальных, в то время как едва выносила его, пока он здесь жил.

В таком настроении Женька обычно шла выбрасывать флакон одеколона, при генеральной уборке найденный под диваном — очевидно, Влад уронил его в последний день и, поскольку сам за ним нагнуться не мог, а Женьки в тот момент не оказалось рядом, просто про него забыл. Женька же, после того как нашла его, то принюхивалась к его аромату, вспоминая связанный с ним образ, то выбрасывала флакон в ведро, заявляя самой себе, что хватит глупых сантиментов. Но долго в ведре флакон никогда не лежал, потому что Женька каждый раз доставала его оттуда, и все повторялось снова. Иногда у нее мелькала мысль выбросить флакон в озеро, откуда его невозможно уже будет достать, но почему-то она не спешила этого делать.

Миновали последние осенние дни, в течение которых Женька трудилась в парке не покладая рук. Режущие ей нервы звуки бензопилы наконец-то смолкли, к великому ее облегчению. Пока они были слышны, Женька дважды пыталась, когда ездила в город за продуктами, дозвониться до соответствующей инстанции, но каждый раз получала там один и тот же стандартный ответ: «В соответствии с установленными планами…» Понимая, что больше сделать ничего не сможет, Женька каждый день выкраивала время, хотя бы час, на то, чтобы сходить в лес, где ее деревья тоже слышали эти звуки и воспринимали их так же болезненно. Женька понимала, что вряд ли сможет их успокоить, но была с ними в трудный час, сопереживая и сочувствуя им точно так же, как и они сочувствовали ей, когда она в этом нуждалась. Это была их общая боль. А когда пила наконец-то перестала издавать свои злобные вопли маньяка-убийцы, Женька тихим морозным утром ощутила, как весь ее лес облегченно вздохнул вместе с ней. Это было очень явное и сильное чувство. С самого рассвета деревья пребывали в напряжении, ожидая момента, когда вновь заведется проклятый механизм. Женька смотрела на них, застывших над схваченной первыми морозами землей, и вместе с ними тревожно прислушивалась к тому, что происходит вдали. Но время шло, солнце поднялось над горизонтом, а во всем лесном массиве стояла прежняя первозданная тишина. Женька слушала, боясь поверить в это счастье. И вдруг ощутила небывало мощную волну эмоций, исходящую от способных видеть с высоты своего роста гораздо дальше ее деревьев. Это было подобно тому, как если бы сотни существ вдруг разом стряхнули с себя непомерно тяжкий груз, выпрямились, больше не пригибаемые к земле, и впервые за долгое время втянули чистый живительный воздух во всю свою расправившуюся грудь. Женька почувствовала, как ее тоже охватывает эта общая волна облегчения и радости. И только тут со всей ясностью поняла, что пилы больше не будет. Ни сегодня, ни завтра — дай бог, чтобы больше никогда.

5

Едва Женька успела очистить последний уголок парка, как, словно дождавшись этого момента, начал падать снег. Зима в этом году вступила в свои права поздновато, но так решительно, что осень сдалась безо всяких споров. Не было ни слякоти, ни обычных для переходного времени перепадов температуры от морозов до оттепели. Просто выпал снег и продолжал падать с небольшими перерывами, больше не тая, пока не нарядил в зимние меха все вокруг — и землю, пригнув стойко торчавшие до последнего былинки, и кусты под Женькиным окном, и холмы, и деревья, и первое, еще тонкое ледяное стекло, покрывшее озеро. А вместе со снегом на парк и холмы опустилась еще более глубокая тишина. Теперь и случайный хруст ветки, и лай разыгравшихся Тяпы и Тумана разносился далеко вокруг. У Женьки создавалось впечатление, как будто морозная белая тишина вздрагивала от того, что ее тревожили, и не сразу могла успокоиться.

Больше не изводимые звуками работающей пилы деревья теперь дремали под снежным покровом и просыпались весьма неохотно. Женька старалась их лишний раз не беспокоить. Если и ходила в лес, то не как в гости к своим друзьям, а как в прекрасный огромный храм, только любуясь и не нарушая его торжественного безмолвия. Она и сама поддалась настроению окружающей ее природы. События минувших дней казались теперь далекими, почти нереальными, как будто и не пережитыми даже, а прочитанными в книге или увиденными во сне и просто глубоко затронувшими душу. Она теперь много читала по вечерам, ведь выбор книг в ее домашней библиотеке стал гораздо богаче, и там теперь было много таких книг, которых она не читала до этого вовсе. А снег все падал, словно задавшись целью засыпать весь мир целиком. Женька была на него за это не в обиде, несмотря на то, что, едва выпустив из рук грабли и метлу, взялась за лопату для разгребания снега и каждый день по несколько часов безостановочно, хотя почти безрезультатно, чистила главные дорожки парка. Несколько раз приезжал трактор, расчищать подъезд к дому отдыха. Если бы не он, Женька, наверное, осталась бы как минимум на неделю без хлеба, потому что от парка до автобусной остановки надо было идти около двух километров пешком, а снега на заметенной дороге было почти по пояс. Но Женька и за это не была в обиде на снег. Эти дни торжественного белого безмолвия врачевали ей душу, нежно стушевывая разлад, воцарившийся там со дня появления в ее жизни Влада.

Но рано или поздно всему приходит конец, и однажды, после окончания наиболее обильных снегопадов, в «Лесное озеро» снова наведался хозяин, чтобы предупредить Женьку об очередном нашествии «орды». Для Женьки это не стало новостью — по такой погоде всегда находилось немало охотников провести выходные в живописном уголке, в полной независимости от родственников и соседей. Кроме того, наступил ноябрь, и у многих в ожидании приближающегося Нового года было уже предпраздничное, располагающее к веселому отдыху настроение. В этот период, как Женька уже знала по опыту, гости станут приезжать очень часто, едва ли не каждую неделю, а гулять будут особенно шумно. И, отдохнув за подаренные ей природой дни снежной тишины, Женька была готова к этому.

В ноябре и декабре одна «орда» действительно едва успевала сменяться другой. Бегая по парку с мешками, граблями и лопатой, Женька даже не заметила, как в этой веренице дней и ночей, в беспорядочном режиме работы и отдыха пролетел ее день рождения, двадцать четвертый по счету, с учетом самого первого дня ее появления на свет. То есть так вот незаметно ей уже стукнуло двадцать три… Она вспомнила об этом лишь неделю спустя, взявшись подсчитать, сколько же лет Тяпе. Он был последним Дианкиным щенком и родился за два года до приезда Женьки с Дианкой в «Лесное озеро». Прожила же здесь Женька, как выяснилось, уже целых семь лет. Семь лет, промчавшихся незаметно, как внезапно налетевший и исчезнувший вдали порыв ветра.

«…и медленно как тянутся мгновения,

зато мгновенно как летят года»

— вспомнилось в связи с этим Женьке стихотворение, прочитанное еще в школе и запомнившееся, несмотря на то, что тогда она еще не могла понять всей глубины его смысла. А теперь годы действительно летели устрашающе незаметно, в то время как дни иногда ухитрялись растянуться в невыносимую бесконечность. Порой у Женьки едва хватало терпения дождаться отъезда очередной «орды» — чем больше их было, тем сильнее она начинала уставать от них. И эта усталость как будто никуда не уходила в ставшие редкими дни затишья, а словно скапливалась, из-за чего каждый последующий приезд гостей воспринимался все тяжелее. Но все же, когда по стенам комнаты скользил через кухонное окно свет фар очередной прибывшей «автоколонны», Женька каждый раз выскальзывала теперь на крыльцо, чтобы проводить машины взглядом от ворот до того места, где они полностью исчезали за деревьями парка. И каждый раз с единственным желанием — увидеть среди проезжающих машин громадную темную «Тойоту». Женька высматривала ее, вопреки всем своим решениям и всякому здравому смыслу, ведь сама же прекрасно знала, что машина Влада была уничтожена несостоявшимися убийцами на следующий день после покушения. Но всякий раз желание взглянуть на машины оказывалось сильнее ее. Потом Женька ругала себя за это и клялась больше не заниматься ерундой. И жалела, что так и не выбросила флакон одеколона в озеро, пока оно еще не было покрыто коркой льда. А в итоге вынуждена была признаться самой себе, что границы того мира, в котором она жила до сих пор, оказались весьма и весьма хрупкими. И что Влад, лишь раз переступив через них, нарушил их настолько, что на полное восстановление уйдет, возможно, даже не один год.

С Владом Женька все-таки встретилась, но не скоро — после Рождества, и не в «Лесном озере», а в городе. В морозный и солнечный день она, пользуясь послепраздничным затишьем в доме отдыха, совершила очередную поездку за продуктами. И поскольку до этого выбраться к магазинам ей долго не удавалось, список необходимых покупок оказался очень значительным. Шагая к автобусной остановке, Женька перебирала в мыслях то, что все-таки не смогла купить, потому что сумки и так уже казались неподъемными, и пыталась решить, без чего она сможет обойтись еще некоторое время, а без чего нет. Ей одинаково не хотелось как предпринимать последнюю героическую попытку зайти в еще один магазин, чтобы докупить там необходимое, так и совершать потом дополнительную поездку в город. Измученная тяжелой ношей, Женька настолько задумалась, что почти перестала замечать окружающих. И, естественно, не обратила никакого внимания на то, что к тротуару свернул блестящий темно-синий, почти что черный внедорожник. Она равнодушно прошла мимо него, но он, снова тронувшись с места, опять притормозил рядом с Женькой. Ему пришлось проделать это еще дважды, пока она наконец не заметила его и не остановилась. Сразу же почувствовав себя улиткой без домика и не понимая, какое отношение может иметь к ней эта машина, Женька настороженно оглядела ее. Машина была новой, это несомненно. Иномарка, но мерцающий на решетке радиатора значок — комбинация из трех овалов — ничего не сказал абсолютно не разбирающейся в автомобилях Женьке. Мелькнула мысль, что, если человек в машине действительно притормозил здесь из-за нее, то, вероятнее всего, это Корней, но за сверкающим лобовым стеклом водителя было не видно, а выходить он, похоже, не собирался. Не считая нужным проявлять какую бы то ни было инициативу, Женька хотела уже уйти, когда водительская дверь все-таки распахнулась, и на дорогу вышел Влад.

При виде его Женькино сердце резко ускорило темп своего биения, и что-то еще, находящееся рядом — быть может, душа? — вздрогнуло и затрепетало. А сама Женька молча застыла на месте, неотрывно глядя, как он обходит машину, чтобы оказаться на тротуаре. Он был все тот же: чисто выбрит, модно подстрижен. Разве что немного похудел, но это его вовсе не портило. Во всяком случае, темно-серый деловой костюм сидел на нем так, будто Влад в нем и родился. Женька невольно отметила, что он вообще относится к той породе мужчин, которым как ничто другое идут именно костюмы с галстуками.

— Привет, — поздоровался Влад, подходя к Женьке. — Ну вот и свиделись. Всего-то с четвертого раза поймал, да и то едва не убежала.

— Привет, — ответила Женька, опуская на землю сумки, чтобы дать отдых рукам. — А откуда мне было знать, что это твоя машина? Раз уж решил подъехать, то мог бы и сразу показаться, вместо того чтобы в прятки играть.

— В том-то и дело, что не мог — мимо проезжали несколько машин, и мне из-за этого сразу дверь было не открыть. А ты бы хоть глазом повела, дикарка.

— Не смотрю я в городе по сторонам, городские пейзажи на это не вдохновляют, — ответила Женька.

— В лесу лучше, да? — спросил он. Спросил вроде бы серьезно, но едва уловимо дрогнувшие брови выдали скрытую насмешку.

— Намного лучше, — искренне ответила Женька.

— Ну конечно, — кивнул он. — Это я лишь по своей наивности мог ожидать от тебя какого-то другого ответа. Конечно же, в лесу гораздо лучше, и веселее, и главное — перспектив намного больше, чем в городе.

— Это зависит от того, кому какая среда обитания больше подходит. — Женька снова начала испытывать давно забытое раздражение. — И насмехаться тут вовсе не над чем.

— А разве я насмехаюсь? Это как же я посмел? — притворно удивился он. Но не успела еще Женька отреагировать на его слова, как он кивнул на стоящие у ее ног сумки: — И куда ты с этой поклажей? Снова в лес или еще куда-нибудь собиралась зайти?

— Снова в лес, — холодно ответила Женька.

Она хотела взять сумки и уйти, но Влад опередил ее, подхватил их и направился к багажнику.

— Оставь сумки в покое. — Женька шагнула следом, но Влад уже устанавливал их в нише за задними сиденьями своей машины. Потом, невзирая на Женькин протест, толкнул рукой дверцу багажника, и она мягко, почти беззвучно закрылась.

— Садись в машину, — сказал Влад. Но поскольку Женька продолжала стоять, упрямо глядя на него, взял ее под локоть, подвел к передней дверце и почти впихнул на пассажирское сиденье.

— И всегда ты так навязываешь свою волю другим? — мрачно поинтересовалась Женька, когда он занял свое место за рулем.

— Почти, — кивнул он, включая зажигание. — Не люблю выслушивать отказы от женщин.

— Но я-то в число твоих женщин не вхожу, — напомнила Женька. — Так что мог бы сделать исключение.

— Что не входишь — это точно, — искоса взглянув на нее, усмехнулся Влад. — Но вот насчет исключения — извини, не могу. Поедем, я гостинцев твоим собакам куплю, а потом отвезу тебя в твои чертоги. У тебя там, кстати, как жизнь-то? Волки еще у порога не воют?

— Может, и выли бы, да их всякие веселые граждане постреляли, — в тон его вопросу ответила Женька. — Приезжали, понимаешь ли, отдыхать. Знаешь ведь, наверное, как этот процесс происходит?

— Ну мне ли да не знать, — кивнул он. — Я-то ведь не лесная дева и не в монастырской келье живу.

Женька много чего могла бы рассказать ему в ответ на эту последнюю попытку ее уязвить, но не стала этого делать, и дальше они поехали молча. Двигателя почти не было слышно, как не ощущалось и тряски, несмотря на то что машина ехала по весьма неважной дороге. В салоне новой машины Влада витал приятный освежающий запах, к которому ненавязчиво примешивался аромат ставшего так хорошо знакомым Женьке одеколона. Она скользнула взглядом по салону и впервые за последние годы испытала своеобразный комплекс Золушки, попавшей во дворец замарашкой в своем старом и рваном платье. Ее вроде бы еще вполне приличные выходные джинсы и куртка показались ей вдруг совершенно убогими на фоне роскошной обшивки салона и светлых кожаных кресел, а сама она, простоволосая, без всякой косметики, ощутила себя серым воробьем рядом с ухоженным Владом в его дорогом костюме. Со всей отчетливостью представив себе, как же она выглядит в его глазах, Женька невольно поджала обутые в поношенные сапоги ноги под сиденье.

— Ты чего там? — заметив ее движение, спросил Влад. — Сядь нормально. Эта машина создана для удобства, а ты в ней как будто закоченела, перед тем аршин проглотив.

— Спасибо, что описал. Без тебя я ни за что бы себе этого не представила, — с мрачной иронией кивнула Женька. А потом спросила, стараясь перевести разговор на что-нибудь другое: — И как оно называется, это твое новое чудо техники?

— «Тойота Лендкрузер», как и старое, только новая модель, — ответил он. — Люблю машины этой марки. А может, просто привык — иногда я бываю на редкость консервативен.

— Да, — согласилась Женька. — Вот, например, несмотря на случившееся с тобой недавно, по-прежнему ездишь в гордом одиночестве.

— Езжу, — согласился Влад. — В таких вопросах лучше всего полагаться на свои собственные силы. Ну а еще на удачу в виде дикой лесной нимфы с волкодавом на поводке. — Он улыбнулся краешком губ, останавливая машину перед супермаркетом, потом спросил у Женьки: — Со мной пойдешь или здесь посидишь?

— Лучше посижу, — быстро ответила она, едва представив себе ужасающее скопление людей за этими бетонно-стеклянными стенами.

— Хорошо. — Влад, видимо, и не ожидал от нее другого ответа. — Посиди. Об одном только тебя прошу: никуда, пожалуйста, не исчезай… Хотя бы для того, чтобы машина не оставалась без присмотра, — немного подумав, добавил он.

Вернулся он примерно через полчаса. Развернувшись в своем кресле, Женька наблюдала за тем, как он складывает в багажник за задними сиденьями принесенные пакеты. Потом, когда он уже сел за руль, спросила:

— Судя по твоей физической форме, здоровье тебе в Германии сумели вернуть целиком и полностью?

— Как видишь. — Влад посмотрел на нее. — Про Германию — это тебе уже Корней успел рассказать? Вы с ним, как я погляжу, сумели наладить отношения.

— Просто поговорили, — ответила Женька. — Кстати, я до сих пор не могу понять, на кого он все-таки работает? На тебя или на твоего отца?

— Он у нас незаменимый, — серьезно ответил Влад. — И хотя пригласил его на работу вообще-то я, но он настолько нравится отцу, что я его иногда целыми днями не вижу.

— Он как-то обмолвился, что вы с ним вместе служили, — заметила Женька.

— Что-то он с тобой слишком уж разговорчив, — полушутя-полусерьезно сказал Влад. — Отплачу ему тем же: в прошлом он — кадровый офицер спецназа. После ранения его уволили в запас, в качестве прощальной подачки сунув орден и инвалидность. Вот тогда-то я, узнав обо всем, и позвал его к себе. Мало кто знает, что вместо левой руки у него протез. И еще меньше тех, кто в состоянии оценить, что же представляет собой сам Корней Георгиевич. Не боюсь тебе в этом признаваться лишь потому, что ты мне не конкурент, в том смысле, что переманить его от меня к себе на работу точно не попытаешься. Ну а насчет остального, — Влад бросил в Женькину сторону быстрый взгляд, — не знаю, но что-то он в тебе нашел.

— Не говори ерунды, — сухо одернула его Женька.

— А почему ерунды-то? — спросил Влад со смешком. — Или что, решила сохранить девичью честь для истории?

— А вот это тебя вообще не касается, — отрезала Женька.

— Конечно, нет, — легко согласился он.

Дальше они ехали молча. Влад изредка посматривал на Женьку, но она даже не поворачивалась в его сторону, глядя в боковое окно. Лишь на подъезде к воротам Влад спросил:

— А в обычные дни что, проделываешь весь этот отрезок пути, от остановки до ворот, пешком? Тут ведь больше двух километров…

— Нет, на метле летаю, — усмехнулась Женька.

— С твоим характером, я думаю, это было бы несложно, вот только сомневаюсь, что у тебя для этого есть достаточно хорошая метла, — не остался в долгу он. — Кран-то хоть на кухне поменяла или так и пользуешься своим фарфоровым огрызком?

— Поменяла. Но если бы не присланные тобой книги, я бы этот твой кран вышвырнула, — честно ответила Женька. И так как они уже приехали, хотела открыть дверь. Но поскольку ездить на машинах ей в жизни почти не доводилось, а эта и вовсе была не такая, как все, то Женька совершенно не знала, что нужно сделать для того, чтобы дверь наконец открылась. На выступающей из двери панели было немало всяких кнопочек, но Женька не решалась тронуть ни одну из них.

Влад с минуту наблюдал за ней, потом позвал:

— Жень. Вот эту ручку в сторону отведи. Вот так.

Подавая пример, он открыл свою дверь и вышел. Через несколько секунд Женька тоже оказалась на улице.

— Спасибо, что довез, — буркнула она. — Сумки мои, пожалуйста, отдай.

— Отдам, себе уж точно не заберу, — усмехнулся он, открывая багажник, потом кивнул застывшей рядом в ожидании Женьке: — Иди, двери открывай. Не стой над душой, как терпеливый ослик, ожидающий, когда его навьючат.

— Я просто привыкла сама себя обслуживать, — сухо ответила Женька.

— Неплохая привычка, — насмешливо похвалил он, вынимая все сумки сразу и направляясь с ними к крыльцу. — Вот только настоящая женщина никогда даже в руки не возьмет ничего, кроме дамской сумочки, если рядом с ней находится мужчина.

— Знаешь, воспитывай в этом духе лучше своих любовниц, — посоветовала Женька, шагая рядом с ним. — А я в реальной жизни живу, не в оранжерее. Для своих собак я в любом виде настоящая, а остальные по этому поводу пускай думают все, что хотят.

Упомянутые собаки уже ждали Женьку прямо за отпираемой дверью. И как только дверь открылась, выскочили на крыльцо. Туман узнал Влада, потому что, по пути к Женьке наградив его мимолетным взглядом, не выказал при этом никакой агрессии. Тяпа же был в восторге. Он радостно вился под ногами, уделяя Владу даже больше внимания, чем Женьке, потому что там не нужно было разделять ответное внимание с Туманом. Влад же гладил и трепал его и даже присел перед ним на корточки. Правда, довольно быстро эта идиллия была прервана заигравшим в кармане пиджака телефоном. Ответив на вызов, Влад с минуту слушал кого-то, потом сказал:

— Хорошо, пусть подождет меня, я через полчаса буду у вас. — Убрав телефон, он кивнул Женьке: — Ну все, я поехал. Дела. Привет волкам, если вдруг появятся.

Погладив напоследок Тяпу, он спустился с крыльца и быстро направился к своей машине. Тяпа побежал было его провожать, но Женька окликнула его, и он скользящим на полусогнутых лапах плюшевым лоскутиком вернулся назад. Продолжая машинально перебирать пальцами густую шерсть на шее Тумана, Женька проводила взглядом отъехавшую машину, испытывая одновременно и разочарование, и облегчение.

— Нет, — сказала она Туману, когда машина скрылась из виду, — не выношу я его присутствия дольше трех-пяти минут. Думать о нем — одно, а общаться — совсем другое. Пойдем, посмотрим, что он там вам послал… Надо было про одеколон ему, наверное, сказать! — вспомнила Женька. Но, подумав, покачала головой: — Нет, не стоило, после того, как я этот несчастный флакон швыряла туда-сюда.

Ей вдруг стало смешно от того, что она представила себе всю картину мытарств злосчастного одеколона.

— Сохраню его на память, — решила Женька, все еще смеясь. — Как милую безделушку… Тем более что аромат у него действительно чудесный.

6

Около недели Женька переживала свою последнюю встречу с Владом, прокручивая ее в памяти и так и эдак. А потом вблизи озера стали происходить события, из-за которых ей стало уже не до воспоминаний и романтических грез. Остался один только лес, и ничего кроме. Беда нагрянула неожиданно, заявив о себе далеким шумом моторов. Не от дороги, а откуда-то из-за холма на противоположном берегу озера. Техника была тяжелой — не легковые машины и даже не излюбленные большинством «ордынцев» внедорожники. Судя по звуку, это были либо грузовики, либо трактора. А самое главное, двигались они в той стороне, где не было и не могло быть дороги. Там был только лес, густой дикий лес.

Сердце у Женьки забилось так, как оно не билось даже в ту памятную ночь, когда она тащила домой под носом у бандитов раненого Влада. Быстро оценив расстояние и попытавшись представить себе ситуацию, она сочла за лучшее оставить собак дома, а сама со всех ног кинулась напрямик через озеро к холму. Озеро покрывал не только лед, но и толстое одеяло успевшего слежаться снега, так что бежать было нескользко, хотя и нелегко. Спотыкаясь, Женька неслась изо всех сил, а в мыслях было только одно: успеть! Холм располагался гораздо дальше, чем казалось на первый взгляд, Женька уже знала это по опыту, но сегодня расстояние словно бы еще увеличилось как минимум вдвое. Порой у Женьки возникало ощущение, что она стоит на месте, и, мысленно подстегивая себя, со всхлипом хватая открытым ртом воздух, она напрягала все свои силы, чтобы бежать еще быстрее.

Когда она перебежала наконец озеро и оказалась у подножия холма, в глазах у нее было темно, лицо горело, а горло то ли онемело от холодного воздуха, то ли пересохло — Женька уже не могла этого понять. Замерев на несколько секунд, чтобы отдышаться и прислушаться, она принялась карабкаться на холм. Пальцы, обдираемые о наст, за который она цеплялась при подъеме, вначале разболелись, потом занемели, из-за чего боль стала пульсирующей и тупой. По спине, несмотря на мороз, ручейком стекал пот. Но ничего этого Женька почти не замечала. Единственным, на чем сосредоточилось все ее внимание, был нарастающий звук работающей техники, а еще, что было всего ужаснее, треск надламывающихся древесных стволов.

Взбежав на холм, Женька устремила почти безумный взгляд на то, что открылось перед ней с другой стороны. Холмы и озеро, искажающие звуки, обманули ее и на этот раз, и та трагедия, которую ожидала увидеть Женька, развернулась на самом деле намного дальше. Но это было только пока. Стоя на вершине холма, Женька могла разобрать, что от далекой, скрытой за лесом трассы в ее сторону движется несколько тракторов. Первый из них по виду напоминал броневик. Он наезжал на деревья, оказавшиеся у него на пути, и очень легко валил их, расчищая дорогу. При этом неведомо откуда до Женьки доносились ненавистные звуки пилы. Женька стояла, глядя на все это, как на кошмарный сон. Она впервые видела, как губится лес, как уничтожаются живые деревья, и на какое-то время это зрелище ввергло ее в состояние шока. Но, едва начав приходить в себя, Женька ринулась вниз. По противоположному склону холма, вначале между соснами, потом, сбежав в низину — между елками, торопливо отводя рукой со своего пути их дрожащие лапы. Проваливаясь в снег, спотыкаясь о валежник, царапаясь и ушибаясь, она бежала с одной только мыслью: остановить движущегося монстра. О том, как она это сделает, Женька даже и не думала. Главное, казалось ей, это добежать, а там видно будет. Вскоре гул машин и треск деревьев стали почти оглушительными. Женька увидела, как впереди вздрогнули высокие стройные ели, когда их задела, падая, погибающая подруга. Позабыв про боль в груди, про набившийся в сапоги снег, превращающийся в воду со льдом, и про усталость, она кинулась вперед, прямо на движущийся ей навстречу дьявольский трактор, больше похожий на броневик.

Двигатель взревел, потом закованная в железо гусеничная машина остановилась. Елка, которую она не успела свалить, со стоном накренилась, вся дрожа.

— Милые вы мои, хорошие, — горячо шептала Женька деревьям, стоя перед трактором.

Больше она ничего не успела сказать, потому что люк трактора откинулся, и вылезший оттуда мужик заглушил все остальные звуки потоком отборной ругани. Продолжая ругаться и размахивая руками, он соскочил с подножки и направился прямиком к Женьке. Если отбросить мат, которым в избытке была пересыпана его речь, то суть его монолога сводилась к вопросу, что Женька здесь делает и понимает ли она, что чуть не сделала его убийцей, потому что он мог ее задавить, не трактором, так падающим деревом. В порыве чувств мужик даже схватил Женьку за воротник, пихнув ее так, что она улетела в глубокий снег. Но, не без труда выбравшись оттуда, Женька отважно встретила нападки продолжающего бушевать мужика. Тут появились и остальные, из идущих следом машин. Кто-то начал урезонивать своего разошедшегося товарища, а кто-то уже в более спокойной форме интересоваться у Женьки, как ее сюда занесло.

— Я пришла сказать вам, что здесь заповедная зона, а в той стороне, куда вы движетесь, находится дом отдыха, — произнесла Женька первое, что ей пришло на ум. — Этот лес нельзя вырубать. Наверное, произошла какая-то ошибка.

— Никакой ошибки здесь нет, — ответил кто-то. — Я здесь бригадир. Обращенная к озеру сторона холмов вырубаться не будет, а вот тыльная территория подлежит частичной зачистке. Планы вырубки согласованы с Леспромхозом.

— Но этого не может быть! — в ужасе пролепетала Женька. — Вы понимаете, что их нельзя трогать? Они же… они ведь живые! — в отчаянии выкрикнула она, понимая, что для мужиков ее слова прозвучат, скорее всего, полным бредом. Но не умела, ах, не умела она общаться с людьми! Впрочем, даже в том случае, если бы она была блестящим оратором, ей все равно не удалось бы убедить тех, кто пришел сюда зарабатывать вырубкой леса, чтобы они отступили. Достаточно было взглянуть на униформу мужиков, на их технику, чтобы понять, какие деньги вложены в это предприятие и какую прибыль от него ожидают в ближайшем будущем. Ощущая свою полную беспомощность, Женька стояла перед мужиками. Слезы текли по ее измученному лицу.

— Вот что, — сказал бригадир. — Не знаю, откуда ты взялась, но извини, нам некогда, у нас план утвержден. Так что, сделай одолжение, иди домой. И не болтайся здесь больше, а то и впрямь завалит ненароком упавшим стволом. Мокрого места тогда от тебя не останется.

— А вам разве не все равно? — спросила Женька. — Раз вы и так пришли сюда убивать? Или что, за меня посадить могут, а их жизнь, — она повела рукой, указывая на деревья, — уже кем-то куплена? Тогда кем? Скажите, по крайней мере, кто за этим стоит?

— Бабки, — потерял терпение бригадир. — И пока ты тут несешь околесицу, у нас счетчик капает. Так что иди отсюда по-хорошему.

По его знаку мужики двинулись к своим машинам. Но Женька, не желая сдаваться, кинулась им вслед.

— Нет! — кричала она. — Вы не можете, не должны этого делать!

Она уцепилась за робу первого попавшегося мужика, пытаясь его остановить. Но он легко вывернулся и толчком послал Женьку в сугроб.

— Иди отсюда, ненормальная! — услышала Женька, пытаясь выбраться. — Сказано тебе, не нарывайся на грубость, так нет ведь, не понимаешь по-хорошему. Ну так будем по-плохому разговаривать. Попробуй только еще раз сунуться!

Пока обессиленная долгим путем и пережитой стычкой Женька выбиралась из глубокого сугроба, колонна, взревев моторами, двинулась дальше. Впереди идущий трактор словно бы накатывался своим вздернутым железным носом на встающие у него на пути деревья и валил их при помощи встроенной циркулярной пилы. Дальше, если дерево по своим размерам представляло собой ценность, за него бралась следующая машина, с другой разновидностью пилы, буквально за несколько секунд превращая его в очищенное бревно. А если поваленное деревце не представляло никакого интереса, машина просто отбрасывала его с пути на обочину железными манипуляторами, и вся колонна техники проходила мимо. Пока их задачей было проложить дорогу к месту заготовки, к заветным Женькиным холмам, к соснам, к ее патриаршей ели, к ручью, к влюбленной паре деревьев… Из последних сил Женька снова устремилась за колонной. Но мужики, видимо, окончательно потеряли терпение или и впрямь уверились в том, что имеют дело с психопаткой. Потому что, снова увидев Женьку, один из рабочих пошел ей навстречу с какой-то металлической болванкой в руке.

— Ну что, уберешься отсюда все-таки, или тебе по черепу съездить, чтобы успокоилась?! — зло спросил он. И Женька поняла, что он не шутит. Видеть, как уничтожают лес, было для нее страшнее смерти, и она не побоялась бы этих угроз, предпочтя даже умереть, защищая свои деревья. Но, во‑первых, мужиков бы это все равно не остановило, а во‑вторых, она подумала о собаках, которые осиротеют в случае ее смерти. Содрогаясь от чудовищности происходящего и от сознания своего бессилия перед этими мужиками с их бездушно крушащей все на своем пути техникой, Женька опустилась прямо на снег. Рыдания душили ее, свет мерк в глазах. Заламывая руки, она оплакивала свои погубленные деревья, гладила изуродованные стволы и просила у них прощения за свою беспомощность перед людьми.

Неизвестно, что больше помогло Женьке прийти в себя — холод или слезы, но спустя какое-то время она начала адекватно реагировать на окружающее. Поняла, что находится вдали от дома, что в лесу сгущаются сумерки и что она очень замерзла. Взмокшая при беге спина и промокшие ноги заледенели, и даже растекшиеся по щекам слезы превратились в льдинки. Смахивая их, Женька с трудом встала на ноги. Где-то уже далеко мелькал свет фар и слышался гул техники, а вокруг стояла тишина. Мертвая, траурная. Оглядевшись, Женька снова не удержалась и всхлипнула.

— Хорошие мои, — прошептала она дрожащими губами. — Ну за что же вас так? Господи! За что?!

Ее голос поднялся до крика, но никто не ответил ей на этот вопрос. И, понимая, что здесь сегодня она все равно больше ничего не добьется, Женька побрела к дому.

— Я вернусь, — горячо шептала она деревьям, утопая в глубоком снегу, но ни за что бы не согласившись идти по проложенной просеке. — Я подумаю, что можно сделать, я постараюсь найти какой-нибудь выход. Если не смогу их остановить, то буду мешать им всеми силами, но так просто точно вас не оставлю, даже если отвоюю этим для кого-то из вас всего несколько дней.

Домой Женька вернулась ближе к полуночи, обессилевшая и продрогшая. Все, на что ее еще хватило, — это запустить свою печку, выпустить на улицу собак по их личным нуждам да после этого накормить их. Пока она стояла на крыльце в ожидании собак, ей все еще слышался шум тракторов и треск уступающего грубой силе леса. Женька знала, что всего этого уже нет, что машины не так давно затихли, но шум продолжал звучать у нее в голове, терзая душу. А среди ночи продолжавшая слышать этот шум даже в постели Женька еще и затряслась в ознобе. Под теплым одеялом в натопленной комнате ее колотило так, как будто она окунулась в ледяную воду озера. Женька съежилась в комочек, стараясь сохранить хоть кроху тепла, но все ее тело, каждая его клеточка продолжала трястись крупной дрожью, и даже зубы выбивали дробь. Мысль о том, что в шкафу есть еще одно одеяло, заставила Женьку шевельнуться, но она тут же поняла, что у нее не хватит мужества встать и сделать несколько шагов. Было слишком холодно, и слишком болели у нее все суставы. Попросить же принести одеяло ей было не у кого. Как никогда остро чувствуя свое одиночество, Женька укрылась с головой, продолжая дрожать. И вдруг ощутила через одеяло легкое прикосновение к своему плечу. Сделав над собой усилие и высунув наружу голову, Женька встретилась глазами со стоящим у дивана Туманом. Подойдя к ней и ткнув ее носом, он теперь заглядывал ей в глаза, и в его взгляде читался тревожный вопрос.

— Холодно мне, Туманушка, — клацая зубами, просипела Женька.

Туман понял. Никогда в жизни не делавший попыток залезть на разобранную постель, он положил на одеяло лапу и еще раз взглянул на Женьку. А потом, так и не дождавшись от нее ответа, осторожно заполз на диван, навалившись поверх одеяла на Женьку всем своим теплым, покрытым густой шерстью телом. Где-то в ногах Женька тоже ощутила возню, и с другой стороны к ней под бок проскользнул Тяпа.

Вскоре, сжатая с обеих сторон собачьими телами, она перестала дрожать, а потом ей и вовсе стало жарко. Захотелось пить, но это было уже гораздо меньшей проблемой, чем сотрясающий все тело озноб. Выбравшись из-под одеяла, Женька доплелась до кухни, с болезненной вялостью удивляясь тому, насколько ухудшилось ее состояние всего-то за несколько часов. Ее шатало от слабости из стороны в сторону, болели все суставы, голова и горло. Женька не помнила, где у нее термометр и есть ли он у нее вообще, поскольку раньше ей пользоваться им не приходилось, но и без этого нехитрого предмета смело можно было сказать, что температура у нее зашкаливает за тридцать восемь. Напрягая все свои силы, чтобы не упасть, Женька вскипятила воду, перелила ее в свой старый чайник, добавила туда пареной малины и взяла его с собой в комнату, поставив возле кровати. После этой прогулки ее снова начало трясти, но собаки были рядом. И Женька, наполовину опустошив чайник, в конце концов забылась тревожным сном, в котором железные чудовища с горящими глазами вгрызались своими клыками в беззащитные древесные стволы.

Утром Женька поняла, что больна не на шутку. Такое с ней случилось впервые, но и пробегать несколько километров по глубокому снегу, щедро набирая его в сапоги, и глотать при этом огромными порциями морозный воздух ей тоже раньше не доводилось. Горло болело очень сильно, эта боль отдавалась в ушах, притупляя слух. А еще, не так сильно, но как-то особенно неприятно болело в груди. Понимая, что без лекарств не обойтись, Женька мужественно начала колоть себе антибиотики, запас которых был недавно пополнен Загоровым-старшим, приславшим их для Влада раза в три больше, чем требовалось. И, как теперь оказалось, очень кстати, потому что благодаря этому Женька могла надеяться, что поправится достаточно быстро. Она не могла позволить себе болеть. Где-то за холмами с раннего утра и до позднего вечера до нее доносились звуки, от которых ее сердце обливалось горячей кровью. Всеми своими помыслами, всей душой Женька стремилась туда, в то время как самочувствие едва позволяло ей доползти до порога. Она была так слаба, что каждый раз необходимость подняться с постели становилась для нее тяжким испытанием, а любое сделанное дело — настоящим подвигом. Ей едва доставало сил, чтобы выпустить собак на прогулку, а потом добраться до кухни, чтобы запастись питьевой водой для себя, а собакам разложить по мискам еду. Готовить она была не в состоянии и размачивала им сухари, нарезая в полученную массу так кстати купленную Владом говяжью вырезку и колбасу. При этом она каждый раз мысленно благодарила его, поскольку, если бы не эти запасы, она даже не представляла себе, как стала бы выходить из создавшегося положения. А еще, с трудом ковыляя по своему домику, Женька молилась о том, чтобы, по крайней мере, в ближайшие три дня не приехал хозяин с известием об очередном нашествии «орды», поскольку ей было сейчас не под силу не то что работать в парке, а даже просто поднять лопату.

