Андрей Валентинов

Аргентина: роман-эпопея. Кн. 4. Лонжа

ISBN 978-966-03-8081-3 (Современ. остросюжет. проза).

ISBN 978-966-03-7900-8.

ISBN 978-966-03-8236-7 (кн. 4).

© А. Валентинов, 2018

© М. С. Мендор, художественное оформление, 2018

© Издательство «Фолио», марка серии, 2018

Европа

Подражание Горацию. Carmina III, VI

За сынов твоих, Европа, ответчицей,

Безвинной будешь, храмы пока Христу,

Повергнутые, не восстановишь,

Алтари, покрытые черной гарью.

Пред властью Небес, помни, бессильны мы:

От них начало, к ним и конец ведем:

Как много бед за небреженье

Боги судили веку нашему!

Четыре лета терзала землю война,

Раны траншей не заросли еще.

Не сочли доселе и всех солдат,

Павших в братоубийстве грешном.

Объятая смутой, чуть не погибла ты

В 20-м, когда большевистский штык

Рвался сквозь Польшу неудержимо,

Чтобы в безбронную плоть вонзиться.

Лютер и Кальвин веры шатнули твердь,

Мерзость Вольтера в разум людской вошла.

Отсюда исходя, потоком

Хлынули беды на землю эту.

Вольностью женщин наш век прельстил.

Ныне равны они все, чтоб с нежных лет,

Стыд позабыв и нравы отчие,

Мысли стремить к любви свободной.

А там любовник, лишь бы моложе, им

И в ресторане сыщется: хоть банкир,

Хоть янки залетный с книжкой чековой,

За их капризы плательщик щедрый.

Им нет закона – и страха пред мужем нет.

Свобода во всем, супруги в грехах вольны.

Вровень и дети растут, Отчизну

Любя не пуще семьи попранной.

Иных отцов был юношей род, что встарь

Окрасил море кровью арабской, смерть

Принес бесстрашному мавру,

Турку-владыке, монголу-зверю.

Сыны то были воинов-пахарей,

Что не ленились глыбы земли копать

Франкской мотыгою острой.

Клич же заслышав вождя, не медля,

Отцовы доспехи спешили вздеть, меч

Дедов, в щербинах старых, цепляли,

В строй становились, воинской славы

Роду и племени алча сердцем.

Устоять ли ныне, Европа, сынам твоим,

Когда ветром суровым несет войну,

И зажигает новый пожар

Вождь бесноватый, германский фюрер?

Чего не портит пагубный бег времен?

Отцы, что были хуже, чем деды, – нас

Негодней вырастили; наше

Будет потомство еще порочней.

Глава 1

«Колумбия»

Белый танец. – Внучка. – Куманёк и дурачина. – «Фукурума». – Стружки на манеже. – Эксперт Шапталь. – Допрос. – Рисунок, цвет, композиция

1

Белый танец – светлая перчатка на желтой кости…

Смерть никогда не опаздывает, но порой приходит слишком рано. Весы еще колеблются, последние песчинки цепляются за гладкое стекло… Но Смерть нетерпелива, она не любит ждать, пока прозвенит невидимый колокольчик, и заиграет музыка. Особенно здесь, в Ее логове, в Ее царстве.

По серой известке стен – долгий ряд цифр, от единицы до шестерки, перечеркнутых наискось. Столбиками, неровными квадратами, кое-где просто ногтем, кое-где чем-то тонким и острым. Последний ряд обычно неполон – от пяти до зябнущей единички. Ее клинопись, Ее, Смерти, гроссбух. Она знала каждого, не многие ушли, не повидавшись с Нею, не услыхав Ее зов.

– Никодим… Никодим!

Людские имена Смерть не помнила – и не пыталась узнать, обращаясь ко всем одинаково. Никодим – Увидевший Победу, Ее победу[1].

– Никодим!..

На Ее троекратный зов откликаются всегда, он слышен даже в самых глубинах беспамятства. Лежавший на бетонном полу легко поднялся над собственным телом, привычно пригладил залитые засохшей кровью светлые волосы, все еще не понимая, окинул взглядом камеру.

…Слева от обитой железом двери еле различимое «3,5 года», справа, у самого потолка, «Черный фронт не сломить!» Двухэтажные нары пусты, тело – ногами к двери, лицом в бетон.

Столик. Жестяная кружка. Ложка, надломанная как раз посередине.

Камера 128. Военная тюрьма. Колумбия-штрассе. Темпельгоф.

– Пора! – Смерть, зубасто улыбнувшись, протянула руку в светлой перчатке. – Наш танец, Никодим!

Отказа не ждала, но человек, прислушавшись к чему-то недоступному даже Смерти, молча покачал головой. Та не обиделась – привыкла! – но в бесчисленный раз огорчилась людской непонятливости.

– Чего еще ты ждешь? Смотри!

Светлая перчатка легко стерла нестойкую явь, открывая залитый лунным огнем белоколонный зал. Вместо паркета – неровная черная тьма, она же вверху, за колоннами, со всех сторон. Оркестр не виден, но хорошо различим. Музыканты репетировали, дирижер, явно чем-то недовольный, отсчитывал холодным резким голосом: «Раз-два-три-четыре… Раз-два-три-четыре… Раз-два-три…»

– Один лишь танец, Никодим! – Смерть, вновь оскалившись, простерла длань к черному безвидному небу. – И все кончится. Не будет боли – и страха больше не будет. Не жди, когда зазвенит колоколец! С утра – снова на допрос, и тебя опять станут бить, а потом мы встретимся снова. Несколько часов мучений – разве оно стоит того?

«Раз-два-три… Раз-два-три-четыре…»

Желтая кость, легкая невесомая ткань. Ладонь – у его плеча. Человек отшатывается, резко качает головой…

«Раз-два-три-четыре…»

И улыбается. Говорить не может, но Смерть понимает без слов. И на этот раз в ее голосе темной водой плещется нешуточная обида.

– Еще пожалеешь, мой Никодим. Это мог быть прекрасный танец… Завтра новый день – и новые муки. Ты будешь звать меня, наглый мальчишка, но я спешить не стану. Ты парень крепкий, жизнь из тебя будут выбивать долго. Опасно злить палачей, Никодим, но еще опаснее сердить меня…

Перчатка ударила в черное небо, вминая его пустоту. Дрогнули белые колонны, растворяясь в нестойком полумраке тюремной камеры, дирижерский голос оборвался, так и не досчитав («Раз-два-три…»), черный цвет уступил место серому. Бетонный пол, известка по стенам, лампочка в железной оплетке под потолком. Человек, приподняв голову, с трудом выплюнул кровь.