Лишь на четвертый день лечения весьма и весьма болезненными уколами Женька смогла наконец ходить по комнате, а не передвигаться по ней сгорбившись и придерживаясь за стену под пристальным взглядом Тумана, в любой момент готового подставить свою холку для того, чтобы хозяйка могла на нее опереться. Тяпа ничем помочь не мог, но тоже все время вертелся рядом, ловя Женькин взгляд, и у нее при виде такой собачьей заботы слезы наворачивались на глаза. Она всегда знала, что любит своих собак, но никогда раньше не осознавала, до какой же степени сильно это чувство. А теперь она смело могла бы сказать, что у нее не только никого нет роднее и дороже их, но и вряд ли когда-нибудь будет. Однако оставался еще лес. И на пятый день, тщательно одевшись и замотав лицо до самых глаз теплым шарфом, Женька побрела к холмам, желая хотя бы узнать, что изменилось там за эти несколько дней. Собак на этот раз она взяла с собой, опасаясь, что без поддержки Тумана вообще не доберется до холма. На Тумана же можно было в случае чего опереться, и даже если бы Женька все-таки упала на полпути, он не дал бы ей замерзнуть. Поскольку Женька не на шутку опасалась за Тяпу с Туманом, наличие собак исключало всякую возможность ее контакта с лесорубами, но, по горькому опыту зная, что бесполезно пытаться изменить что-либо с помощью слов, Женька сегодня и не стремилась к этому. Все, что ей сейчас требовалось, это узнать, насколько пострадали за время ее болезни деревья. А потом, ухитрившись пережить это зрелище, даже в предчувствии которого ей уже становилось плохо, придумать какой-нибудь способ борьбы с оккупантами, пришедшими в ее лес.

На холм Женька взбиралась медленно, и вовсе не из-за боязни наглотаться холодного воздуха. Те звуки, что доносились из-за холма, побуждали забыть о себе, но слабость не позволяла этого сделать, ограничивая в движениях. Неоднократно Женька была вынуждена вообще останавливаться для того, чтобы отдышаться и отдохнуть. Сердце билось о грудную клетку так сильно и часто, как будто хотело вырваться наружу. Женька прижимала руки к груди в попытке унять сердцебиение, но это мало помогало, потому что причина была не только в плохом самочувствии, но еще в страхе и боли, ее терзающей. А с этими чувствами Женька справиться не могла. Напротив, чем выше она взбиралась, тем сильнее страшилась того, что может открыться ее взгляду по ту сторону холма.

Оказавшись на вершине, Женька не сразу отважилась посмотреть вниз. А когда все же решилась, то увидела убегающую вдаль широкую расчищенную дорогу, по которой уходили сразу два нагруженных лесовоза с прицепами. У подножия холма был уже вырублен значительный квадрат леса, зияющий, словно открытая рана, и работа продолжала кипеть, отчего эта рана становилась все шире. Сейчас там стояли еще две машины, загружая манипуляторами готовые бревна. Чуть поодаль находился большой вагон, где, судя по всему, ночевали лесорубы, которые в данный момент, в ярких комбинезонах и касках, деловито сновали по всему участку со своими проклятыми ручными бензопилами. Тех чудовищных машин с пилами-манипуляторами, которые прокладывали дорогу в лесу, Женька больше не видела, но лесорубы ненамного отставали от них. Весь процесс был у них четко отрепетирован. Каждый был занят своим делом, и ни одна минута, ни одно усилие не тратилось впустую. Одни валили деревья, другие спиливали с них ветки, сваливая их в кучу. Маленькие приземистые трактора с подвижными железными клешнями сноровисто крутились по участку, рассортировывая бревна. Большие и ровные они оттаскивали ближе к дороге, а те, что были тонкими или кривыми, просто скидывали в штабель. И вид этих скиданных в кучу тонких стволов особенно сильно ранил Женьку — они ей виделись погибшими в неравной схватке детьми. Ее глаза заволокло слезами, и как она ни пыталась, а так и не смогла сдержать их. И машины, и мужики, и гибнущий лес — все расплылось, исчезло из виду, остались одни только невыносимые звуки. Отвернувшись от всего этого, Женька прижалась лицом к первой попавшейся сосне, пытаясь успокоиться. Но долго еще, даже по дороге домой, ее губы продолжали дрожать, а горло сжимали спазмы.

Дома Женька не могла найти себе места. Расширяющаяся с каждой минутой вырубка так и стояла перед глазами, а мысль о том, что это только начало, просто сжигала ее изнутри.

«Надо что-то делать, — шептала она, словно в горячке. — И так уже потеряла пять дней. Я не отдам им свой лес! Кто, кто позволил им рубить его? Господи, я все на свете отдала бы за то, чтобы их остановить… Если бы только у меня что-то было. А вот кто-то, наоборот, судя по всему, выложил немалую сумму за то, чтобы иметь возможность вести эту полулегальную браконьерскую вырубку. Ну как же они могли?! Те, что платили, и те, что брали эти деньги, давая разрешение?! Неужели они не понимают, что не на всем в этом мире можно наживаться, что сейчас они просто губят жизни?!»

Эти монологи прерывались слезами, после чего Женька снова, до головокружения, до потемнения в глазах, металась по комнате. А наутро, проснувшись после того, как просто в изнеможении упала вечером на кровать, она, невзирая на слабость, отправилась в город. Теперь куда сильнее недавно угасшей болезненной лихорадки Женьку терзал огонь, пылающий внутри и словно сжигающий сердце, которое и без того заходилось от боли. В таком состоянии Женька, даже если захотела бы, не смогла усидеть на месте. Но она и не хотела. Она готова была хвататься за любую возможность спасти свой лес.

В городе Женька прежде всего позвонила по уже знакомому телефону, но, выслушав, как всегда, стандартный ответ, не повесила трубку, а с порожденной отчаянием смелостью перешла в наступление.

— А кто утверждает эти планы, могу я узнать? — решительно спросила она. — И могу ли я взглянуть на них? Должны же у вас быть какие-то бумаги!

В ответ на свою просьбу выслушала отказ, обоснованный тем, что она не является официальным лицом или представителем какой-либо общественной организации. Скорее всего, подумала Женька, это было простой отмазкой, но означало одно: взывая к руководству Лесного хозяйства, она ровным счетом ничего не добьется. Сбывались самые мрачные ее предположения.

— Ну что ж, — процедила она сквозь зубы, выходя из кабинки таксофона. — Как сказали мне спущенные вами с цепи лесорубы, будем по-плохому, раз нельзя по-хорошему. Вы мне сами не оставили выбора.

С этими мыслями мрачно, но решительно настроенная Женька пошла по магазинам. Теперь ей предстояли внеплановые расходы, но, к счастью, у нее еще оставались те деньги, что ей прислал когда-то с Корнеем Влад. Она в свое время разделила их на несколько месяцев и тратила исключительно на собак. И не потому, что не желала ничего принимать от Влада для себя лично, а потому, что знала: у нее не будет других средств на то, чтобы побаловать своих любимцев, в то время как ей очень этого хотелось. Но теперь, когда опасности подвергались другие ее любимцы — деревья, Женька решилась посягнуть на часть неприкосновенной суммы и взять оттуда, сколько бы ни потребовалось.

Домой она вернулась, когда уже стемнело, но из-за холмов все еще доносился шум, и небо подсвечивалось заревом, поскольку лесорубы не могли не позаботиться об освещении. Женька не стала дожидаться, когда это зарево померкнет. Переделав все свои повседневные дела, она стала готовиться к своему первому походу в объявленной лесорубам партизанской войне. А потом, придерживаясь своего обычного прогулочного маршрута — не через озеро, а по гребням холмов, только теперь без собак, отправилась к вырубке. Идти на этот раз было гораздо легче. Голова время от времени начинала кружиться, но словно какой-то дополнительный источник сил обнаружился у Женьки, помогая ей продвигаться вперед. В очередной раз ненадолго остановившись, чтобы передохнуть, она вскинула голову и обвела взглядом застывшие в напряженном безмолвии сосны, за темными макушками которых виднелось хрустально-черное небо и проглядывали ясные, морозно мерцающие звезды.

— Быть может, это вы меня поддерживаете, мои хорошие, — предположила Женька, обращаясь к соснам. — Но я ощущаю какую-то легкость. Даже странно, словно я и не болела эти дни.

В темноте лесной ночи кажущиеся черными сосны как будто едва заметно кивнули Женьке в ответ. А может, это ей и почудилось, но она не стала себя в этом убеждать. Кивнув им в ответ, она пообещала:

— Я сделаю все, что смогу. А вы помогайте мне всем, чем только сумеете. Нам теперь нужно держаться вместе, собрать воедино все наши силы. Иначе в скором времени за холмами не останется ничего, кроме пустыни.

Она взглянула с вершины холма вниз, туда, где возвышались засыпанные снегом деревья, где пока еще можно было без труда отыскать немало пейзажей для сказочных рождественских открыток, где дремал под снежным одеялом кристально чистый и мелодичный ручей. Потом, подхватив свою парусиновую сумку, снова тронулась в путь.

Когда Женька добралась до нужного ей холма, было уже так поздно, что работа на участке закончилась. Свет тоже погас, но привыкшим к темноте Женькиным глазам он был и не нужен. Затаившись на вершине, она огляделась. В груди болезненно кольнуло, когда она увидела, насколько увеличилась за сегодняшний день площадь вырубки. Тот, кто выторговал право на уничтожение здешнего леса, явно не желал терять время зря. Лесорубы, как успела заметить Женька, работали по четырнадцать-шестнадцать часов в день, и все было сделано для того, чтобы обеспечить бесперебойность их работы. Пара пустых лесовозов уже стояла в ожидании завтрашнего дня, к поваленным деревьям были подогнаны трактора. Все было готово к тому, чтобы с утра, не теряя ни секунды, вся бригада приступила к работе. А пока что уставшие мужики отдыхали в своем вагоне. Убедившись, что никто из них не бродит вокруг, Женька начала действовать. Прежде всего, отыскав подходящую елку, она отломила у нее несколько широких нижних лап.

— Прости, моя хорошая, — шептала Женька елке, закрепляя лапы на своих сапогах. — Но мне это необходимо для того, чтобы помочь твоим подругам. А может, и тебе тоже, кто знает. Я должна спуститься с холма к вырубке так, чтобы никто не заметил моих следов.

Подхватив сумку, Женька начала спускаться со своей тропинки вниз. Лапник, подобно снегоступам, не давал ей проваливаться глубоко в снег и оставлял после себя лишь широкие, плохо заметные вмятины. Эти вмятины, как надеялась Женька, никому не позволят связать воедино тропинку, по которой она гуляла годами, с вырубкой.

Спустившись вниз, к границам вырубки, Женька отвязала лапник от сапог и дальше пошла уже без него. Так двигаться было удобнее и быстрее, а снег здесь был настолько утрамбован и перепахан, что наследить было бы уже невозможно даже при большом желании. Единственное, чего стоило опасаться Женьке здесь в это время, — это то, что ее заметит кто-нибудь из лесорубов. Но, прислушавшись, она не уловила из-за дверей вагончика ни звука — очевидно, там все уже спали, что было неудивительно при таком напряженном графике работы. Придерживаясь поваленных стволов и собранного в кучи лапника, Женька направилась к машинам. Приблизительно зная, где надо искать, она довольно быстро нашла крышки топливных баков. По счастью, те оказались без замков. Стараясь не шуметь, Женька открыла их. Выждала немного, затаив дыхание и прислушиваясь. Производимый ею шорох, чуть слышный, казался ей едва ли не грохотом, и, вопреки здравому смыслу, она опасалась, что он мог достигнуть слуха спящих в вагончике людей. Но вокруг все было по-прежнему спокойно, и, вытащив из сумки пакет, Женька принялась засыпать в баки его содержимое. Еще накануне она заметила, что двигатели у лесовозов, как и у тракторов, дизельные. А та хитрая печка, что стояла у нее дома, тоже работала на солярке, так что у Женьки было достаточно сырья для проведения экспериментов в домашних условиях. В результате, отоварившись днем в магазине бытовой химии, она сделала смесь, способную превратить солярку в абсолютно бесполезную жидкость, к тому же еще и с хлопьями. Покончив с машинами и вернув крышки на место, Женька прокралась к тракторам и проделала с ними то же самое. После этого, осмотрев напоследок тракторные гусеницы, она пошла прочь, к своим импровизированным снегоступам.

Поднявшись к тропинке, Женька припрятала лапник возле той самой елки, потом кивнула дереву:

— Ну вот, на сегодня все. Спасибо за лапы, они мне еще пригодятся. Теперь я буду часто сюда приходить, я вас не оставлю.

От деревьев, не только от елки, но и от всех вокруг, Женька, как уже не раз бывало, вдруг ощутила волну эмоций. Как-то разом спало то внутреннее напряжение, что не покидало ее с момента выхода из дому, и на душе стало очень тепло, словно кто-то родной и близкий обнял ее любящей рукой. Погладив в ответ стволы ближайших деревьев, Женька пошла домой.

Утром Женька, спозаранку отправившаяся с собаками на прогулку, услышала результат своей ночной проделки. Заработали бензопилы, а вслед за ними попытался завестись трактор. Но, чихнув разок-другой, заглох. Та же участь постигла и остальные машины. Что там происходило дальше, Женька не знала, поскольку не стала подходить слишком близко, не желая лишний раз мозолить лесорубам глаза. Но через несколько часов смолкли и бензопилы — поваленный лес не сортировался и не растаскивался, и в итоге лесорубам, наверное, стало слишком тесно работать на перегруженном бревнами участке.

Женька ликовала, слушая наступившую тишину, словно музыку. Она понимала, что это затишье не будет долгим и что в следующий раз устраивать свои диверсии ей станет сложнее, поскольку теперь лесорубы будут начеку, зная, что у них появился недруг, готовый им навредить. Но все равно это была маленькая победа, наградой в которой стала отсрочка смерти деревьев. И эта отсрочка, знала Женька, будет далеко не единственной. На следующий день, когда снова раздался далекий, чуть слышный рокот заработавших тракторов, она опять начала готовиться к ночному походу. Поотламывала кусачками шляпки больше, чем у сотни самых крупных гвоздей, какие только нашла в магазине, подобрала для них пластмассовые колпачки, взятые от бутылочек с лекарствами, а потом еще смастерила на молоток специальный чехол из войлока. Спрятав все это в сумку, Женька отправилась в путь после часа ночи, чтобы добраться до места в такое время, когда даже сторожа, если они вдруг окажутся выставленными, будут вовсю клевать носом.

Добравшись до своей елки, Женька не стала торопиться со спуском, а выждала, не появится ли кто-нибудь в поле зрения. Но время шло, а вокруг было тихо и безлюдно, и над трубой вагончика не вился дымок. Все спали, и никто пока не позаботился об охране. Убедившись в этом, Женька спустилась с холма тем же способом, что и в первый раз, но направилась не к вырубке, а к окружающим ее деревьям.

— Лапушки вы мои, — сочувственно обратилась она к ним. — Если бы вы только знали, как мне вас жалко. И я сегодня тоже вынуждена буду причинить вам боль. Вы простите меня, хорошие мои. Потерпите немного, потому что я сделаю это ради вас же, чтобы вас защитить. Настолько, насколько это в моих силах.

С этими словами, еще раз оглядевшись, Женька вытащила из сумки первый гвоздь и наставила его на ствол ближайшего дерева. Надев на место откушенной шляпки пластиковый колпачок, Женька принялась забивать гвоздь, держа его под острым углом, почти вертикально. Благодаря колпачку на гвозде и войлочному чехлу на молотке ударов почти не было слышно. Забив гвоздь полностью, Женька замаскировала оставшееся после него крошечное отверстие кусочком коры и перешла к другому дереву.

Часа через два с небольшим Женька истратила весь свой запас гвоздей, снабдив ими множество окружающих вырубку деревьев. Деревья терпеливо сносили эту процедуру. Они знали, что Женька делает это, не желая им зла, и что ей самой жаль их. Во время работы она не уставала шептать им об этом, ласково гладя стволы. И вот наконец все было закончено. Гвоздей больше не осталось, и близился рассвет — пора было уходить.

— Не знаю, насколько это поможет вам, — прошептала напоследок Женька деревьям. — Но я еще вернусь. Я не смогу спасти вас всех — как бы мне этого ни хотелось, это не в моих силах. Но обещаю, что буду драться за каждое из вас.

Оглядываясь на деревья, многим из которых, несмотря на ее усилия, не суждено будет дожить до завтрашнего дня, Женька отправилась в обратный путь. Слезы наворачивались на глаза, застывая на ресницах крошечными льдинками.

«Это я сейчас так на все реагирую, пока еще вырубка сравнительно далеко, — думала Женька, снимая перчатку и смахивая эти льдинки. — А что же будет со мной, если эти лесоубийцы все-таки доберутся до тех деревьев, с которыми я вижусь почти каждый день, каждое из которых я знаю, можно сказать, в лицо? До моих любимых, родных и близких? Я ведь не смогу это видеть, я ведь с ума сойду!»

Чувствуя, что уже сейчас одна только мысль уже сводит ее с ума, Женька заставила себя больше не думать об этом, а чтобы чем-то отвлечься, принялась считать шаги.

Она еще не дошла даже до того места, где тропинка спускалась с холмов к озеру, как где-то далеко позади зарокотала первая запущенная проснувшимися лесорубами бензопила. Женька замерла, прислушиваясь. Главное, что ее сейчас волновало, — сработает или нет. Но, помимо этого, не давала покоя мысль о том, какое же именно из деревьев, с которыми она общалась на протяжении ночи, все-таки пострадает. Ни одно из них не было Женьке безразлично. Она, помимо своей воли, представляла себе, как металлические зубья вонзаются в замерший от страха ствол, как дерево вздрагивает от боли… Но вдруг, как-то странно крякнув, пила заглохла.

«Есть! — возликовала Женька, оглядывая стоящие вокруг сосны, которые, как она знала, разделяют в этот момент ее радость. — Одна готова!»

И это было только начало. Потому что в следующие полчаса, судя по отдаленным звукам, вышли из строя еще несколько пил. А потом наступила тишина, свидетельствующая о том, что Женьке удалось вырвать у смерти деревья еще хотя бы на один день.

7

После случая с гвоздями вырубка начала охраняться, и Женьке стало гораздо труднее пробираться туда. Несколько ночей она вообще безуспешно прокараулила на холме — спуститься ей так и не удалось. Не желая терять драгоценное время, она принялась вбивать гвозди в те деревья, до которых лесорубам было еще далеко и где пока ее еще не могли заметить. Кроме того, она разбросала, прикопав снегом, погнутые и заточенные куски железа по лесной дороге, из-за чего у лесовозов несколько раз спустило колесо. Урон был не таким значительным, на какой рассчитывала Женька, но все же это тоже был результат. А потом ей удалось дважды проскользнуть на вырубку. Замирая от страха, она сумела все-таки, спрятавшись под тракторами, застопорить их гусеницы и вывести из строя генератор, из-за чего в течение нескольких вечеров участок оставался без освещения. После этого пробраться на сам участок ей снова какое-то время не удавалось, но, выжидая подходящий момент, Женька каждую ночь ходила на свой наблюдательный пост как на службу. Объявив лесорубам войну, она целиком посвятила себя этому делу. Но однажды, внеся коррективы в Женькины планы, в «Лесное озеро» нежданно-негаданно приехал хозяин.

— Что-то ты, голубушка, совсем про работу забыла, — сказал он Женьке, окидывая взглядом парк, и впрямь довольно запущенный, поскольку в последнее время она и не смотрела в его сторону.

— Да, — не стала она отрицать очевидное. — Я тут заболела, слегла на несколько дней. Но теперь все наверстаю, как раз сегодня собиралась начать.

— Начни уж, — кивнул он. — И поторопись, пожалуйста. В эти выходные будут гости.

— Это я уже поняла, иначе бы вы не приехали, — ответила Женька. — Не беспокойтесь, все будет в лучшем виде.

Обычно на этом их разговор и заканчивался, если только Женьке не требовалось обновить какой-нибудь инвентарь. Но сегодня хозяин вместо того, чтобы уйти, топтался на месте.

— Что-нибудь еще? — поинтересовалась Женька.

— И да и нет, смотря как ты сама на это взглянешь. Аля выйдет на работу завтра, чтобы, как всегда, сделать перед приездом уборку — ты ведь знаешь, что она дорожит каждым рабочим днем. Но вот в конце недели они с сыном уезжают — наконец-то она собрала денег ему на операцию, с клиникой договорились, дата операции назначена, и в понедельник им уже надо быть там. Так что в эти выходные надо будет кем-то ее заменить. Ведь гости приедут, нужна будет горничная. Ты же понимаешь?

— Вы хотите, чтобы это была я? — испугалась Женька.

— Нет, — заметив ее испуг, с явным облегчением ответил он. — Я подумал, что ты, наоборот, будешь проситься туда. Но ты ведь и сама знаешь, что совсем не подходишь для этой роли. Прислуживать — это не для тебя. Поэтому я попросил выйти одну из тех девушек, что работают у нас летом… Если ты не возражаешь, конечно.

— Не возражаю, — охотно кивнула Женька.

— Без обид? — уточнил хозяин.

— Даже с благодарностью, — ответила она. — Я и представить себе не могу, как стала бы угождать всем подряд.

— Вот-вот, — подхватил он. — В общем, мы с тобой поняли друг друга.

После этого он уже не задерживался. А вот Женька, выбитая его приездом из привычной колеи, какое-то время еще простояла на месте, не зная, за что хвататься. С одной стороны, сегодня она, как всегда, собиралась идти к вырубке. А с другой стороны, необходимость убирать основательно засыпанный свежим снегом парк фактически лишала ее этой возможности.

— Хорошо еще, что вместо Али он взял кого-то другого на место горничной, — поделилась она своими мыслями с Туманом. — Иначе я вообще потеряла бы неизвестно сколько времени. Конечно, в особняке за эти дни можно было заработать, и он это понимал, поэтому и мялся, желая сообщить мне, что не хочет ставить меня туда. Но, во‑первых, я со своим хмурым видом вряд ли там кому-то понравилась бы — как раз по этой причине, во избежание нареканий со стороны постояльцев, он и не захотел меня туда брать. Во-вторых, вряд ли я вообще смогла бы заставить себя кому-то прислуживать. Ну а в‑третьих, у меня теперь каждый час на счету. Одна только уборка парка съест уйму времени, и это тогда, когда у меня и так в лесу дела идут неважно.

Туман, как всегда, выслушал внимательно все до последнего слова. Посоветовать, естественно, ничего не смог, но Женьке сама возможность высказаться уже помогла собраться с мыслями. Решив не терять время даром, она ухватилась за лопату для расчистки снега. До приезда гостей оставалось три с небольшим дня. Если очень постараться, прикинула Женька, можно, хотя и с натяжкой, успеть поработать на два фронта.

Но судьба, похоже, пыталась сделать все для того, чтобы помешать Женьке в осуществлении ее планов. И если накануне помеха явилась в образе хозяина, то на следующий день предстала перед расчищающей снег Женькой в виде Али, рыдающей на ступенях особняка. Как обычно, женщина вышла на улицу для того, чтобы выбросить фильтры от пылесосов, но была остановлена на полпути приступом истерики, далеко не первым, судя по ее виду.

— Алечка! — Отбросив лопату, Женька взбежала по уже выметенным дочиста каменным ступеням, на одну из которых, не боясь замерзнуть, опустилась Аля. — Ты чего? Что случилось?

Аля ответила не сразу. Минут пять Женька вслушивалась лишь в отчаянный плач и только потом смогла разобрать невнятно произнесенные слова:

— Все… все пропил, сволочь! Да как же я теперь Денечке скажу? Хорошо, что сюда приехала. Здесь хоть волю слезам можно дать, а дома вида не подаю. Ему ведь волноваться никак нельзя. Он ведь так надеялся. Ой, что же теперь будет?!

Последнюю фразу Аля не произнесла, а провыла в голос, снова заходясь в рыданиях. И лишь с большим трудом Женьке удалось наконец узнать причину этих отчаянных слез. Выяснилось, что, планируя ехать в клинику, где ее сыну должны были сделать долгожданную операцию на сердце, Аля сняла со счета и принесла домой с огромным трудом, по крохам собранные на эту операцию деньги. Нужно было снаряжаться в дорогу, купить билеты. Но случилось так, что в тот день дома был ее муж, не такой уж и пьяный, как казалось вначале. Во всяком случае, он оказался достаточно трезвым для того, чтобы выследить, куда жена прячет деньги, а потом… Это казалось невероятным, но потом родной отец, зная, на что нужны деньги, вытащил их все до копейки и исчез с ними в неизвестном направлении. Аля смогла отыскать его лишь вчера вечером, пьяного до такой степени, что только по дыханию можно было определить, что он вообще еще жив. С ним в таком же состоянии пребывало еще человек десять мужиков, его завзятых приятелей, таких же законченных алкоголиков, как и он сам. А вот денег отыскать так и не удалось.

— Я не знаю, как я теперь все Денечке, заиньке своему, скажу, — обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону, простонала Аля. — Он ведь так надеется, так ведь ждет! Не может ведь ни играть, как все, ни жизни нормальной не видит. А если ему этой операции сейчас не сделать, то и вообще долго не проживет. Только где же я теперь деньги на нее возьму? Эти ведь несколько лет копила, во всем себе отказывала. Негде мне их больше найти! В фонды очередь, кредит мне с моими доходами не дадут. Я вчера как узнала, так в прорубь хотела кинуться. Да только кто же тогда о нем позаботится, о мальчике о моем? Хотя, если он обо всем узнает, то, может, и сам этой новости не переживет. Я вчера все крепилась, вида не подавала, что случилось что-то. Это только здесь дала волю слезам, да все теперь остановиться никак не могу. Но сказать-то правду все равно придется. Узнает мое солнышко, что не поедет никуда и не будет ему никакой операции!

Алин голос снова оборвался, и она опять зашлась в рыданиях. Сидя рядом, Женька представила себе ее сына — несколько раз летом Аля на попутных машинах привозила его сюда. Хрупкий болезненный мальчик с нездоровым румянцем на щеках, с не по возрасту взрослым выражением лица и с большими голубыми глазами, кажущимися еще больше на фоне его худобы. Но что действительно запомнилось Женьке, так это выражение тихого смирения в его грустном и добром, по-детски открытом взгляде. Так, подумалось ей тогда, должны бы смотреть на людей ангелы. И теперь, вспоминая его, Женька вынуждена была признать, что и у нее не хватило бы духу выложить этому ребенку страшную правду, по сути, являющуюся для него смертным приговором, которого он так надеялся избежать. А ведь Женька не была ему родной матерью. Представляя себе, что сейчас должна чувствовать Аля, глядя на ее корчащуюся в отчаянии на ступенях фигуру, Женька испытывала острое, обжигающее желание помочь. Помочь во что бы то ни стало, чтобы худенький мальчик с кротким и печальным взглядом ангела остался жить и выздоровел, а у его матери больше не возникало желание броситься в прорубь.

— Аля… — Женька неловко обняла женщину, глядя при этом на огромную каменную вазу во дворе, восстановленную еще в конце осени. — Пойдем в дом, а то ты здесь простудишься, заболеешь. И постарайся взять себя в руки. Еще не все потеряно, можно попытаться найти какой-нибудь выход.

— Да какой, Женечка? Какой? — тонким голосом выдохнула Аля сквозь слезы.

— Пока не скажу. — Женька все-таки заставила Алю подняться. — Не хочу тебя обнадеживать раньше времени. Но ты все же не говори пока ничего своему Дениске. У него будет на несколько счастливых дней больше, если он потеряет надежду не сейчас, а в самый последний момент. Это в том случае, если у меня ничего не получится. Ну а бог даст, ему вообще не придется ее терять.

К осуществлению задуманного Женька приступила сразу же. Бросила лопату, зашла домой переодеться и отправилась в город. Найти Западную улицу для нее не составило никакого труда, любой в городе знал, где она находится, да и название говорило само за себя. Гораздо сложнее оказалось вспомнить номер дома. Но, напрягая свою зрительную память, Женька все же сумела воссоздать увиденную однажды страничку паспорта. Западная, двадцать девять. Установив, с какой стороны широкой улицы идут нечетные номера домов, Женька пошла по ней, время от времени поглядывая на вывешенные на высоких глухих заборах номерные таблички. Чем ближе подходила она к нужному дому, тем сильнее волновалась. Как много лет назад, когда решилась прийти на дискотеку в Дом культуры. Ведь так же, как в тот памятный день, Женька никогда в жизни не решилась бы на подобный поступок, если бы не мотивы, заставляющие на время забыть о себе и стать сильнее своей собственной дикости.

Добравшись наконец до нужного дома, Женька постояла с минуту, оглядываясь и пытаясь справиться с волнением. Она оказалась у плотно закрытых ворот, справа и слева от которых шел облицованный под старинную каменную кладку высокий глухой забор. Над калиткой рядом с воротами располагался глазок камеры, а ниже находилась кнопка. Вначале Женькина рука замерла на полпути к этой кнопке, но потом она нажала ее, решительно сжигая за собой все мосты.

— Охрана слушает, — раздался из невидимого динамика совершенно незнакомый голос.

Конечно, только сейчас поняла Женька, Влад вряд ли сам бегает отпирать дверные замки.

— Здравствуйте, — стараясь говорить обыденным спокойным голосом, произнесла она. — Могу я увидеться с Владленом Валентиновичем?

— По какому вопросу? — осведомились на той стороне.

— Если он дома, то передайте ему, пожалуйста, что его очень хочет видеть Евгения из «Лесного озера».

— Русалка, что ли? — успев оценить Женькин внешний вид, позволил себе шутку охранник. — Одну минуту, сейчас я с ним свяжусь.

Женька замерла в ожидании. Ждать пришлось, конечно же, не минуту, и даже не две, но в конце концов калитка бесшумно открылась, и за ней Женька увидела Корнея.

— Привет. Проходи, — пригласил он. — Какими судьбами? Я как услышал от охраны твое имя, так даже не поверил вначале.

— Мне и самой с трудом верится в то, что я могла сюда прийти, — призналась ему Женька. — Но мне просто необходимо срочно переговорить с Владом.

— Пойдем, ты как раз вовремя. Приди ты чуть попозже, и мы бы уже уехали.

Женька шла рядом с ним. От волнения она не обратила никакого внимания ни на двор, ни на дом. Заметила лишь, что во дворе стоит знакомая «Тойота» и что в доме дверной проем в форме арки с широкими, очень красивыми стеклянными дверьми. Да и то двери заметила лишь потому, что, когда они с Корнеем подошли к дому, из них как раз вышел Влад. Едва увидев его, Женька сразу же поняла, что выбрала далеко не самый удачный момент для визита — он явно был не в настроении, брови нахмурены, на лице легко читалось раздражение. Но отступать было уже некуда. И, тихонько прокашлявшись на ходу, из опасения, что голос может ей отказать, Женька приблизилась к нему и произнесла:

— Здравствуй, Влад.

— Здравствуй. — Он остановил на ее лице свой холодный металлический взгляд, заставивший Женьку мысленно порадоваться тому, что не она является причиной его плохого настроения. И, поскольку она не сразу решилась заговорить, спросил нетерпеливо: — Ты меня хотела видеть. Зачем? Давай все четко и по существу.

«Ну что ж, — мысленно решила Женька. — Так, пожалуй, будет даже лучше». И, набрав в легкие побольше воздуха, выпалила, глядя ему прямо в лицо:

— Мне нужны деньги.

— Тебе? — Его брови удивленно дрогнули, а взгляд стал внимательнее. — И как много?

— Две с половиной тысячи долларов, — выдохнула Женька ту сумму, о которой слышала не один раз из Алиных рассказов.

— Сколько? — переспросил он. — Я не ослышался?

— Две с половиной, — повторила Женька.

— И на что же, если не секрет?

— Просто нужны. Поверь, я не пришла бы к тебе из-за пустяка.

— Ну да, конечно. — Явно куда-то торопясь, он оглянулся на машину и на Корнея, деликатно отошедшего к ней. — В это я верю. Вот во что я не верю, так это в то, что деньги нужны именно тебе. Поэтому и хочу знать: на что?

— Ну какая тебе разница? — спросила Женька, чувствуя, что почва уходит у нее из-под ног. — Неужели это для тебя настолько значительная сумма, что ты не можешь дать ее без всяких вопросов?

— Не могу, — отрезал он.

— Ну что ж. — Понимая, что спорить с ним бесполезно, Женька испытала самую настоящую боль. За себя, за Алю, за Дениску — за всех сразу. И чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошеные слезы, быстро отвернулась, пока Влад их не заметил. — Тогда прости, что побеспокоила.

Она хотела вернуться к калитке, но Влад крепко ухватил ее за руку, увлекая к машине.

— Не надо. Пусти, — попыталась вырваться Женька.

— Ну-ка, не устраивай мне сцен при всем штате домработников, — тихо скомандовал он. — И потом, у меня в самом деле очень мало времени. Садись в машину, там договорим.

Они залезли на заднее сиденье. Корней был уже за рулем, и не успел Влад захлопнуть дверцу, как машина тронулась к воротам.

— Итак, я повторяю свой вопрос: на что тебе нужна эта сумма? — снова начал Влад. — И либо ты мне ответишь на него, либо…

— Что? — хмуро осведомилась Женька, поскольку он сделал паузу. Она была уверена: если только он узнает, что деньги ей требуются для совершенно чужой женщины, то у нее не останется ни малейшего шанса получить их. Влад не производил впечатления человека, склонного заниматься благотворительностью, и если уж, решила Женька, он не даст этих денег ей, которой он все-таки кое-чем обязан, то о ком-то другом вообще не может быть речи.

— Скажем так: я дам тебе шанс их заработать, — ответил он, даже глазом не моргнув. — Ты утверждаешь, что они очень тебе нужны? Насколько же именно? На что ты готова ради того, чтобы их получить?

Такого Женька не ожидала даже от него. Он словно забыл обо всем, в том числе и о том, что несколько месяцев назад его собственный родной отец довольно настойчиво пытался заплатить ей за оказанную услугу. Но предаваться своим чувствам сейчас было не время, поэтому после минутной запинки Женька твердо ответила:

— На все.

— Даже так? Ну что ж, чудесно. Когда они тебе потребуются?

— Послезавтра утром.

— Ни раньше, ни позже, — усмехнулся он. — Не иначе как волки придут к тебе с долговой распиской. Или ты надумала купить Туману ошейник с парочкой крошечных бриллиантиков?

— Что я должна сделать? — спросила Женька, пропустив его иронию мимо ушей.

— Провести со мной ночь, — ответил он как ни в чем не бывало. — И тогда я дам тебе столько, сколько ты попросишь. Подумай до завтра. Если не передумаешь, то Корней заедет в твои чертоги и привезет тебя ко мне.

Услышав подобное, Женька едва не поперхнулась. Ошеломленная, она застыла, не зная, что сказать, и чувствуя, как краска заливает ее лицо. А Влад между тем открыл дверцу машины, остановившейся возле какого-то административного здания.

— Всего хорошего, — услышала Женька его голос, прозвучавший для нее словно в тумане, и даже не догадалась попрощаться в ответ. Но он и не стал дожидаться ответа, а обратился уже к Корнею: — Отвези ее сейчас домой и возвращайся. Если справлюсь раньше, подожду тебя в холле.

— Хорошо, — кивнул Корней, не торопясь трогаться с места. Потом, когда Влад уже отошел, пригласил: — Жень, садись вперед.

Вместо ответа Женька лишь молча покачала головой.

— И что же все-таки у тебя случилось? — поинтересовался он. — Ты что, влезла в какие-то долги? Но когда бы ты успела?

— Нет, — выдавила из себя Женька. — Нет у меня никаких долгов, Корней. Но есть очень большая проблема, решить которую могут только деньги.

Она замолчала, закусив нижнюю губу. Поняв, что больше ничего не добьется, Корней отвернулся от нее и нажал на газ.

Весь остаток дня Женька пребывала в полном смятении. Что бы она ни делала — расчищала ли снег, готовила ли ужин собакам, или снова собиралась идти на вырубку, — слова Влада не шли у нее из головы.

— Как он мог? — уже отправившись в путь со своей неизменной парусиновой сумкой и рассказав по пути обо всем деревьям, обратилась к ним Женька. — Да и зачем ему это? Зачем? Никогда в жизни не поверю, что он заинтересовался мной как мужчина. Скорее всего, захотел отыграться на мне за то, что отказалась сказать, на что мне нужны эти деньги, а может, пользуясь случаем, еще и за то, что вообще не соответствую общепринятым нормам поведения. Получить удовольствие от чувства власти надо мной, от вида моей готовности исполнять его волю, вопреки своим желаниям, — вот это, я думаю, в его стиле. Это на него похоже. Насколько я успела его узнать, он любит подчинять себе людей.

Женька ненадолго замолчала, запыхавшись, но не столько от возмущения, сколько от физических усилий, преодолевая подъем. Сегодня она торопилась, потому что из этой ночи ей просто необходимо было выкроить хотя бы несколько часов на сон. Поклажа в ее сумке тоже соответствовала этой необходимости: две тщательно укутанные для защиты от мороза бутылки. Одна была заполненной водой брызгалкой, а в другую была налита соляная кислота. Не так давно Женька сумела раздобыть ее в коммунальной лаборатории санэпидстанции, сочинив там целую небылицу о том, что она — рисующая на металле художница, и реактив необходим ей для протравки рабочей поверхности. Она говорила об этом так убедительно, что никто не усомнился в истинности ее слов, а сама она потом долго удивлялась себе самой и тому, на что может оказаться способен человек под давлением обстоятельств.

— Ну что ж, — выбравшись на ровный участок, продолжила Женька свой откровенный разговор с соснами. — Если завтра все же суждено будет чему-то случиться, то я, по крайней мере, хоть раз в жизни все-таки испытаю, что это такое.

При этих словах горькая усмешка искривила ее губы. Вся ее жизнь складывалась не так, как у обычных людей, и ее отношения с противоположным полом тоже не стали исключением. Точнее, даже не отношения, а полное их отсутствие. Отчим в свое время не пытался ее совратить. Пожалуй, это было единственным, за что Женька могла быть ему благодарна, хотя, по большому счету, в этом и не было его заслуги. Неизвестно, как бы он повел себя, относись к нему Женька немного иначе. Но, видя ее острую, граничащую с ненавистью неприязнь, он должен был понимать, что она никогда не станет его безропотной жертвой. Физически он никогда не касался ее. Зато на словах… Своими сальными разговорами он, очень вульгарный по натуре человек, постоянно уязвлял Женькину гордость, в результате чего у нее выработалось стойкое отвращение ко всему, что было как-то связано с сексом. Вот почему — хотя впоследствии никогда не жалела об этом — она дала такой яростный отпор в пустой квартире тому первому и последнему парню, в которого была влюблена. И вот почему, наученная первым горьким опытом, она никогда больше не предпринимала повторной попытки сблизиться с кем-либо, хотя, работая в больнице, имела такую возможность. Лишь здесь, в лесной глуши, спустя несколько лет после своего ухода из дома, Женька начала забывать как отчима, так и все, что было с ним связано. Но было уже поздно: теперь само ее одичание исключало любую возможность непринужденного знакомства с кем бы то ни было.

Только когда Женька добралась до последнего на своем пути холма, ее мысли перешли в иное русло.

— Миленькие вы мои, — выдохнула она, оглядывая деревья. — Простите меня. Мне бы о вас подумать, а вместо этого я сегодня зациклилась на своей собственной персоне.

В ответ то ли снег посыпался с веток, то ли деревья прошептали ей:

— Ничего. Мы всегда готовы выслушать тебя, потому что ты нам тоже небезразлична. И поддержать тебя, как ты поддерживаешь нас.

— Спасибо вам, — с чувством ответила Женька. — А теперь тише.

Лес замер, давая ей возможность прислушаться. На тот холм, где раньше у Женьки был наблюдательный пункт, она больше не отваживалась подниматься, предварительно не убедившись в его безлюдности, потому что недавно, гуляя с собаками, заметила там рассматривающих что-то двух мужиков. И, не зная, что они там выискивали и какие сделали для себя выводы, Женька с тех пор подходила к холму по ночам с оглядкой. У нее были все причины на то, чтобы соблюдать максимальную осторожность: однажды, занимая свой наблюдательный пост, она смогла подслушать орущих внизу лесорубов и с тех пор неплохо представляла себе, что ее ожидает в случае поимки. Доведенные до бешенства постоянным вмешательством в их работу, мужики были готовы растерзать неизвестного вредителя голыми руками, и Женька ни на минуту не усомнилась в искренности их слов. Более того, она была уверена, что их не остановит даже то, что она женщина — чтобы прийти к такому выводу, было достаточно вспомнить, как они вели себя при первой их встрече. Но любовь к лесу оказалась у Женьки сильнее всякого страха, поэтому она снова и снова готова была рисковать.

Убедившись в том, что на холме никого нет, Женька не стала подниматься на него сама — ей достаточно было знать, что никто ее оттуда не сможет увидеть. Нацепив, как обычно, на сапоги еловые лапы, она сошла с тропинки на снег и направилась через лес в обход, чтобы выйти к границам вырубки с другой стороны. Несмотря на все усилия, вырубка разрасталась, как катящийся с горы снежный ком, все ближе подступая к Женькиным заветным местам. Обогнув ее, Женька притаилась за последними перед вырубленным просветом деревьями, осторожно выглядывая из-за них в поисках сторожа. Ночью на участке горели всего три лампы, но их мощности хватало на то, чтобы осветить все подступы к вагончику, тракторам и машинам. И к генератору, не работающему по ночам, поскольку у этих трех ламп был какой-то другой, бесшумный источник питания — возможно, аккумулятор. Женька многое бы отдала за то, чтобы до него добраться, но пока никак не могла определить, где он спрятан.

Сторожа она увидела, когда он вывернул из-за крайнего лесовоза. Оглядев обе машины, он осмотрелся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, двинулся дальше по своему обычному кругу: машины — генератор — вагончик — трактора. Женька выждала, когда он отойдет подальше. Может, за это время она и могла бы успеть подбежать к машинам, но было слишком страшно решиться на это, а кроме того, она просто не успевала совершить задуманное и вернуться до того, как сторож повернет обратно, потому что, то ли боясь уснуть, то ли пытаясь согреться, но двигался он довольно быстро. Поэтому, вместо того чтобы сразу подобраться к машинам, Женька вначале свернула к сваленному в кучу еловому лапнику, вытащила из сумки свою брызгалку и, убедившись, что вода не замерзла, резко сжала ее, нацеливая вырвавшуюся из носика длинную струю прямо в одну из ламп. Полученные когда-то уроки стрельбы не пропали даром, попадание оказалось метким и, главное, эффективным. Как только холодная вода коснулась раскалившейся от долгой работы лампы, та взорвалась. Две другие при этом, к Женькиному сожалению, не погасли, но главная цель была достигнута: прервав свой обход, сторож пошел выяснять, что случилось. Не теряя больше ни минуты, Женька тенью метнулась вдоль кучи лапника, оставляя ее между собой и сторожем, после чего, низко пригибаясь к земле и стараясь не издавать ни звука, побежала к машинам.

Сторож еще осматривал лампу, а Женька уже была за дальним лесовозом. Осторожно вытащив из сумки бутылку с кислотой, она открутила крышку и полила содержимым все тот же многострадальный топливный бак, в этот раз надежно запертый на замок. И, не дожидаясь результатов — мало ли что взбредет сторожу в голову? — проскользнула ко второй машине. Здесь она тоже выплеснула на бак оставшуюся половину кислоты и, верная своей привычке ничего не оставлять после себя, сунула пустую бутылку в сумку. И тут Женькиных ноздрей достигли пары вылитой концентрированной солянки. Не догадавшись защитить лицо, она ощутила жжение в ноздрях, потом запершило в горле. Сдерживая кашель, Женька кинулась назад, к лесу. Но, пробегая мимо кучи лапника, случайно стукнула лежащей в сумке бутылкой по какой-то железной скобе, неведомо как оказавшейся у нее на пути. Бутылка звякнула. От испуга Женьку словно ударило током. На ее счастье, услышав звон, сторож вначале машинально оглянулся на оставшиеся лампы. Это дало Женьке несколько секунд, за которые она успела присесть, скрывшись от сторожа за кучей и вплотную прижавшись к колючим еловым лапам. Согнувшись, поджав ноги и руки, низко нагнув голову, она постаралась слиться с темными ветками, срастись с ними воедино. А сторож уже шел в ее сторону, на источник услышанного звука. Женька не могла его видеть, но в тишине, которую не смела нарушить даже своим дыханием, ловя, как рыба, воздух открытым ртом, она отчетливо слышала приближающиеся шаги. Стараясь подавить нарастающую панику, она заставила себя оставаться на месте. Ее волосы шевельнулись где-то у самых корней, вдоль позвоночника побежали мурашки. Она считала шаги сторожа, стараясь угадать, когда попадет в поле его зрения. Неторопливо, явно прислушиваясь на ходу, он уже подошел к самой куче — Женька услышала, как еловые иголки царапнули его по одежде. Если сейчас вскочить, подумала она, снова начиная паниковать, то еще можно успеть убежать.

«Нет, — тут же сказал ей какой-то внутренний голос, — сиди и не шевелись, это твой единственный шанс остаться незамеченной. А если ты вскочишь, то он увидит тебя уже наверняка, и тогда, не колеблясь, разбудит всех мужиков, которые мирно спят сейчас в своем вагончике. Ну а уж если они устроят облаву в лесу всей толпой, то у тебя останется гораздо меньше шансов уйти, чем сейчас».

Прислушавшись к этой мысли, то ли своей собственной, то ли внушенной ей еще сохранившими в себе жизненную силу останками уничтоженных елок, возле которых она сидела, Женька осталась на месте. Она сидела, испытывая мучительное удушье оттого, что ради сохранения тишины и неподвижности не могла сейчас вдыхать воздух так интенсивно, как требовал того ее пребывающий в стрессовом состоянии организм. А шаги слышались все ближе. И вдруг стихли, сторож остановился.

«Заметил»?! — уже не забилось, а затрепетало сжавшееся от страха Женькино сердце.

Но тут шаги раздались снова, быстро удаляясь в сторону машин. Боясь поверить в такое счастье, Женька позволила себе чуть сдвинуться с места и вдохнуть воздух носом вместо пересохшего рта. И тут же, ощутив резкий запах солярки, все поняла. Сторож побежал, тоже почувствовав этот запах, вслед за которым раздалось и журчание — это из разъеденных баков, емкостью литров по триста каждый, заструилось топливо.

Все еще находясь под прикрытием кучи, Женька начала отползать к лесу. Потом, перед тем как пересечь оставшееся до него открытое пространство, осторожно выглянула, желая узнать, где находится сторож. И увидела, что он, кинувшись к столбу со свисающим куском рельса, размахивается какой-то палкой. Женька и ахнуть не успела, как сторож ударил этой палкой по рельсу. По всей вырубке раскатился пронзительный металлический звон, и не успел он стихнуть, как в вагончике послышалась возня быстро поднимающихся людей. Как затравленный зверь, Женька оглянулась по сторонам. Что делать? В какую сторону бежать? Но тут, заметив темные ручейки вытекшей из баков солярки, уже достигшие хвойной кучи, она нашла совсем другой выход. Сунув руку в карман, она нащупала там зажигалку — ей, как дворнику, нередко требовался этот нехитрый маленький предмет, и она всегда носила его с собой. И теперь, чиркнув колесиком, Женька поднесла ее к одной из лежащих в куче еловых лап, а после того, как огоньки, потрескивая, скользнули вдоль смолистых веточек, сунула лапу в темный ручеек. Вспыхнувшее синее пламя, стелясь по ручьям разлитого топлива, побежало в обратном направлении, к машинам. Бросив последний взгляд на пока еще ничего не заметившего сторожа, Женька, не дожидаясь, пока начнут действовать выскочившие из вагончика, но еще не успевшие проснуться мужики, побежала к лесу. Теперь она была уверена в том, что у них будет забота поважнее, чем гоняться за ней.

Полученных на вырубке впечатлений Женьке с лихвой хватило не только на остаток ночи, но и на весь следующий день. Стоило ей только, дочищая снег на дорожках в парке, вспомнить о пережитом, как морозная дрожь пробегала по ее разгоряченному работой телу. И все же, зная, что сегодня у нее, скорее всего, не будет возможности снова сходить на вырубку, она испытывала сожаление.

Ближе к вечеру, откинув с дорожки последнюю лопату снега, Женька пошла домой. На фоне полученного ночью стресса предстоящее свидание не казалось ей таким уж катастрофически пугающим, но тем не менее, думая о нем, Женька испытывала примерно такое же чувство, как если бы летела с высокой горы. «Потроха стынут», — вспомнилась ей фраза, услышанная как-то с экрана еще не сгоревшего тогда телевизора. Сейчас Женька испытывала приблизительно то же самое. Дома она, наскоро обиходив собак, разделась и встала под душ. Ей хотелось как-то изгнать из себя этот внутренний холод, но тонкая струйка горячей воды не смогла ей в этом помочь. А если увеличить напор, знала Женька, вода станет уже холодней — в зимние морозы спираль водонагревателя не справлялась с обеими задачами одновременно. Поэтому, ополоснувшись под душем, Женька не стала больше задерживаться в своей маленькой и не слишком-то теплой кабинке, а, завернувшись в полотенце, пошла к себе в комнату. Уже там, кутаясь в одеяло, чтобы согреться, она вдруг поймала себя на мысли, что ей и надеть-то нечего и что в любой своей вещи она наверняка будет смотреться дома у Влада еще более убого, чем самая последняя его уборщица. Но, понимая, что изменить что-либо она все равно не сможет, Женька заставила себя отмахнуться от этой мысли.

«Будь что будет, — решила она. — Уборщица от дворника ненамного отличается, и нет никаких причин, по которым я должна была бы стараться выглядеть чем-то не тем, чем являюсь на самом деле. И потом, еще неизвестно, что вообще меня там ждет, в этой моей поездке. Может, Влад с порога сменит гнев на милость и сразу отпустит меня домой? А может, наоборот, ему взбредет в голову снова поиздеваться надо мной? Поупражняться, так сказать, в изящной словесности? Ну что ж, вот и получается, что тогда я лишь сыграю ему на руку, дав для этого дополнительный повод. Да и то все это будет лишь в том случае, если он вообще сегодня вспомнит обо мне и о моей просьбе. А ведь может и забыть. Не зря я не стала говорить ничего конкретного Але ни вчера, ни сегодня. Ведь я даже не знаю точно, приедет ли сегодня Корней…»

Но на этот счет Женька сомневалась напрасно. Корней приехал. Часа через полтора она услышала, как у закрытых ворот просигналила машина. И не успела Женька еще выйти, чтобы отпереть ему калитку и сказать, что сейчас будет готова, как сам он был уже у нее на крыльце.

— Привет, — поздоровался он. — Я за тобой.

— Привет, — ответила Женька. — Ты как сюда попал? Все ведь закрыто.

— Да просто перемахнул через забор. Что может быть проще? — улыбнулся он. — Чтобы ты не бегала туда-сюда понапрасну.

— Спасибо, — оценила его заботу Женька. — Тогда постой минутку, я быстро.

Оправдывая свои слова, она собралась буквально за пару минут: обулась и натянула на себя свою выходную зимнюю куртку из коричневой плащовки.

— Готова? — спросил Корней, как только она застегнула «молнию» и взяла ключи от калитки. — Ну, тогда пойдем.

Он подал ей руку, помогая спуститься с крыльца, потом, проводив до машины, открыл перед ней дверцу. Не имея выбора, Женька послушно села на переднее сиденье, рядом с ним. Ее смущала его сегодняшняя забота. Мысленно она не могла не спросить себя, слышал ли Корней их с Владом разговор в машине и знает ли, зачем везет ее сегодня к нему. Она бы смутилась еще больше, если бы узнала, что Корней не только в курсе, но даже пытался заступиться за нее перед тем, как приехать сюда.

— Зачем тебе это? — спросил он Влада, когда машина уже стояла у дверей. — Что за игру ты затеял? Она же совсем тебе не нужна.

— Не нужна, — согласился Влад. — Так же, как ей — эти деньги. Она ведь просит их не для себя, это же козе понятно.

— Ну и дал бы. Какая тебе разница, зачем они ей? Ты за один вечер в ресторане прогуляешь куда больше. А девчонка тебе жизнь спасла. Между прочим, рискуя при этом своей.

— Можешь не напоминать, у меня еще нет склероза. И поэтому я прекрасно помню не только это, но и то, как она отказалась от денег, не взяв их у отца в день моего отъезда. Она идеалистка и никогда в жизни не пришла бы просить, если бы деньги потребовались ей лично. Вот в связи с этим и возникает вопрос: кому они нужны? Общаться ей в своей глуши сейчас не с кем, а из родни у нее только та семейка, из-за которой она оказалась в этом лесу. Ты знаешь это не хуже меня, сам ведь наводил о ней справки и рассказывал мне обо всем. Вот я и хочу знать, не для них ли ей потребовались деньги. И если да, то тогда я лучше всю эту пачку сожгу. Меня всегда бесили святые, подставляющие щеку после того, как им врезали по другой.

— Так не лучше ли тогда спросить у нее напрямик, не для отчима ли с матерью она старается? Она не станет обманывать. Либо ответит честно, либо промолчит, но тогда уже и по самому молчанию ты все поймешь.

— Может, и лучше. Но я хочу, чтобы она сама мне сказала.

— По-моему, ты и сам уже толком не знаешь, чего хочешь…

— Так, хватит! — оборвал его Влад, теряя терпение. — Ты, кажется, собирался куда-то ехать? Вот и езжай. И не заводи дурную привычку читать мне нотации. Или, может, у тебя у самого на Женьку какие-то виды?

— Она еще совсем девчонка, — сказал Корней, направляясь к двери. — А жизнь ей уже успели искалечить и без твоего участия.

— Ей двадцать три года. Возраст, знаешь ли, уже не девичий, — парировал Влад. — Ну а если ты так о ней печешься, так взял бы и женился, что ли.

— И женился бы, — задержавшись у порога, ответил Корней. — Почти не раздумывая, так же, как ты в свое время. Но уверен, что в отличие от тебя не совершил бы при этом ошибки.

После этого, не дожидаясь, пока Влад выругается ему вслед, Корней вышел из кабинета.

Когда машина, проехав через автоматически открывшиеся ворота, остановилась у запомнившихся Женьке стеклянных дверей, Корней вышел и, открыв Женьке дверцу, которую она снова не смогла открыть самостоятельно, подал руку.

— Пойдем, я провожу тебя, — сказал он, поднимаясь с ней по ступеням.

Это были его первые слова, которые Женька услышала за время их поездки. После этого, введя ее в хорошо освещенный просторный вестибюль, украшенный немалым количеством декоративных растений, он помог ей раздеться, потом поднялся с ней по изгибающейся полукругом лестнице на второй этаж и остановился возле одной из дверей.

— Проходи, Жень, — сказал он, открывая перед ней эту дверь. — Я уж не буду показываться на глаза самодержцу, поскольку лишился сегодня монаршей милости.

Он сказал это достаточно громко — для того, чтобы Влад мог его услышать, после чего развернулся и начал спускаться вниз. А Женька прошла через дверь и оказалась в рабочем кабинете. Она поняла это по обстановке: два оснащенных специальными лампами и покрытых кожей стола, компьютер, полки с книгами, кожаный диван в углу и такие же кресла на колесиках. В одном из кресел, за ближайшим столом, сидел Влад. Просто сидел, полуобернувшись к двери. Он был в брюках от костюма и в рубашке с расстегнутым воротом и закатанными почти до локтей рукавами. Несмотря на испытываемое волнение, Женька не могла не признаться самой себе, что он очень нравится ей таким. Этот налет небрежности в одежде придавал ему сходство с каким-то западным киноактером. Но Женька не успела вспомнить, с каким же именно, потому что он заговорил, и очарование исчезло. Остался лишь человек с твердым и властным характером и та цель, ради которой она сюда пришла.

— Приехала? — спросил Влад, окидывая ее взглядом. — Ну здравствуй, лесная дикарка. С чем пожаловала? Может, раздумала все-таки играть в молчанку?

Женька в ответ отрицательно покачала головой.

— В чем бы другом ты так проявляла свое упрямство, — фыркнул он, поднимаясь и подходя к ней.

— Это не упрямство, Влад, — тихо сказала Женька, не отводя взгляда от его глаз, глядящих на нее сверху вниз, так как он подошел почти вплотную. Настолько близко, так что снова Женькиных ноздрей коснулся хорошо знакомый аромат его одеколона. — Эти деньги нужны мне больше, чем кому бы то ни было. Ты даже не представляешь себе как. Но если я тебе все расскажу, мне еще долго придется убеждать тебя в этом. И неизвестно, удастся ли убедить. Ты можешь не понять.

— Что, выгляжу настолько тупым? — поинтересовался он.

— Нет, конечно. Просто ты другой. Ты… жесткий, — нашла она подходящее слово.

— Ну а ты, значит, мягкая? Причем настолько, что ради денег даже готова провести ночь с посторонним мужиком? Надо же, какая жертвенность! Ну что ж, пошли! Возведу тебя на алтарь, раз тебе непременно нужно изображать из себя мученицу.

Он ухватил ее за руку и повел за собой. Комната, в которую они пришли, оказалась спальней с тремя стрельчатыми окнами, всю центральную часть которой занимала кровать.

— Вот и место действия. — Влад подтолкнул Женьку к кровати, а сам подошел к встроенному в стену бару. — Налить тебе чего-нибудь?

— Нет, спасибо, — ответила Женька, чувствуя, что ее начинает трясти мелкой дрожью.

— Ну как хочешь. — Он взял из стойки хрустальный стакан, наполнил его до половины какой-то янтарной жидкостью и устроился с ним в кресле, глядя на Женьку. — Что стоим? Ты пока давай раздевайся! Не в шахматы же мы с тобой сюда играть пришли.

— Влад… — начала было она, но ее голос оборвался. Происходящее все больше напоминало какой-то кошмарный сон.

— Что? — Он смотрел на нее выжидающе и с любопытством.

— Нет, ничего, — пробормотала Женька, решившись и скидывая с себя свитер. Он это делает специально, поняла она. Добивается, чтобы она не выдержала. И выбрал наиболее эффективный способ сломить ее. Но он не знал о маленьком мальчике с печальными глазами, ради которого Женька пришла сюда. Заставляя себя забыть по мере возможности о том, где она находится, и о том, что за ней пристально наблюдают мужские глаза, Женька скинула с себя джинсы и майку. Но, оставшись лишь в нижнем белье из простенького эластичного белого трикотажа, она замерла, не в силах продолжать дальше.

А Влад все смотрел на нее, потягивая из стакана дорогой виски. Женька как никогда раньше напоминала ему сейчас дикого зверька. Напуганного, но тем не менее очень хорошенького, прелестного зверька. Хорошо сложенная, вся подтянутая, с диким взглядом выразительных глаз. От его внимания не ускользнуло, что она дрожит. И уж наверняка не от холода — в его комфортабельном доме такого просто не могло случиться. Игра, подумал он, начинает заходить слишком далеко. Пора остановиться, дать ей эти несчастные деньги и сказать Корнею, чтобы отвез ее куда ей вздумается. Даже если к матери — что ж, в конце концов она имеет на это право. А он, возможно, знает далеко не все об их отношениях… Но, глядя на Женьку, он не мог заставить себя отпустить ее. Она манила его, как манит ребенка новая, только что купленная и еще не распакованная игрушка, какой у него до этого еще не было. Он покривил душой, сказав Корнею, что Женька ему не нужна. Он предпочел бы не связываться с нею, приказав себе забыть дорогу в «Лесное озеро». Но он часто думал о ней. Она очаровывала его своей естественностью, своей прямотой. Не было в ней ни кокетства, ни хорошо продуманных и заранее отрепетированных жестов и фраз. Невольно он сравнил ее с женой, живущей сейчас в их доме на юге Италии. С Элкой, безупречным манекеном, всю жизнь только и заботящимся о том, чтобы идеально выглядеть в глазах других. Как истинный ценитель красоты, Влад мог любоваться ею до сих пор, но лишь на определенном расстоянии или недолгий срок, потому что перестал выносить ее меньше чем через год после свадьбы. Теперь Элка была для него не более чем его собственностью, которую он, по сути, просто купил, как покупают, к примеру, бриллианты. Или нет, подумал он, невольно усмехнувшись, ее ценность далеко не так вечна и весьма спорна. А вот Женька… Что в ней есть такого? Гордость? Несомненно. Достаточно посмотреть, с каким достоинством она терпит все его нападки. Но и что-то еще… Влад попытался подыскать нужное слово. И нашел! Благородство! Вот что трудно рассмотреть за ее дикой внешностью, но невозможно не почувствовать.

— Влад… — устав стоять, тихо окликнула его Женька.

— Что? — отвлекаясь от своих мыслей, отозвался он. И добавил, словно какой-то бес его подначивал: — Я вообще-то жду, когда ты наконец разденешься. Полностью.

Ее напряженное лицо с плотно сжатыми губами побледнело. Но она поднесла руки к застежкам лифчика. Купленного наверняка на базаре, отметил Влад. Отметил потому, что Элка сочла бы для себя оскорблением носить такой — она покупала себе комплекты белья в бутиках, привередливо выбирая, изводя продавцов и не глядя на цены.

А Женька скинула лифчик и опять замерла, пытаясь прикрыть рукой почти детскую грудь. В глазах у нее уже светилась мольба. Отставив в сторону стакан, Влад поднялся и подошел к ней. Приподнял ее лицо за подбородок, желая еще раз заглянуть в эти глаза, только теперь с близкого расстояния… А в следующую минуту он уже целовал ее холодные губы, чувствуя, как они оттаивают и разжимаются. Он и сам не смог бы понять, как это случилось, даже если у него сейчас было бы время и желание задумываться над этим. Но не было ни того, ни другого. Все мысли, все чувства вдруг разом сошлись на одной только Женьке. Он обнял ее, пытаясь унять ее дрожь, и целовал, целовал, едва не сходя с ума. И она как будто отвечала ему, неумело, робко. Не помня как, они оба оказались в постели. И тут он вдруг понял…

— Женька, — сказал он неузнаваемо охрипшим голосом. — У тебя что, никогда в жизни ничего такого еще… не было?

— Нет, — просто ответила она.

Хотя он и сам уже знал ответ, мог бы и не спрашивать. Сделав над собой невероятное усилие, он отстранился от нее:

— Уходи. Уходи быстрее.

Но она как будто не поняла. Подалась вперед, ее ладонь легла ему на плечо. Его передернуло от этого прикосновения — сказывались долгие дни воздержания, когда он был занят только делами, почти забыв обо всем остальном.

— Да убирайся же ты, — выдохнул он, но Женька опять словно этого и не услышала. —  Черт! — последнее восклицание вырвалось у него, когда он невзначай ощутил прикосновение ее груди. Не в силах больше сдерживаться, он навалился на нее всем своим весом и, злой, как зверь, принялся удовлетворять свой животный инстинкт, совсем не заботясь при этом о ней. Она не издала ни звука. Лишь когда пытка стала невыносимой, вцепилась зубами ему в плечо, словно заразившись его безумием. Когда он отстранился от нее, получив все, что хотел (или не хотел?), на плече образовался кровоподтек. Но он лишь как-то отрешенно отметил это, словно это его вовсе не касалось. Отвернувшись, сел, дотянулся до сигарет, прикурил от аляповатой золотой зажигалки. И лишь после нескольких затяжек выдохнул, по-прежнему не оборачиваясь к Женьке:

— Дура! Говорил же тебе: уходи!

— Деньги, — глухо выговорила Женька, тоже садясь, хотя и с трудом, и натягивая одеяло до самого подбородка. — Ты дашь мне их?

— Да я бы и так дал, — вытащив из прикроватной тумбочки пачку, он кинул ее поверх одеяла. — Здесь три тысячи, в рублях по курсу.

— Спасибо, — кивнула Женька, не торопясь их брать. А потом, набравшись решимости, выпалила: — Это подождет. А пока скажи, в этой твоей будке есть какой-нибудь умывальник?

Он усмехнулся. Она не видела его лица, но заметила, как дрогнула спина с оставшимся шрамом от пули. А потом указал ей рукой на почти сливающуюся со стеной дверь:

— Если что-то потребуется, ищи в шкафчиках, не стесняйся. Кран открывается вверх-вниз, регулируется вправо-влево, температура воды высвечивается на индикаторе. Ну а с остальным, я думаю, сама разберешься. Полотенца абсолютно чистые.

Услышав две последние фразы, Женька поняла, что он тоже помнит. Очень хорошо помнит их дни в ее маленьком домике. И на душе сразу стало теплее. Торопливо нашарив рукой свое белье, она вылезла из кровати и открыла указанную дверь. Свет при этом загорелся сам, и у Женьки создалось впечатление, что она попала в какую-то сказочную пещеру. Источников света было много. Небольшие, вмонтированные в облицовку, они были рассредоточены по стенам и потолку, как звезды по небесному своду. Само же помещение было гораздо просторнее Женькиной большой комнаты, а возможно, превосходило по площади и весь домик целиком. Потолок и стены были облицованы камнем с прожилками, указывающими на его натуральность, а эллипсовидные шкафчики с золочеными ручками выделялись из стены лишь рельефом, сливаясь с ней по цвету и фактуре. По обеим сторонам от них шли высокие зеркала. У другой стены, выдаваясь почти до середины комнаты, стояла огромная причудливая ванна с массивными золочеными кранами. Покосившись в сторону этого монстра, Женька подошла к душу. После всего, что произошло, желание искупаться было почти непреодолимым. А кроме того, Женьке не хотелось, чтобы Туман что-то почувствовал и понял. Он и так, увидев Женьку, заподозрит, что с ней что-то произошло. И будет заглядывать ей в глаза с тревожным немым вопросом. А у Женьки при одной только мысли об этом кровь уже приливала к лицу.

Когда она не без сожаления выключила хлесткий горячий душ, совсем не похожий на чуть живую струйку у нее дома, то поняла, что в шкафчиках порыться все же придется, в поисках клочка ваты или чего-то еще. Кровотечение все еще продолжалось, и все болело внутри. Подойдя к шкафчику, она увидела мельком свое отражение в зеркале и обнаружила, что и на плечах, там, где Влад схватил ее своими стальными руками, образовались синяки.

«В чем в чем, а в деликатности его точно не упрекнешь, — подумала Женька, отворачиваясь от зеркала. — Хотя жаловаться тебе не на что, он давал тебе шанс уйти».

Осмотрев второй по счету шкафчик, Женька нашла то, что ей было нужно, но что она совсем не ожидала здесь увидеть — нераспечатанную пачку женских прокладок. Она решилась вытащить одну. Быть может, подумала она, Влад именно на это и намекал ей, говоря про шкафчики. Воистину, все, что касалось житейских мелочей, было у него предусмотрено полностью. Но Женьку невольно кольнула мысль о тех женщинах, что бывали здесь до нее и не раз побывают после.

Когда, накинув на плечи поверх белья полотенце, она вышла из ванной, Влад был уже одет и, судя по влажным волосам, тоже успел где-то принять душ.

— У тебя есть что-нибудь, чтобы волосы высушить? — стараясь не встречаться с ним глазами, спросила Женька.

— «Что-нибудь» называется «фен», — сказал он, вытаскивая упомянутый предмет. — А ты что, куда-то спешишь?

— Да, — кивнула она. — Мне надо быть на месте, должны приехать постояльцы. И потом, у меня собаки дома одни.

Она не сочла нужным уточнять, что постояльцев ждет только завтра вечером.

— Ладно, — словно бы нехотя согласился он. — Я отвезу тебя.

— Нет! — выдохнула она едва ли не с испугом. — Не надо, я сама.

— Что, пешком пойдешь? — спросил он, забирая у нее из рук фен, которым, как он понял, она не умеет пользоваться, и помогая ей уложить волосы. — Не валяй дурака. Если моя кандидатура тебя не устраивает, то пусть это будет Корней.

Она промолчала. Ей неловко было сейчас встречаться с Корнеем, но пригородные автобусы в это время вряд ли уже ходят, так что отказываться было не в ее интересах. Да и не примет Влад никакого отказа, она уже знала это по опыту. А он все колдовал с феном над ее волосами, бережно разбирая волнистые пряди, такие мягкие на ощупь, но такие непослушные.

«Как и ее характер», — подумал он. Возникло желание обнять ее и зарыться в эти шелковые локоны лицом, но Влад подавил его на корню, зная, что не должен себе этого позволять. Окончательно высушив волосы, он дал Женьке возможность полностью одеться и, встретив отчаянный отпор в своей попытке накормить ее ужином, набрал на мобильнике номер Корнея. Дождавшись ответа, сказал только одно слово:

— Зайди.

Вскоре за дверью послышался топот, потом какое-то царапанье, и вместо Корнея в комнату ввалился огромный сенбернар. Он был, пожалуй, даже больше Тумана, во всяком случае, массивнее, но, глядя на его морду, просто невозможно было испугаться. Он бросился к Владу, виляя хвостом.

— Шарик! — Влад склонился к собаке. — А ты что такой сырой весь? С Корнеем гулял?

— Кристя с детьми брали его с собой на лыжедром, привезли недавно, — холодно доложил появившийся на пороге Корней. — У вас будут какие-нибудь приказания, шеф?

— Брось ерничать, Корней, — сухо одернул Влад. — Отвези, пожалуйста, Женьку.

Лишь в машине, сидя рядом с Корнеем, Женька отважилась попросить:

— Корней, ты не мог бы…

— Все, что хочешь, Жень, — ответил он совсем не так, как отвечал перед этим Владу.

— Давай вначале заедем на Излучинскую улицу, а потом уже ты меня отвезешь домой.

Он молча кивнул и развернул машину. Когда они остановились у названного Женькой дома, она выскользнула из салона, зажимая в кармане заветную пачку. Отыскала в темном подъезде Алину квартиру, позвонила. Аля открыла почти сразу — очевидно, даже еще и не собиралась ложиться спать.

— Аля, — едва переступив порог, Женька сунула ей в руки полученную от Влада пачку. — Вот, держи. Здесь вам хватит на все. И забудь о том, что я их тебе когда-то давала.

— Женечка… — Увидев деньги, Аля схватилась за сердце. — Господи, да откуда они у тебя?

— Неважно, Аль. Никто не бросится их искать и никогда про них не спросит. Только спрячь их на этот раз получше. — И, видя, что Аля снова находится на грани истерики, но не имея ни малейшего желания ее сейчас утешать, добавила: — Ну я пойду. Меня ждут. Счастливо вам с Денечкой съездить.

Не дожидаясь, пока Аля хоть как-то среагирует на ее слова, Женька выскочила на площадку и сама захлопнула за собой дверь.

Вернувшись, Корней сразу отыскал Влада в его кабинете.

— Ну что ты узнал? — спросил тот, едва он вошел.

— Многое, — процедил Корней. — Прежде всего адрес, по которому мы заехали передать твои баксы. Потом — причину, по которой они были нужны. На обратном пути я поднялся и позвонил в ту же квартиру, якобы ошибся домом, и сумел разговорить хозяйку. Так вот, завтра они с сыном уезжают, чтобы сделать ему операцию на сердце, вставить какой-то там клапан. Теперь тебе понятно, на что Женька просила у тебя деньги? Ребенку на операцию! А познакомились они с этой женщиной в самом «Лесном озере», она там тоже, оказывается, работает, горничной. Ну а теперь самое главное: насколько я успел понять, на Женьке живого места не осталось после твоей с ней «беседы». И скажу как мужик мужику: ну и скотина же ты!

— Полегче на поворотах! — одернул его Влад. А потом добавил тихо, сквозь зубы: — Сам знаю!

8

Утром Женька встала по будильнику, в шесть часов. С вечера снова падал снег, и необходимо было подчистить дорожки. Накормив собак, она включила в парке свет, взяла лопату и принялась за центральную дорогу. Слой снега был тонкий, и работать было бы легко, если бы у Женьки не возникало чувства, словно накануне она побывала в аварии. Болели и плечи, и бедра, и поясница, и низ живота, и даже почему-то ребра. Но тем не менее она продвигалась вперед. Где-то в восьмом часу она услышала, как за холмами снова завелись бензопилы. Остановившись, Женька посмотрела в ту сторону полными боли глазами. Сегодня, подумала она, надо во что бы то ни стало сходить на вырубку снова. И пусть после ее последнего визита пробраться туда будет еще сложнее, чем прежде, — все равно, надо что-то делать, противостоять этому кошмару любой ценой.

В одиннадцатом часу Женька добралась до самого особняка. Она уже заканчивала расчищать двор, как вдруг заметила, что Туман замер и настороженно к чему-то прислушивается. Не зная, кто бы это мог быть, Женька подозвала овчарку к себе и на всякий случай покрепче ухватила за ошейник. Но тут вдруг Тяпа, от которого Женька такого вовсе не ожидала, припустил по дороге навстречу неведомому гостю. Он еще не успел скрыться из глаз в том месте, где дорога плавно изгибалась, как из-за этого поворота, из-за заснеженных кустов, показался Влад.

— Ну конечно же, — не удержавшись от улыбки, сказала ему Женька вместо приветствия, когда он подошел ближе, держа продолжающего восторгаться встречей Тяпу на руках. — Мне бы стоило сразу догадаться, кто идет, по Тяпиной реакции.

— Привет, — поздоровался он, опуская Тяпу на землю, поскольку тот все время норовил лизнуть его в лицо. — Ну, и где твои гости, к которым ты так вчера торопилась?

— Приедут сегодня, — нимало не смущаясь, ответила Женька.

— Понятно, — кивнул он. — Мне бы стоило вчера уточнить эту маленькую деталь.

— Это бы ничего не изменило, — честно сказала Женька. — Мне надо было уехать.

— А из-за чего больше, если не секрет, — из-за того, что нужно было отдать деньги, или просто не терпелось избавиться от моего общества?

— Ты уже все знаешь про деньги, — поняла Женька. И добавила разочарованно: — А я бы не подумала, что Корней такой стукач.