Привстал, опираясь на локти.

– Ни-ко-дим…

Выговорил с трудом, усмехнулся разбитыми губами.

– Не дож-дешь-ся!

Встать не смог – прилег обратно на холодный бетон. Завтра – новый день, и этот день надо обязательно пережить. Опасно сердить Смерть, но подвести живых – еще хуже.

Сил не было, и человек не запел, лишь шевельнул губами, обозначая памятные с детства слова:

Нет мыслям преград,

Они словно птицы

Над миром летят,

Минуя границы…[2]

Темпельгоф, южный пригород Берлина, столицы Третьего Рейха. Первый шаг сделан…

Ловец не поймает,

Мудрец не узнает,

Будь он хоть Сократ:

Нет мыслям преград!

2

Такси она отпустила в самом начале Рю Скриб. Пристроила сумочку на плече, перехватила поудобнее картонную папку, походя отфутболив настырного усатого франта, сунувшегося помочь «прекрасной мадемуазель»[3]. От «прекрасной» (сказанул!) тут же заныли зубы. Даже не разглядел как следует, порода кошачья – и туда же! Или он из тех, для которых лишь бы двигалась?

Фыркнула, притопнула ногой в тяжелом, не по сезону, ботинке. И пошла по Рю Скриб без особой спешки. До встречи – верные полчаса, а до стеклянных дверей «Гранд-отеля» три минуты неторопливого хода. Еще пара минут, чтобы пересечь вечно бурлящий толпой холл, потом на второй этаж, тоже две минуты, причем с запасом…

Матильда Верлен (для своих – просто Мод) прекрасно чувствовала время – и очень этим гордилась. Ее немногочисленные кавалеры даже не подозревали, что лучшей для них рекомендацией было бы опоздать на первое свидание. К таким девушка относилась с легким снисхождением, особенно если не забывали извиниться с подробным указанием причин (автобус, толкучка в метро, галстук, сгоревший под утюгом). А еще чтобы рубашка была помятая – и с расстегнутой верхней пуговицей. Если же видела ровню – секунда в секунду, сверкающая обувь и пиджак без складок, – сразу же принимала боевую стойку. Впрочем, ничем серьезным такие встречи не кончались, как в первом случае, так и во втором. Мод привыкла – и воспринимала как данность. Двадцать четыре года, ни разу не замужем, подбородок – хоть орехи коли, а на правой щеке, неизгладимым клеймом – багровое пятно, точно свежей краски плеснули…

«Дедушкина кровь», – с горечью обмолвилась мама. Маленькая Мод, очень удивившись, нашла фотографию деда, папиного папы (в книжке, иных в доме не оказалось), долго вглядывалась, но никакого пятна у Поля Мари Верлена не обнаружила. Наверняка под бакенбардой спряталось! Она попыталась спросить своего второго деда, но мамин папа (ни бакенбард, ни, само собой, пятен) говорить на эту тему отказался наотрез.

– Он был очень дурной человек, внучка. А ко всему – безбожник. Бедная Матильда, твоя бабушка!

Так и осталось пятно не проясненным. И то, что на щеке, и второе, много больше, – багровой кляксой посреди живота. Дурная дедушкина память…

Никакой гордости не чувствовала, ни в детстве, ни позже. На «внучку Верлена» откровенно обижалась, в школу живописи поступила под маминой фамилией, ею же подписывала картины.

Стихи деда все же прочла. Не понравились.

Дурной человек, дурная безбожная кровь…

«Ты еще сменишь кожу, девочка!» – пообещали ей когда-то. Но годы шли, багровые пятна проросли уже до самой души, и Мод давно научилась принимать жизнь такой, как она есть. И себя саму – тоже. Тяжелый подбородок, нижняя губа не по размеру, вздернутый короткий нос, вечная сигарета в зубах, темно-серый пиджак, светло-серая юбка, волосы на затылке – тяжелым узлом, под рукой – картонная папка с рисунками.

Так и шла по жизни, печаль свою сопровождая.

– Мод Шапталь. Нет, не графиня и не родственница. И не внучка. Просто – Мод.

* * *

Последняя картина («Мод Шапталь» желтой охрой в правом нижнем углу) закончена год назад. Красила через силу, закончив же и расписавшись, не показала никому, так и оставив на мольберте. Не потому, что не понравилась, просто показывать некому. Коллеги лишь плечами пожимали: «Рисунок хороший, четкий, но… Ты опоздала на сто лет, Мод. Энгр давно умер!»

Энгр умер. Пикассо и Матисс живы.

Вначале спорила. Потом бросила, заперла студию и заказала новые визитные карточки. На прежних – «Мод Шапталь, художник». На новых она же, но «эксперт». Короткое слово неожиданно понравилось – полным отсутствием ясности и определенности, точь-в-точь, как в современной живописи. «Не так важен Гомер, – говаривал ее учитель в пансионе, – как комментарий к Гомеру!» Энгр умер, говорите? Значит, настало время писать комментарии.

Пять часов пополудни, «Гранд-отель», что на Рю Скриб, второй этаж, бар, столик у стены. Эксперт Мод Шапталь к работе готова. Как там выразился дедушка? «Не радость, нет, – покой души бесстрастен».

Пиджак и юбка выглажены, поверх багрового клейма – пудра телесного цвета, помада самая лучшая, Lancоme, розовое масло.

…Сигареты! «Gitanes Mais» в синей пачке с силуэтом танцующей цыганки! В холле есть киоск, слева от мраморной лестницы, ведущей на второй этаж…

3

Сошлись однажды Шут с Королем, и Шут молвил так:

– Гитлер сейчас силен, как никогда, куманёк[4]. Свергнуть его невозможно, а убивать бессмысленно. За него подавляющее большинство – и в Рейхе, и в мире.

– А меньшинство?

В Шута и Короля они играли с детства. Согласно строгим правилам – тем самым, которые Король, сам того не желая, нарушил.