— Он не стукач, он просто на меня работает. А вот ты — дурочка, каких еще поискать. К чему было напускать такую таинственность, к чему было ожесточать меня своим ослиным упрямством? Всего-то и нужно было все мне рассказать. Может, я и жесткий, но еще не такая сволочь, чтобы отказать в помощи больному ребенку. И с тобой никогда бы не случилось того, что случилось вчера.

При упоминании об этом Женька зарделась, опустив глаза. Но все же нашла в себе силы признаться:

— Я не жалею о случившемся.

— Зато я жалею. — Он притянул ее к себе и обнял. — Ты прости меня за вчерашнее. Иногда я становлюсь таким, что сам себе потом противен.

— Ерунда, — ответила Женька. — Не бери в голову.

Повинуясь обнимающей ее руке, она ненадолго приникла к Владу щекой, ощущая мягкость его светлого шерстяного свитера, наверное, очень теплого, поскольку зимнюю кожаную куртку он при выходе из машины лишь набросил, не застегивая.

— А ты как сюда попал-то? — спохватилась Женька, вспомнив про машину. — Ворота ведь закрыты. Через забор?

— А что я, по-твоему, не умею? — улыбнулся он. Потом спросил: — Ты тут все или еще что-то осталось? Я бы хотел, чтобы ты мне открыла ворота. Или тебе вначале помочь?

— Что ты! — испугалась Женька. — Остались сущие пустяки. Они не стоят того, чтобы ты меня из-за них так шокировал.

Она и в самом деле отказывалась сегодня его узнавать. Он был каким-то другим. Более человечным, что ли? Спустившимся ненадолго со своих каменных высот на грешную землю.

— Ну тогда пойдем, — сказал он.

Когда они подошли к машине, Влад прежде всего открыл правую переднюю дверцу, протянув руку к пассажирскому сиденью.

— Это тебе, — услышала Женька, глядя то на него, то на огромный букет восхитительных роз. — Не стал их брать с собой, не зная, где тебя искать, — побоялся, что замерзнут.

— Спасибо, — прошептала она, принимая цветы. — Я еще никогда в жизни таких не видела.

— Да ты много чего в жизни не видела. — Он приобнял ее, смягчая этим впечатление от своих слов. — А теперь возьми, пожалуйста, Тяпу, а то я боюсь, как бы он не попал мне под колеса.

— Тяпа! — окликнула Женька. И чтобы управиться побыстрее, поскольку опасалась на морозе за цветы, сама пошла за ним, что-то разнюхивающим у кустов по ту сторону дороги. Она уже подхватила его одной рукой и начала выпрямляться, как вдруг заметила за кустами какое-то движение. Кусты были заснежены, и через них мало что можно было разглядеть, но двое мужчин, поднимающихся от озера к дороге, мелькнули в просвете, заставив Женьку вздрогнуть. Один был ей незнаком, но второго она узнала сразу и без труда — это был бригадир лесорубов, с которым ей довелось столкнуться еще при первом появлении колонны в лесу. Сразу сообразив, зачем они могут сюда наведаться, Женька настолько растерялась, что даже забыла про Тумана, прогуливающегося где-то возле открытых ворот. А мужики тем временем обогнули кусты. Судя по их хмурым лицам, Женьку ожидал вовсе не простой разговор с ними, уклониться от которого она вряд ли сможет. Но вдруг на лице бригадира мелькнуло удивление, и он спросил вполголоса, обращаясь к своему спутнику:

— Это что, загоровская машина? Какими судьбами ее сюда занесло?

— Вот уж не знаю, — ответил второй.

Тут Туман заметил посторонних и направился к ним от ворот, глухо рыча. Еще не успевший сесть за руль Влад перехватил и удержал его за ошейник. Туман рванулся и залаял, но Влад держал его крепко.

— Тише, Туманыч, тише. — Свободной рукой Влад погладил собаку, а потом обратился к мужикам, замершим то ли от испуга, то ли от неожиданности: — Осторожнее надо подходить к частной охраняемой территории, господа!

— Да мы и так… — начал было бригадир, потом спохватился: — Здравствуйте, Владлен Валентинович. Вот ходим со следователем, высматриваем следы того, кто мог орудовать на вырубке.

— Что-то уж больно далеко вы зашли, — заметил Влад.

— Шли по тропинке, идущей вдоль гребней холмов, — ответил следователь. — И в связи с этим хотели бы поговорить с вашей спутницей. — Он внимательно посмотрел на Женьку, отчего ей стало совсем не по себе.

Но тут Влад неожиданно и решительно вступился за нее:

— Оставьте ее в покое, капитан, она здесь совершено ни при чем. Никому не возбраняется прокладывать в лесу тропинку, особенно если человек живет здесь уже несколько лет и имеет собак, которым необходимо двигаться. Ну а кто еще может пользоваться этой тропинкой — это уже вопрос не к ней, а к вам.

— А вы здесь живете одна? — все-таки обратился к Женьке следователь.

— Постоянно — одна, — ответила Женька, которой заступничество Влада вернуло утраченное было присутствие духа.

— А посторонних в последнее время на гряде не замечали? — поинтересовался следователь.

— Да вроде иногда там появляются рабочие, — пожала плечами Женька. — Но я к ним близко не подхожу и не рассматриваю, а сразу стараюсь уйти подальше, поскольку мой пес не любит чужих.

— Да, это я заметил. — Следователь скользнул взглядом по Туману, а с него невольно перевел глаза на до сих пор не отпустившего ошейник Влада.

— Надеюсь, это все, капитан? — холодно поинтересовался Влад, от внимания которого не ускользнули брошенные следователем взгляды.

Неизвестно, чем бы закончился этот разговор, окажись сегодня Женька одна, тем более что бригадир, как она заметила, узнал ее. Но рядом с ней стоял человек, одно присутствие которого защищало ее от излишнего внимания, как скала защищает от холодного ветра.

— Все, — вынужден был признать следователь.

После их ухода Женька улыбнулась Владу, прижимая к себе одной рукой Тяпу, а другой — розы:

— Ну, ты подъезжай, а я побежала, пока цветы и в самом деле не замерзли. — И не успел он ей еще ничего ответить, как она устремилась к крыльцу, увлекая за собой Тумана.

Она еще не успела поставить в вазу цветы, первый подаренный в жизни букет, если не считать хризантем, врученных ей дедушкой на десятилетие, как Влад уже вошел в комнату с какой-то большой коробкой.

— Что ты еще придумал? — спросила Женька.

— Вот уж где, а в твоем доме ничего придумывать не надо, — ответил он. — В какой угол ни посмотри, в каждом чего-то не хватает.

— По этому поводу я тебе, кажется, уже говорила… — начала Женька.

— Раз уже говорила, значит, теперь помолчи, — остановил он ее, открывая коробку и вытаскивая оттуда новенький телевизор. — Подумай лучше, куда это поставить. Присоединим видяшку, и будешь смотреть все, что твоей душе угодно, если по самому телику ничего не найдешь.

— Влад, ты пойми меня, пожалуйста, — сказала Женька уже мирно. — Я живу как могу и вполне довольствуюсь тем, что имею. И мне не нужно никаких подаяний.

— А это и не подаяние, это подарок. — Он поставил телевизор на тумбочку. — Попытайся уловить разницу, дикарка. И кстати… — он принес антенну и принялся подсоединять ее, — ты всегда так реагируешь на появление незнакомых людей? Ты ведь сейчас была не на шутку напугана приходом этих двоих.

— Всегда, — кивнула Женька, удивленная и обеспокоенная его проницательностью. — Кто их знает, что у них на уме и зачем их сюда занесло? Поэтому я и стараюсь быть готовой к возможным неприятностям. Туман у меня, конечно, хороший защитник, но ведь и он может пострадать. И если честно, то я даже больше боюсь за него, чем за себя.

Влад задержал на ней внимательный взгляд и проговорил, возвращаясь к своему занятию:

— Ты не уходи пока гулять далеко от дома, а то и в самом деле как бы чего-нибудь не случилось. Где-то здесь околачиваются весьма сомнительные личности, которых мужики пытаются, но пока не могут поймать.

— Попытаюсь. — Женька передернула плечами, ощутив нехороший холодок где-то внутри; Влад, сам того не зная, затронул слишком волнующую тему. — А ты, кстати, откуда знаешь тех двоих, что приходили?

— Ты спроси лучше, кого я в нашем городе только не знаю. — Взяв пульт, Влад попытался настроить телеканалы. — Ведь у меня целая сеть торгово-промышленных предприятий, так что приходится общаться едва ли не с половиной трудоспособного населения. — Он мог бы рассказать ей о проблемах, возникших у него на вырубке, но ему не хотелось касаться этой темы. В отличие от своего отца, работающего с оглядкой и не так масштабно, Влад вел дела по-крупному и с изрядной долей риска. Лично не преступая закон, но не раз решаясь пересекать дорогу тем, кто этим был грешен, в результате чего не в первый раз сталкивался с неприятностями подобного свойства, когда менее удачливые конкуренты изо всех сил старались усложнить ему жизнь. И очередная проблема, которая в конце концов должна будет разрешиться, так же, как и все предыдущие, не стоила того, чтобы говорить о ней с Женькой. Женьку стоило лишь предостеречь, что он и сделал, уверенный в том, что она, дикий зверек, прислушается к его совету. Настроив несколько каналов, он подозвал ее поближе: — Ну вот, теперь давай научу тебя пользоваться всем этим набором. Это несложно, все кнопки подписаны. Английский-то в школе изучала?

Он принялся объяснять ей, что к чему. Она слушала внимательно, стараясь не показаться ему человеком из совсем уж каменного века — ведь подобную технику она видела впервые в жизни, и все ей здесь было ново. Но неожиданно Влад прервал свои объяснения — просто вдруг приник губами к Женькиному виску, потом скользнул вдоль щеки к губам, осторожно приподняв ее лицо рукой. Женька вся внутренне сжалась, опасаясь повторения вчерашней пытки, которая сегодня наверняка стала бы еще мучительнее. Но так же неожиданно он отстранился от нее, снова переключая свое внимание на пульт:

— Так, что-то мы с тобой немного отвлеклись от темы…

Женька лишь молча кивнула в ответ. Ощущение поцелуя все еще оставалось на губах, вызывая теперь трепетное волнение. Это нельзя было сравнить даже с тем, что она испытывала много лет назад, на самых первых в ее жизни свиданиях. И ей уже с трудом верилось, что когда-то она едва переносила присутствие Влада в этой самой комнате.

— Жень, ты меня слушаешь или нет? — окликнул он ее.

— Нет, — честно призналась она. — Прости, задумалась. И вообще было бы лучше, если бы ты все расписал мне на бумаге. Так и надежнее, и мне было бы легче, чем запоминать все сразу.

— Ладно, — согласился он. — В документах нет перевода, но я найду и привезу тебе завтра подробную инструкцию на русском языке.

— Ты что, и завтра приедешь? — не удержалась от вопроса Женька.

— А ты этого не хочешь? — поинтересовался он.

— Хочу, — не стала отрицать она. — Но завтра здесь будут постояльцы. Мало ли, кто-то из них вдруг увидит и узнает тебя.

— Ну и что с того? — пожал плечами он.

— Но ведь, насколько мне известно, ты же женат, — осторожно заметила Женька.

— Вон ты о чем, — усмехнулся он. — Ну на этот счет можешь не беспокоиться. Во-первых, моя жена, как перелетная птица, зимние месяцы проводит не севернее Италии. А во‑вторых, я не из тех, кто признает в семье равноправие супругов, и даже будь она здесь, я не позволил бы ей комментировать мои поступки.

— Даже так?.. Впрочем, это в твоем стиле, — признала Женька. — Ну а твоей жене остается только посочувствовать. Не хотела бы я оказаться на ее месте.

— Каждому свое, Жень. Она тоже никогда в жизни не согласилась бы поменяться с тобой местами. На этот счет еще древние говорили, что, давая что-нибудь одной рукой, боги в то же время что-то забирают другой. Элка хотела безбедной обеспеченной жизни, и она ее получила сполна. Ну а что к этому прилагается из отрицательных моментов и что представляю собой я сам — это она должна была прекрасно понимать еще до свадьбы, однако это ее не смутило, как видишь. В отличие от тебя она, наверное, и в тринадцать лет не была такой наивной, как ты в свои двадцать три, и четко знала, что ей нужно от жизни в первую очередь.

— В тринадцать?! Так сколько же ей сейчас? — ахнула Женька.

— Двадцать два. Педофилией я не страдаю, а про возраст сказал исключительно для сравнения. У нее с ранних лет была уже такая хватка, какой не было и никогда не будет у тебя. По сути, ты совсем дитя рядом с ней, хотя вы фактически ровесницы.

— А откуда тебе известен мой возраст? — спохватилась Женька. — Впрочем…

— Нет, в твой паспорт я не заглядывал, — понял он ее мысль. — Даже если бы мне удалось его найти, из него можно было извлечь лишь общие сведения, а мне хотелось знать о тебе немного больше. Например, почему бывшая отличница Павлова Женя бросила школу и стала работать дворником в этой глуши.

— Ты мог бы спросить об этом и у меня, — после паузы сухо ответила Женька.

— Спросить-то мог, вот только вряд ли дождался бы ответа. — Он обнял ее. — Не обижайся, Жень. Я не копался в твоей жизни, а лишь узнал некоторые общедоступные подробности. Не люблю неразрешенных загадок, а между тем ты при нашем знакомстве стала для меня одной из них.

— Ну и что ты еще узнал? — мрачно поинтересовалась Женька.

— Не больше того, что известно тебе самой, за исключением разве что нынешнего положения твоей драгоценной семейки. Рассказать?

— Нет, — резко ответила Женька, отвернувшись и не удержавшись от глубокого вздоха.

— Жень, ну ладно тебе. — Влад склонился к ней, так что она ощутила его дыхание на своей шее. — Поверь, если бы я знал, что ты так болезненно отреагируешь на мой к тебе интерес, я не стал бы так поступать.

— Да в самом деле, — она обернулась к нему, но не подняла глаз, с преувеличенным вниманием разглядывая крупные петли на его светлом свитере ручной вязки, — что теперь об этом говорить… — «И портить самой себе драгоценные секунды мимолетного счастья», — мысленно добавила она.

— Значит, мир? — Он привлек ее к себе, так что ее щека снова оказалась на мягкой светлой шерсти. — Ну слава богу! Знаешь, кто ты? Помесь лесной кошки с диким ежиком.

— Ну и ну! — усмехнулась она, подняв голову так, чтобы видеть его лицо, но не отрываясь при этом от свитера. — Такому роскошному сочетанию любой мутант, наверное, позавидует.

— Я старался. — Он улыбнулся, отчего вдруг его глаза перестали казаться отлитыми из стали. — Женька ты, Женька…

Они провели вместе еще около двух часов. Сидели и болтали, и целовались иногда, а потом пили Женькин чай из липы и таволги с привезенным Владом тортом и снова сидели на диване в обнимку.

— Завтра я приеду, — пообещал он, когда пришла пора расставаться.

— Если не приедешь, я пойму, — сказала Женька. А про себя подумала, что, даже все понимая, переживать его отсутствие будет не менее тяжело.

Проводив взглядом машину Влада, Женька долго оставалась у окна, перебирая в памяти моменты их свидания. Она вернулась в реальный мир лишь тогда, когда в оставленные открытыми ворота проехало такси, доставившее в особняк призванную заменить Алю горничную. Встрепенувшись, Женька оделась и тоже направилась к особняку — дочистить оставшийся снег, пока вслед за горничной не нагрянули гости. Весна приближалась, и день заметно прибавился — время было уже вечернее, несмотря на то что было еще светло.

Успев покончить со снегом до приезда гостей, Женька вернулась домой, где не так давно предавалась мечтам. Но с наступлением вечера мысли ее потекли уже по иному руслу, и она принялась собирать себе сумку в ночную дорогу. Она не была на вырубке всего одну ночь, но ей было жаль и этого упущенного времени, и тревога охватывала ее каждый раз, как только она пыталась представить себе произошедшие там за это время разрушительные изменения. Опустошение все ближе подступало к той черте, за которой начинались не просто деревья, а Женькины друзья.

Подстегиваемая все нарастающей тревогой, Женька собралась гораздо раньше, чем было нужно. Осознав, что с выходом придется подождать, она отнесла сумку в прихожую, а сама вернулась в комнату. Теперь она не знала, чем себя занять, а это было хуже всего, потому что в подобной бездеятельности еще больше усиливалось волнение, борьба с которым и без того была безуспешной. О чем бы она сейчас ни думала — о том ли, что ей предстоит в лесу, или о том, что было совсем недавно в этой самой комнате, — сердце билось одинаково быстро, и она физически ощущала, как истощает ее это нервное напряжение, то тревожное, то радостное. А между тем силы ей были просто необходимы. Много сил и ясная голова. Сделав круг по комнате, Женька остановилась перед своей новой аппаратурой. Ее вид ассоциировался у Женьки с образом уехавшего Влада, и в первую очередь именно потому эти предметы были дороги ей. И лишь гораздо позже, чувствуя, что еще немного — и она вся изведется от обилия выпавших на ее долю потрясений, Женька догадалась включить телевизор. Комната наполнилась мягким светом и звуками, словно кадры из чужой жизни пришли в гости в одинокий Женькин дом. Это было давно забытое ощущение, ведь телевизора, даже черно-белого, у нее не было уже больше трех лет. Теперь она попыталась сосредоточиться на том, что видела на плоском и широком цветном экране. Но почти сразу отвела от него глаза, с какой-то затаенной радостью подумав, что и ее жизнь в последнее время стоит того, чтобы о ней можно было рассказать, если бы было кому. Ведь в ее жизни теперь было то, чего ей так недоставало долгие одинокие годы, — любовь. Теперь Женька твердо могла сказать, что она влюблена, влюблена почти до безумия.

«Ты только слишком-то не входи во вкус, — тут же мысленно одернула она себя. — И не забывай, что если любовь у тебя и есть, то только твоя собственная. А Влад… Сколько еще раз он приедет к тебе, прежде чем ты ему наскучишь? Один раз? Пять? Десять? Как бы то ни было, а в любом случае это ненадолго. Хотя бы потому, что близится весна, а это значит, что его жена-красавица скоро вернется из теплых краев. И что бы он там о ней ни говорил, а уж тогда у него с тобой точно все будет кончено. Останутся лишь воспоминания, которые ты будешь перебирать год за годом, словно сокровища… Да, но пока-то у меня все есть и в реальной жизни! — подумала она, счастливо рассмеявшись от этой мысли, так что лежащий перед диваном Туман вскинул на нее удивленный взгляд. — Хотя бы еще один день мне точно гарантирован, потому что Влад сам обещал мне его, уезжая сегодня».

Все еще пребывая в таком настроении, Женька дождалась наконец нужного часа и, выгуляв перед уходом собак, отправилась со своей сумкой к воротам. От особняка, как обычно, доносился шум веселящихся гостей, но это не помешало Женьке различить отдаленные звуки из-за холма. Достаточно резкие для того, чтобы перекрывать большое расстояние, они, помимо этого, воспринимались ею слишком болезненно, и она не могла их не замечать, даже если бы хотела этого. Вся Женькина радость, которую она еще испытывала, выходя из дома, исчезла при мысли о лесе, как сорванная ветром осенняя паутина. Женька перешла дорогу и стала спускаться к озеру, не сводя глаз с далекого зарева за холмами. Пока лесорубы еще работали, но, успев хорошо изучить их график, она знала, что скоро зарево померкнет, сменившись более скупым ночным освещением, а к тому времени, как она доберется до вырубки, уставшие мужики будут уже крепко спать в своем вагончике. Все, за исключением сторожа.

Женька вышла к озеру, и морозное дыхание, всегда сохранявшееся над ледяной поверхностью, донесло до нее от холмов тонкий аромат горящих еловых дров — мужики топили перед сном в своем вагончике печку. Аромат был восхитительным, он очень нравился Женьке. Летом, уходя после уборки парка в лес, подальше от пробуждающихся, многочисленных в это время года постояльцев, она нередко разводила костер, собирая еловый валежник не в последнюю очередь для того, чтобы ощутить этот тонкий, ни с чем не сравнимый запах. Но сейчас сознание того, что в огне сгорают безжалостно уничтоженные деревья, отравляло в Женькином восприятии этот аромат порцией горького яда. Сдерживая дыхание, она отвернулась от озера и стала подниматься на холм.

— Здравствуйте, мои лапушки, — прошептала она, приближаясь к соснам, которые, вопреки своему обыкновению, не спали этой зимой, лишившись покоя с первыми звуками бензопилы. — Я снова иду на вырубку.

Она замолчала, ожидая, как обычно что-то почувствовать в ответ. Но ответом ей стала полная тишина. Ни шелеста игл или снега, ни скрипа стволов, ни движения каких-либо эмоций — ничего! Женька замерла от неожиданности, как будто натолкнувшись на стену, и растерянно оглядела своих любимиц:

— Хорошие мои, да что случилось?! Чем вдруг я провинилась перед вами? Своими отношениями с Владом? Но он не заставит меня забыть о вас, нет! Я уже научена горьким опытом, да и знаю, что у нас с ним все ненадолго, в то время как с вами вместе я жила и буду жить. Неужели вы будете столь жестоки, что не простите мне этого зыбкого счастья? Не отторгайте меня, я прошу вас!

Она снова затихла, вслушиваясь, всматриваясь, пытаясь ощутить то дружеское присутствие, которое ощущала всегда, оказываясь среди своих деревьев… А вместо этого внезапно начала испытывать необъяснимый, почти животный страх. Страх окружил ее, давящим холодом навис сверху, застыл прямо за спиной, шевеля волосы на затылке. Женька в ужасе оглянулась, но он не отступил, повторяя за ней ее движения. Впервые за все время своей жизни здесь Женька ощутила себя не частью окружающего ее мира, а крошечной песчинкой в огромном и чужом пространстве. Холодная тьма и пустота окружала ее, многие километры пустоты. И тени, которых Женька никогда прежде не замечала, таились за деревьями, как хищники, еще больше пугая ее своим враждебным присутствием. Напрасно Женька пыталась взять себя в руки, как-то совладать с охватившим ее чувством — оно было непреодолимо. Замирая от страха, она все же попыталась продолжить свой путь, но не успела сделать и двух шагов, как тень за ближайшей сосной вдруг шевельнулась, как будто устремляясь к ней. И Женька, не выдержав, отпрянула назад. Съежившись, она пятилась, глядя на свои сосны полными ужаса и мольбы глазами, но они, черные великаны, оставались холодны и безмолвны. Они словно отвернулись от нее, и лишь неподвластный рассудку страх оставался с ней, нарастая с каждой минутой. Теперь уже одна мысль о том, что она, совершенно одна, могла столько раз бродить по ночному лесу, свободно углубляясь в него на многие километры, приводила Женьку в еще больший ужас. Продолжая медленно отступать, она вернулась к озеру, осознавая, что не сможет сегодня заставить себя пройти через лес, через таящиеся там тени и чье-то враждебное присутствие.

Лишь когда Женька добралась до ворот, страх перестал сжимать ее своим ледяным обручем, так что она смогла наконец глубоко и свободно вздохнуть. Напряжение отпустило спину, обостренные до предела зрение и слух вернулись к своему нормальному состоянию. Но, глядя на отделяющую ее от озера полосу заснеженного асфальта, Женька поняла, что ни за что не решится пересечь ее сегодня еще раз. А вместе с этим пониманием на нее нахлынуло чувство огромной потери.

— За что? Почему вы так со мной? Разве могла я даже предположить, что вы когда-нибудь от меня отречетесь? — сдавленным от слез голосом спрашивала Женька, глядя на угадывающуюся вокруг озера черную гряду поросших деревьями холмов. — Ну а если я завтра расстанусь с Владом, вы измените свое отношение ко мне? Это будет огромной жертвой с моей стороны, но я согласна ее принести ради того, чтобы не потерять вас.

Но деревья оставались безмолвны. Женька так и не дождалась от них ответа, хотя стояла долго, очень долго, не в силах вернуться домой.

С утра разбуженная будильником, Женька едва подняла голову от подушки. Голова была тяжелой, глаза горели от пролитых ночью слез. Двигаясь, как автомат, опустошенная и разбитая, она делала свои обычные дела, лишь повинуясь необходимости, — застелила постель, умылась, оделась, накормила собак. Потом, взяв Тумана на поводок, повела собак на прогулку перед тем, как идти убирать парк. Спустившись с крыльца, Женька, вопреки обыкновению, не подняла глаз на холмы. Ей было страшно натолкнуться еще раз на холодное безмолвие леса. Но словно кто-то невидимый вдруг коснулся ее, побуждая побороть этот страх, сердце взволнованно забилось. Женька вскинула голову, и первым, что бросилось ей в глаза в предрассветных сумерках, были две человеческие фигуры. Двое мужчин двигались от одного из ближайших холмов через озеро в сторону вырубки. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, откуда они возвращаются. Женькино лицо просияло. Она метнулась к воротам, глядя на свои деревья.

— Так вот почему вы не пропустили меня! — обратилась она к ним дрожащим от избытка чувств голосом. — Вы знали, что эти двое устроили засаду где-то на моей тропинке, и не дали мне попасться к ним в руки!

Лес словно улыбнулся ей в ответ. Что-то коснулось ее души, отчего она вдруг согрелась, точно так же, как согреваются замерзшие руки, протянутые к огню очага. Женькины деревья снова были с ней, и на всю ее любовь к ним они, как и прежде, отвечали взаимностью. И жалели о том, что вынуждены были так поступить с ней накануне, но они не могли предупредить и уберечь ее иначе.

— Господи! — заломила руки Женька. — А я уж вообразила себе невесть что! Вы же просто спасали меня! Спасали как могли! Так Влад здесь ни при чем?

— Нет, — отвечали деревья. — Пользуйся тем, что тебе послала судьба, черпай пригоршнями от ее щедрот, пока не иссяк этот созданный ею источник. Мы можем тебя понять и рады за тебя.

— Спасибо вам! — Не имея возможности обнять все свои деревья, Женька добралась до ближайшей сосны и прильнула к ее стволу, глядя снизу вверх на заснеженную крону счастливыми глазами. — Спасибо за все! Теперь я буду знать, что на тропинке может быть опасно, и буду ходить в обход. И уже сегодня вечером, обещаю вам, я снова буду на вырубке. Я пойду туда сразу же, как только расстанусь с Владом, — никто и ничто не заставит меня забыть о вас и о вашей беде. Даже он.

Верная своему обещанию, вечером Женька ждала Влада не только потому, что ей не терпелось увидеть его, но еще и потому, что отправиться в свой поход она могла только после его отъезда. Уже часов с пяти она беспрестанно выглядывала на дорогу в надежде увидеть сверкающий темный «Лендкрузер», но время шло, а он все не появлялся. С наступлением темноты Женька перестала выбегать на улицу, зная, что теперь заметит скользнувший по стене свет фар. Но свет тоже не спешил появляться. Вскоре Женька уже и не знала, что ей думать — то ли Влад не смог, то ли передумал и не захотел приехать, то ли с ним снова что-нибудь случилось. Эта последняя мысль особенно пугала ее. Но поскольку узнать ничего конкретного Женька все равно сейчас не могла, то все, что ей оставалось в этот вечер, — это просто смириться с мыслью, что он не приедет. И в десятом часу, понимая, что вряд ли есть смысл ждать дальше, она, огорченная и встревоженная, начала собираться на вырубку. Еще раз проверив собранную накануне сумку, в которой, помимо всего прочего, лежали купленные на рынке у бомжей «кошки», какими обычно пользуются влезающие на столбы электромонтеры, Женька оделась и, зная, что будет отсутствовать несколько часов, перед уходом повела на улицу собак.

Она только успела выйти на крыльцо, как в глаза ей ударил свет фар неслышно проехавшей через открытые ворота машины. Это было настолько неожиданно, что Женька испугалась, вместо того чтобы обрадоваться, — ведь мыслями она была уже не здесь, а в лесу, и, что самое главное, появись Влад на каких-то полчаса позже, он застал бы Женьку на этом самом крыльце уже не с собаками, а с сумкой. Тогда ей крайне трудно было бы объяснить ему, куда это она собралась на ночь глядя, особенно если ему взбрело бы в голову заглянуть в эту сумку, содержимое которой было достаточно красноречиво для того, чтобы выдать Женьку с головой.

Между тем Влад вышел из машины и направился к крыльцу. Туман, узнав гостя, соизволил вильнуть хвостом. Однако почти сразу насторожился, и когда Влад подошел, Женька поняла почему: от него пахло спиртным.

— Привет, котоежик, — улыбнулся он. — Вы что, гулять собрались? Не поздновато ли? Жень, я же тебя просил…

— Мы только до озера и обратно, — ответила Женька, теперь даже не зная, тревожиться ли ей, досадовать или радоваться его появлению. — До этого не выходили, ждали тебя. А тебе, наверное, уже не стоило сегодня приезжать. Я же говорила, что пойму, если ты не сможешь приехать.

— А я вот взял и смог. Специально по этому случаю не позволил себе перебрать на деловом банкете, вылившемся в большую пьянку, и ускользнул оттуда в самый разгар веселья. Теперь там все люди — братья, и никто уже не заметит моего отсутствия. А вот раньше было никак, так что не обижайся, Жень.

— Я не обижаюсь, — ответила она, улыбнувшись, вопреки все еще снедавшей ее тревоге. — Ты заходи пока в дом, а я сейчас, буду буквально через пару минут.

— Ну собиралась-то ты явно не на пару минут, — сказал он, скользнув цепким взглядом по ее одежде.

— Нет, не на пару, — согласилась Женька, в очередной раз удивившись его наблюдательности и мысленно порадовавшись тому, что поставила сумку в укромный уголок в прихожей, а не бросила неосмотрительно на виду.

— Ну так пойдем тогда. — Он обнял ее одной рукой за плечи. — Выгуляешь своих собак, а заодно и меня вместе с ними, потому что мне совсем не повредит легкое проветривание.

— Не ездил бы ты в таком виде, — направляясь вместе с ним к воротам, проговорила Женька.

— Жень, давай ты мне не будешь давать подобных указаний, договорились? — как можно мягче сказал он в ответ.

— Я не указываю, я просто за тебя боюсь, — призналась она.

— Не стоит. — Его рука ласково скользнула по ее плечу. — Езжу я достаточно хорошо для того, чтобы не натворить бед, — наоборот, пьяным становлюсь гораздо осмотрительнее, делая скидку на свое состояние. Ну а на все остальные случаи жизни я с известных тебе пор вожу с собой пистолет.

— Им еще надо суметь воспользоваться, — заметила Женька.

— Вот на этот счет точно можешь не беспокоиться, стреляю я отлично.

— Ты служил вместе с Корнеем, — вспомнила Женька. — Значит, тоже в спецназе?

— Я служил в ВДВ, но судьба свела нас с Корнеем, и нам пришлось довольно долгое время находиться бок о бок с ним и с его людьми.

— Я в свое время была довольно сильно удивлена тем, что ты не откосил от армии, — призналась Женька. — Ведь многие ухитряются сделать это даже с меньшим достатком, чем у тебя и твоего отца.

— Отец и собирался освободить меня от этой почетной обязанности, — криво усмехнулся Влад. — Но я поверг его в состояние шока, категорически заявив, что пойду служить. Я тогда действительно этого хотел, полный всяческих бредовых идей и романтических фантазий.

— И что же? — спросила Женька, поскольку он замолчал.

— В армии меня излечили от всего этого за каких-то несколько месяцев, — жестко ответил Влад. — Более того, с тех пор я на дух не выношу таких дураков, каким я тогда был. Романтика, проба сил, служение Родине — это все чушь собачья. На деле же есть только те, кто посылает — их, разумеется, меньшинство, — и те, кого посылают. И самое страшное заключается в том, что статистика у этих двух категорий одинакова лишь с математической точки зрения, потому что одни лишь ведут подсчет потерям, а другие теряют, реально теряют людей. Я уж не говорю о том, что условия, в которых мы жили, были способны ввергнуть в шок любого уважающего себя человека — тогда это казалось сущим пустяком. За весь тот год я так и не позвонил отцу с просьбой вызволить меня из того бредового кошмара, в который я попал, единственно потому, что никогда бы не простил себе, если бы уехал, бросив остальных ребят. Я и до сих пор не теряю с ними связи, с теми, кто еще окончательно не спился и не плюнул сам на себя. Последним я уже не в силах ничем помочь, хотя и могу их понять.

— А… что хоть там было? — осторожно спросила Женька, поскольку Влад снова замолчал.

— Ничего, Жень, — мотнул он головой. — Я предпочитаю никогда и никому этого не рассказывать. Я и так сегодня что-то с тобой разговорился, котоежик.

Женька решила не настаивать. Отстегнув поводок, она отпустила Тумана и в полной тишине, сказочной тишине зимнего леса, начала подниматься вместе с Владом на ближайший, самый маленький холм. Ей сегодня как никогда был дорог каждый шаг привычного пути. Это было так просто и вместе с тем так прекрасно — идти рядом с человеком, с тем единственным, к которому она была глубоко неравнодушна! Когда они достигли вершины, из-за противоположного холма успела подняться луна, и освещенный ею снег заиграл крошечными призрачными огоньками. Женька остановилась, глядя на озеро и холмы в лунном свете — на красоту, которой в последнее время за своими заботами почти не замечала и которая сейчас, в данной обстановке, воспринималась гораздо острее обычного. Влад вначале тоже посмотрел на озеро, но потом переключил свое внимание на Женьку.

— Смотри не заплачь от восторга, а то слезы на морозе застынут, — сказал он. — Господи, неужели ты вот этим всем и живешь? Изо дня в день, столько лет подряд?

— Как ты недавно сказал, каждому свое, — ответила Женька. — А я, наверное, в этой красоте вижу просто немного больше, чем все остальные. На этих холмах я слушаю песни ветра и музыку дождя, я дышу здесь не воздухом, а свободой. Летом я не плаваю в озере, я в нем парю — ты ведь должен знать, насколько прозрачна здесь вода. И в то же время ночами я тону в звездном небе. У меня есть целый мир, вся вселенная. Она — часть меня, и я — часть ее. Разве можно мечтать о большем?

— Фантазерка, — улыбнулся он. — Чего только не навыдумывала, живя в своей изоляции!

— А навыдумывала ли? — серьезно спросила Женька. — Или, может, просто постигла то, чего вы, люди общества, уже не замечаете за завесой повседневной суеты? Вот ты, например, можешь назвать мне самый сильный из всех звуков?

— Ну… — он ненадолго задумался. — Пожалуй, так сразу и не скажешь.

— А вот я скажу. Самый сильный из всех звуков — это тишина. Полная, абсолютная тишина. Если бы ты когда-нибудь в ней оказался, ты бы почувствовал, как резко и сильно она давит на слух. Ничто с этим не сравнится.

— Жень… Я думаю, ты просто слишком часто слушаешь ее, эту тишину, и глохнешь от нее в своем одиночестве.

— Не так уж я и одинока, — возразила Женька. — У меня есть мои собаки, способные слушать и понимать, а главное — сочувствовать: достоинство, которое найдешь далеко не у каждого человека.

Женька могла бы рассказать ему сейчас еще и о своих деревьях, но чувствовала: он не поймет, не воспримет всерьез, если вообще еще станет слушать. Он и так сегодня очень терпимо слушал ее высказывания, наверняка идущие вразрез с его собственным мнением и со всей его деятельной материалистичной натурой.

— Я, наверное, напоминаю тебе сейчас одного из тех романтиков, которых ты на дух не переносишь? — спросила Женька после небольшой паузы.

— Отчасти. — Он развернул ее к себе лицом. — А вообще тебя даже белой вороной невозможно назвать, потому что ты и ту заткнула за пояс по части неординарности. Женька… Одно слово — Женька, и все.

Он наклонился к ней, но лишь скользнул губами по ее губам, а потом прижался ими к ее лбу:

— Нет, не буду тебя целовать на морозе, иначе у тебя все губы растрескаются. Поехали лучше ко мне.

Женька едва заметно вздрогнула, услышав это предложение. Она прекрасно поняла, зачем именно он ее зовет, но сегодня была готова уже ко всему, лишь бы подольше оставаться рядом с ним, чувствовать рядом его руку, слушать его голос, ощущать его запах. И в то же время она ощущала, как неумолимо летит время, поэтому решилась предложить:

— А может, пойдем ко мне?

— Нет, уволь, — не согласился он. — Тогда бы я уж лучше предпочел свою машину.

— Пока ты жил у меня, ты не был так брезглив, — с некоторой обидой заметила Женька.

— А это и не брезгливость. — Он начал неторопливо спускаться с холма, по-прежнему обнимая Женьку. — Напротив, своей аккуратностью ты напоминаешь мне кошку. Но, Жень, во‑первых, я не люблю убогой обстановки, какой бы чистотой она ни блистала. А во‑вторых, твой Туман — он как глядящая в глаза совесть. Ты не заметила, как сегодня он всю дорогу наблюдает за нами? Он понимает многое, если не все. Ну а я все-таки не настолько циничен, чтобы подтверждать все его догадки буквально у него на глазах.

— Хорошо, — сдалась Женька, мысленно обращаясь к деревьям с мольбой о прощении за то, в чем не в силах была себе отказать. Но все еще не оставляя надежды попасть на вырубку хотя бы к рассвету, спросила: — А ты меня потом отвезешь назад? Мне надо вернуться часам к четырем утра, не позже.