– Ты не добавил «дурачина», – укоризненно констатировал Шут. – И не стыдно, куманёк? Пять поколений моих шутейших предков требуют, знаешь, уважения… Меньшинство… Если большинство подавляющее, то меньшинство, стало быть, подавляемое. В Рейхе тихо, как на кладбище. А за кордоном… Кто сейчас готов с Гитлером воевать, скажи? Англичане, французы? Или, может быть, русские? Ты, куманёк, расклады по внешней торговле видел? А по кредитам?

Спорить с Шутом, дипломированным экономистом, Король не стал, тем более цифры и сам видел.

– Может быть, Польша? Там после смерти Пилсудского, конечно, в правительстве дурак на дураке, меня за пояс заткнут. Но чтобы воевать? А сам Бесноватый воевать не полезет. Псих – но умный.

– Ты забыл, дурачина, о кредитной линии «Шрёдер, Рокфеллер и К», – наставительно заметил Король. – Сейчас на этой ниточке висит вся экономика Германии. Но тот, кто подвесил, тот может и отрезать, не так ли? Повод найти будет легко, а нет – так организовать.

Шут лишь развел руками.

– Извини, куманёк, такой уж я дурак. Наследственный, можно сказать. Взял – да и забыл про страшный заговор полковника Эдварда Мандела Хауса и присных его. Подсадить Бесноватого на кредиты, подождать, пока увязнет всеми четырьмя – и р-раз! Гитлер от отчаяния ввязывается в войну на радость мировому масонству, Штаты ступают ковбойскими сапогами на европейские пажити, Дядя Сэм торжествует. Glory, glory, hallelujah! Это было бы так, куманёк, если бы фюрер германской нации играл в поддавки. Не забывай, финансами у него занимается сам Ялмар Шахт. Он что, этой ниточки не видит?

Шут сам вышел из роли. Он и так мало походил на шута, впрочем, как и Король на своих венценосных предков. Два друга детства, два немца, выросшие на чужбине, но не забывшие отчий дом.

– Вторая кредитная линия, понимаешь? И деньги на этот раз не американские, а… неведомо чьи. Я их уже год отслеживаю, но поймал только краешек. Некая структура, именуемая просто «Структура», – и банки Лихтенштейна! Там, кажется, твои родственники правят?

– Мои родственники всюду правят, – согласился Король. – В Лихтенштейне – Франц I, троюродный прадедушка. А вот его сын, Алоиз… Он же банкир, даже от права наследования отказался в пользу дяди Франца!

Шут поморщился брезгливо.

– Мне, знаешь, с родичами больше повезло… куманёк. Итак, банки Лихтенштейна будут давать деньги Бесноватому – и деньги очень большие. Алоиз, тобой помянутый, акула из акул, деньги назад получит, не беспокойся. Но и Гитлер не прогадает. На двух ниточках удобнее, чем на одной, верно? Можно даже качели пристроить… Узнать бы, чьи это деньги! Здесь, в Штатах, это, боюсь, невозможно.

– А если не в Штатах?

Обоим недавно исполнилось двадцать три.

* * *

– Подавляемое меньшинство, куманёк! Всё германское подполье – коммунисты, социал-демократы, Черный фронт – либо уничтожено, либо давно под колпаком. Кто остается? Германское сопротивление и Бюро Кинтанильи? Ты уверен, что это не миф, не пропагандистские сказки? Но даже если они действительно существуют, с чего ты взял, что они работают против Гитлера? И ты им точно не нужен. Но это ладно! Большинство немцев сейчас за Гитлера – вот что главное. Крестьяне, рабочие, интеллигенты, аристократы, военные – всем им Гитлер что-то дал и еще больше наобещал. Станут они с ним бороться? Не станут, причем из чисто рациональных соображений.

– Рациональных… Ты сам это сказал, дурачина. Да, разум силен, но есть нечто посильнее. В каждом из нас сидит что-то этакое… Ты же помнишь моего деда? Циник, вояка, шкура, словно у бегемота. Но когда кайзер отрекся, он заплакал. Иррациональное чувство верноподданного…

– Ты на что намекаешь, куманёк?

– Не хотелось бы тебя втягивать… Но одному из нас придется здорово рискнуть.

4

Эксперт Мод Шапталь не слишком интересовалась теориями мироздания, имея под рукой свою собственную, до которой дошла в детстве. Невероятно большой мир напоминал ей японскую игрушку «фукурума»: выточенную из кости фигурку, внутри которой была другая, под нею третья – и так сколько фантазии и мастерства хватит. Громадный и шумный Париж становился прост и понятен, стоило лишь представить его футляром с крышкой из безоблачного майского неба. Под ним – футляры-миры поменьше, не один, как у японцев, но множество: ее крошечная квартирка с запертой студией, выставочные залы, роскошный неповторимый Лувр, без которого жизнь теряла смысл. «Гранд-отель», что на Рю Скриб, – тоже «фукурума» с множеством миров внутри, больших и поменьше. Прежде бывать здесь не приходилось (зачем коренной парижанке отель?), но нынешний шеф-работодатель настоятельно предписал проводить все рабочие встречи именно в «Гранд-отеле». Почему, объяснять не стал, но Мод догадалась сразу. Шеф, таинственный и почти неуловимый, сам обитал где-то в глубинах огромной гостиницы, спрятавшись в своей раковине-«фукуруме». Ей тоже предложили снять номер, но девушка, чуть подумав, отказалась. Лишние хлопоты – и лишние глаза. «Гранд-отель», мир внутри миров, богат на укромные закутки. Бар на втором этаже Мод нашла почти сразу, и с тех пор приглашала контрагентов именно туда. Днем, когда народу поменьше. За месяц к ней успели привыкнуть – и даже ее столик старались не занимать. Очень удобный – как раз на двоих и напротив двери.

4.45 пополудни, стеклянные двери, ряды роскошных авто, величественные, словно египетские фараоны, швейцары, юркие мальчишки на посылках – и люди, люди, люди. Мир-Отель хоть и уступал по размерам миру-Городу, но не слишком намного.

Десять минут (две в резерве), чтобы добраться до столика в баре. Еще пять в чистом запасе. Можно перекурить, можно…

– Добрый день, мадемуазель Шапталь!

Первый клиент оказался ей под стать – пришел пораньше и даже успел вписаться в небольшой водоворот у дверей, так что сразу и не заметишь. Глазастый, увидел первым. Будь это личным свиданием, крепкий плечистый в старом поношенном костюме уже заработал бы первый тяжелый «минус», но поскольку речь шла о деле…

– Очень рада, мсье Бонис. Здравствуйте! Давайте-ка отойдем в сторону и перекурим.