— Не рановато ли? — спросил он.

— Я на работе, не забывай об этом.

— Да вся эта труппа клоунов, что веселится сейчас в особняке, проснется завтра не раньше обеда, ты уж поверь мне.

— Вот только неизвестно, чего они успеют натворить за ночь. А во сколько бы они ни проснулись, у меня все должно быть убрано. Я дорожу своим рабочим местом, поскольку живу в этом доме лишь до тех пор, пока работаю здесь. Ну и кроме того, я не люблю показываться постояльцам на глаза.

— Да, это я заметил, — кивнул он. — Пока сам отдыхал здесь, ни разу тебя не видел. Наверное, с самого утра уходишь с собаками в лес и отсиживаешься там, пока не схлынет толпа?

— Не отсиживаюсь, а гуляю, — возразила Женька. — В этом лесу я словно у себя дома, и сколько бы я времени ни провела в нем, он не тяготит меня.

— Ну да, конечно, — усмехнулся Влад. — Такого просто не может случиться с котоежиком, у которого белая ворона отдыхает за поясом. Ладно, зверек, отвезу тебя когда скажешь. А пока заводи своих собак домой. Я тем временем заведу машину, в ней и встретимся. Хорошо?

— Хорошо, — согласилась Женька. — Я быстро, только накормлю их напоследок.

Подойдя к домику, она вспорхнула на крыльцо. Оказавшись в комнате, первым делом хотела переодеться, но потом отбросила эту мысль: Владу ничто из ее одежды не могло показаться достойным внимания, ей же дорога была каждая минута. Мотор «Тойоты» уже чуть слышно рокотал, прогреваясь, и Женька наспех принялась разогревать собачью кашу.

— Ну вот, мои хорошие, — сказала она собакам, расставляя перед ними полные миски, — ешьте, а я ненадолго отлучусь.

Тяпа тут же принялся что-то выбирать из миски — Влад снова привез им немало деликатесов. А вот Туман застыл над своей миской, не сводя с Женьки глаз, понимающих и очень выразительных.

«Глядящая в глаза совесть», — вспомнились Женьке слова Влада. Да, Туман был и ее совестью тоже. Но не только. Он был для нее почти всем, этот благородный пес, ее рыцарь без страха и упрека — так же, как и она была для него единственной в мире. Позабыв про время, Женька присела перед Туманом, обхватила его за шею:

— Туманушка, милый мой, ты не суди меня строго. Окажись ты в моей ситуации, ты, скорее всего, тоже ушел бы — ненадолго, но ушел бы, чтобы потом вернуться обратно. Вот и я скоро вернусь. А ты не осуждай и не ревнуй меня, не надо. Постарайся понять: это жизнь.

Туман вздохнул и ткнул носом Женьку в щеку.

— Ну так вы посидите здесь с Тяпой, да? — спросила Женька, поднимаясь.

Кавказец шевельнул бровями, глядя ей в глаза. Он не осуждает ее, поняла Женька. Волнуется за нее, ревнует, быть может, но не осуждает. Склонившись к нему еще раз, Женька поцеловала его серо-черную морду и, больше не задерживаясь, поспешила к дверям.

Проехав через ставшие уже знакомыми Женьке ворота, машина покатила по хорошо освещенному двору. Стильные светильники на низких ножках заливали золотистым светом ту часть двора, где летом, скорее всего, располагались газоны и клумбы. И даже сейчас, на фоне укрывшего все снега, эта подсветка навевала мысли о лете, пышной зеленой траве и тепле. Вестибюль тоже оказался ярко освещен, несмотря на поздний час. В этот раз, задержавшись здесь, чтобы раздеться, и отдавая Владу свою куртку, Женька огляделась по сторонам — ей очень понравилась та пышная тропическая зелень, что росла здесь.

— Хочешь, я покажу тебе дом? — предложил Влад, заметив проявленный Женькой интерес.

— Нет. Зачем? — отказалась она. — Да и вряд ли у тебя найдется что-то красивее этого зимнего сада.

— Зимнего сада? — усмехнулся он. — Ах ты, котоежик непритязательный. Ну раз тебе так нравятся растения, то пойдем, посмотришь настоящий зимний сад.

Он увлек ее за собой под арку внутренней лестницы, где оказалась толстая двойная дверь. Как только он ее открыл, Женьке в лицо пахнуло теплым влажным воздухом, который был насыщен живым ароматом весны. Переступив порог, она обвела взглядом открывшееся за ним ярко освещенное помещение и не сдержала восторженного вздоха. Всюду, куда ни падал взгляд, росли пальмы и вьющиеся по шпалерам лианы, между которыми тонким кружевом расстилалась декоративная трава, цвели цветы и сверкал лаковыми листьями кустарник. С первого взгляда Женька узнала здесь и самшит, и множество рододендронов, и монстеру, и чуть ли не все семейство лилейных, и… И чего только здесь еще не было! У Женьки не хватало слов и разбегались глаза. Этот зал со стеклянным потолком, где царствовали только растения, напоминал собой заколдованный дворец, в котором исчезало время.

Мысль о времени заставила Женьку сдвинуться с места — ведь, пока она здесь любовалась ухоженными тропическими красавцами, ее елки и сосны гибли под бензопилами, и лишь ее вмешательство могло замедлить эту массовую казнь. Не позволяя себе больше уходить в созерцание, она двинулась по дорожке из мрамора, уделяя равное количество внимания всем уголкам волшебного сада. Миновав под конец арку из мангровых растений, завешенную, словно шторами, отростками их длинных корней, Женька услышала тихое журчание, напомнившее ей журчание ручья в ее лесу. Но звук исходил от небольшого фонтанчика на краю искусственного пруда, в котором цвели водяные лилии, лотосы и кувшинки. Цветы, словно звезды, возвышались над укрывавшими поверхность воды глянцевыми кружками листьев.

— Чудо, — тихо сказала Женька, останавливаясь над ними. — Какое чудо!

Она сказала это цветам, сияющим над водной гладью посреди зимы, но ответил ей Влад:

— Чудес не бывает, Жень. Это все — лишь умение специалистов. Хочешь, я нарву тебе цветов? Только скажи, каких?

— Нет! — едва ли не с испугом ответила она. — Не надо их трогать! В вазе это будет уже совсем не то. А здесь они — как кусочек лета… Я часто скучаю зимой по таким же вот кувшинкам в своем озере — зимой мне не хватает их и прозрачной чистой воды, в которую можно кинуться с головой, — призналась она.

— Ну тогда пойдем, — сказал он.

Женька с удовольствием постояла бы у пруда еще, но мысль о времени заставила ее пойти вместе с Владом, даже не спрашивая куда. Они миновали несколько искусственных горок, усаженных нарциссами, гиацинтами и еще какими-то более редкими цветами, которых Женька не знала, и вышли через арку в конце сада, противоположную двери, через которую вошли. При их появлении темное помещение, в котором они оказались, осветилось, и прямо перед собой Женька увидела огромный бассейн.

— Много-много прозрачной и чистой воды, в которую можно кинуться с головой, — улыбнувшись, повторил ее слова Влад. — Ты ведь этого хотела?

— Хотела, — с сожалением кивнула Женька, думая о том, что у нее нет купальника. — Но только это не тот случай…

— Случай как раз тот, если ты сама себе не будешь придумывать всяких помех, — сказал он, глядя на нее ставшими вдруг по-мальчишески озорными глазами. А в следующий миг Женька ощутила, что летит. Летит в прозрачную голубую воду прямо в брюках и свитере.

Успев сгруппироваться, она ласточкой ушла почти на самое дно, в кристальную синеву. Восторг, который она при этом испытала, даже заглушил досаду от того, что вымокла вся ее одежда. А когда, проскользнув несколько метров над мозаичным дном бассейна, Женька вынырнула, откинула с лица мокрые волосы и развернулась, чтобы упрекнуть Влада за его по-детски хулиганскую выходку, то увидела, что он тоже нырнул и движется под водой прямо к ней, стремительный, как торпеда, и тоже в одежде — он скинул лишь пиджак, в котором были телефон и документы. Не успела Женька опомниться, как он был уже рядом, подхватил ее и подбросил, выныривая. Вылетев из воды больше чем наполовину, Женька опять ушла в нее, ярко-голубую, кристально чистую. А Влад снова настигал ее. Обоих захватило какое-то по-детски беззаботное веселье. Увернувшись от него, Женька попыталась утянуть его на дно, но силы были неравны. Он снова поймал ее, закружил по воде. Вырвавшись, она попыталась спастись бегством, но свитер мешал двигаться быстро. Тогда, выбравшись на то место, где плавно поднимающееся дно бассейна образовывало мелководье, Женька принялась отбиваться, с визгом и смехом брызгая на Влада водой. Но он, прикрывая лицо одной рукой, другой обхватил ее и снова прыгнул на глубину. Однако Женька сумела выскользнуть и, мимоходом избавившись от свитера, ушла от него, рассекая руками воду. Он снова кинулся вслед…

Когда, изнемогая от усилий и смеха, они все-таки выбрались из воды, Женька сказала, все еще улыбаясь и пытаясь отжать воду из волос:

— Ты просто чудовище! Как я теперь поеду домой?

— Уж найду я, во что тебя одеть, — отозвался он, сняв с нее мокрую майку, достав из шкафчика оказавшееся теплым полотенце и набрасывая его Женьке на голову. — Давай скидывай с себя все.

Не дожидаясь, пока она соберется сама сделать это, он просунул руку под полотенце, расстегнул застежки бюстгальтера и вслед за майкой скинул его на пол, потом протянул руку к поясу Женькиных джинсов. Смущенная этой его бесцеремонной заботой, она не знала, куда деть глаза. Попробовала опустить их, но его облепленное мокрыми брюками тело слишком откровенно выдавало его желания, заставив ее тут же отвести взгляд. По счастью, он был выше ее ростом, и поэтому, глядя прямо перед собой, она видела не его лицо, а проступающую под рубашкой мощную грудь атлета.

— Жень, — раздев, он слегка встряхнул ее. — Ты что застыла, как воробей запуганный?

— Ничего, — прошептала она чуть слышно.

— Ну тогда пойдем. — Он снял с себя через голову и бросил на пол мокрой тряпкой дорогую рубашку, после чего обнял Женьку за плечи, увлекая ее к еще одной двери. Они поднялись по довольно узкой, с обеих сторон сжатой стенами каменной лестнице и оказались в уже знакомой Женьке спальне. При виде широкой, застеленной шелковым покрывалом кровати Женька не без горечи подумала, что все в этом доме рассчитано на то, чтобы ради развлечения принимать таких, как она. Но тут же заставила себя отбросить эту мысль. Чье-то время уже прошло, чье-то еще не наступило, а настоящее принадлежало ей одной. И она не собиралась ничем портить себе эти минуты — напротив, даже готова была к повторению уже пройденного здесь испытания только ради того, чтобы удержать подле себя Влада еще хотя бы на несколько дней.

Но в этот раз, вопреки Женькиным опасениям, не произошло ничего такого, что хотя бы отдаленно могло напомнить ей первую проведенную здесь ночь — разве только то, как он целовал ее. В остальном же сегодня он был полной противоположностью самому себе, каким он был тогда. Касаясь ее нежно и осторожно, он использовал все свое умение и жизненный опыт ради того, чтобы изгладить первое полученное здесь Женькой впечатление.

— Спасибо тебе, — выдохнула она, все еще прижимаясь к нему, приходя в себя после пережитого и снова обретая способность говорить. — Я и представить себе не могла, что это может быть так.

— Всякое в моей жизни бывало, — рассмеялся он, обнимая ее. — Но вот чтобы женщина благодарила меня за то, что было в постели, — это впервые!

— Наверное, потому что ты можешь быть очень разным как в ней, так и вне ее, — тихо произнесла Женька. — Ты страшный человек, помесь ангела с дьяволом. И невозможно предугадать, чем ты обернешься в следующий миг.

— Таковы все люди, Жень, — сказал он, осторожно высвободившись, поднявшись и накидывая на себя халат. — В большей или меньшей степени, но все. Если бы ты немного лучше знала их, ты бы давно это поняла. Да и ты сама наверняка не являешься исключением. — Вытащив из пачки сигарету, он раскурил ее и направился к двери, ведущей в бассейн. — Ты побудь здесь без меня несколько минут, я сейчас приду.

Он ушел, а Женька осталась, слишком счастливая даже для того, чтобы задуматься, куда он отправился. Эти счастливые минуты, знала она, останутся с ней навсегда, сколько бы еще ни довелось ей прожить. Драгоценные алмазы в серой оправе будничной жизни.

Влад не появлялся довольно долго. Где-то часы пробили один раз, заставив Женьку в очередной раз вспомнить о том, что эта ночь отведена ей не только для счастья, и ощутить себя Золушкой на балу, знающей, что вскоре истечет отведенный ей срок.

— Сколько сейчас времени? — были ее первые слова, обращенные к Владу после того, как он вернулся, поскольку часы с равным успехом могли отбить как час ночи, так и половину какого-то другого часа.

— Начало второго, — ответил он, опуская перед ней прямо на кровать что-то вроде переносного столика под крышкой. — Успеешь еще. А то оставалась бы со мной до утра?

— Не могу, — упрямо покачала головой она. — И потом, я волнуюсь не только из-за работы, но и из-за собак. Где гарантия, что кому-нибудь из особняка не взбредет в голову вломиться ко мне в дом, пока я здесь, с тобой? Ведь ваша братия чего только порой не выдумает, упиваясь своей вседозволенностью в уверенности, что сможет потом от всего откупиться.

— А что, уже бывало такое? — спросил он, невольно нахмурившись.

— Было однажды, — кивнула Женька. — Какой-то искатель приключений выломал мне дверь. Тогда, по счастью, для того, чтобы остановить его, мне оказалось достаточным показаться в прихожей с топором в руках. Но кто знает, как все может сложиться в следующий раз?

— Да уж, — вздохнул он, потом сказал: — Ладно, если бы да кабы, но не все в этом мире сволочи, даже когда упьются. К четырем часам я отвезу тебя, как мы и договаривались. А пока составь-ка мне компанию.

Он снял со столика крышку, под которой оказались ломти сырокопченой колбасы, сыра и какой-то неизвестной Женьке рыбы, и куски разнообразного жареного мяса, и фаршированные кальмары с черной икрой.

— Влад… — начала было Женька, но он не дал ей договорить, пригрозив:

— Будешь отказываться, силой впихну. Хватит с меня этих твоих диких повадок. А ты меня знаешь.

Да, Женька знала его, поэтому, не дожидаясь, пока он выполнит свою угрозу, сама взяла кусок мяса.

— Молодец, — похвалил он. — А теперь — за работу. И не думай, что ты от меня отделаешься этим несчастным кусочком. Нечего изображать из себя бесплотное существо, питающееся святым духом. Я-то все равно знаю, что это не так и что ты сейчас хочешь есть.

Подавая ей пример, он сам с аппетитом принялся за еду. Поглядывая на него, Женька по-хорошему завидовала его раскованности. Она, как ни пыталась, не могла держаться так же свободно и естественно, как он.

— Так, — вздохнул он, тоже успевая наблюдать за ней. — Устал я смотреть, как ты сидишь с таким видом, словно только и ждешь удара по затылку. Будем проводить сеанс химиотерапии.

Поднявшись, он открыл бар и, не спрашивая, налил ей что-то густое, кремового цвета. Потом, плеснув и себе на дно стакана виски, вернулся, протягивая Женьке ее стакан.

— Что это? — с опаской спросила она.

— То, что в тебя вольют, если откажешься пить, — ответил он в своей обычной манере. — Не бойся, делая выбор, я помнил о том, что для тебя и кефир — это алкогольный напиток. Но что же делать, если без ста грамм от тебя храбрости так и не дождешься? Давай за нас!

Коснувшись ее стакана своим, Влад одним глотком осушил его до дна и выжидающе уставился на Женьку. Она пригубила странную жидкость. Та оказалась очень вкусной, но, несомненно, весьма крепкой.

— Ну что ж, — вздохнул он, так и не дождавшись, когда она отважится на продолжение. — Приступаем к насильственному развращению невинной души.

Женька и ахнуть не успела, как он обхватил ее за плечи, а другой рукой поднес к ее губам отобранный у нее стакан:

— За маму. За папу. За бабушку, детка. Вот умница. А теперь за дедушку.

Женька вынуждена была глотать, чтобы не облиться. После того как стакан опустел, к ее губам приблизился рулет из кальмара:

— А теперь за мышку с репкой. И за Жучку с внучкой. Теперь за Али-Бабу, — последовали колбаса и рыба, просто растаявшая на языке, — и за сорок его разбойников.

— Да не могу я сразу за сорок, отстань! — неожиданно для самой себя рассмеялась Женька, раскусывая приставшую к губам икринку. Все вдруг стало просто и легко, и спальня вдруг словно наполнилась розовым светом.

— Смеешься, — с довольной улыбкой отметил Влад. — Где бы это записать? Ты смеешься, второй раз за сегодняшний день. Ну что ж, посмотрим, на что ты еще можешь быть способна.

Как выяснилось, способной Женька могла быть очень даже на многое. Сама в это не веря, она не только оказалась в состоянии ужинать с другим человеком, но еще и отпускать при этом какие-то свои замечания, смеяться и шутить. Потом, когда с ужином было покончено, Влад учил ее эротическим играм. А потом она отвечала ему по мере своих возможностей, когда он уже не в состоянии был ограничиться только этим.

Время же летело незаметно. Когда зазвонил и осветился принесенный Владом от бассейна телефон, Женька едва ли не с ужасом увидела, что стоящие рядом на столе часы показывают начало четвертого.

— Да? — ответил Влад, дотянувшись до трубки.

— Владлен Валентинович, вам тут посылку привезли. Утверждают, что вы ее ждете.

— Жду, — подтвердил Влад. — Все в порядке, Коль, отнеси ее в вестибюль, я за ней сейчас спущусь.

— Охрана? — поинтересовалась Женька, когда он дал отбой.

— Она самая. — Влад поднялся. — Полежи, я сейчас вернусь.

— Да некогда мне уже лежать. — Женька указала на обнаруженные часы. — Пора собираться.

— Успеешь. Я быстро, только заберу то, что мне привезли.

— А можно поинтересоваться, что хоть такое тебе привозят в три часа ночи? — спросила Женька, глядя, как он одевается.

— Можно, — ответил он, пряча усмешку. — Долгожданный труп докучливого соседа.

Женька, конечно, не поверила, но в принесенном Владом пакете действительно вполне свободно могло бы поместиться человеческое тело. А когда, выйдя из душа, она увидела его содержимое, то даже растерялась.

— Ну, чего стоим? — Опустившись на край кровати, Влад притянул ее к себе. — Одевайся, если все еще не передумала.

— Не передумала, — с сожалением вздохнула Женька. — Но это… А где мои вещи?

— Вот твои вещи. А про те тряпки забудь, сделай одолжение. В общем, — добавил он, видя, что она снова колеблется, — либо ты едешь в них, либо голой. Я бы, конечно, был не против последнего варианта, но подумай, как холодно будет садиться в машину.

Выбор у Женьки был и впрямь невелик. Она пыталась что-то еще объяснить Владу, но он не стал ее слушать. Поэтому все, что ей осталось, — это принять очередной его подарок и поблагодарить.

Расставшись с Владом у крыльца и проводив взглядом его машину, Женька шагнула за порог, где ее встретил укоризненный взгляд Тумана.

— Знаю, — тихо сказала ему Женька, привалившись спиной к косяку и пытаясь прийти в себя; после огромного дома ее собственные комнатки вдруг будто ссохлись, уменьшившись в размерах, а голова все еще легко кружилась от выпитого. — Меня не было целую ночь, от меня разит спиртным, и вообще… и вообще, — продолжила она, опускаясь на корточки и в порыве чувств обхватывая овчарку за шею, — это все — как сказка! Самая прекрасная сказка из всех, мне известных. Словно это все и не со мной…

Она позволила себе провести еще несколько минут в почти полной неподвижности, лишь поглаживая одной рукой Тумана, а другой — Тяпу, принюхивающегося к ее обновам. А потом, выходя из своего состояния блаженного оцепенения, заставила себя подняться.

— Вы посидите здесь еще, — сказала она собакам. — А мне пора. Надо бежать, чтобы успеть до рассвета. Может, и не успею, но надо хотя бы попытаться, потому что еще одна пропущенная ночь слишком дорого будет стоить деревьям.

Говоря это, Женька торопливо, но бережно сняла с себя и повесила в шкаф свою новую зимнюю кожаную куртку на меху, снаружи отделанную пушистым голубым песцом. Туда же она поместила и теплые зимние сапоги из мягкой кожи, и фирменные джинсы, и мягкий-премягкий шерстяной свитер с высоким горлом. Ей оставалось только гадать, где мог Влад взять эти вещи в три часа ночи и как сумел узнать ее размер. А еще оставалось какое-то сожаление из-за того, что она все-таки вынуждена была их принять. И Женькина гордость в этот раз была совсем ни при чем. Просто ей хотелось бы, чтобы Влад твердо знал: она встречается с ним вовсе не из-за его подарков, и вообще ей от него ничего, абсолютно ничего не нужно, кроме него самого.

Едва раздевшись, Женька снова принялась одеваться, чтобы отправиться в свой ночной поход. Часы показывали десять минут пятого, и в запасе у нее оставалось не так уж много времени на то, чтобы успеть добежать до вырубки и осуществить там задуманное. Поэтому, зная, что придется не идти, а почти всю дорогу бежать, оделась она легко. Лишь, помня о недавней болезни, перевязала горло и грудь шерстяным платком.

— Ну все, — сказала она собакам, надевая перчатки и поднимая собранную еще накануне сумку. — Ждите меня. А я побежала. Надеюсь, что успею все сделать до рассвета. Возвращаться, конечно, придется засветло, но это уже мелочи.

Оказавшись на улице, Женька сразу ощутила, как ее охватывает дрожь. И не только от мороза, но и от мысли о том, что ей предстоит в ближайшем будущем. Уже привычно пытаясь игнорировать это явление, Женька постояла, прислушалась. Разгул возле особняка стихал. Еще слышались голоса, но это уже были не восторженные вопли веселящихся по полной программе гуляк, а ленивая пьяная перекличка, предшествующая отходу ко сну. Над озером же стояла полная тишина, и не чувствовалось даже запаха дыма. Это означало, что все лесорубы давным-давно спят. И лишь два охотника, возможно, сегодня снова подстерегают свою добычу, опять устроив засаду на холмах. Помня об этом, Женька не стала спускаться к озеру, а направилась по дороге в сторону города. Отбежав метров на двести, она высмотрела намек на одной только ей известную тропинку, ведущую в нужную ей сторону, но в обход холмов. Узкую, заснеженную тропинку. Идти по ней, с сожалением подумала Женька, будет гораздо труднее, чем по давно проторенному пути, и времени это займет больше. Но делать было нечего. Присев, Женька быстро и ловко приладила к ногам свои еловые снегоступы, не только оставляющие размытый след на снегу, но и не позволяющие глубоко проваливаться в него. А потом свернула с дороги в лес.

Вскоре дрожь отступила, изгнанная жаром интенсивно работающего тела. Больше всего Женька сейчас боялась, добравшись до вырубки, обнаружить, что уже светает и что поздно сегодня что-либо предпринимать, поэтому двигалась вперед со всей возможной скоростью, не жалея сил. Показалось ли ей или на самом деле в морозном лесном воздухе начал ощущаться едва уловимый привкус весны?

«Пора бы, — подумала Женька. — Пора. Начало бы в этом году все таять пораньше, и бездорожье хоть на какое-то время выгнало бы этих браконьеров из леса».

Но в то же время она прекрасно понимала, что даже если снег начнет таять прямо завтра, до настоящей распутицы все равно дойдет лишь недели через две, не меньше. Ведь снег в лесу и так таял гораздо медленнее, чем в городе, а на вырубке он был еще и укатан тяжелой техникой. А это означало, что Женьке необходимо действовать самой. Действовать без передышки, не надеясь на помощь погоды. Выискивать новые методы борьбы с браконьерами и выживать их отсюда во что бы то ни стало. Бороться же с ними становилось все трудней. И не только из-за бдительных сторожей, но и из-за того, что лесорубы сами находили способы противодействия ей, Женьке. Например, те же вбитые в стволы гвозди они научились определять с помощью магнитов, и теперь Женька уже не могла защищать свои деревья столь простым и действенным способом. В результате в своем стремлении противостоять расширению вырубки Женька день ото дня вынуждена была прибегать ко все более отчаянным мерам. В прошлый раз ей пришлось использовать кислоту, а сегодня… Сегодня у нее в сумке были пластиковые бутылочки с горючей смесью, которую хозяин привозил ей для того, чтобы она даже в сырую погоду могла без труда разжигать костры. И Женька даже представить себе пока не могла, что ей придется применить в следующий раз — идеи иссякали, в то время как возможности их осуществления не переставали усложняться.

Задумавшись, Женька почти не заметила, как прошла весь свой путь. Впрочем, это объяснялось еще и тем, что день ото дня он становился все короче. Заметив впереди освещенный просвет, она остановилась. Теперь, прежде чем подбираться к вырубке, требовалось как следует отдышаться. А дальше уже не бежать — идти осторожно, как крадущийся зверь, стараясь не выдать себя ни случайным шелестом, ни учащенным дыханием. Женька и ощущала себя сейчас диким зверем, уж никак не человеком. Отдышавшись, прислушавшись и осмотревшись по сторонам, она неслышными шагами стала приближаться к тому месту, где обосновались ее недруги.

Выбрав дерево, из-за которого можно было оглядеть почти всю вырубку, Женька притаилась за ним, выжидая, когда покажется сторож. Небо уже начинало светлеть. Пока едва уловимо, так что заметить это могла лишь Женька со своими обостренными чувствами, но рассвет был уже близко. Однако, несмотря на это, Женька не торопилась, понимая, что малейшая оплошность может стать для нее губительной. И она оказалась права: после нескольких минут наблюдения выяснилось, что на вырубке теперь не один, а два сторожа. Это открытие обескуражило Женьку, и она замерла, следя за ними дальше, чтобы выяснить их маршрут и периодичность проводимого обхода.

Когда небо приобрело уже вполне заметный темно-синий окрас и звезды слегка потускнели, Женька наконец дождалась подходящего момента. Уже надев так кстати купленные у бомжей «кошки», она метнулась к выбранной сосне и принялась взбираться наверх, стараясь производить как можно меньше шума и мысленно прося у дерева прощения за то, что глубоко царапает его ствол. Но сосна как будто сама помогала Женьке — во всяком случае, лезть ей было на удивление легко, и все звуки словно скрадывались деревом. Ни один из сторожей так и не заметил, как Женька достигла той границы, где ветки укрыли ее и где она могла, примостившись на одной из них, освободить руки.

Повесив «кошки» на сучок, Женька открыла сумку. Жидкость была у нее разлита по пластиковым бутылочкам с острыми, снабженными отверстиями носиками — в известные всем еще с детских лет «брызгалки». И именно эту сосну Женька выбрала не случайно. Глянув вниз, она увидела почти перед собой кожух генератора и крыши двух стоящих рядом тракторов.

«Господи, что же я делаю?! — на миг ужаснулась Женька, глядя на эти дорогостоящие импортные машины. И тут же ответила сама себе, свинчивая колпачки с носиков своих бутылочек: — То, что надо!»

Осторожно, чтобы жидкость не попала на сосну, Женька прицелилась и надавила на мягкий пластик. Тонкая длинная струя под высоким давлением вылетела из носика и чуть видимой нитью прочертила воздух. Направляя ее, Женька вылила все содержимое бутылочки на крыши тракторов. Потом замерла — приближался сторож, и надо было переждать, пока он снова отойдет. Сидя на дереве, Женька могла наблюдать за каждым его движением. Подойдя к краю вырубки, он замер, всматриваясь в темноту леса. Женька заволновалась, не почувствовал бы он запаха разлитой жидкости. Но тут же успокоила сама себя: этот запах прекрасно гармонировал с запахом топлива, исходящим от неоднократно прогреваемых за ночь машин. Сторож не должен был его заметить. И не заметил ни чуть уловимо изменившегося запаха, ни чего-либо подозрительного в лесу. Развернувшись, он продолжил свой обход. Дошел до тракторов, заглянул под них и двинулся дальше. Женька не торопилась, глядя ему в спину, выжидала. И только когда, на ее взгляд, он наверняка уже не должен был услышать тихого стука падающей на металл тонкой струи, опорожнила оставшиеся две бутылки, щедро поливая технику и стараясь попасть струей во все возможные щели. А потом, убедившись, что на руки не попало ни капли жидкости, вытащила заранее приготовленный трут и торопливо щелкнула зажигалкой — оба сторожа заканчивали очередной круг, и один из них вот-вот должен был появиться из-за лесовозов, чтобы продолжить обход, повернувшись лицом в Женькину сторону. А ей совсем не хотелось, чтобы он успел заметить, откуда прилетит к тракторам огненная искра.

Подожженный трут, специально утяжеленный, чтобы хорошо летел, не погас, когда Женька метнула его, и упал как раз на крышу ближайшего трактора. Та вспыхнула сразу, словно только и ожидала, когда к ней поднесут огонек. Женька колебалась с секунду — у нее в запасе было еще несколько трутов, которые она могла бросить во второй трактор и в генератор. Но в этот момент из-за машин вышел сторож. Сразу заметив взвившееся пламя, он кинулся в сторону тракторов, громким криком извещая о происшествии. А Женька, подхватив «кошки» и замотав платком лицо — поднимающийся дым начал уже окутывать и ее сосну, — стала быстро спускаться. Она еще не достигла земли, как огонь перекинулся и на генератор — просто жидкость на кожухе воспламенилась от жара горящего трактора. В самом же тракторе тоненькие огненные струйки ползли по внутренней части кабины — загорелось то, что попало внутрь через неплотно закрытое окошко. Вспыхнул и второй трактор. Пламя зазмеилось по капоту, потом полыхнуло где-то в глубине, через решетку радиатора. А из-под первого трактора уже капали огненные капли — возможно, текла расплавившаяся проводка. Но Женьке некогда было рассматривать дело своих рук. Оба сторожа были уже близко, и от вагончика во всю прыть бежали проснувшиеся по тревоге лесорубы. Держа обе «кошки» в одной руке — не было времени убирать их, — спустившаяся на землю Женька накинула на ноги ремни снегоступов, собираясь бежать. Она уже выпрямлялась, когда кто-то из мужиков — может, что-то заметив в отблеске пламени, а может, просто выискивая подручные средства для тушения пожара, — вдруг кинулся мимо тракторов к деревьям. Женька не успела ни присесть, ни укрыться, как он одним рывком продрался между елками, сцепившимися друг с другом своими нижними ветками, и оказался прямо перед ней. На миг оба замерли — Женька в испуге, а мужик то ли в недоумении, то ли ослепленный относительной темнотой леса после яркого огня, мимо которого он только что пробегал. Но это длилось всего лишь миг, а потом, едва только Женька успела дернуться в надежде, что сможет еще убежать, как он прыгнул к ней. Даже глубокий снег не помешал ему одним прыжком преодолеть разделяющее их с Женькой расстояние. Она ощутила, как чужая рука, словно капкан, сжимает ее предплечье, и рванулась в отчаянии и страхе, словно пойманный зверь. Но мужик держал ее крепко. В ответ на ее попытку высвободиться он дернул ее на себя, пытаясь ухватить и за вторую руку. И тогда Женька, взмахнув еще свободной рукой, ударила его по голове так и не убранными в сумку «кошками». Удар получился тяжелый, глухой. Не издав ни единого звука, мужик стал оседать на снег. А вот Женька сдавленно вскрикнула в ужасе от того, что натворила. Отшатнувшись, она оглянулась на бушующий за деревьями пожар. Первым ее порывом было кинуться туда и позвать на помощь кого-нибудь из суетящихся вокруг горящих тракторов лесорубов. Но потом мысль об опасности, угрожающей с их стороны ей самой, отрезвила ее. Несколько долгих томительных секунд инстинкт самосохранения боролся в ней с осознанием содеянного. В результате этой жестокой борьбы Женька решилась наклониться к мужику, чтобы узнать вначале, насколько же именно он нуждается в помощи. Внутренне замирая, она скинула с него шапку. И облегченно, полной грудью вздохнула. Удар пришелся тупой стороной изогнутых железных крючьев. Кроме того, шапка смягчила его. И в результате вместо глубокой раны на голове мужика намечалась лишь здоровенная шишка. Ну а самое главное заключалось в том, что он был жив, он дышал. Убедившись в этом, Женька поднялась, сунула «кошки» в сумку и, больше не мешкая, побежала в лес.

Домой она вернулась уже после десяти — старалась на обратном пути по возможности лучше запутать следы, не полагаясь на то, что они и так едва заметны. А кроме того, уже не имея особых причин торопиться, обессиленная пережитым Женька позволила себе, отбежав на достаточно большое расстояние от вырубки, спокойно пройти весь оставшийся путь и под конец даже пообщаться с деревьями. Ей необходимо было выговориться, поделиться с ними тем, что у нее на душе, потому что ее внутреннее состояние вовсе не соответствовало ее размеренным движениям, а было подобно холодной буре, сотрясающей все вокруг. Женька не опасалась того, что мужик мог рассмотреть ее — во‑первых, большая часть ее лица все еще была тогда закрыта платком, а во‑вторых, даже ее привычные к лесному сумраку глаза успели увидеть немногое, поэтому о нем, только что пробежавшем мимо яркого пламени, вообще не стоило говорить. Возможно даже, если бы она не дернулась, выказав тем самым свой страх, он и вообще не попытался бы ее схватить, несмотря на то что ее фигура показалась ему незнакомой. Но что случилось — то случилось, и Женька вынуждена была ударить его. А вот после этого не так-то просто было теперь успокоиться. Пусть она сделала это, лишь защищаясь, пусть почти неосознанно, но легче ей от этого не становилось. Все стояла у нее перед глазами черная фигура, и слышался глухой звук удара тяжелых железных крючьев по костям черепа. И сердце снова и снова заходилось от ужаса. Женька не знала, кто сказал, что второе преступление совершить всегда легче, чем первое, но была совершенно не согласна с ним. Напротив, сегодняшний случай всколыхнул прошлое, лишь усилив ее смятение. Яркой картиной в Женькиной памяти настойчиво воскресал тот день, когда, в очередной раз разругавшись с матерью, она убежала с Дианкой в лес. В тот лес за городом, где росли ее Деревья Черных Лет. Был конец весны, ярко светило солнце, щебетали птицы. А деревья встретили Женьку умиротворяющим шелестом, сочувственно кивая ей ветками, одетыми в уже окрепшую, но все еще такую свежую листву. Негодование и боль, которые душили Женьку, пока она бежала сюда, отступали прочь, рассеивались, теряя свою сокрушительную силу. Женька медленно шла, поглядывая на трусящую чуть впереди Дианку, благодарной улыбкой отвечая деревьям на их сочувствие и постепенно успокаиваясь после пережитого дома скандала. Она не ждала больше ничего плохого от этого дня, тем более здесь, в месте, которое давно привыкла считать своим. Но судьба распорядилась по-своему: кусты, мимо которых проходила Женька, вдруг затрещали, и из них начал выбираться пьяный, едва проспавшийся мужик. От испуга и неожиданности Женька вздрогнула всем телом, в то время как побуждаемая теми же чувствами Дианка облаяла нарушителя спокойствия. Она даже не приближалась к нему, просто тявкнула несколько раз с расстояния в несколько метров, выражая тем самым свои собачьи эмоции, но этого оказалось достаточным для того, чтобы мужик обозлился едва ли не хуже быка, которому показали красную тряпку. Посмотрев на Женьку мутным взглядом, он заорал:

— Я сейчас твою скотину прибью! — и кинулся ловить перепуганную собачонку. Ярость придавала ему сил, и двигался он весьма быстро, несмотря на то что был пьян.

Дианка, растерявшись, заметалась между зарослями, не зная куда бежать.