– Да, сейчас…

Откуда-то из-за спины словно сама собой появилась гитара в сером полотняном чехле. Мод лишь моргнула. Про гитару уговора не было. Парня, дабы пристроить к делу, рекомендовал все тот же шеф. Не настаивал, но советовал. По всем статьям подходит: крепок, разбирается в технике, прекрасный шофер – и не парижанин, много не запросит.

То, что Жорж Бонис – откуда-то с юга, Мод поняла при первом же беглом знакомстве. О деньгах парень сказал сам, заранее согласившись на все условия. «На мели!» – констатировал он, разведя широкими ладонями. Торговаться явно не умел, и Мод мысленно вывела большой и основательный «плюс». Работяга откуда-то из Прованса, в Париже не слишком везет…

Гитара?

Слева от стеклянных дверей народу оказалось поменьше. Мод поставила картонную папку на асфальт, достала из сумочки «Gitanes Mais», извлекла последнюю сигарету. Парень поспешил щелкнуть зажигалкой – огромной, остро пахнущей бензином, явно самодельной. Сам достал надорванную пачку «Gauloises Caporal» – как раз к костюму и внешности. Бывший художник Мод оценила образ: рост, широкие плечи, мятый серый пиджак, галстук не первой свежести, сдвинутый на сторону, крепкая шея, слегка вьющиеся темные волосы – и щеточка усов. Ее лет, но выглядит куда старше. Самодельная зажигалка, мозоли на ладонях… И гитара. Оставалось сложить все вместе.

Обладатель усов между тем не спешил. Размял сигарету, сунул в уголок рта, поглядел не слишком уверенно.

Решился.

– Так как, мадемуазель, берете на службу? А то, знаете, совсем плохи дела. С квартиры попросили, того и гляди в полицию заявят. Вот, даже гитару с собой таскаю, чтобы не пропала ненароком.

Да, торговаться парень явно не умел. Мод улыбнулась.

– «Понтиак-кемпер» 1935 года, американец. Знаете, что за зверь?[5]

Жорж Бонис, ничуть не удивившись, пожал широкими плечами.

– Черная глазастая жаба с вагоном на плечах? Знаком, как же. Там первым делом карбюратор проверить надо…

Девушка кивнула. Кажется, шеф знал, кого рекомендовать. «Черная глазастая жаба»?

Неплохо!

* * *

– Нет, – решительно заявил Жорж Бонис, отставляя тарелку в сторону. – Не разбираюсь я в ней, в живописи, мадемуазель. Особенно в современной. Ну, совсем!

Тарелка (омлет-фриттата с овощами и мясом) была уже второй. Парень явно успел изрядно оголодать. Поначалу отказывался, смущался, но Мод сумела настоять. «Хочешь проверить работника – накорми его», – изрек как-то ее мудрый дед, мамин папа. Шапталь-старший был бы доволен результатом.

– Я ведь как понимаю, мадемуазель? Картина – это вроде жизнь, только в раме. Окошко! А у нынешних – не пойми что. Как они только такое видеть могут?

В баре почти пусто. Ее столик, как и ожидалось, оказался свободен, стрелка наручных часов миновала зенит (десять минут шестого), но за столиком они по-прежнему вдвоем. Тот, кого она ждала, запаздывал. Мод не слишком огорчалась. Появится! Тем более, слушать простодушного парня было очень приятно. Просто медом по сердцу!

Говорите, Энгр умер?

Отхлебнув кофе (заказала, как обычно, крепкий без сахара), распечатала купленную в холле сигаретную пачку с силуэтом цыганки.

– Не расстраивайтесь, мсье Бонис. Вы – не исключение. В современной живописи никто не разбирается, поверьте мне как специалисту.

Широкая ладонь взлетела над столиком.

– Если можно, по имени, мадемуазель. «Мсье Бонис» – сразу себя в комиссариате представляешь. Наслушался! Но… Вы же эксперт!

Визитную карточку Мод вручила усачу еще в первую их встречу.

– Именно, – согласилась она. – Эксперт – это тот, кто делает вид, что разбирается. А остальные делают вид, что верят, – и платят деньги. Такая у нас игра…

Полюбовалась эффектом и добавила уже серьезно:

– Я – художник. Не знаю, насколько хороший, но училась у настоящего мастера. И всегда могу сказать, что на мольберте – живопись или профанация.

Парень задумался, провел пальцем по подбородку.

– А если на этом самом мольберте, извиняюсь, три пятна зеленого колера?

– Даже в этом случае. Мазок – профессионала видно сразу. Поверьте, не так просто вписать три пятна в холст… А еще я всегда подскажу, какие картины лучше отобрать для выставки, чтобы они не смотрелись, словно в лавке старьевщика. Собственно, этим мы с вами и займемся. Придется поездить, поэтому мне нужен «кемпер». Он – целиком ваша забота. Еще может понадобиться помощь при погрузке и… Мало ли что еще?

Ладонь Жоржа Бониса вновь взлетела над столиком, сжимаясь в полете в крепкий увесистый кулак.

– И это тоже, – невозмутимо согласилась она. – А вся наша работа – ради большой выставки, которая должна открыться в начале июля. Работы очень много, сейчас уже середина мая… Нужно постараться.

Говорила, а сама поглядывала в сторону двери. Столик действительно очень удобен. В баре не слишком светло – в отличие от широкой лестничной площадки. Все как на ладони…

Он и она. На ней – длинное светлое платье явно от Мадлен Вионне. Прическа под Бэт Дэвис, колье на высокой шее, белая сумочка с большой красной розой, белые перчатки. На нем – обычный темный костюм, но строго по фигуре, от лучшего портного. Ей – под тридцать, он много моложе. Ростом вровень, оба высокие, только в плечах и разница.

Номер третий. Ради него Мод и попросила придвинуть к столику лишнее кресло. 14 минут шестого…

…Поклонился, слегка небрежно, тряхнув черными кудрями. Сейчас приложится к ручке… Нет! Рука к руке, прикасаясь лишь кончиками пальцев. И не просто – на короткий миг дама присела в коротком, похожем на книксен, поклоне. Склонила голову…

Мод едва удержалась, чтобы не протереть глаза. Церемониальный, чуть ли не придворный поклон – здесь, в «Гранд-отеле»!