— Дианка, ко мне! — закричала Женька. Услышав зов, собачонка попыталась проскочить мимо своего преследователя, но тот, не давая ей убежать, начал швыряться камнями. Не дожидаясь, пока хоть один из них попадет в свою цель, Женька кинулась на помощь окончательно запуганной и растерявшейся Дианке. Она подбежала к мужику и встала перед ним, закрывая собаку собой. Он бросил камень через Женькино плечо, едва не зацепив потерявшую бдительность собачонку. Дианка кинулась вдоль края зарослей, и мужик, резко отпихнув Женьку, ринулся к ней, пытаясь схватить. Он навис над маленькой дворнягой всей своей массой, протягивая к ней руки. И тут Дианка, вместо того чтобы попытаться прошмыгнуть мимо, вдруг остановилась, глядя на него огромными испуганными глазами, поджав хвост и прильнув к земле. Женька видела: еще миг — и мужик схватит собачонку. Не нужно было гадать, что он сделает, когда она окажется у него в руках, — все было написано на его красном, потном и перекошенном лице с мутными и злыми глазами. И тогда, понимая, что медлить больше нельзя ни секунды, Женька бросилась собаке на помощь, схватив первую попавшуюся под руку палку. Женька вцепилась в нее, понимая, что не сможет ничего сделать голыми руками. В ее намерения входило ударить мужика, чтобы дать Дианке возможность убежать. Но вышло так, что у массивной и твердой палки оказался остро обломанный конец, и каким-то образом — Женька и сама не знала, каким — он воткнулся мужику в его толстый, нависающий над брючным ремнем живот. Вначале Женька ощутила какое-то сопротивление, потом услышала очень тихий, но заставивший ее передернуться хруст. И, не успела она еще толком ничего сообразить, как палка в ее руках подалась, куда-то уходя, а на руки хлынула отвратительно теплая чужая кровь…

Ощущение было настолько реальным, что ушедшая в воспоминания Женька вздрогнула, взглянув на свои руки. Потом, чтобы окончательно прогнать его, сняла перчатки и протерла руки снегом. Пальцы заломило, но сразу стало легче. Набрав еще немного снега, Женька протерла и виски. Бессонная ночь и нервное напряжение давали о себе знать все сильнее. И воспоминание о роковом дне продолжало настойчиво виться в сознании, словно навязчивая муха. Женька снова видела безумный, животный страх в глазах мужика — его агрессия исчезла без следа, как только он понял, что с ним случилось. Слышала его отвратительный, по-бабьи слезливый вой. Первым Женькиным порывом при виде случившегося было убежать. Но она не смогла бросить человека в беде, даже такое дерьмо, как этот. Поэтому она тащила его до дороги, почти на себе, выбиваясь из сил, поскольку сам он еле двигал ногами, и слушала при этом его отвратительный скулеж. Он скулил почти непрерывно — пока Женька волокла его, пока укладывала на обочину, пока ловила попутную машину. И пока ждала «Скорую», поскольку остановившийся водитель отказался взять к себе в автомобиль окровавленного мужика, но пообещал прислать помощь. Лишь когда «Скорая» приехала и мужика стали укладывать на носилки, он перестал скулить, а вполне внятно начал жаловаться на то, что вот из-за какой-то паршивой собаки… Когда Женька услышала это, первым ее побуждением было отхлестать его по толстым щекам. Но, преодолевая это желание, уже не раз посещавшее ее еще во время пути, она просто склонилась над мужиком и прошипела ему в лицо:

— Заткнись! Если не заткнешься, я скажу, что ты пытался меня изнасиловать, а я защищалась. Кому скорее поверят — тебе, жирному пьянице, или такому ангелочку, как я?

И он заткнулся. Сверлил Женьку взглядом до тех пор, пока его не закатили на носилках в машину, но больше не сказал ни слова.

Сразу после того, как мужика увезли, Женька снова вернулась в лес, к скрывающейся там реке. Забравшись на низко склонившееся над водой дерево, она долго отмывалась — мыла лицо и руки, застирывала от крови одежду, заодно стараясь прийти по мере возможности в себя, прежде чем возвращаться домой. И никак не могла отделаться от запаха. Но в тот раз это был не запах крови, запомнившийся Женьке гораздо позже, а зловоние потного тела, смешанное с перегаром.

Больше Женька никогда не видела того мужика, только позвонила на следующий день в больницу, узнать, как он себя чувствует — ей хотелось быть уверенной в том, что она не является виновницей чьей-то гибели. Но навсегда осталось в памяти ощущение хлынувшей на руки крови, а еще — осознание совершенного преступления, при мысли о котором у Женьки до сих пор сжималось внутри, как опаленный огнем цветок.

Остановившись у ворот, Женька в последний раз оглянулась на озеро. Дышала она часто, и сердце колотилось сильнее обычного, но причина была совсем не в быстрой ходьбе, а в воспоминаниях как о сегодняшнем дне, так и о делах давно минувших. Женька была вынуждена словно бы пережить все заново, весь ужас тех леденящих минут. И снова слышала глухой звук нанесенного сегодня удара. Глядя на далекое бледное зарево над холмом, она спрашивала себя, нашли ли уже того мужика, очнулся ли он и все ли с ним в порядке. В этот раз она не могла позвонить в больницу, чтобы узнать о его состоянии, и ей оставалось только надеяться, что все обойдется.

9

Женька так и не узнала, насколько серьезными были последствия устроенного ею пожара, но затишье на вырубке длилось после этого целых шесть дней. И если бы ее не преследовало воспоминание о том, что она вынуждена была ударить человека, Женька была бы абсолютно счастлива в течение этого времени. Покой в лесу и ежедневные свидания с Владом — это было все, о чем она могла мечтать. И даже сознание того, что как то, так и другое недолговечно, не мешало ей упиваться каждым часом своего счастья. Днем она работала и гуляла с собаками, а вечером Влад приезжал за ней и увозил к себе. И каждый такой вечер становился ярким праздником. Влад старался сделать каждое их свидание незабываемым, несмотря на то что Женька ясно давала ему понять: ничто не доставляет ей такую радость, как само его появление, и она счастлива видеть его в каких угодно условиях. Напротив, казалось ей, он тем больше старался для нее, чем меньше она от него ждала. Кроме того, каждый раз он привозил цветы и подарки, порой совсем неожиданные, как, например, снегоуборочная машина, очень не понравившаяся Тяпе, но расчищающая все дорожки раз в пять быстрее, чем Женька со своей традиционной лопатой. А в четверг он привез еще один букет роз, дополнив его мобильным телефоном.

— Вот, — сказал Влад, показывая ей, как обращаться с сенсором. — Это будет твой личный телефон в отличие от того кнопочного барахла, которое у тебя тут валяется. Насчет денег не беспокойся, они на счету всегда будут. — Здесь в памяти всего два номера — мой и Корнея. И если вдруг еще когда-нибудь возникнет ситуация наподобие той, о которой ты мне однажды рассказывала, звони не раздумывая. Ну а кроме того, теперь я смогу хоть иногда общаться с тобой и днем: у этого телефона нормальная связь, которая не будет испытывать мое терпение на прочность. Надеюсь, не сильно тебе надоем?

— С ума сошел! — Женька прижалась к нему. Узнав его ближе, она больше не боялась выказывать ему свои чувства, потому что была теперь уверена, что на самом деле он гораздо человечнее, чем может показаться на первый взгляд. В этом ей помогла увериться и история сенбернара Шарика, которого Влад купил рахитичным щенком на выставке у раздраженных низкой оценкой и срывающих свою досаду на собаке хозяев. И его нежное отношение к таинственной Кристине, которая оказалась его не слишком удачно вышедшей замуж сестрой. И его любовь к детям. Не только к двоим племянникам, но вообще ко всем. Это Женька со всей ясностью поняла, когда он в очередной раз отвозил ее домой.

— Сделаем-ка небольшой крюк, если ты не против, — сказал он, когда неизменная, хотя и далеко не единственная «Тойота» довезла их до ведущей из города развилки. — Здесь недалеко. Днем не успел заехать, а надо было — ведь только дашь небольшое послабление, как сразу вся работа тормозится.

— А что за работа? — поинтересовалась Женька.

— Финансирую строительство нового лыжедрома, — ответил Влад. — Вот и хочу убедиться, что выделенные деньги идут на дело, а не зависли снова где-то на счетах нашей даровитой администрации.

— Лыжедром к весне? — удивилась Женька. — Не поздновато ли?

— Поздновато, но что поделаешь? В этом опоздании — не моя вина. Впрочем, все рассчитано так, что и летом он не будет бездействовать. Будут сделаны беговые дорожки, велосипедные трассы, полоса препятствий и горки для скейтбордистов. По сути, это будет целый спортивный городок. Может, хоть после этого городская мелочь перестанет сбивать прохожих на тротуарах и выкатываться на проезжую часть. А то дух порой захватывает, когда смотришь на их выкрутасы. Так бы вышел и всыпал бы ремня, но ведь их тоже можно понять — им просто больше негде кататься.

— И ты решил построить для них этот свой городок?

— А тебя это как будто удивляет? Да, я решил построить его. Такой, который будет гораздо привлекательнее пыльных и опасных городских улиц. Что в этом такого?

— Ничего, — улыбнулась Женька. А потом решилась спросить: — Скажи, а почему у вас с женой до сих пор нет детей?

— Ну вот, почти приехали, — ответил он, словно и не слышал ее вопроса. И Женька не стала переспрашивать, поскольку поняла: он не хочет говорить на эту тему.

Строящийся лыжедром оказался пока еще лишь разровненным бульдозерами, обширным и достаточно крутым косогором. Влад подъехал к самому краю спуска, так, чтобы автомобильные фары осветили откос.

— Ну, все расчистили, лишние выступы срезали, утрамбовали и выровняли склон, — констатировал он. — А вот внизу… — Он ненадолго отпустил тормоза, дав машине еще немного подъехать к краю, чтобы свет фар достиг самого подножия склона.

— Осторожнее! — не выдержала Женька. — А то как покатимся сейчас вниз, так потом до утра нас не откопают.

— Это нас-то с тобой? — усмехнулся он.

Женька слишком поздно поняла, что не стоило раззадоривать его, сомневаясь в возможностях его единственной такой на весь город красавицы-«Тойоты».

— Не надо! — взмолилась она, заметив в глазах у Влада шальной огонек. Но машина уже устремилась вниз. У Женьки возникло ощущение, что, несмотря на свой вес, тяжелый внедорожник не едет, а летит, едва касаясь земли колесами. Он двигался с огромной скоростью, мягко подскакивая на ухабах и взрезая темноту яркими лучами фар.

Чувствуя, как у нее перехватывает дыхание, Женька обеими руками вцепилась в края изогнутого, как кресло, пассажирского сиденья. Она даже не могла понять, чего больше в ее ощущениях — страха или восторга. А вот Влад откровенно наслаждался этим головокружительным спуском. За все то время, пока они неслись по склону, он, похоже, так и не прикоснулся к педали тормоза, лишь корректировал движение поворотами руля.

Когда фары высветили впереди ровную площадку, окруженную высокими сугробами, и вжавшаяся в спинку сиденья Женька уже была уверена в том, что им не избежать столкновения с этими кучами смешанного с землей снега, Влад снова вывернул руль. Сильно качнувшись, «Тойота» развернулась и, еще немного проехав юзом, остановилась у самого края площадки.

— Ну что? — с задорно блестящими глазами Влад повернулся к Женьке. — Будут еще какие-нибудь критические замечания? Или поверишь мне на слово, что другая машина, скорее всего, опрокинулась бы еще на середине склона?

— Поверю, — выдохнула Женька, приходя в себя. — Во все поверю, что скажешь. Только не нужно больше это демонстрировать.

— Прости. — Он взял ее за руку. — Я не хотел тебя так пугать.

— Это было и страшно, и здорово, — признала Женька, улыбнувшись. — Но ты все же сумасшедший.

— Не больше, чем другие, — улыбнулся он в ответ. — Просто я уверен в машине, сделанной на заказ и оснащенной хорошей стабилизационной системой. Ну а теперь, после того, как мы с тобой испытали будущую трассу, давай посмотрим, что здесь творится, и будем выбираться отсюда.

Оглядевшись и снова развернув «Тойоту» в сторону склона, он включил усиленную передачу, и машина уверенно двинулась вверх.

— А как же лыжники будут подниматься? — спросила Женька. — И остальные, те, что будут летом на колесах, но без моторов?

— Замечательно будут, — кивнул Влад. — Здесь будет сделан не просто примитивный спуск, а целая система разнообразных дорожек. В разработке этого проекта принимали участие пацаны с улицы, которых специально опрашивали для того, чтобы они подробно изложили все свои пожелания. — И он принялся рассказывать ей обо всем с таким увлечением, которого Женька вовсе в нем не ожидала.

Она была счастлива целых шесть дней. Но на седьмой за холмом снова завелись бензопилы. И когда Влад привез Женьку домой, уже за полночь, они все еще продолжали рокотать. Часов до трех утра она прислушивалась, надеясь, что они вот-вот смолкнут. А потом до ее сознания начала доходить страшная истина: они не смолкнут вообще, потому что теперь лесорубы будут работать в две смены. Чтобы окончательно увериться в этом, Женька совершила прогулку по холмам, чтобы взглянуть на вырубку. Она вышла с самого рассвета, не таясь, вместе с собаками — ведь она не собиралась спускаться с гребней на склоны, где вершили свое дело лесорубы, а право ходить по своему традиционному маршруту утвердил за ней Влад.

Втроем — Женька, Тяпа и Туман — они достигли скрывающего вырубку холма как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как одна бригада лесорубов сменяется другой. Пилы ненадолго умолкли, а потом одна группа рабочих направилась к вагончику, в то время как другая стала рассредоточиваться по участку. У Женьки сжалось сердце, когда с высоты холма, на котором она давно уже не появлялась днем, она смогла оценить все масштабы нанесенного лесу ущерба. Теперь вырубка была уже не раной в лесном массиве, она была раскинувшейся среди него пустыней. Огромной, чудовищной пустыней, продолжающей поглощать все вокруг. Пустыней, которой суждено будет остаться здесь на очень долгое время — до тех пор, пока лес не соберет силы и не начнет медленно возрождаться, постепенно скрывая молодой порослью этот пейзаж, похожий на мрачное порождение безумного художника. Женька хотела и в то же время не могла отвести глаза от этой страшной картины полного варварского уничтожения. И единственным, что хоть немного могло скрасить ей горечь от этого зрелища, был вид брошенного на вырубке обгоревшего остова, в котором лишь с трудом можно было узнать еще недавно работавший здесь трактор. Мысль о том, что все-таки не зря она приходила сюда в прошлый раз, наполнила Женькину душу мрачным торжеством. И даже воспоминание об упавшем на снег мужике, которого она ударила «кошками», уже не вызывало у нее такого раскаяния, как прежде. Эти люди, которые пришли незваными в лес, были ее заклятыми врагами, и любые средства борьбы с ними казались теперь приемлемыми.

Пока Женька стояла на холме, снизу ее тоже заметили. Кто-то окликнул ее, но она, не желая отвечать, просто развернулась и пошла вдоль гребня назад. Краем глаза она увидела, как к окликнувшему ее мужику подошли еще трое. Все они смотрели вверх, на неспешно удаляющуюся Женьку. Но тут к ним приблизился бригадир и что-то сказал, после чего все четверо разошлись, перестав обращать на нее внимание. И лишь сам бригадир еще какое-то время смотрел ей вслед. Сворачивая на соседний холм, Женька невольно спросила себя, о чем же он сейчас думает. Подозревает ли ее в совершаемых преступлениях или просто удивляется странному выбору Владлена Загорова. Ведь в характере их с Владом отношений этот человек, как и заметивший поведение Тумана следователь, вряд ли усомнился — живущая в глуши дикарка не могла быть ни родственницей, ни деловым партнером, а только любовницей.

— Любовница… — произнесла Женька вслух, заставив бегущего чуть впереди Тумана оглянуться. Встретившись с ним глазами, Женька кивнула ему: — Все хорошо, Туманушка, — и он побежал дальше. Она же побрела следом, задумавшись. Ей бы очень хотелось знать, что думает сам Влад по поводу их отношений, но она так и не решилась у него об этом спросить. А повод был. Совсем недавно, дня три назад, когда во время очередного их свидания ему позвонила Кристина. Еще не зная тогда, кем на самом деле приходится Владу эта таинственная незнакомка, Женька слушала их разговор и чувствовала, как все словно сгорает у нее внутри. Она и не подозревала, что способна так ревновать и испытывать от этого такую боль, ведь сама же постоянно внушала себе, что не имеет на Влада никаких прав, что не должна ни на что надеяться. Но чувство было неподвластно внушениям. И когда он закончил свой разговор, она, не выдержав, спросила, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего, кроме насмешливого любопытства:

— Одна из любовниц?

— Нет. Сестра, — к несказанному Женькиному облегчению ответил он, убирая трубку. — Единственная и неповторимая. Уточняю на тот случай, если еще когда-нибудь надумаешь завести о ней разговор. А то любовниц, например, ты почему-то всегда упоминаешь во множественном количестве.

— Потому что, глядя на тебя, трудно поверить, что ты испытываешь в них недостаток.

Влад усмехнулся, притянул ее к себе:

— Открою тебе маленький секрет: всех любовниц, которые у меня когда-либо были, можно перечесть по пальцам, потому что быть моей любовницей — это уже своего рода статус, а я не люблю обременять себя такого рода отношениями. Не люблю связанных с ними и неизбежно возникающих претензий и капризов. Куда проще, если вдруг захочется отдохнуть, позвонить в закрытый клуб и заказать там себе девочку. Встретился, расплатился, попрощался — и никаких проблем.

— Ясно, — кивнула Женька. Несмотря на насмешливый тон Влада, она поняла, что сказал он ей чистую правду, и поэтому ей сейчас было совсем не до смеха. У нее так и вертелся на языке вопрос: а кто же она для него? Любовница? Или девочка по вызову: захотел, съездил, привез, развлекся и отвез обратно? Удобно и необременительно. Но Женька так ни о чем его и не спросила. Кем бы она ни была, но Влад, решила она, не дождется от нее ни претензий, ни капризов.

Новая смена приступила к работе, и позади снова взвыли бензопилы, заставив Женьку вздрогнуть. Вскинув голову, она оглядела напряженно застывшие сосны:

— Простите меня, мои хорошие. Снова я думаю не о том, о чем сейчас должна. С некоторых пор для меня весь мир словно раскалывается надвое… Но что мне теперь делать на вырубке, я даже представить себе не могу, — призналась она в отчаянии. — Две смены, днем и ночью. Теперь мне будет даже не приблизиться к ним, не говоря уж о том, чтобы что-то сделать. А они будут творить свое зло в два раза быстрее прежнего… — Она постояла, собираясь с мыслями. Сосны ждали. Здесь они ничем не могли ей помочь.

— Я что-нибудь придумаю, — пообещала им Женька. — Непременно. Должна быть какая-то лазейка, какое-то слабое место в их работе, и я его найду.

Но, вопреки своему обещанию, отыскать слабое место она так и не смогла, хотя не переставала ломать над этим голову весь оставшийся день. В конце концов она вынуждена была признаться самой себе, что теперь ей не подступиться ни к лесорубам, ни к технике. И что делать дальше, она не знала. Знала только, что делать непременно что-нибудь надо. А вечер уже готовил ей еще одну неожиданность, оправдывая поговорку о том, что неприятности не ходят поодиночке. Где-то около восьми часов Женька была отвлечена от своих мыслей звонком мобильника. Звонил Влад. Мгновенно позабыв обо всем на свете, она кинулась к трубке:

— Да?

— Привет, котоежик.

— Привет. — Посмотрев на часы, Женька поняла, что звонит он не просто так, потому что в это время должен был уже приехать. И, оправдывая ее догадку, он сказал:

— Жень, я сегодня весь день был занят, как пахотный конь, и сейчас еще кое-что доделываю дома. Поэтому ты не обидишься, если за тобой приедет Корней? Я как раз за это время успею справиться, а потом мы с тобой вместе отдохнем.

— Нет, конечно. — У Женьки отлегло от сердца. — Пусть приезжает, я буду его ждать. А тебе вовсе незачем кататься туда-сюда, если ты устал. Мог бы даже и не звонить, я бы все поняла.

— Ну и замечательно. Тогда до скорого. Целую.

Он дал отбой, и Женька тут же принялась одеваться, чтобы не терять драгоценного времени, когда приедет Корней, и чтобы скорее увидеть Влада, потому что каждый раз она ждала встречи с ним так, как будто не видела его целый век.

Собравшись, она вышла на улицу и стала ждать у ворот. Корней не заставил ее стоять там долго. Вскоре Женька завидела вдали свет фар, и через пару минут спортивный внедорожник «Мицубиси», одна из опальных машин Влада, уже притормаживал возле нее.

— Здравствуй, Жень. — Корней открыл ей дверь.

— Здравствуй, — улыбнулась она, проскальзывая в машину. — А что «тойотушка»? С ней все в порядке?

— В порядке, — кивнул Корней, трогаясь с места. — Только высохла. Влад сегодня гонял ее взад-вперед, но не потрудился заехать на заправку. А я уж не стал возиться и заправлять из канистры, чтобы не тратить время, потому что он тебя ждет.

При этом известии Женька вся просияла и отвернулась к боковому окну, пытаясь скрыть счастливую улыбку. Но это не ускользнуло от внимательных глаз Корнея.

— Жень… — окликнул он ее и замялся, сомневаясь, стоит ли продолжать. Но эта заминка была недолгой. — Не увлекайся ты так, послушай моего совета. Влад никогда не пойдет на развод со своей крашеной стервой.

— А ты ее, похоже, не слишком-то любишь, — заметила Женька.

— Да я ее просто не выношу, — с чувством ответил Корней. — Сплошные эгоизм, самовлюбленность и расчет.

— Корней… а какая она внешне? — осторожно поинтересовалась Женька.

— О, внешне это Леди Совершенство, — ответил он с отнюдь не доброй улыбкой. — Точеная фигура, длиннющие ноги, огромные синие глаза и роскошный водопад волос. В ней достаточно всего, чтобы на нее купился мужчина, даже такой, как Влад. Он же прекрасно понимал, что она является не более чем хищницей, пытающейся поймать дичь покрупнее, но все же женился на ней, потому что не мог допустить, чтобы ее имел кто-то другой. Не сможет он этого и сейчас. Знала бы ты, какой за ней ведется надзор, пока они живут раздельно! Ну а уж о том, чтобы Влад с ней расстался, не может быть и речи. Вот почему я и говорю тебе: не увлекайся, чтобы потом не резаться осколками своего разбитого чувства.

— Спасибо за совет, — кивнула Женька. — Но не беспокойся за меня, этого не будет. Я прекрасно все понимаю и не питаю напрасных надежд.

— Да какие там надежды, — отмахнулся Корней. — Ты же любишь его, это и невооруженным глазом видно. И из всех вариантов развития событий этот как раз самый худший.

— Худший для меня, — кивнула Женька. — Я знаю. Но это скажется потом. А пока — будь что будет. Я ко всему готова.

— И… даже к тому, что его стерва на днях вернется домой? — нехотя спросил Корней.

— Когда? — вздрогнув, спросила Женька.

— Вот то-то и оно, — вздохнул Корней, поскольку голос выдал ее с головой. — Одно дело — убеждать себя и других, что готова ко всему, и совсем другое дело — действительно быть готовой.

— Когда она приезжает, Корней? Ты ведь знаешь, иначе бы не завел этот разговор…

— Прилетает через два дня. В прошлые годы она не появлялась так рано. А в этом, видимо, кто-то из домашних успел шепнуть ей пару слов о тебе. Вероятнее всего, кто-то из охраны, и если я только узнаю, кто именно, уволю с треском. Но сделанного все равно уже не исправишь.

— Ну что ж, — горько улыбнулась Женька. — Значит, два дня у меня все-таки есть. Спасибо, что предупредил, Корней.

Влада Женька нашла в его кабинете. Он что-то писал, сидя возле включенного компьютера, а на полу возле его кресла лежал Шарик. Услышав, как открылась дверь, оба как по команде оглянулись.

— Привет, котоежик, — устало улыбнулся Влад, пока Шарик поднимался, чтобы подойти поздороваться. — Подожди еще минутку, я почти закончил.

— Хорошо, — кивнула Женька, наглаживая соскучившегося без внимания Шарика.

Влад действительно дописал все быстро, за какие-то десять минут, и, завершив текст своей замысловатой росписью, повернулся к ней вместе со свободно вращающимся креслом.

— Жень… Мне показалось, или ты чем-то расстроена?

— Расстроена? Нет, — покачала головой она, не желая выдавать Корнея. — Просто отчего-то вдруг тоскливо сегодня. Знаешь, может, как это бывает…

— Иди сюда. — Не отвечая, он притянул ее за руку, усадил к себе на колени и поцеловал.

Женька затаила дыхание, ожидая, что сейчас он заговорит с ней о жене. Но вместо этого он развернулся вместе с Женькой в кресле к компьютеру и тронул мышь, переводя его из режима ожидания в рабочее состояние.

— Жень… Я тут подумал, что надо бы тебе квартиру купить. Но потом решил, что тебе и твоим собакам нужен все-таки дом с участком. Здесь вот есть несколько вариантов, посмотри.

Но Женька, вернув ему поцелуй, посмотрела на него самого, не проявив к высветившимся на экране домам никакого интереса:

— Скажи, кому ты в действительности хочешь купить этот дом, мне или себе?

— Я же только что сказал, Жень. Что за вопрос?

— Тогда поставлю вопрос по-другому: для чего ты хочешь его купить? Если для того, чтобы нам с тобой было где встречаться, помимо твоего дома, то тут выбор всецело за тобой, потому что ты гораздо привередливее, чем я. Если же ты просто снова хочешь что-то сделать для меня (напоследок, так и хотелось добавить ей), то лучшее, что ты можешь, — это оставить все как есть. Я люблю свой убогий маленький дом, и мне было бы очень тяжело оттуда уехать.

— Любить-то ты его можешь, только он не твой, — напомнил ей Влад. — Ты сама говорила, что живешь в нем лишь до тех пор, пока там работаешь. И если вдруг завтра тебя надумают уволить, куда ты пойдешь? На улицу?

— Я буду делать все возможное для того, чтобы меня не уволили.

— Так, — вздохнул он, — с тобой бесполезно об этом говорить. Ладно, — он принялся закрывать окошки, чтобы выключить компьютер, — перенесем это дело на потом. А пока пойдем, поплаваем для начала в бассейне.

Они вышли из кабинета. Шарик, оставшийся за дверью, разразился им вслед громоподобным возмущенным лаем.

— Извини, приятель. — Влад вытащил из кармана мобильник. — Корней, ты не занят? Погуляй, пожалуйста, с Шариком хотя бы полчаса. Он в кабинете.

Корней что-то проворчал в ответ, но, видимо, согласился.

— Может, лучше нам с тобой погулять с твоим Шариком? — спросила Женька. — Он столько времени лежал, ждал, пока ты управишься…

— Нагуляешься со своими, — отмахнулся Влад, заходя вместе с ней в спальню. — А Шарик просто высказывается. Во всяком случае, жаловаться ему точно не на что: сегодня утром он ездил со мной кататься и даже успел погулять по лесу.

— Ты был в лесу?

— Пришлось туда съездить, чтобы решить некоторые проблемы. Ну а теперь все дела в сторону, раздеваемся и пошли нырять.

Но Женька застыла на месте. Слова о лесе вернули ее к мыслям об огромной, похожей на пустыню вырубке. Мелькнула безумная идея: обратиться к Владу с просьбой помочь остановить уничтожение леса, но Женька тут же отбросила ее. Влад наверняка смог бы ей помочь, если бы захотел. Но он не захочет, тут нечего было даже гадать. Он ведь наверняка знает того человека, который все это затеял, и, скорее всего, вращается с ним в одной среде. А может быть, даже какие-то общие дела с ним ведет, судя по тому, что сам бывает в тех краях по делам. А ворон ворону, как известно, глаз не выклюнет.

— Женька! — Влад растормошил ее. — Если ты так будешь копаться, то того и гляди вода в бассейне высохнет, пока мы до него дойдем.

— Влад… — Она перевела на него взгляд. — Могу я обратиться к тебе с одной просьбой?

— Конечно, можешь. Лучше бы сразу сказала, чего ты хочешь, чем спрашивать всякую ерунду.

— Тогда… — Женька живо вспомнила и свои диверсии, и свой страх, и распаленных яростью лесорубов, — обещай мне, что, если со мной вдруг что-нибудь случится, ты не оставишь на произвол судьбы Тяпу с Туманом.

— Что это вдруг взбрело тебе в голову? — Он заглянул ей в глаза. — Что с тобой может случиться?

— Да все, что угодно. Жизнь — явление непредсказуемое. Вот ты сам, возвращаясь однажды домой, мог ли предположить, что через какое-то мгновение тебя попытаются застрелить?

— Теоретически не исключал такую возможность. Но я-то очень многим стою поперек дороги, а вот ты…

— …могу случайно упасть, или попасть под машину, или еще что-нибудь. И тогда мои собаки останутся совершенно одни, потому что, кроме меня, у них нет никого на всем белом свете. Вот я и прошу: обещай мне, что в случае чего ты их не оставишь. Мне просто не к кому больше обратиться с подобной просьбой.

— Хорошо, — кивнул он. — Если тебя это успокоит, то я даю тебе такое обещание… Надеясь, впрочем, что мне никогда не придется его выполнять. Ну а теперь пойдем.

Раздевшись, они спустились к бассейну по лестнице в стене, и уже на полдороге Женька ощутила какой-то необыкновенный аромат. Когда же они ступили на плитки окружающего бассейн пола и, как обычно, сам по себе загорелся свет, Женька ахнула, не в силах сдержать восторга от представшего перед ней зрелища. Всю поверхность бассейна покрывали розы. Одни только цветы, без своих колючих стеблей. Бордовые, желто-оранжевые, белые, алые, розовые различных тонов — сотни и сотни великолепных роз, испускающих тот самый аромат, который Женька почувствовала еще на лестнице.

Опомнившись, она с трепетом подошла к краю бассейна и присела, глядя на это восхитительное море цветов. Потом оглянулась на Влада, стоящего чуть поодаль и наблюдающего за ее реакцией:

— Это… это так чудесно, Влад! Господи, да я, наверное, даже на смертном одре буду вспоминать эти цветы!

— Женька, ну-ка, смени пластинку, — потребовал он, приближаясь. — А то у тебя сегодня что-то все темы разговора чернее черного.

— Хорошо, сменю, — послушно пообещала она.

Взяв ее за руку, Влад принудил ее подняться. Улыбка тронула его губы, когда он встретился с ней взглядом и увидел тот чистый детский восторг, которым светились ее глаза. Потом, обняв ее обеими руками, он притянул ее к себе. Женька затаила дыхание, ожидая, что вот сейчас-то он сообщит уже известную ей новость. Но он так ни слова и не сказал о жене. А вскоре Женька, плавая вместе с ним среди колеблющегося и благоухающего моря роз, уже и сама почти забыла о ее скором приезде.

Вечер с Владом был настолько восхитительным, что Женька не пожалела бы отдать за него лет десять своей обычной жизни. Зато возвращение домой оказалось страшным. Едва Женька вышла из машины, в кабине которой любые звуки извне были еле слышны, как ее тут же резанул по слуху далекий вой работающих бензопил. И, расставшись с Владом, она, вместо того чтобы лечь спать, пошла с собаками на прогулку. Ей не спалось и не сиделось на месте, и что-то все время то болезненно сжималось, то жгло в груди. От боли, от сознания собственного бессилия, от ощущения близкой неминуемой беды. Когда же, не встретив в этот раз никого на своем пути, Женька добралась до дальних холмов, она увидела, что ее предчувствие было не напрасным: лесорубы орудовали на самом краю той лощины, за которой начинался уже не простой, а ЕЕ лес. Ее близкие, милые сердцу деревья, которые не раз выслушивали ее, и сочувствовали, и пытались утешить; деревья, с которыми у Женьки была та тесная духовная связь, которая делала их в ее глазах истинно живыми существами, едва ли не родной семьей. У Женьки перехватило дыхание. Она смотрела на хорошо освещенный участок расширившимися от ужаса глазами, и лишь когда удушье начало разрывать ей грудь, она осознала, что уже какое-то время не дышит. Женька жадно ухватила раскрытым ртом порцию свежего морозного воздуха, и ей вдруг захотелось закричать. Безумно и пронзительно, так, чтобы ее услышали, несмотря на все работающие бензопилы, и поняли наконец, какую боль причиняют ей и ее деревьям. Но она сумела подавить в себе это желание. Надо не стоять на месте и не предаваться отчаянию, сказала она себе, надо действовать. Срочно и любой ценой. Прежде всего увести отсюда собак, а потом… Потом, поняла она, еще раз обведя взглядом вырубку, у нее ничего не получится. Потому что ей больше не удастся подкрасться незаметно. Ни к деревьям, ни к лесорубам, ни к технике. Чтобы незаметно пробраться мимо этого множества бодрствующих и активно работающих людей, нужна шапка-невидимка, подумала Женька. Или какое-то средство, которое позволило бы ей действовать издали. Не брызгалка с двух-трехметровой струей горючей смеси, а нечто гораздо более дальнобойное.

И тут Женька подумала про свой пистолет. Мысль о том, чтобы использовать в борьбе с лесорубами оружие, до этой минуты еще ни разу не приходила ей на ум. Но, возникнув впервые, она вовсе не испугала Женьку, как можно было ожидать. Напротив, не желая терять ни секунды драгоценного времени, Женька окинула вырубку последним долгим взглядом, окликнула собак и почти бегом пустилась к дому. А минут через десять после своего возвращения туда она, даже толком не отдышавшись, уже бежала обратно. Собак с ней теперь не было, зато внутренний карман куртки оттягивал заряженный пистолет. А в боковом кармане лежал пакетик ванилина — на всякий случай посыпать свой след, чтобы после случившегося милиция не смогла бы вычислить ее даже с помощью ищеек.

Так как близился рассвет, Женька не решилась отправиться сейчас на саму вырубку, опасаясь попасться на глаза лесорубам. Поэтому она пошла не по левой, а по правой гряде холмов, где почти никто никогда не ходил. Здесь не было проторенной дорожки, но все равно по этому пути гораздо быстрее можно было выйти к дороге, по которой шли лесовозы. Женька точно знала, что вскоре, по крайней мере, два из них должны будут там пройти — покидая вырубку, она видела, как машины начали загружаться, действуя своими манипуляторами. Не раз уже успев понаблюдать за этим процессом прежде, Женька приблизительно могла рассчитать то время, которое уйдет на погрузку.

Когда она добралась до дороги, уже рассвело. Прежде чем выйти из леса, она по своей привычке остановилась, осмотрелась, прислушалась. И только потом перебежала через дорогу — на другой ее стороне была небольшая возвышенность, удобная для того, чтобы затаиться. Забравшись на нее, Женька выбрала себе подходящее место и устроилась там. Убедившись, что ее не будет видно с дороги и что между деревьями есть достаточно широкий просвет, она принялась ждать.

Ждать пришлось совсем недолго. Женька не успела ни замерзнуть, лежа на снегу, ни даже остыть после интенсивной ходьбы, как услышала далекий рокот мощных моторов. Послушав, как он приближается, она скинула перчатки, вытащила пистолет, сняла его с предохранителя. Пробы ради прицелилась на пустую пока дорогу и удовлетворенно кивнула. Пистолет был, конечно, не винтовкой, целиться из которой гораздо удобнее, но условия для стрельбы были вполне сносные, да и носить с собой его было гораздо легче, чем длинноствольное оружие. Оставалось пожалеть лишь о том, что нет глушителя, но Женька тут же утешила себя мыслью, что вряд ли шоферы услышат сухой хлопок выстрела за громким ревом везущих тяжелый груз машин.

Вскоре за деревьями мелькнул первый из лесовозов. Женька взяла пистолет на изготовку, давая машине возможность проехать немного вперед, чтобы та оказалась к ней боком, а следом показалась бы и вторая. Женькино сердце колотилось быстро и сильно, но страха она не испытывала. Напротив, была полна холодной решимости сражаться за свой лес до конца. В точности так, как учил ее когда-то дедушка, она обеспечила хороший упор руке, и когда в поле ее зрения показался прицеп первого лесовоза, задержала дыхание и спустила курок, целясь в его заднее колесо.

Выстрел оказался удачным. Резкий хлопок пистолета почти слился с хлопком взорвавшейся камеры колеса. Тяжело груженный прицеп стало заносить. Краем глаза Женька заметила, как водитель пытается выровнять машину, еще не понимая, в чем дело. А в следующий момент все ее внимание уже переключилось на второй лесовоз, и она дважды спустила курок, целясь в решетку его радиатора. Не очень разбираясь в машинах, Женька не знала, куда она может попасть, но что-то она повредила, это точно, потому что услышала, как в размеренном рокоте мотора произошел сбой, и случилось это еще до того, как водитель начал тормозить, осознав, что с впереди идущей машиной происходит неладное. А прицеп первой машины уже заваливался. Пользуясь все заглушающим скрежетом, который издавали бревна и не выдерживающие нагрузки металлические крепления, Женька выстрелила еще раз, теперь по передним колесам, лишая тем самым машину всякого шанса устоять. В колеса задней машины она стрелять не стала, зная, что спереди, там, где проходит металлический корт, пистолетной пуле их, скорее всего, не пробить. Но, пользуясь случаем и желая нанести максимальный урон, последний выстрел Женька произвела в ее лобовое стекло, целясь в сторону пустого пассажирского сиденья, так, чтобы не зацепить водителя.

В том, что водитель остался цел, она смогла убедиться почти сразу, поскольку в следующую секунду он, испуганно матерясь, выскочил из кабины. Чувствуя себя безопасно в своем укрытии, в стороне от ошарашенных произошедшим и все еще толком ничего не понимающих мужиков, Женька вспомнила тот день, когда выбежала навстречу идущей колонне, и из первой машины, тоже матерясь, выскочил увидевший ее мужик. Сегодняшняя ситуация показалась Женьке в чем-то сходной с той, и даже случилось все почти на том же самом месте. Вот только в тот давний день лесорубы были хозяевами положения, а стоящая перед ними Женька — беззащитной и легко устранимой помехой. Сегодня же смысл происходящего был совсем другим. Женька уже не испытывала той беспомощности, что прежде. Сегодня она была мстителем, способным противостоять тем, кто пришел сюда сеять зло.