– Мы кого-то ждем, мадемуазель? – проявил прозорливость ее усатый спутник.

Девушка кивнула.

– Уже дождались.

* * *

– Мод! Здравствуй, Мод! Извини, кажется, опоздал. Задержали, понимаешь, никак не мог прервать разговор… Здравствуйте, мсье, я – Арман, Арман Кампо. Можно просто по имени, меня тут все знают… О, это ваша гитара? А какая она у вас?

Девушка невольно усмехнулась. Приблизительно так они и познакомились месяц назад, здесь же, в баре. Подскочил, тряхнул кудрями, зачастил, перемежая слова улыбкой. После первой фразы очень захотелось двинуть приставалу прямиком в челюсть – в гладко выбритый острый подбородок. После второй решила не бить, но дать от ворот поворот, не сходя с места. Однако фраз оказалось куда больше, чем три.

Жоржу Бонису, человеку с гитарой, довелось испытать все это заново, причем с тем же результатом. Вначале нахмурился, потом, расслабившись, протянул широкую ладонь, а вот уже и гитара выглянула из чехла.

Арман Кампо был невероятно, нечеловечески обаятелен. Ничего удивительного, профессия обязывает.

Жиголо!

5

– Чего разлегся? Встать!

Серый сумрак, желтый четырехугольник двери, черный силуэт охранника… Надо встать, иначе будет хуже. Еще хуже.

– Н-ну?!

Встал, покачнулся, поймал губами клочок сырого воздуха. В тюрь-ме быстро учатся.

Не молчать!

– Пауль Рихтер, номер 880. Эмигрант, Черный фронт.

Силуэт качнулся, надвинулся тяжелой горой.

– И чего ты такой красивый, номер 880?

Как отвечать, он уже знал. Вбили в первый же день.

– Упал с лестницы.

Гора весело хмыкнула.

– С лестницы, не с лестницы, а днем дрыхнуть не положено. Ясно?

Еще клочок воздуха.

– Д-да!

– Не «да», кретин, а «так точно!»

Не ударил, просто толкнул резиновой дубинкой в грудь, но и этого хватило.

– Вста-а-ать!

И он снова встал. Гора тяжело дышала рядом, от нее несло табаком и тяжелым перегаром.

– Эмигранты – все предатели! И ты тоже, понял?

Всему есть предел, даже инстинкту самосохранения. Особенно когда понимаешь, что в любом случае останешься виноват.

– Я не предатель!

Сказал даже не Смерти – самому себе. Ждал удара, но вместо этого с горы вновь донесся смешок.

– Не предатель? У нас зря никого не сажают, умник. А ну, приседание на носках! Раз-два-три!..

«Раз-два-три-четыре…»

Присел, встал, присел, завалился на бок.

– Встать!!!

И вновь не ударил – схватил за ворот грязной рубахи, подтянул ближе.

– Выжить думаешь, эмигрант? Не надейся. Представь, что здесь твои Штаты, а ты – поганый ниггер!..

Пока смеялся, с гоготом и присвистом, хватило времени сообразить. Штаты?! Он ничего не говорил о Штатах!

– Черный фронт, значит? А как зовут вашего бундсфюрера?

– Партайгеноссе Кун, Фриц Кун из Нью-Джерси.

Ответил, как и спросили, шепотом. Не тайна, об этом его уже спрашивали на допросах. Гора явно удивилась.

– А почему – Черный фронт? Партайгеноссе Кун – верный камрад, его сам фюрер награждал.

– Я из Германо-американского союза работников искусств. Председатель – Рудольф Боле. Мне сказали, что он друг Штрассера. Я, к сожалению, не знал.

Последнюю фразу проговорил не вслух, про себя. Не знал, хотя и следовало. Нацисты казались все на одно лицо, и разбираться в пятидесяти оттенках коричневого он просто побрезговал. Выходит, зря…

– Предатель и есть, – гора дохнула алкогольным паром. – Чего стоишь? Приседание на носках. Раз-два-три! Раз-два-три!

И снова – шепотом:

– Главное, парень, ничего не подписывай, иначе – крышка. Пусть лупят – не подписывай. В лагерь попадешь, найди наших и передай привет от старины Гроссштойсера. Фамилию не перепутай. Гросс-штой-сер…

Он снова упал и снова на бок. С грохотом захлопнулась обитая железом дверь.

* * *

Короли в изгнании – не короли на престоле. Паспорт удалось достать совершенно случайно. Пауль Рихтер, эмигрант, цирковой акробат, шапочный знакомец Шута и горький пьяница, умудрился насмерть рассориться с супругой, тоже акробаткой. Заодно и вылетел с работы – супруга приходилась родной племянницей директору. В довершение всех бед непутевый Рихтер был изгнан из дому с конфискацией всего движимого и недвижимого, включая и документы. Без таковых иностранцу в Штатах не слишком безопасно, и Шут лично отвел бедолагу в посольство Рейха, посоветовав, не вдаваясь в подробности, объявить об утере. Дубликат выдали, а через год супруги помирились. Лишний паспорт Рихтер Шуту на радостях просто подарил, не сразу, но после третьей рюмки самодельного яблочного шнапса.

– На два года нас с тобой старше, – резюмировал Шут. – Судимостей нет, никакой политикой не занимался, а пометки насчет алкоголизма в паспорте не предусмотрены. Годится?

– Еще нет, – возразил Король. – Надо проверить, особенно насчет политики.

Проверили, узнали про Германо-американский союз работников искусств, но, поразмыслив, не придали этому особого значения. Сам Рихтер, будучи аккуратно расспрошен, лишь рукой махнул. Не союз, мол, а сборище идиотов, только что способных песни орать и взносы требовать. Глубже вникать не стали. Мало ли их, эмигрантских союзов и союзиков?

Но все равно на душе было тревожно.

– Я бы тебя с такой сомнительной бумажкой за океан не послал бы, – резюмировал Шут.

– Я бы тебя тоже, – не стал спорить Король. – Но с нашими паспортами нас арестуют прямо на границе. Рискнем?

Арестовали его не на границе – в Берлине, прямо в вагоне, не позволив выйти из купе. Поезд отогнали на запасной путь, запястья сжала сталь наручников…

Первый раз избили возле черного Mercedes-Benz 260 D, когда он попытался узнать о причине ареста.