Опустив глаза на пистолет, Женька ласково провела пальцами по вороненой стали, ставшей теплой от ее руки. А потом, взглянув на бегающих перед машинами и раскатившимися бревнами и едва не рвущих на себе волосы мужиков, она убрала своего маленького и опасного друга в карман. Все, что они могли сделать вдвоем, Женька и ее пистолет, не становясь при этом убийцами, они сегодня сделали. А теперь пора было возвращаться домой, сделав изрядный крюк, чтобы не попасться никому на глаза.

10

Следующую свою вылазку в лес Женька сделала ночью, едва дождавшись, когда приедет от Влада домой. Тревога за лес была теперь у нее преобладающим чувством, и мысль о лощине, до которой добрались лесорубы, стала главной мыслью в ее голове. И если Женька не отказала себе в сегодняшнем свидании, то лишь потому, что знала: засветло ей к вырубке все равно не подобраться, а ее встречи с Владом подходят к концу. Сегодня, по ее расчетам, они виделись в предпоследний раз. Но словно специально, чтобы Женька меньше убивалась из-за того, что истекает отведенный ей срок, этот вечер выдался совсем не таким, как предыдущие. Началось все с того, что за Женькой, на этот раз без всяких звонков, снова приехал Корней. Все на той же машине он доставил ее к дому, и не успели еще ворота закрыться за их «Мицубиси», как следом влетела «Тойота», развернувшись во дворе так, что покачнулась, и снег полетел из-под колес. А когда Влад вышел из нее, Женька увидела в его глазах ту сталь, которой давно уже не замечала.

— Привет, — кивнул он Женьке, после чего развернулся к Корнею: — Спасибо, Корней. Глянь еще машину, хорошо? Похоже, начало спускать правое переднее колесо.

— Еще бы, так ездить, — нимало не удивился Корней. — Ну хоть не зря? Узнал что-нибудь?

— Ровным счетом ничего, — процедил Влад сквозь зубы. — Хоть предупреждай Макарова-младшего, чтобы не попадался на глаза. А то, не ровен час, я ему хребет переломаю. Ведь хоть у меня и нет никаких доказательств, но после сегодняшнего я почти уверен, что это снова его работа.

— Ошибаешься, — возразил Корней. — Я сегодня наводил справки. Так вот, он уже недели две как в Москве. Не знаю, что он там делает — может, просто прожигает отцовские деньги, — но что он там и никуда не выезжал, это точно. И те молодцы, которых папаша позволил ему оставить при себе или же прикрепил к нему, тоже с ним. Так что вряд ли…

— Ну тогда я вообще ничего не понимаю. — Влад закурил, и Женька заметила, как гневно подрагивают его ноздри. — Кто еще может действовать так глупо? И главное, зачем? Это-то ты мне можешь сказать? Никаких требований, никаких претензий — просто тупое и бессмысленное вредительство. Невольно напрашивается мысль, что у того урода, который это затеял, не все в порядке с головой. — Влад раздраженно отшвырнул окурок и кивнул Женьке: — Пойдем ужинать. А то я сегодня голодный, как волк.

— Обычное твое состояние, когда звереешь, — заметил Корней.

— Так ведь есть от чего! — в сердцах ответил Влад перед тем, как вместе с Женькой подняться на крыльцо.

Пока они раздевались в вестибюле, Женька, не желавшая докучать и без того раздраженному Владу, но очень обеспокоенная упоминанием о Макарове, все же не выдержала и спросила:

— Что у тебя случилось? В тебя что, снова пытались стрелять?

— Нет, — мотнул головой он. — Но убивают морально. А теперь, Женька, давай больше об этом ни слова. Не доводи до греха, я и так уже где-то около этого.

— Хорошо, не буду, — кивнула она. — Прости.

Он посмотрел на нее, обнял и повел в столовую, где их уже ждал накрытый стол. Женька подумала, что на этом инцидент будет исчерпан и дальше все пойдет своим чередом. Но, как оказалось, надеялась она зря. Влад оставался мрачным и раздраженным. Перед тем как приступить к еде, налил себе и на одном дыхании осушил стопку водки, потом вторую, и дальше продолжал в том же духе, но и это не улучшило его настроения. И когда после ужина они оказались на застланной шелковым покрывалом кровати, Женька сразу почувствовала, что сегодня Влад не расположен к нежности, а лишь пытается выполнить формальность перед тем, как получить желаемое.

— Влад, — она мягко отстранила его. — Не надо, не принуждай себя играть эту роль. Сделай все, что ты хочешь, сразу. Так будет лучше. Я смогу понять.

Он молча взглянул ей в лицо глазами, затуманенными изрядной дозой выпитого за ужином алкоголя. А потом почти повторилась та первая ночь, о которой у Женьки сохранились весьма болезненные воспоминания. С той только разницей, что сегодня Женька была к этому готова и даже ни единой мыслью не упрекнула Влада за его грубость. Она ведь уже хорошо успела узнать, каким он может быть. И она любила его. Любила всяким, всего и без остатка, хотя никогда не делала попытки признаться ему в этом, поскольку всегда помнила о том, что их отношения не могут быть долгими.

Когда Женькины мучения остались позади, Влад резко отстранился от нее и провел по лицу руками, словно стряхивая с себя какое-то наваждение:

— Женька, прости. Черт знает, что на меня иногда накатывает.

— Ничего. — Она погладила его по плечу, потом нежно коснулась губами. — Ты просто устал, тебя измотали твои проблемы.

— Слушай, — он повернулся на бок, так что его лицо оказалось совсем рядом с Женькиным, — скажи, ну что ты во мне нашла, а?

— Как это «что»? — Женька оторопела от такого вопроса. — Разве нужно в человеке искать что-то конкретное? И вообще ты меня об этом спрашиваешь так, как будто бы я первая, которая… увлеклась тобой.

— Не первая, — с пьяной откровенностью согласился он. — Далеко не первая. На меня вешались, терпели любые проявления моего отнюдь не ангельского характера, передо мной прямо в ресторане, едва ли не на банкетном столе, готовы были раскинуть ноги и подарить мне свою невинность… Да чего вообще только не было! Но тогда все было просто и понятно: девочки старались ради того, чтобы отхватить хотя бы кусочек от моего благополучия. А ты-то почему со мной? Ты же ровным счетом ничего от меня не ждешь, ни о чем не просишь!

— Не жду и не прошу, — согласилась Женька.

«Потому что я просто тебя люблю», — хотелось добавить ей, но она сдержалась и на этот раз и лишь в порыве чувств прижалась к нему, обвив его руками.

Они так и лежали в обнимку, пока он не уснул. Тогда Женька осторожно высвободилась, поднялась и тихо собрала свою одежду, после чего остановилась над Владом. Она долго смотрела на него, желая запечатлеть в памяти этот момент, который, возможно, никогда больше не повторится, потом наклонилась, нежно поцеловала его полуоткрытые во сне, как у ребенка, губы и выскользнула за ведущую к бассейну дверь. Ополоснувшись в одной из расположенных возле бассейна душевых кабинок, она растерлась полотенцем, оделась и позвонила со своего телефона Корнею.

— Да, Жень, — отозвался он почти сразу.

— Корней, извини, что побеспокоила. Ты не мог бы отвезти меня домой?

— Конечно, — ответил он без всяких вопросов. — Выходи, я буду ждать в машине у дверей.

Женька вышла через зимний сад. Медленно прошла по дорожке, зная, что видит всю эту красоту в последний раз, поскольку послезавтра вернется хозяйка этого дома и этого сада, и тогда для такой гостьи, как она, вход сюда будет уже воспрещен.

А через час с небольшим Женька уже не вспоминала ни про сад, ни даже про самого Влада. С «кошками» в сумке и ощущая во внутреннем кармане куртки тяжесть своего пистолета, она под покровом темноты снова спешила к вырубке. Чтобы не попасть на освещенное пространство, ей пришлось сойти со своей ведущей по низине тропинки до того, как лощина преградила ей путь — свет установленных на вырубке прожекторов пробивался далеко между деревьями, растворяя спокойную темноту ночного леса. Замерев возле одного из деревьев, Женька оглядела остальные, находящиеся в пределах ее видимости.

— Родненькие вы мои, — прошептала она. — Кто бы мог подумать, что когда-нибудь наступят такие дни? Господи… Ну за что?! За что нам с вами все это?!

Деревья ничего не ответили. Приговоренные к смерти, они молча делили с Женькой ее скорбь. Она это чувствовала, и на душе у нее становилось еще горше, еще тяжелее. В конце концов, понимая, что еще немного — и она не выдержит, разрыдается в голос, Женька заставила себя двинуться дальше. Обогнув всю вырубку, она зашла с другой стороны и, как в прошлый раз, выбрав наиболее подходящее дерево, отделенное от границ вырубки несколькими другими, вскарабкалась на него при помощи своих «кошек».

Устроившись на ветке возле самого ствола, Женька оглядела вырубку, подыскивая для себя цель. Освещение было слишком ярким, чтобы при нем работать, но не настолько хорошим, чтобы можно было стрелять, уверенно рассчитывая на точное попадание. А между тем промахи не входили в Женькины планы. Не потому, что она экономила патроны — с этим как раз все было в порядке, в запасе оставалось целых две коробки, — а потому, что заметила у одного из мужиков охотничье ружье и поняла: лесорубы уже готовы дать отпор. Это означало, что выстрелить ей можно будет только один раз, после чего придется надолго затаиться, а то и вообще поменять местоположение перед следующим одиночным выстрелом. Следовательно, стрелять нужно было наверняка, чтобы не рисковать зря и не тратить столько времени впустую. А для этого желательно было выбрать цель покрупнее.

Спрятавшись среди веток, Женька все еще обводила глазами вырубку, когда, сами того не ведая, ей неожиданно помогли лесорубы. Один из них, с замолчавшей пилой, подошел к составленным в ряд канистрам и, взяв крайнюю из них, стал заливать ее содержимое в резервуар своего инструмента. Наблюдающая за этим Женька без труда догадалась, что в канистрах хранится бензин, которым лесорубы заправляют свои непрерывно потребляющие топливо пилы. Раньше эти канистры хранились, видимо, где-то в вагончике, потому что Женька никогда не видела их прежде. Но теперь, когда темпы работы возросли, и она шла непрерывно, их перестали убирать, выставив так, чтобы всякий лесоруб мог по мере необходимости подойти и заправиться.

«Вот и первая цель, — едва шевеля губами, шепнула Женька своему союзнику-дереву. — Ты только теперь меня не подведи, не выдай и не качнись».

Как можно осторожнее Женька перебралась с одной ветки на другую. Канистры стояли в ряд, и ей хотелось одним выстрелом пробить если не все сразу, то хотя бы не одну. Устроившись на ветке и убедившись, что никто ее так и не заметил, Женька тщательно прицелилась и нажала на курок.

Выпущенная пуля достигла цели. Женька поняла это по тому, как качнулась первая из канистр. Что случилось с остальными, стоящими за этой, она не могла увидеть, но вокруг них на снегу стало быстро расплываться темное пятно. Вопреки Женькиным ожиданиям, бензин не загорелся, но это было даже и к лучшему: за шумом множества работающих бензопил, рокотом тракторов, треском падающих деревьев и громкой перекличкой лесорубов никто не услышал выстрела. И озерцо бензина продолжало разрастаться вокруг канистр, никем пока не замеченное. Если пробиты все, подумала Женька, и если в ближайшее время никто так и не заметит утечку, то вскоре бензопилы вынуждены будут умолкнуть. Ведь заправить их будет нечем — вряд ли лесорубы хранят еще где-то запас бензина, помимо этого, а вся остальная имеющаяся на вырубке техника работает на солярке. Очень довольная результатом, Женька снова осмотрела вырубку, надеясь, пока никто не обнаружил ее присутствия, поразить еще одну цель. Но машины стояли далеко, а повредить пистолетной пулей гусеничные трактора она не надеялась. И тогда, не найдя на данный момент ничего более подходящего, Женька выпустила вторую пулю, целясь в дымящую трубу вагончика. И снова не промазала. Теперь, подумала она, бесшумной тенью соскальзывая с дерева, хотя бы один из лесорубов на время вынужден будет оторваться от своего основного занятия, чтобы заняться починкой трубы.

Уже перебежав через лощину, Женька услышала доносящиеся от вырубки громкие крики.

«Ну вот, — усмехнулась она, оглядев окружающие ее деревья, — кажется, обнаружили утечку бензина. Надеюсь, что его там не осталось даже на одну пилу».

И действительно, ни в эту ночь, ни с утра пил больше не было слышно. Женька испытывала невыразимое облегчение от того, что может отдохнуть от этого звука, уже успевшего вымотать ей все нервы точно так же, как другому человеку их измотал бы, например, непрерывный скрежет по стеклу. Даже во сне, как казалось Женьке, она не переставала ощущать эту невыносимую, пусть и далекую звуковую вибрацию. Но в эту ночь она спала великолепно. Проснулась со свежей головой… Вот только на душе было так тяжело, словно там зияла глубокая рана, набитая свинцом. Женька почувствовала эту тяжесть и боль даже до того, как окончательно высвободилась из мягких объятий сна, еще не осознавая причины. Но как только ее сознание полностью вернулось из туманных долин, где обитают сновидения, она сразу же вспомнила: Влад! И даже мысль о лощине отступила сегодня на второй план перед пронзившим ей сердце чувством утраты.

«Резаться осколками своего разбитого чувства», — вспомнились ей слова Корнея, и только сейчас она осознала, как метко он это сказал.

Собаки нетерпеливо топтались перед диваном, но Женька не замечала этого. Она сидела, обхватив обеими руками укрытые одеялом, согнутые в коленях ноги, и ее полный боли взгляд был устремлен в никуда. Еще вчера она не осознавала так остро того, что подходит к концу самый счастливый период в ее жизни — ведь тогда у нее был впереди еще один, сегодняшний день. Но сегодня у нее уже не было дня завтрашнего. Потому что завтра приезжает домой Загорова Элла, неотразимая красавица, имеющая на своего законного мужа все мыслимые и немыслимые права. И с ее приездом все Женькины отношения с Владом перейдут совсем в иное русло, если не оборвутся вообще. При мысли об этом спазм сжал Женькино горло, а на глаза навернулись огненно-горячие слезы.

Женька тихо всхлипнула, и диван качнулся — это отозвавшийся на ее горе Туман подошел и положил на него свою массивную лапу, глядя на хозяйку выразительными печальными глазами. Женька повернулась к нему. Туман все понимал, ему ничего не нужно было объяснять. И пытался сейчас помочь ей всем, чем мог — своим сочувствием. Всхлипнув еще раз, Женька соскользнула на пол, обхватила Тумана руками за шею и спрятала лицо в его серой шерсти, как на надежном рыцарском плече.

— Туманушка, милый мой! Даже не представляю, как я теперь буду жить! Словно сама судьба ополчилась на меня, решив лишить всего разом. И лес на грани уничтожения, и с Владом у нас все так быстро подошло к концу… Если бы не вы с Тяпой, я бы, наверное, уже веревку себе мылила.

Тяпа был тут как тут: поставил передние лапы Женьке на колени, пытаясь лизнуть ее в щеку. Женька обхватила его одной рукой, другой продолжая обнимать за шею Тумана. Пока она была со своими собаками, она не могла назвать себя одинокой. Они были с ней всегда, и в горе, и в радости, и готовы были без колебаний разделить с ней любое испытание. Трудно было даже вообразить себе большую самоотверженность и любовь… Но Женьке так хотелось, чтобы, кроме них, в ее жизни оставался человек с непростым характером и словно отлитыми из стали глазами! И как она ни уговаривала, как ни убеждала себя не мечтать о невозможном и успокоиться, а боль в душе так и не стихала. Саднящая и давящая боль…

Но все мгновенно изменилось, как только прозвучали первые ноты мелодии телефонного звонка. Женька просияла, услышав их: звонил Влад. И что бы он ни сказал ей сейчас, у нее была возможность поговорить с ним, услышать его голос. Сама она никогда не стала бы докучать ему своими звонками, но теперь… Поцеловав на радостях собачьи морды, Женька кинулась отвечать.

— Жень, привет, — послышался из трубки его энергичный голос. — Ты сейчас где? Дома? Или опять в лесу?

— Дома, — ответила Женька.

— Тогда выводи собак, если еще с ними не гуляла. Я скоро подъеду, заберу тебя с собой.

— Хорошо.

Влад дал отбой, а Женька взглянула на собак со счастливой улыбкой.

— Сейчас я быстро собираюсь, и идем на улицу. Прогуляетесь сегодня наскоро в парке, хорошо?

Собаки были согласны. Понимали они Женькины слова или нет, но определенно были способны улавливать ее настроение и суть ее желаний. Лишь покосившись на ворота, разбежались по парку и не заставили себя долго ждать обратно. Когда на подъезде к воротам блеснула своим темно-синим лаком «Тойота», они были уже накормлены, а Женька одета. Она выбежала Владу навстречу, машинально отметив при этом, что бензопилы по-прежнему молчат. Это ее обрадовало, хотя и удивило — за прошедшее время можно было привезти бензин даже не один раз. Но, оказавшись перед Владом, Женька тут же отбросила все эти мысли в сторону: не работают — и хорошо. И неважно почему, главное, что не работают. А вот Влад снова был не в настроении, опять чем-то озабочен. Женька сразу угадала это по его взгляду, становящемуся в таких ситуациях жестким, независимо от выражения лица. Вот и сейчас он не удержался от улыбки, глядя на бегущую к нему Женьку, но сталь в глазах не расплавилась, не стала мягче. Прижимаясь к нему, Женька подумала, не тяготит ли его предстоящее объяснение с ней. И не лучше ли облегчить ему задачу, сообщив о том, что она и так уже все знает. Но не нашла, с чего начать этот разговор. А позже, в машине, поняла, что и не стоило начинать, потому что, как выяснилось, заботили Влада совсем не проблемы с женщинами. Едва «Тойота» успела отъехать от парка, как у Влада зазвонил телефон.

— Да? — откликнулся он. — К завтрашнему вечеру мне нужна новая бытовка. Успеешь?

— Успею, конечно, — ответил собеседник. — А с той что? Вы видели?

— Выгорела полностью. От удара угли из печи разлетелись по всему полу, и огонь перекинулся на все стены разом. Развешенные по стенам спецовки занялись мгновенно, на них же смолы и масла было — хоть выжимай. Хорошо еще, что те, кто там был, успели вовремя проснуться и выскочить. Оказались полуголыми на морозе, и все-таки двое теперь с ожогами в больнице.

— Серьезно обгорели?

— Нет, легкомысленно, — с раздражением фыркнул Влад. Потом все же счел нужным добавить: — Ожоги неглубокие, врач обещал мне, что выпишет обоих самое большее через пару недель. Но сам ведь понимаешь, что эти две недели мужики будут не на Канарах загорать, а в палатах париться.

Поговорив еще немного, Влад дал отбой.

— Несчастный случай? — осторожно поинтересовалась Женька.

— Черта с два, — процедил он в ответ сквозь зубы. — Диверсия на предприятии. Сейчас заедем с тобой в Следственный комитет. Я ненадолго, лишь обговорю там некоторые детали. А потом поедем ко мне, отключим все телефоны и закроем все двери. Хочу сегодня устроить себе выходной, остыть немного, пока не напорол сгоряча глупостей.

Женьке очень хотелось бы узнать хоть какие-то подробности: что за диверсия, на каком из его предприятий? Но она видела, что не стоит его сейчас об этом спрашивать.

Подъехав к зданию Следственного комитета, Влад вышел, оставив Женьку в машине. Она принялась терпеливо ждать, не думая ни о чем, кроме предстоящего времени, которое ей еще дано было провести вдвоем с любимым человеком. Мимо по тротуару проходили люди с набитыми сумками — недалеко отсюда располагался городской рынок. Откинувшись на спинку кресла, Женька рассеянно смотрела на них через дымку тонированного стекла. И вдруг, совершенно неожиданно, вид одной женщины заставил ее встрепенуться. Женька подалась вперед, всматриваясь в приближающуюся фигуру с двумя тяжелыми потертыми матерчатыми сумками. Она почти не изменилась. Только пальто стало более поношенным, да появилось немало седых волос. Ну и еще немного располнела эта женщина, которую Женька узнала с полувзгляда. Ее мать. Женька смотрела, как та приближается, и сердце у нее стучало все быстрее и быстрее. Что это было? Радость встречи? Нет. Если бы Женька хотела увидеться с ней, она давно бы уже съездила по родному адресу. Но у нее никогда не возникало такого желания. Она не верила, что ее там ждут, и никогда не подозревала, что встреча с матерью способна настолько ее взволновать. А сейчас у нее руки дрожали, пока она открывала дверцу машины.

Женька вышла на тротуар как раз в тот момент, когда мать поравнялась с «Тойотой». Уставший взгляд рано постаревшей женщины скользнул по дорогой иномарке, мимо которой она собиралась пройти, и вдруг мать, словно споткнувшись, остановилась.

— Здравствуй, — тихо сказала Женька. Губы так и не сложились, чтобы произнести после приветствия простое слово «мама».

— Здравствуй. — Мать поставила сумки на тротуар. Но лишь для того, чтобы не держать их без надобности, а уж никак не затем, чтобы раскрыть дочери свои материнские объятия. Ее отчужденно-оценивающий взгляд еще раз прошелся по машине, потом по Женькиной одежде, подаренной Владом. И только после этого мать холодно посмотрела дочери в лицо: — Вон ты, значит, как устроилась? Неплохо, неплохо. То-то я и смотрю, не появляешься столько лет. Конечно, что тебе до нас, если ты как сыр в масле катаешься…

— А ты сама-то, мам, хоть раз поинтересовалась, как я живу? — сумев справиться с нахлынувшей обидой, спросила Женька.

— А что интересоваться? Я и так вижу. Шалавиться-то ты с ранних лет выучилась, а это, оказывается, важнее всего. Вон даже и высшего образования не потребовалось. Одета, как в журнале, на машинах раскатываешь. А братья твои в это время на двух работах горбатятся, чтобы концы с концами свести да своего отца, которому ты, между прочим, тоже кое-чем обязана, лекарствами обеспечить. Потому что он в больнице почти полгода пролежал. Но тебя это, конечно, даже не касается.

— Не касается, — согласилась Женька. — Потому что если я ему чем и обязана, так только самыми худшими своими воспоминаниями. Он и вам жизнь испоганил, и у меня отнял все, что только мог. И я очень сомневаюсь в том, что он действительно серьезно болен. Скорее всего, очередной способ выжимания всех соков из окружающих.

— Ну, ты и дрянь! — воскликнула мать, в то время как все ее лицо начало покрываться красными пятнами. — Какая же ты дрянь! И подумать только, что я из-за тебя когда-то с мужем столько скандалов пережила! Ты же мне в свое время чуть было всю личную жизнь не изломала! А ведь он тогда был абсолютно прав, утверждая, что не вырастет из тебя человека.

— Да, мам. — Чувствуя, что бледнеет, Женька все же нашла в себе силы говорить спокойно. — Я дрянь, а ты у нас святая. Вот почему мы с тобой и живем на разных концах города, и видимся раз в несколько лет, да и то случайно.

— Женечка, дорогая! Прости, что заставил тебя столько ждать! — Влад, само раскаяние и предупредительность, подошел к ней, нежно взял за ручку и только что к губам ее не поднес. Несмотря на испытанный от разговора с матерью шок, Женька едва смогла сдержать удивление, но быстро сообразила: он знает, кто ее собеседница, и подыгрывает ей, успев на ходу оценить ситуацию.

— Ничего, милый, — ответила она, с благодарностью сжав его руку.

Больше она ничего не смогла сказать. Под недобрым взглядом все еще стоящей на тротуаре матери Влад помог Женьке сесть в машину. Женька не обернулась, не кивнула матери на прощание, потому что вид ее бледного лица и закушенных губ выдал бы тогда ее истинные чувства, испортив разыгранный Владом маленький спектакль. Какое-то время она держалась еще и в машине. Но когда мать со своими сумками осталась далеко позади, Женька все-таки не выдержала. Губы затряслись, и слезы потоком хлынули из глаз, так что она едва успела закрыть лицо руками.

— Женька, ну-ка, прекращай разводить сырость. — Влад сунул ей свой носовой платок.

— Да… я… извини, — с трудом выговорила Женька, безуспешно пытаясь успокоиться.

— Извиняться тут не за что. Так же, как не из-за чего слезы лить. Наоборот, радоваться должна, что вовремя выбралась из этого сумасшедшего дома. По-хорошему, так и братьям твоим следовало поступить точно так же. А то старший в погоне за деньгами связался с такой компанией, что хорошо бы его в этом году в армию забрали, иначе, не ровен час, в тюрьму угодит. Хотя и в армии такому будет не сахар.

— Господи! — выдохнула Женька, комкая у лица платок. — Ну почему в этой жизни все так? Куда же смотрит бог и он ли вообще правит этим миром?

— Так, теперь еще и в философию ударилась, — проворчал Влад, останавливая машину возле какого-то магазина. — Посиди здесь, я скоро вернусь.

Он ушел, а Женька использовала данную ей передышку на то, чтобы успокоиться, прекрасно осознавая, что Влад заехал сегодня к ней для того, чтобы развлечься и отдохнуть в ее компании, а не для того, чтобы любоваться видом ее слез. Мысль об этом помогла ей справиться с собой. И когда он вернулся, о ее недавних слезах напоминали лишь покрасневшие глаза да смятый носовой платок.

— Ну вот, кажется, и дождик кончился, — заметил Влад, усаживаясь на свое место и что-то затаскивая следом. — Держи, это тебе.

«Это» оказалось огромным, но очень легким и невероятно мягким плюшевым котом, полосатым и толстым, как в мультике про попугая Кешу. Женька не могла не улыбнуться, усаживая к себе на колени это податливое пушистое чудо.

— Спасибо, Влад. Ты прости, что я так глупо сорвалась.

— Жень, проехали. Не стоят они твоих слез, ни мать, ни отчим, и нечего больше об этом говорить. Ну а теперь едем ко мне. Если уж ты вспомнила о боге, то предадимся сегодня всем смертным грехам — и лености, и разврату, и чревоугодию… Что там еще остается?

— Не знаю, — улыбнулась Женька, обнимая кота.

— Эх ты, философ. Ну ладно, сами что-нибудь придумаем.

Последовавшие за этим часы были, как всегда, восхитительны. Влад умел устраивать домашние праздники. И хотя их сценарий мало чем отличался от традиционных сценариев голливудских фильмов, так прекрасно было не увидеть все это на экране телевизора, а пережить самой: вначале джакузи с огромным количеством шампанского, не столько выпитого, сколько вылитого прямо в пенистую воду. А потом — изумительный вечер при свечах, на мягком ковре перед горящим камином, который, к Женькиному облегчению, топился не дровами, а какими-то брикетами, от которых не было мусора.

О приезде жены Влад Женьке так и не заикнулся. Лишь прощаясь с ней ночью на крыльце ее дома, сказал:

— Жень, завтра меня не жди, я не смогу приехать.

«Конечно, иначе и быть не может», — с горечью подумала она. Вслух же ответила:

— Как хочешь, Влад.

— Не «как хочешь», а не смогу, — повторил он. — Если получится, увидимся послезавтра. Ну а если нет, то я тебе позвоню.

— Хорошо, — кивнула она.

Наклонившись к ней, Влад целомудренно поцеловал ее в лоб и спустился с крыльца. Тихо хлопнула дверца машины. Обхватив обеими руками подаренного кота и невзирая на нетерпеливое повизгивание собак за дверью, Женька долго смотрела на дорогу после того, как скрылись вдалеке красные габаритные огни. И спрашивала себя, увидит ли она еще хоть когда-нибудь подъезжающую к воротам «Тойоту».

Этот вопрос Женька не переставала задавать себе и на следующий день. Даже мелькнула безумная идея поехать в аэропорт. Посмотреть на эту самую Эллу, а заодно узнать, как Влад будет ее встречать. Но, во‑первых, Женька не знала ни номера рейса, ни времени прибытия самолета. Во-вторых, Влад мог заметить ее там, и если бы заметил, ему это вряд ли бы понравилось. Ну а в‑третьих, сказала сама себе Женька, ты можешь увидеть там такое, чего тебе лучше бы не видеть, ради твоего же собственного спокойствия.

Обдумав все это, она отказалась от своей затеи, но только легче ей от этого не стало, потому что все, что она могла и не могла увидеть в аэропорту, ей щедро принялось рисовать ее не в меру услужливое воображение. Весь день Женька провела как на иголках, а к вечеру, когда за ней обычно заезжал Влад, ей стало еще тяжелее. И с наступлением темноты Женька, уже второй раз за сегодняшний день, вместе с собаками пошла в лес.

От вырубки, к большому ее удивлению, по-прежнему не доносилось ни звука. Где-то после обеда Женька слышала, как туда, судя по рокоту, приезжал тягач. Но он там пробыл не больше часа и снова ушел. И теперь Женька не знала, что и думать. Днем она дошла до вырубки и убедилась, что та охраняется, но, кроме сторожей, там больше не было ни души. Не было и лесовозов. Лишь три трактора стояли в ряд, заслоняя собой чумазый вагончик, из крыши которого по-прежнему торчала покореженная труба — и больше ничего.

— Праздник у них, что ли, какой-то? — обратилась Женька к деревьям, поднявшись на холмы. Сегодня, в наступившей тишине, она впервые за много дней могла спокойно разговаривать с ними. — В то, что они убрались отсюда насовсем, мне что-то не верится. Да и не оставили бы они тогда свои трактора — чем охранять их, проще было сразу угнать.

По тревожной тишине внимающего ей леса Женька поняла: деревья согласны с ней, и лесорубы еще вернутся.

— Да, тяжелый у нас с вами выдался год, — вздохнула Женька. — Прошлой весной мне бы и в кошмарном сне такого не привиделось. А в этом… — Она лишь покачала головой, так и не найдя подходящих слов. Потом сказала, не в силах больше держать это в себе: — И к Владу сегодня приехала жена. Все. Кончилась моя недолгая радость. Вот и думай теперь, что же все-таки лучше — искать свою любовь и не найти ее или найти и потерять? Ведь если не найдешь, не испытаешь хоть раз в своей жизни того, что испытала я, то, считай, вся она прожита зря, уж я-то теперь точно знаю. Но терять… Господи, до чего же это больно! Как же это страшно и тяжело! Даже не терять, а просто делить еще с кем-то. Ведь это все равно что сердце разделить надвое — невозможно этого сделать, перед тем не вырвав его.

— Держись, — шепнули деревья. — Еще не все потеряно, и твой Влад наверняка будет к тебе приезжать.

— Да, — горько кивнула Женька. — От НЕЕ. Чужой муж, заезжий любовник.

— Никакое счастье не бывает идеальным, — возразили деревья. — И тебе, наверное, даже легче, потому что ты делишь его только с Эллой, а она — с десятком других женщин, о которых она знает, а ты нет и, может быть, никогда не узнаешь.

— Нет, мне не легче, — упрямо мотнула головой Женька. — Потому что Элла не любит его так, как я. Ей важны его деньги, его положение в обществе, престиж. Без этого всего Влад вряд ли был бы ей нужен. А я, наоборот, ощущала бы себя на вершине счастья, если бы он, лишившись всего, согласился жить со мной в моем домике. Ведь если мне нравится его машина, то лишь потому, что на ней ездит он. И его дом — потому, что он в нем живет… Я из тех, кому с милым рай и в шалаше, — вздохнула Женька после недолгой паузы. — Вот только он устроен по-другому. И никогда бы не довольствовался пресловутым шалашом, кто бы там с ним ни жил.

Деревья не нашли, что ответить, да Женька и не ждала от них ответа. Они были рядом, они не оставались безучастными слушателями, и ей хватало уже одного этого. И ей не было бы сегодня так тяжело, если бы не двойное бремя, лежащее у нее на душе. Ведь, помимо Влада, оставалась еще вырубка, пусть и приостановившая свое наступление на лес, но неотвратимая и безжалостная, как сама смерть.

Спустившись вниз, Женька дошла до патриаршей ели над замерзшим ручьем и, по своему обыкновению поклонившись ей, направилась дальше. Мимо пушистых и нарядных елок, так и просящихся на новогоднюю открытку, мимо больших, покрытых мхом валунов, к застывшей в вечном экстазе паре влюбленных. Они предстали перед ней, переплетенные в тесных объятиях ель и рябина, на фоне зловещей подсветки горящих на вырубке фонарей. И за деревьями, стоящими по эту сторону лощины, уже угадывалась раскинувшаяся на той стороне пустота.

— Господи! — вырвалось у Женьки. — Так близко!

В страхе за деревья она даже забыла, зачем сюда шла. И вместо того, чтобы полюбоваться неразлучной парой, по-доброму позавидовать ее счастью, в котором не было и не могло быть места кому-то третьему, подозвала собак и привязала их к ближайшей елке.

— Побудьте здесь! — сказала она в ответ на их недоумевающие взгляды. — Так мне будет спокойнее. А я скоро вернусь.

Сделав собакам внушение, Женька стала пробираться к лощине. Тяпа все же попытался протестовать против этого, но Женька, которой сейчас было не до его капризов, так цыкнула на него, что он, поджав хвост, с обиженным видом отошел назад, к елке, перестав натягивать свой конец поводка. Не зная, как поведут себя собаки, когда она удалится от них и некому будет призвать их к порядку, Женька не рискнула отходить слишком далеко. Остановившись на краю лощины, она окинула взглядом пустыню на противоположной стороне. На то, чтобы перебраться через лощину, вырубая деревья на ее крутых обрывистых краях, лесорубам потребуется не меньше трех дней, прикинула Женька. И за это время ей необходимо будет придумать нечто такое, что не просто остановит их на какой-то срок, а вообще не позволит двигаться дальше. Полным жалости взглядом Женька окинула тонкие деревца, которых в лощине было больше всего. Ей не становилось легче от того, что она почти не общалась с ними за время своей жизни в «Лесном озере», — напротив, вид этих тоненьких беззащитных созданий будил в ней горячее сочувствие. Они жались к большим елкам, как дети, ищущие защиты у матерей. Но лесорубы, как знала Женька, уничтожали все на своем пути, и эти малыши тоже были обречены.

Охваченная внезапно нахлынувшей яростью, Женька вытащила из кармана свой пистолет, с которым в последнее время ходила на вырубку почти постоянно. Один за другим прозвучали пять выстрелов, и те три лампочки, что освещали вырубку, погасли, со звоном разлетевшись. В ответ с вырубки тоже раздался выстрел из охотничьего ружья, но застигнутые врасплох и ослепленные внезапно наступившей темнотой сторожа не смогли хорошо прицелиться. Не дожидаясь, пока они придут в себя, Женька стала отступать обратно в лес. Целью ее сегодняшнего обстрела было лишь напугать, и она этого, похоже, добилась. Теперь оба сторожа будут считать оставшиеся до рассвета часы, в напряжении оглядываясь по сторонам. Да и лесорубам, если те вдруг завтра появятся, рассказ сторожей вряд ли добавит энтузиазма в работе. А это было уже кое-что, пусть крошечная, но тоже победа.

Вернувшись к собакам, отвязав их и взяв на руки едва не удавившегося на поводке при звуке выстрелов Тяпу, Женька уже не стала задерживаться у пары влюбленных деревьев. Вряд ли сторожа были настолько безумны, чтобы пуститься среди ночи в лес на поиски обстрелявшего их человека, бросив без присмотра вверенное им имущество, но все же риск оставался. А Женька могла рисковать собой, но не своими собаками. Поэтому она лишь мимоходом взглянула на рябину и ель… И впервые в жизни вдруг почувствовала, что они тоже обратили на нее внимание. Дружеская поддержка и благодарность — вот что исходило от них. Уже прошедшая мимо, Женька все-таки ненадолго остановилась, оглянулась и тепло улыбнулась деревьям.

— Я на многое готова, чтобы спасти вашу любовь, — прошептала она. — У меня еще есть в запасе дня три, и за это время я сделаю все возможное, чтобы наши незваные гости убрались наконец отсюда насовсем.

11

Лесорубы вернулись следующим утром. Женька слышала, как к вырубке подъехало несколько тяжелых машин. Но, вопреки ее мрачным ожиданиям, бензопилы завелись не сразу, а лишь часа через два-три после этого. До того лишь ревели неизвестно что растаскивающие трактора, и звук этот был даже как будто громче обычного.

— Как и все хорошее в этом мире, затишье было недолгим, — вздохнула Женька, обращаясь к Тяпе с Туманом. — Ну ничего. Давайте завтракать, потом быстро погуляем, а после этого я пойду уже без вас. Вчера я видела немало подготовленного к вывозу леса, вот и попытаюсь снова подкараулить лесовозы, когда они нагрузятся и поедут в город.

Разложив собакам кашу, Женька прошла в дальнюю комнату и зарядила пистолет, вставив в обойму недостающие патроны. Потом сунула его под диванную подушку, не считая нужным таскать с собой столь опасную улику без особой надобности. И, как оказалось, сделала это не зря. Потому что, едва она вышла с собаками на улицу, за оградой блеснула своим полированным боком неслышно подъехавшая «Тойота». У Женьки дыхание перехватило при мысли, что было бы, не вытащи она только что пистолет. И лишь потом, облегченно вздохнув, она смогла испытать всю ту радость, на которую только была способна. Оставив собак, Женька кинулась навстречу вышедшему из машины Владу. Он еще не успел пройти через калитку, как она была уже возле него и, обвив его обеими руками, в немом восторге приникла лицом к его тонко пахнущей знакомым одеколоном рубашке.