* * *

За окном – зарешеченной амбразурой под самым потолком – один за другим, с малым перерывом, взлетали и садились самолеты. Шум он слыхал и раньше, но только сейчас, немного отогнав боль, понял, что к чему. Темпельгоф – воздушные ворота столицы Третьего Рейха. Где-то там, в неизмеримой дали, майское предвечернее небо, перистые облака у горизонта, легкий чистый ветер. Летать он очень любил. Начав зарабатывать, записался на частные курсы пилотов, несколько раз прыгал с парашютом, тщательно скрывая от чувствительных родителей. Среди безумных планов, которые довелось обсуждать с другом, был и самый простой: купить билет на один из цеппелинов, курсирующих между Берлином и Нью-Йорком. «Гинденбург», а еще лучше «Олимпия», всеобщая любимица, небесная богиня. Билет стоил никак не меньше фордовского авто, зато таких пассажиров не станут усиленно проверять. Спорили, прикидывали варианты, даже съездили в Лейкхерст – поглядеть на старт чудо-цеппелина.

– Сошло бы, – резюмировал Шут. – Но только в одном случае: если бы у тебя, куманек, имелся американский паспорт – вдогон к родному. В Темпельгофе на землю Рейха сходит наглый янки, а из такси где-нибудь в Шарлоттенбурге выходит скромный немецкий Михель. Но собственная Его Величества разведка эмигранту не положена.

– Как и американский паспорт, – согласился Король.

Каждый из них имел право на американское гражданство, прожив на земле Свободы почти всю свою недолгую жизнь. Но в королевской семье о подобном и не думали. Представитель династии не может быть каким-то там «гражданином». Его ждет престол – или не ждет, но в любом случае наследник древнего королевства должен остаться немцем.

Родители Шута оказались куда большими реалистами, и молодой человек в свой срок получил документ с клювастым орлом.

– Плохи мои дела, – сказал он как-то своему сюзерену. – В Штатах слишком много конкурентов, куманёк. Сплошные, я тебе скажу, клоуны. Затеряюсь!

Дипломированный экономист шутил – как и положено по рангу. Последним придворным шутом был его прапрадед, честно прозвеневший бубенчиками у подножия трона всю свою долгую жизнь. Состарившись, положил колпак у ног монарха, но старый король, нарушив традицию, не стал даровать шутовское звание его старшему сыну. Времена менялись, и тот давно уже числился офицером королевской гвардии. Внуки пошли по статской линии, но продолжали честно служить изрядно покосившемуся престолу. Однако королевский пенсион так и не успели получить.

Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918…

Король и Шут, родившиеся перед началом Великой войны, выросли в штате Нью-Йорк, не помышляя ни о престоле, ни о придворной службе. Родители хотели видеть их серьезными людьми, но Шут не хотел в экономисты, а Король – в адвокаты.

Мальчишки очень любили цирк. Запах свежей стружки на манеже казался им милее всякой карьеры. Никакие уговоры не помогали. Королевская семья даже не желала подобное обсуждать, отец же Шута, в прошлом – действительный тайный советник, а ныне удачливый бизнесмен, соизволил уцепить наследника за буйные вихры и тряхнуть от всей чиновной души.

– В клоуны, значит, собрался, бездельник? В шу-ты? Может, тебе бубенчик подарить на Рождество?

Шуту было очень больно и обидно, но он сдержал слезы.

– Я сделаю конный номер, папа. А шамберьер у меня уже есть.

Король-папа, законный наследник отрекшегося дедушки, никаких вопросов не задавал, а просто перестал выпускать отпрыска из дому. Его несостоявшемуся величеству так и не довелось узнать, что сын мечтал стать коверным клоуном.

После седьмого класса, на летних каникулах, Шут и Король бежали из скаутского лагеря, устроившись в разъездной цирк братьев Ринглинг – один в цирковую конюшню, другой – помощником билетера.

* * *

Странное дело, но его больше не тревожили. Можно было лежать на жестких нарах, отгоняя липкую боль, дышать, вспоминать, думать. Совет надзирателя был понятен. «Колумбия» – тюрьма следственная, здешним служакам, дабы отработать свой хлеб с маслом, требуется поскорее сшить «дело». Признается – трибунал и в лучшем случае решетка на много лет. Не признается – забьют до смерти и оформят «упавшим с лестницы».

Или… Или не забьют.

Лагерь ничуть не лучше тюрьмы, но проволока, пусть и колючая, все же не каменные стены. Гроссштойсер. Гросс-штой-сер…

За окном-амбразурой подал свой низкий голос еще один самолет, поднимаясь в чистое вечернее небо. Тот, кто лежал на нарах, улыбнулся и беззвучно шевельнул губами:

– Меня не запрут!

И задышал, ровно и твердо:

Меня не запрут

Подвальные своды,

Напраснейший труд –

Мне вдоволь свободы.

Ведь мысли – что бомбы:

Засовы и пломбы

Срывают подряд:

Нет мыслям преград!

6

– Только, понимаешь, Мод, у меня руки, – Арман Кампо, воздев над столом помянутые, застенчиво улыбнулся: – Руки у меня.

Девушка, оценив маникюр на длинных тонких пальцах, невозмутимо кивнула:

– Знаешь, у меня тоже. Показывать не буду, ты видел.

– Ты не понимаешь, – улыбка густо налилась очарованием. – Они у меня нежные очень, беречь надо. Я, видишь ли, еще никогда в жизни… Как это называется? Работать? Никогда еще не работал. Руками, в смысле.

И поглядел виновато. Мод не нашлась, что сказать, просто залюбовалась наглецом. Темноволосый красавец в идеально пригнанном костюме, с лица хоть Аполлона лепи, на левом указательном – кольцо с граненым карбункулом, улыбка – все рекламные агенты от зависти умрут. И легкий, почти не различимый акцент, делающий речь особо звучной. Лотарингский – как объяснил однажды Арман. Предки темноволосого, если ему верить, из Меца. Потому и видом почти иностранец, причем даже не из земли Лотаря, а прямиком из солнечной Италии.

И ни сантима в кармане. Коньяк парню Мод купила сама.

Не работал, значит? Руками? А чем именно, уточнить бы! Покосилась на мсье Бониса, и тот поспешил спрятать улыбку под усами.

– Но если не руками, я могу, – заспешил Аполлон. – Мне, понимаешь, очень нужны деньги. И… Можно мне аванс, прямо сейчас?

Не хотела – а улыбнулась в ответ. Что делать с темноволосым сокровищем, Мод прекрасно знала – дать по шее и выгнать вон, дав сперва допить коньяк. Но – не ее воля.

* * *

Эксперт нужен тому, кто в искусстве не разбирается, пусть вслух и говорит обратное. Ее нынешний начальник, как Мод уже успела убедиться, хоть и печатал порой статьи в профильных журналах, силен был иным – жесткий, требовательный, готовый прицепиться к каждой мелочи. С таким вести дела не слишком приятно, но у девушки имелись свои причины не разрывать контракт. На начальника она и сослалась, когда неделю назад Арман Кампо доверительным шепотом попросил у нее взаймы двести франков, а если не двести, то хотя бы пятьдесят. Денег не дала, однако коньяком угостила – шепот понравился. И сообщила, что сама на службе. Нужны деньги – добро пожаловать! Дала контактный телефон шефа – просто так, даже не предполагая, что красавчик советом воспользуется сполна. Достучался – и очаровал.

– Парень сможет вести переговоры, – уверенно заявил шеф. – Если станет трудно, запускайте его. Вы, мадемуазель Шапталь, прекрасный специалист, но человек, извините, очень самостоятельный.

Мод не обиделась – начальник был личностью тоже по-своему обаятельной, и сказанное прозвучало отнюдь не упреком. Все верно, такой росла – и выросла. Но… Что ей теперь делать с этим гостиничным жиголо при маникюре?

Чем занят очаровательный Арман в «Гранд-отеле», девушка поняла быстро. В карты не играет, лотерейные билеты не продает. Вор? Но парень – завсегдатай, а служба охраны и не пытается возражать. И денег нет, практически никогда. Однако сыт, ухожен, костюм с иголочки, кольцо на пальце – и неоднократно замечен в компании богато разодетых дам много его старше.

…Церемониальный поклон! Видать, есть за что благодарить.

Выводами Мод делиться ни с кем не стала, но зарубку сделала. Общаться не прекратила, но ничего серьезнее совместного похода в кино (за ее счет) даже не планировала. И вот, получите и распишитесь!

– Мне наш главный все рассказал, – обнадежил между тем Арман, допив дареный коньяк. – Мы будем ездить по Франции на авто, а я буду вести путевой дневник. Надеюсь, автомобиль у нас приличный? Я не представляю, как можно путешествовать, извиняюсь, в «Рено».

Жорж Бонис шумно вздохнул.

– О, вижу вы меня понимаете, – обрадовался обаятельный. – Вкус! Вкус, друзья! Во всем нужен вкус, без него жизнь – словно лангусты без тимьяна!..

Усатый согласно кивнул.

– Лангусты – это вы в самую точку, Арман. Кстати, вы когда-нибудь колесо меняли?

Черноволосый недоуменно моргнул, раз, другой, третий.

– Менял?! А, простите, на что?

* * *

На своего нынешнего шефа Мод работала с первых чисел апреля. Помогли знакомые: по Парижу прошел слух о новой большой выставке, причем не совсем обычной. Эксперт Шапталь очень постаралась попасть на собеседование к куратору, человеку денежному, щедрому, но очень придирчивому. Мод и не пыталась его обаять, не дано, однако у девушки имелись серьезные рекомендации и некоторая известность в узких «галерейных» кругах. Хватало специалистов куда более опытных, но не все были столь принципиальны и дотошны. На этом с начальством и сошлись, хотя сама будущая выставка с самого начала показалась ей не просто «не совсем» обычной, а скорее «совсем не». Даже для видавшего виды Парижа.

– Мне кажется, ребята, что политикой вы не слишком интересуетесь, – Мод, отставив недопитый кофе, достала сигареты. – Да и я сама, признаться, не очень.

– Две недели в каталажке, – невозмутимо отозвался Бонис. – Будем считать, что этой даме я кое-что должен.

– Но… Франция – свободная стгана, – красавчик Арман даже потерял букву «р». – Здесь за политику не сажают!

Усач наклонился вперед, улыбнулся невесело:

– Посадили-то за бродяжничество – после того, как песню спел. Кто-то ушастый рядом крутился. А еще про политику знаю то, что у нас в Авалане два года назад людей ни за что ни про что живьем сожгли. Говорят, реакционеры были, «Огненные кресты». Политика – значит, государство. А где государство – там насилие. Так что – без меня.

Мод щелкнула зажигалкой. Звук оказался неожиданно громким. Жорж Бонис поморщился.

– Только не говорите, мадемуазель Шапталь, что без политики – никак.

– Скажу, – невозмутимо кивнула она. – Без политики никак, мсье Бонис. Но я постараюсь попроще. У немцев, наших соседей, сажают не на две недели. Начали с коммунистов и евреев, теперь и до художников добрались. Тех, кто не арийского духа, решили не просто извести, но еще и ошельмовать. Покойный Геббельс задумал провести специальную выставку «дегенеративного искусства». Мозги, как вы знаете, ему вышибли, но выставку все равно откроют, уже скоро, в июле.

– Нацизм – это вульгарно. Голые мужчины, худые женщины. Никакого вкуса, – констатировал Арман, блуждая взглядом между двумя пачками выложенных на скатерть сигарет. Отвернувшись от сурового «Капрала», потянул тонкие пальцы к «Цыганке», улыбнулся. Мод лишь вздохнула. Не лупить же парня по руке!

– Голые мужчины и худые женщины будут на официальном вернисаже, его тогда же откроют, такая вот задумка. Немецкие эмигранты решили их опередить. В конце июня в Париже откроется выставка «Искусство Свободной Германии». Ее готовят Марк Шагал и один голландец, торговец картинами. Пусть добрые французы сами рассудят…

– Я бы не слишком на этих добрых уповал, – хмыкнул усач. – Дай им только волю, собаками станут дегенератов травить. Но, мадемуазель Шапталь, это все дела немецкие. Или…

Девушка улыбнулась.

– Угадали.

Она и сама угадала, когда шеф рассказал ей о будущей парижской выставке. «Свободная Германия? – удивилась Мод. – А где же Свободная Франция?»

– Французские дегенераты – самые дегенеративные в мире, – негромко, но очень серьезно проговорил красавчик Арман. – Но зачем? Национальная гордость в извращенной форме? Или просто – деньги?

Мод задумалась. В свое время она и сама хотела узнать об этом у шефа. Не рискнула.