— Женька, да ты что? — Он ласково похлопал ее по спине. — Как будто мы с тобой сто лет не виделись.

«Больше, — хотелось сказать ей. — Значительно больше».

Но она ничего не сказала — наоборот, постаралась обуздать свой восторг. Ему вовсе незачем было знать, что она пережила за прошедший день и каким для нее этот день был мучительно-бесконечным. Отстранившись от Влада, Женька осторожно заглянула ему в лицо. Ей хотелось прочесть на нем много такого, о чем она никогда в жизни не отважилась бы спросить: рад ли он приезду жены, как они встретились, и, наконец, как он провел эту ночь. Но лицо не спешило выдавать тайны своего хозяина. Все, что Женька смогла понять, — это то, что Влад снова чем-то раздражен. Но только не оказанной ему встречей. Наоборот, когда он взглянул на Женьку, его губы дрогнули в улыбке:

— Котоежик ты, котоежик. Чем вчера занималась? Я тебе звонил, но ты трубку не взяла.

— Наверное, гуляла с собаками, — ответила Женька, одновременно стараясь сообразить, когда же он мог ей позвонить, днем или вечером.

— А что с собой мобильник было не взять? Он у тебя вообще-то для чего? Для дела или для красоты?

— Я боюсь его потерять, — ответила Женька. Отчасти это была правда, хотя на самом деле она никогда не брала его потому, что в некоторые моменты любые звонки могли оказаться крайне несвоевременными.

— Ну конечно, — усмехнулся он, слегка оттянув воротник ее куртки. — Где уж тебе за телефоном уследить, если ты вон даже пуговицы на ходу теряешь?

— Где? — слегка расстегнув «молнию», Женька осмотрела застегивающийся на пуговицу воротник и обнаружила, что серо-черная пуговица действительно болтается, можно сказать, на одной ниточке. Но Женьку сейчас не смогли бы расстроить и куда более крупные неприятности, чем неполадки на рабочей куртке, и она беззаботно отмахнулась: — Пришью. Подумаешь, велико горе.

— Если и пришьешь, то попозже. А пока давай-ка быстренько переодевайся, и поехали. Хочу тебе, пользуясь случаем, кое-что показать.

— Что? — насторожилась Женька. Мелькнула безумная мысль: уж не с женой ли он собирается ее познакомить? Но Влад ничего не ответил, лишь указал глазами на дверь.

Ничего не сказал он и в машине. Когда, как обычно, не заставившая себя долго ждать Женька села на свое место, он просто нажал на газ.

Они въехали в город, пересекли его центральную часть, потом миновали поворот на знакомую до боли Западную улицу, так и не свернув туда, и, проехав еще несколько кварталов, где располагался частный сектор, остановились на высоком берегу реки, перед окруженным садом домиком.

— Выходи, — скомандовал Влад.

Женька вышла. Он открыл перед ней калитку, приглашая войти во двор, но она ненадолго задержалась, глядя на реку. На ту самую, которая, как знала Женька, немного выше по течению выбегала из леса. Из того самого леса, где росли ее Деревья Черных Лет. Она не забыла их, и встреча с ними наверняка стала бы более радостной, чем встреча с матерью…

— Женька, — поторопил ее Влад. — Время у нас с тобой, конечно, есть, но ведь и дел еще предстоит немало.

— Извини, задумалась, — сказала Женька, направляясь к калитке.

— Похвально, — одобрил он с иронией в голосе. — Не успела выйти из машины, как уже о чем-то задумалась. Ну, пойдем, добавлю тебе еще информации к размышлению. Двор сейчас будешь осматривать или потом?

— А что мне его осматривать? — удивилась Женька.

— Понятно, — кивнул он. — Значит, потом. Тогда пошли сначала внутрь.

Они пересекли чистый мощеный дворик, по обе стороны которого раскинулся сад. Влад достал ключи и открыл входную дверь. Женька вошла в не очень просторную, но какую-то уютную, с толком сделанную прихожую. Такую же светлую и аккуратную, как и кухня, и столовая, и все три комнаты в этом доме. Среди комнат выделялась гостиная, большая, с лепным потолком и украшенным изразцами камином.

— Ну что, нравится или нет? — спросил Влад после того, как заставил Женьку все осмотреть.

— А почему тебя это интересует? — спросила она, уже обо всем догадываясь.

— Потому что я покупаю этот дом тебе. Послезавтра подпишешь бумаги. Я уже договорился насчет хорошего косметического ремонта, сделают в кратчайшие сроки. Так что, если у тебя есть какие-то пожелания или возражения, то высказывай их сейчас. Тогда поедем смотреть другие варианты.

— Влад… Я ведь не раз уже говорила: мне ничего от тебя не надо.

— А вот как раз об этом я тебя ни разу не спрашивал, — отчеканил он. — Все, что от тебя требуется, это лишь сказать, нравится тебе этот дом или нет.

Женька замялась. Дом был очень хорошим и нравился ей. Но она не хотела, чтобы Влад его покупал. Ни этот, ни любой другой.

— Ну, значит, берем этот, — подвел итог Влад, так и не дождавшись от нее ответа. — А про ремонт, стало быть, тебя и вовсе без толку расспрашивать, дикое чудо.

«Попал в самую точку, — подумала Женька. — Да, я дикое чудо. И это еще одна причина, по которой ты зря совершаешь свою покупку, — я вряд ли смогу здесь жить. Вдали от леса, в тесном соседстве с людьми».

Она ничего не сказала вслух, не желая обидеть Влада, но он сам словно прочитал ее мысли:

— В конце концов никто тебя сюда не гонит сразу. Можешь жить в своем скворечнике, пока не надоест. Но, по крайней мере, будешь знать, что у тебя есть свой собственный угол. Я сам буду оплачивать все текущие расходы, так что об этом можешь даже не вспоминать. И помогу тебе с работой или учебой, если все-таки надумаешь переехать сюда насовсем. Подумай над этим, а то ведь ты там просто хоронишь себя заживо. Ну, кроме того, здесь нам с тобой будет гораздо проще встречаться.

При упоминании об этом горькая усмешка тенью скользнула по Женькиным губам. Вот, оказывается, в чем дело! Он больше не может привозить ее к себе домой и поэтому позаботился о достойном месте для свиданий, поскольку ее «скворечник» никогда не вызывал у него ничего, кроме отвращения. Но была в этом и отрадная сторона: раз он заботится о таких вещах, значит, не собирается в ближайшее время с ней расставаться. Подумав об этом, Женька улыбнулась:

— Пусть все будет так, как ты считаешь нужным. Спасибо, Влад.

Они провели вместе еще около трех часов — вначале осмотрели сад, потом поехали в строительную компанию, где Женьке все-таки предложили на выбор несколько эскизов оформления комнат. А после того как Влад сделал за нее необходимый выбор, они еще объехали несколько мебельных магазинов. Все это очень тяготило Женьку, поскольку утомительным поездкам и покупкам она предпочла бы несколько минут, просто проведенных с Владом наедине. А кроме того, какая-то гнетущая тревога ни на миг не отпускала ее, несмотря ни на что. Женька не знала, с чем это могло быть связано, но ей очень хотелось как можно скорее вернуться домой. Поэтому, расставшись наконец с Владом у своего крыльца, она испытала давно забытое облегчение, какое испытывала лишь в первые дни их знакомства, когда он жил в ее домике, а она уходила работать в парк. Но сейчас у этого чувства была совсем другая причина. И, убедившись, что с собаками все нормально, Женька, прихватив с собой пистолет, побежала к вырубке. Утром ее целью было перехватить на дороге лесовозы, которые должны были отправиться со своим грузом в город. Но теперь время для этого было упущено, и Женька хотела вначале взглянуть, что сейчас происходит на вырубке, а дальше уже действовать по обстановке.

По мере того как она приближалась к вырубке, чувство близкой беды, охватившее ее еще в городе, становилось все сильнее. Тревожный сигнал не переставая звучал у Женьки в голове; тревога сдавливала грудь, учащала пульс, леденила руки. Не понимая, что это может быть, последний участок пути до вырубки, Женька не бежала, а кралась, сдерживая свое тревожное нетерпение. Но, вопреки ее ожиданиям, никто в этот раз не устроил на нее никакой засады. Перебегая от дерева к дереву, никем не замеченная, она беспрепятственно добралась до лощины… И тут ей все сразу стало понятно. Грудь пронзила острая боль, как будто кто-то хлестнул по обнаженному сердцу раскаленным кнутом. Обхватив елку, возле которой стояла, Женька привалилась к ней в полуобморочном состоянии. Сквозь слезы, застилающие глаза, она видела все. У нее не осталось ни дня, она опоздала. Мужики не стали возиться с растущими в лощине деревьями. Они просто пригнали тот самый «броневик», который расчищал им когда-то дорогу сюда, и повалили их все. И по образовавшемуся настилу свободно перебрались с того края лощины на этот. Не желая верить своим глазам, Женька смотрела на уже спиленные по эту сторону деревья. ЕЕ деревья. И на упавшую в снег влюбленную пару, с которой один из лесорубов собирался обрезать ветки. Ель и рябина погибли, как и жили, вместе и даже после смерти не разомкнули своих тесных объятий. Возможно, подумала Женька, вчера они прощались с ней, уже зная об ожидающей их судьбе…

Лесоруб подошел и начал спиливать своей надсадно ревущей пилой протянутые друг к другу ветки обоих деревьев. А его напарник уже нацеливался свалить одну из тех елок, которые росли вокруг старой патриаршей ели, охраняющей бьющий из земли родник. Глядя на это, Женька в гневе стиснула зубы. Слезы высохли сами собой. И, оставив свое укрытие, она короткими перебежками устремилась к лощине. Наследить она не боялась — снег был укатан и вытоптан до такой степени, что даже при большом желании на нем больше невозможно было оставить следов. Не боялась она сегодня и того, что ее могут заметить. Если с ней что-то случится, подумала Женька, Влад позаботится о собаках, ведь он обещал. А она, что бы ни случилось, не позволит разъединить рябину и ель, и не даст тракторам утрамбовать своими гусеницами родник, и не допустит больше гибели ни одного из своих деревьев. И неважно, какой ценой придется этого добиваться, потому что теперь она была готова на все.

Пробежав незамеченной путь от последнего уцелевшего дерева до лощины, Женька без труда нашла себе укрытие между беспорядочно сваленными там деревьями. Как будто они только и ждали момента, когда она подбежит к ним, чтобы укрыть ее. Проскользнув между неплотно лежащими стволами в оставшуюся над дном лощины полость, Женька выглянула из-за густо источающих хвойный аромат изломанных зеленых лап. Слева от нее, невидимые из-за крутого склона, орудовали лесорубы, ездили трактора. Зато справа, там, где еще оставался вагончик, было тихо и, похоже, безлюдно.

«Успею, — решила Женька. — Должна успеть. Ну а если ничего не получится — значит, не судьба».

С такой мыслью, зажав в руке пистолет, она начала карабкаться по левому склону. Поднявшись настолько, что ее голова поравнялась с его верхним краем, Женька окинула быстрым взглядом представшее перед ней зрелище. А потом быстро, одну за другой, начала посылать пули в уже намеченные цели. Она управилась за несколько секунд. Как-то странно звякнула в руках у лесоруба пила, где-то что-то загремело. Но Женьке некогда было рассматривать, что именно. Закончив стрельбу, она оттолкнулась руками и просто скатилась по склону вниз, обратно к своему укрытию. И не успели еще разнестись по лесу крики осознавших случившееся мужиков, как она была на дне лощины, под надежной защитой уже погубленных, но все еще готовых помочь ей деревьев. Она слышала, как мужики кинулись искать ее по горячим следам. Топот множества ног простучал по настилу из поваленных елок. Кто-то пробежался прямо над Женькой. Она почувствовала, как стволы тоненьких елочек, под которыми она лежала, прогнулись под тяжестью бегущего, вдавившись ей в спину. Но это длилось лишь несколько секунд. Почему-то никому из мужиков и в голову не пришло заглянуть под эти самые елки. Подстегиваемые охватившей их яростью, они бегали вокруг лощины, осматривали каждый пень, сугроб и кустик. Проверяли любое возможное укрытие и даже не подозревали, что та, кого они ищут, лежит фактически у них под ногами.

Лежать в своем укрытии Женьке пришлось долго. Она не знала, сколько именно, но дневной свет, пробивавшийся к ней сквозь щели, постепенно тускнел. Кроме того, она очень замерзла. А если бы не еловые лапы, которые она подсунула под себя, и не лежащие стволы, создающие над ней тесное замкнутое пространство, было бы еще хуже. Но самым тяжелым было услышать то, что происходило наверху. Сквозь крики искавших ее мужиков пробивались и другие, наводящие на мысль, что кто-то из лесорубов серьезно пострадал от ее руки. Потом этого кого-то перенесли через лощину и, освободив один лесовоз от прицепа, повезли на нем пострадавшего в город. Женька вся обратилась в слух, пытаясь уловить хоть одну фразу, из которой могла бы подробней узнать о случившемся. По мере того, как угасал ее пыл, ей становилось все страшнее. Она не целилась в людей, но, видимо, все-таки в кого-то случайно попала. Многое бы она сейчас отдала за то, чтобы узнать, что не произошло ничего серьезного. Но, как назло, не могла услышать об этом ничего конкретного. Лишь слышала, как приезжала полиция и как кто-то снова ходил почти что по ней, задавая вопросы. А потом раздался рев двигателей, после которого все как-то разом затихло. Выждав еще какое-то время, Женька осторожно высунула голову из своего укрытия. В лощине уже расстелились густые вечерние тени, и вокруг, насколько Женька могла видеть, не было ни души. Она еще долго прислушивалась, прежде чем отважилась выбраться наружу. А потом, как дикий лесной зверь, стала прокрадываться к своей тропинке. Она не знала, что вся ее предосторожность не имеет никакого смысла. Что мужики и так уже пытались бастовать после предыдущего обстрела и пожара в вагончике. А теперь, когда осколками бензопилы, разлетевшейся на куски от меткого попадания, было ранено три человека, все лесорубы, не сговариваясь, покинули вырубку кто на чем.

Не чувствуя под собой замерзших ног, Женька добралась до уцелевших деревьев, укрылась за ними и лишь после этого осмелилась оглядеть оставленную вырубку. Ель и рябина так и остались лежать там, где упали. И вначале Женька, на которую снова со всей силой нахлынула горечь утраты, видела только их. Но потом, оторвав от них взгляд, заметила темнеющие на снегу и сливающиеся друг с другом кровавые пятна. При виде их Женьке стало не по себе.

— Господи, только бы ничего страшного! — прошептала она. — Я ведь лишь хотела остановить и прогнать их отсюда! Они явились сюда, как убийцы, но я-то не хотела никого убивать.

Женька долго стояла возле дерева, трясясь от холода, который не только сковал ей тело, но словно бы заползал в душу. А потом, резко развернувшись, побежала домой. Ей хотелось запереться в своих четырех стенах, отгородиться от холода, спрятаться от темнеющих на снегу кровавых пятен.

Ворвавшись в дом и запершись на замок, Женька кинулась к своим собакам:

— Туманушка! Тяпа! Господи, что я натворила!

Собаки обступили ее, и она прижалась к ним, дрожащая от пережитого потрясения. Она не знала, что двоим из пострадавших лишь наложили на раны швы и отпустили домой. Но не знала она, к своему счастью, и того, что третий мужчина все еще лежал сейчас на операционном столе — ему один из осколков попал в живот. А еще она не слышала, как вышедший из больницы Влад сказал Корнею:

— Завтра с утра мы поедем с тобой на вырубку сами. Полиция разводит руками, поэтому вся надежда только на тебя. Вычисли мне подонка, Корней! У тебя это должно получиться.

С утра Влад с Корнеем были уже на вырубке. Бывший офицер спецназа, который учился всему не столько на кафедрах, сколько в самой жизни, Корней принялся осматривать лес. Шаг за шагом, от дерева к дереву. От его внимания не ускользало ничего: ни необычный характер вмятин на снегу, ни легкие царапины на коре, ни осыпавшийся с потревоженной ветки снег. Не раз ходивший в разведку, он читал следы, словно книгу.

— Вот с какого дерева парень стрелял в прошлый раз по вагончику, — спустя какое-то время сказал он Владу, не отстававшему от него ни на шаг. — У него были с собой крючья, с помощью которых он быстро и неслышно взобрался наверх. Видишь вмятинки на стволе, идущие через равные промежутки? Однажды я по похожим отметинам выследил снайпера… А про нашего молодчика могу сказать, что он невысокого роста, худой.

— После пожара в тракторах Матвеич рассказывал, что его тогда ударил почти мальчишка, — заметил Влад.

— Так и есть, — согласился Корней. — Об этом говорят и его следы на снегу.

— Какие следы? — удивился Влад.

— Вот они. — Корней указал на почти ровное покрывало снега. — Смотри внимательнее. К ногам он цеплял ветки, не позволяющие ему проваливаться в снег. Умно! Но все равно, если бы он весил побольше, следы бы оставались более четкие. Давай-ка пройдем, посмотрим, откуда он пришел.

— Давай, — Влад вздохнул, шагая вслед за Корнеем по снегу. Поинтересовался на ходу: — Кстати, ты дома у нас вычислил ту сволочь, которая Элке на меня настучала?

— А ты не задумался, почему вдруг твоя уборщица взяла и срочно уволилась с хорошей и хлебной должности?

— Так это ты ее заставил? Но мне-то почему ничего перед тем не сказал?! — взвился Влад. — Я имею право знать, что у меня дома творится!

— Потому и не сказал, что ты и так в последние дни словно бешеный. Еще не хватало, чтобы эта дура попала тебе под горячую руку! А ей потеря работы и так стала хорошим наказанием за донос. Если бы ты только слышал, как она упрашивала меня все замять! Мол, ошиблась! Хотела, блин, выслужиться перед хозяйкой, после того как нашла возле бассейна Женькины вещи. Как будто не понимала, что вовсе не хозяйка ей деньги платит! А как раз хозяин, которому по этой причине не стоило подгаживать!

— У нее это неплохо получилось, — мрачно сказал Влад, слегка остывая под доводами Корнея. — После ее доноса Элка приехала как с цепи сорвавшаяся. Едва переступила через порог, так устроила мне истерику, каких никогда себе раньше не позволяла. Ты-то у отца в это время был, так что пропустил развлечение. А она перебила кучу посуды и даже в меня упорно пыталась свои коготки запустить, до тех пор, пока я ее затрещиной не образумил. Теперь дуется, уже который день корчит из себя оскорбленную королеву.

— Я заметил, — вздохнул Корней. — А еще из шопингов не вылезает с утра и до вечера, привозя домой горы коробок под самую крышу машины.

— Да пусть тешится! Будем трезво смотреть на вещи: собственно, это ей и было нужно, когда она за меня замуж шла. Не я, а шмотки с деньгами. У нее и ревность-то взыграла в этот раз потому, что Женька, видишь ли, переступила порог нашей частной собственности дольше чем на один вечер.

— Да, раньше с тобой такого не случалось, — согласился Корней. — Чтобы ты надолго увлекался посторонними девочками.

Влад ничего ему не ответил, и дальше мужчины пошли уже молча.

Шаг за шагом Корней расплетал оставленный Женькой узор из следов. Одни из них вели на тропинку, другие — сразу на асфальтированную дорогу у «Лесного озера». Проследив очередную цепочку, Корней прямиком направился к лощине.

— Жаль, что меня вчера здесь не было, — сказал он после тщательного осмотра. — Вот где он должен был скрываться. — Корней приподнял пару тонких елочек, открывая примятый снег и еловые лапы. — Лежал долго, ожидая, когда все уедут. И только потом ушел. Куда — этого, я думаю, тебе уже говорить не надо. Все, так сказать, дороги ведут в Рим.

— Точнее, в «Лесное озеро», — мрачнея, уточнил Влад.

— Ну это еще бабушка надвое сказала, — заметил Корней. — Молодчик мог просто пользоваться этой дорогой как самой для него подходящей. Но с Женькой все-таки стоит поговорить. Не может быть, чтобы она все это время ничего не замечала и не слышала. И если рассказать ей, зачем нам это надо, она может вспомнить такие детали, каким до этого просто не придавала значения.

— Вряд ли ей потребуется это вспоминать, — жестко ответил Влад, глядя куда-то под ветки. — Только я не думаю, что она нам что-то скажет. Потому что она тоже была здесь вчера.

— С чего ты взял? — удивился Корней.

Влад нагнулся и что-то поднял.

— Мы с тобой только впустую тратили время, разглядывая следы, вместо того, чтобы сразу прийти сюда, — сказал он, показывая найденную вещь Корнею.

На его раскрытой ладони лежала серо-черная пуговица от Женькиной куртки.

Женька вздрогнула, услышав стук в дверь. Но, взглянув на собак, поняла: это кто-то знакомый, потому что на чужих они реагировали бы иначе. Оттеснив их от двери, Женька открыла ее. Робкая улыбка тронула ее осунувшееся за ночь лицо, когда она увидела перед собой Влада. Но, разглядев выражение его глаз и заметив стоящего позади Корнея, Женька поняла, что они приехали сюда не просто так, а случилось что-то серьезное.

— Привет, — поздоровалась она, давая им пройти.

— Привет, — сухо ответил Влад, проходя в комнату.

— Привет, Жень, — более тепло произнес Корней, следуя за ним. — Ты не пугайся, мы просто хотим с тобой поговорить. Но на довольно щекотливую тему.

— Да, — кивнул Влад, холодно глядя на нее своими стальными глазами. — Про того мерзавца, которого ты покрываешь. А скорее всего, еще и помогаешь ему. Кто он? Уж не твой ли окончательно свихнувшийся братец?

— Вы о чем? — Женька оглядела обоих, чувствуя, что бледнеет.

— Ты сама это знаешь не хуже нашего! — жестко ответил Влад.

— Влад… — попытался было успокоить его Корней. Но тот только отмахнулся, глядя на Женьку:

— Ты назовешь его имя, даже если мне придется вытряхнуть его из тебя.

— Какое… имя? — всем своим существом чувствуя близкую беду, спросила Женька.

— Не притворяйся дурой! Имя того подонка, который с твоей помощью вначале гробил у меня на вырубке технику, а потом принялся за людей!

— У тебя… на вырубке? — выдохнула Женька, отшатнувшись. Ее прекрасный хрустальный замок рушился прямо у нее на глазах, превращаясь в мертвый песок: человек, тот единственный, которого она всей душой любила, оказался тем самым, кого она должна была больше всего ненавидеть. — Так это ты за всем этим стоял?! Ты привел их сюда?! — Она отступила еще на несколько шагов назад: — Так вот на какие деньги ты живешь и заказываешь свои «Лендкрузеры»?!

— Да машина-то здесь при чем?! — Теряя терпение, Влад сделал шаг в ее сторону, но перед ним встал Туман, принуждая его остановиться. — Хватит нести всякую чушь!

— Влад, успокойся, ты и так ее уже запугал, — вмешался Корней, потом обратился к Женьке: — Жень, расскажи все как есть, для тебя это будет лучшим выходом. Отпираться бессмысленно, мы знаем, что ты в этом замешана. Но речь сейчас не о тебе. Скажи, кто все это затеял? И если знаешь, объясни, зачем?

— Чтобы спасти свой лес, — ответила Женька; голос ее звучал устало и равнодушно. Все в ней как будто оборвалось: и любовь, и все ее надежды, и даже само желание жить. Как она раньше не подумала, что именно Влад, лично, может за всем за этим стоять?! Наверное, потому, что такая мысль была слишком страшна. И Женька просто бежала от нее прочь, несмотря на то что у нее не раз появлялись поводы заподозрить неладное. — Я сделала это, чтобы спасти свой лес. Я сама. Больше никого со мной не было и быть не могло.

Подняв голову, она переводила взгляд своих потухших глаз с Влада на Корнея и обратно. И видела: они оба ей не верят.

— Благородно, но неубедительно, — первым высказал свое мнение Влад. — И потом, даже если бы это все-таки была ты, то кто тогда дал тебе пистолет?

— Он достался мне по наследству от деда, — ответила Женька. Она понимала, что сейчас сама себе окончательно подписывает приговор, что впереди ее ждет тюрьма, особенно после вчерашнего. Но ей было все равно.

— Ну-ка, покажи, — потребовал Влад, все еще не веря ее словам.

— Сейчас принесу. — Быстро приняв решение, Женька вышла в соседнюю комнату. Сунув руку под диванную подушку, привычно нащупала тяжелую холодную рукоять. В обойме, знала она, еще оставалось два патрона. Ей должно было хватить и одного. Мелькнула мысль о собаках, но Женька тут же ответила сама себе, что в любом случае ей теперь придется расстаться с ними. Щелкнув предохранителем, она поднесла пистолет к виску и нажала на спусковой крючок. Пуля прошла мимо ее головы, улетев в потолок — сильный удар под локоть в последнее мгновение заставил ее руку соскользнуть. Не дожидаясь, пока она попробует еще раз, Влад вывернул ей руку так, что Женька вскрикнула от боли. Пальцы разжались, пистолет упал на пол. Влад развернул ее к себе, как куклу, и тут же у Женьки в голове зазвенело от пощечины.

— Что ты творишь?! Дура! Что ты творишь?!.

Туман, услышавший выстрел и Женькин вскрик, ринулся ей на помощь, но у него на пути встал Корней. Бесстрашно сунув кавказцу в пасть свой протез, заменяющий ему левую руку, Корней стал оттеснять его к кухонным дверям.

— Корней, осторожно, у него зубы снизу выбиты! — предупредил Влад. Женьку он выволок в ближнюю комнату и швырнул на диван.

— Пусти! И оставьте Тумана в покое! — Женька рванулась с дивана, но Влад толкнул ее, и она упала назад. И вдруг как-то сразу, неожиданно для нее самой, все пережитые ею потрясения вылились в такую истерику, что она едва не захлебнулась потоком слез. Она забилась на диване, давясь и задыхаясь.

— Корней, принеси воды! Возьми в душевой! — крикнул Влад, пытаясь удержать бьющуюся в конвульсиях Женьку.

Корней, захлопнувший за Туманом кухонную дверь, принес и воду, и мокрое полотенце. Туман кидался на дверь, грозя сорвать ее с петель, а из-под кресла до хрипоты лаял Тяпа, но на них никто не обращал внимания. Заставив скорчившуюся Женьку разогнуться, Влад брызнул водой ей в лицо.

— Женя, Жень, успокойся! — Корней приложил к ее лбу мокрое полотенце. И, заметив на нем пятна крови, бросил Владу: — Ты же, псих, лицо ей разбил!

— А что мне с ней, целоваться, по-твоему, надо было? — огрызнулся Влад. — Она же едва не застрелилась буквально у меня на глазах. Хорошо, что успел…

— Женька, да ты что?! На-ка, пей. — Придерживая одной рукой ее за затылок, другой рукой Корней поднес к ее губам стакан. Корней был не груб, но настойчив, и Женька вынуждена была повиноваться.

Спустя какое-то время совместные усилия обоих мужчин начали приносить результаты, и Женька стала успокаиваться. Она скинула полотенце и закрыла лицо руками, сгорбившись и лишь изредка всхлипывая. Корней и Влад сидели по обе стороны от нее, одной рукой Влад обнимал Женьку за плечи.

— Езжай домой, — сказал он Корнею, — а я останусь здесь. Если потребуешься, позвоню.

— Нет, — глухо возразила Женька, стряхивая с себя Владову руку, — уезжайте оба. Я никуда не денусь и не сбегу, обещаю вам. Но сейчас… Пожалуйста, оставьте меня!

В ее восклицании было столько мольбы, что Влад не стал спорить. Спросил только:

— Если я уеду, ты мне обещаешь, что не выкинешь чего-нибудь, подобного твоей выходке с пистолетом?

— Обещаю, — выдохнула Женька. — Все, что угодно, но только уезжайте, я вас прошу.

После их ухода она доплелась до кухонной двери и выпустила Тумана. Он кинулся было к входным дверям, но, убедившись, что дома никого больше нет, лег посреди комнаты, устало свесив язык.

— Туманушка… Тяпа… — Женька выманила из-под кресла переволновавшуюся собачонку. — Сейчас я вам тоже воды принесу, а потом выведу… Сейчас, мои хорошие.

Пока собаки устало лакали воду, Женька проверила пол в соседней комнате. Пистолета нигде не было — значит, Влад забрал его с собой. Влад… Еще утром это имя заставляло Женькино сердце трепетать. И даже сейчас она вынуждена была признаться себе самой, что очень нелегко будет его забыть и вычеркнуть из жизни все то хорошее, что было с ним связано.

Накинув на себя куртку, Женька вышла с собаками на крыльцо. И пока они бегали возле дома по своим нуждам, она обратила свой горящий мукой взгляд к растущим на холмах деревьям.

— Вы знали, что это был Влад? — спросила она у них. — Что именно он был тем, кто стольких из вас приговорил к смерти?

Деревья ничего ей не ответили. Но Женька чувствовала: да, они это знают, и уже давно. Они не могли не видеть, что Влад приезжал не только к Женьке, но и на вырубку. А Женька только теперь смогла осознать, откуда он ехал, когда пару раз заезжал за ней «по пути».

— Простите, мои хорошие, — шептала она деревьям, глотая слезы. — Я давно должна была понять… но не в силах была над этим задуматься. Не он! Только не он должен был быть вашим палачом! Простите, простите меня…

Сумерки застали Женьку сидящей на полу. Вернувшись домой, она не включила свет, не запустила свою замысловатую печку. Просто сидела, обнявшись со своими собаками и время от времени снова срываясь на слезы. Так плохо, как сегодня, ей не было никогда в жизни. Впереди маячила не сулящая ничего хорошего неизвестность, а позади — лишь черное пепелище… И когда на столе заиграл телефон, сообщая ей, что звонит Влад, Женька не кинулась, как прежде, со всех ног, чтобы ответить. Она вообще не подошла к телефону, хотя он звонил почти непрерывно и очень долго — до тех пор, пока не разрядилась батарея. После этого он замолчал и погас, маленький беспокойный светлячок в темном доме. Когда он отключился, вокруг стало словно бы еще темнее. И воцарилась почти абсолютная тишина, но ненадолго. Спустя какое-то время Женька услышала вдалеке рев автомобильного двигателя, из которого пытались выжать больше того, на что он был способен. А способен он был на многое, потому что машина приближалась очень быстро, как в памятную осеннюю ночь. Вслушиваясь в этот звук, Женька подумала, что все было бы иначе, если бы однажды в ворота парка не влетели на бешеной скорости два внедорожника. Эта мысль вернула ее к мысли о том, что она сегодня потеряла, и слезы вновь обожгли ей глаза.

Прижавшись к Туману, Женька слышала, как машина остановилась возле закрытых ворот. Туман насторожился, потом зарычал, услышав торопливые шаги. Кто-то перескочил через забор, взбежал на крыльцо и рванул ручку входной двери. Но, возвращаясь с собаками домой, Женька машинально, по привычке заперла ее. Убедившись в этом, незваный гость постучал, настойчиво и громко. Женька была почти уверена в том, что это Влад. Он да Корней — кто еще мог вдруг вспомнить о ее существовании? Но она не встала, чтобы отпереть, даже тогда, когда стук сменился ударами. Туман с грозным ревом попытался вскочить, но Женька не разжала обвивающие его руки:

— Тише, Туманушка. Пусть делают что хотят. Все равно…

Однажды уже выломанная, входная дверь поддалась с пятого или шестого удара, и в следующее мгновение распахнулась дверь в комнату. Туман хотел ринуться вперед, но Женька сидела у него на пути, по-прежнему крепко обнимая его за шею, и он вынужден был остаться на месте, лишь голосом выражая Владу свою неприязнь. Женька не видела Влада, но чувствовала, что это он. Чувствовала всем своим существом.

— Господи! — выдохнул он, разглядев ее, сидящую на полу. — Ты что, не могла открыть? Или хотя бы взять перед этим трубку? Я уже черт-те что вообразил…

При звуке его голоса Туман зарычал еще громче, оскалив зубы.

— Ладно тебе, Туманыч, — примирительно сказал Влад. Демонстрируя собаке свои мирные намерения, он поднял валяющийся на полу стул и сел там, где стоял — у самого порога.

Тяпа шевельнулся у Женьки под боком, но, вопреки обыкновению, не сделал попытки приблизиться к Владу.

— Я не хочу ни с кем говорить, — сказала Женька, отвечая на заданный вопрос. — И уж тем более не хочу никого видеть.

— Особенно меня, да? — уточнил Влад, доставая из кармана сигареты.

— Особенно тебя, — согласилась она. — У тебя же руки по локоть в крови.

— Женька, да ты хоть сама-то понимаешь, что ты несешь? В какой крови?!

— В крови моих деревьев, погибших по твоей вине. День за днем они гибли сотнями. И за всеми их убийцами стоял главный — ты.

— Не за убийцами, а за обычными лесорубами, отцами и мужьями, которые хотели заработать, чтобы прокормить свои семьи. — Опасаясь нового приступа истерики, Влад не стал сейчас уточнять, что трое из этих мужиков лежат на больничных койках.

— Для меня нет такого понятия, как обычные лесорубы, — непримиримо ответила Женька.

— Ты печку-то чем топишь? — осведомился Влад.

— Соляркой. Не дровами.

— Ну хорошо, а это тогда что? — Влад постучал по дверному косяку, потом по стулу, на котором сидел, и по доскам пола. — Если придерживаться твоих взглядов, то все это, голубушка, сделано из трупов. Это как же ты до сих пор всем этим пользуешься-то, а?

Женька не нашла, что ему ответить. То, что она чувствовала, крайне трудно было объяснить человеку, никогда не жившему так, как она. И тогда, вдруг повиновавшись какому-то импульсу, Женька принялась рассказывать ему то, чего никому и никогда не рассказывала. О походах с дедом, о матери и об отчиме, и о Деревьях Черных Лет. Влад слушал ее, не перебивая. Женька хорошо представляла себе и ту скептическую усмешку, что сейчас, должно быть, играла у него на губах, и его холодный трезвый взгляд, но в темноте она не видела его лица и поэтому могла говорить. Она рассказала ему о том, как приехала сюда и как отнеслись к ней местные деревья. И о том, сколько раз она чувствовала их живое прикосновение к своему сознанию. И о влюбленной паре, простившейся с ней перед своей смертью, а точнее, перед казнью.

Когда она закончила свой рассказ, Влад заговорил не сразу. Какое-то время только мелькал огонек его очередной сигареты. И лишь затушив ее, он негромко произнес:

— А все, оказывается, еще хуже, чем я мог себе вообразить. Мне казалось, что достаточно вытащить тебя отсюда, чтобы ты смогла зажить нормальной жизнью.

— А что, теперь так не кажется? — безучастно осведомилась Женька. Она уже жалела о том, что все ему рассказала, хотя не услышала в его голосе и тени той усмешки, которую все время представляла себе на его лице.

— Нет, не кажется, — ответил он. — И по этой причине, после того, как завтра ты подпишешь документы на дом…

— Я не подпишу их, Влад, — твердо сказала Женька.

— Да ладно тебе мелочиться. — Вот теперь, по-своему истолковав ее отказ, он усмехнулся, Женька услышала это. — Глупо отказываться от такого пустяка после всех твоих подвигов на вырубке. Ты хоть представляешь себе, на сколько ты там меня кинула?

— На сколько?

— Лучше и не спрашивай. Кому другому я бы шею за это свернул. А что касается тебя, то завтра, уладив все дела у нотариуса, ты поедешь со мной к психотерапевту. Ничего не бойся и расскажи ему все, как рассказала сегодня мне. Точнее, ей, потому что я повезу тебя к своей сестре. Она хороший специалист и должна будет тебе помочь.

— А если я откажусь? — поинтересовалась Женька, испытывая острое нежелание ехать куда бы то ни было.

— Жень… Ты ведь знаешь, что у меня есть много способов заставить тебя поступить по-моему. Мне это сделать даже проще, чем спичку сломать. Но дело в том, что как раз заставлять тебя я не хочу. Я прошу тебя. Можешь ты выполнить мою просьбу?

— Странно, — несмотря ни на что, не могла не удивиться Женька. — Как странно слышать такое от тебя.

— Ничего в этом странного нет. Ты просто плохо меня знаешь, Жень. Так же, как и я, оказывается, до сегодняшнего дня почти не знал тебя. Но мы, похоже, и сами в себе порой много чего не подозреваем до тех пор, пока вдруг что-то не случится. Я, например, очень многое сегодня открыл для себя в какую-то долю мгновения, увидев, как ты пытаешься застрелиться.

Женька не стала ни о чем его спрашивать. Отчасти она обо всем догадывалась сама, отчасти понимала, что он все равно не скажет ей большего.

Тут Тяпа, все-таки решившись, на полусогнутых лапах пополз к Владу. Влад наклонился к нему, поднял к себе на колени, и Тяпа, окончательно оттаяв, стал тыкать его носом, требуя ласки. Тяпе в этом отношении проще, с тоской подумала Женька, сидя на полу в обнимку с Туманом. А она и сейчас не могла не чувствовать, что поблизости темной стеной возвышается мудрый, величественный и благородный лес. Он словно смотрел ей в окна, болея за нее душой точно так же, как она болела за него.

Content

Дарья Кожевникова
Охота на лесную нимфу

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11