– Думаю, все вместе. В любом случае, на скандале кое-кто сделает себе имя, а работы будут продаваться. Даже если разойдется четвертая часть, выставка с лихвой окупится. А скандал намечается. Хотите, покажу?

Картонная папка легла на край столика. Мод затушила сигарету и взялась за тесемки.

– Чт-то это?!

Именно так, слово в слово, отреагировали уже двое, кому девушка показала рисунки. Шеф хотел перенести их на холст в соотношении один к двум. Будущие полотна должны стать гвоздем программы. Но художники проявили упрямство, невзирая на неплохой гонорар.

И в самом деле, чт-то это?

– По-моему, бабочка, – без особой уверенности рассудил Жорж Бонис, разглядывая очередной лист. – Только… Очень странная.

Красавчик Арман дернул длинным аристократическим носом.

– А по-моему, рентгеновский снимок позвоночника. А это… Женщины у колодца?

Усач гулко вздохнул.

– Разве? Просто самый обычный горшок, у нас такие в каждом селе. Мадемуазель Шапталь, а это и вправду, если сказать помягче… живопись?

Эксперт Шапталь ответила честно, как и привыкла:

– Техника совершенно безукоризненная. А то, что вы, парни, над этими картинками задумались, тоже о чем-то говорит. Рисунков десять, художника уже нет в живых, но у нас есть разрешение от наследников. Знаете, почему эти двое отказались? Поняли, что не смогут скопировать, чтобы точно, черточка в черточку, цвет в цвет. Ничего, завтра поищу третьего. Ну что, нравится?

Жан Бонис внезапно рассмеялся, весело и задорно.

– Шутите, мадемуазель Шапталь? Знаете, как это называется? Буржуа бесятся с жиру!

– Не буржуа, – чуть подумав, возразил Арман. – Им до такого безумия – как до неба. Знаешь, Мод, мне это очень по душе. И… Если нельзя аванс, то можно мне чего-нибудь на ужин? Престранный случай, забыл бумажник в номере…

7

Пиджак на следователе – бурый, чуть ли не с прозеленью. Рубашка белая, галстук – темный, узкой удавкой, вместо заколки – кругляш с хакенкройцем в белом круге. Лицо… Плоское, с острым носом, ничего приметного.

– Итак, Рихтер, вы политикой не интересовались. Не странно ли? В такое время!

За большим столом – двое: бурый следователь и серый гауптман, с виду обычный вояка, средних лет, средних размеров. Его рассматривать не стал. Что тот капитан, что этот…

– Интересовался, герр следователь, но больше в прикладном смысле. Я работник цирка, цирковой. Рейджер, ответственный за безопасность. На газеты времени не оставалось, а вот охрана труда, страхование, налоги… Потому и записался в Германо-американский союз работников искусств. Иностранцам в Штатах не очень уютно. А то, что на собраниях говорили, не очень-то понимал. Думал, обычное дело, политики грызутся… Гитлер – канцлер и рейхспрезидент, Штрассеры – оппозиция…

– Фюрер, – наставительно поправил следователь, ставя закорючку на листе бумаги. – В Рейхе никакой паршивой оппозиции нет, есть только враги и предатели.

Бурый и серый – за столом, чуть ближе привинченный к полу простой деревянный табурет. Но сидеть не положено, его место – справа от табурета. А еще правее, в метре – черный, детина в эсэсовской форме с дубинкой. Этот молчит, зато дышит паровозу на зависть.

Окно большое, но тоже с решетками. Третий этаж.

– Итак, Рихтер, вы признаете, что состояли в союзе работников искусств, возглавляемом врагами Рейха и фюрера? – Следователь оторвал длинный нос от бумаги. – Если верить вашим показаниям, с 1932-го по 1934 год.

– Состоял – и вышел, – попытался уточнить он, но плечо словно обожгло огнем. Черный ударил не в полную силу, удалось устоять на ногах…

Серый гауптман еле заметно поморщился.

– Признаете, – невозмутимо повторил следователь и отложил ручку-самописку. – Все ясно. Знаете, Рихтер, вам в одном повезло – вы приехали в Рейх, а не в Советскую Россию…

На узких губах – серая улыбка.

– Там бы вас ГПУ живо заставило признаться в шпионаже, подготовке террористического акта на вождей и еще в дюжине преступлений сразу. Есть у них в кодексе замечательная 58-я статья… У нас в Рейхе этим не занимаются, мы, национал-социалисты, выше подобной грязи. Гнилой гуманизм нам чужд, но мы – справедливы…

Улыбка стерта, глаза смотрят в глаза.

– Ваш единственный шанс, подследственный Рихтер! Сейчас я продиктую заявление, и вы запишете, буква в букву. Вы – раскаиваетесь, искренне и полностью. Раскаиваетесь в том, что добровольно вступили в организацию, возглавляемую врагами Рейха и фюрера, состояли в ней, выполняли все данные вам поручения, после чего, опять же по собственной воле, вернулись в Фатерланд. Раскаиваетесь, целиком и полностью! Только это облегчит вашу участь. Понятно?

…Бурый и серый за столом, черный дышит под ухом, а за открытым окном – ясное майское утро и бездонное синее небо.

– Понятно, – согласился он. Задумался на самый малый миг – и вздернул подбородок.

– Ничего писать и подписывать не стану.

На этот раз сбили с ног первым же ударом. После третьего под закрытыми веками плеснул оранжевый огонь.

Тьма…

Нет мыслям преград,

Они словно птицы…

– Встать! – голос сквозь тьму, из самых глубин Ада. – Встать, говорю!

Встал.

* * *

Коричневых пауков он действительно не особенно различал. Что Гитлер, что Штрассеры – велика ли разница? Тем более, аналитики, которым он привык доверять, в один голос твердили, что сторонников Грегора Штрассера подчистую перебили в «Ночь длинных ножей», а Черный фронт младшего брата, Отто, – горсть болтунов-эмигрантов. Никакого «черного» подполья в Германии не было и нет, уцелевшие давно раскаялись и ревностно служат Бесноватому. От «красного» подполья тоже мало что уцелело, а бодрые рапорты Коминтерна об успехах нелегальной КПГ – обычная пропаганда. Социалистов и прочих профсоюзников можно вообще не брать в расчет. Вывелись!

Надежда была совсем на других. Уже не первый месяц газеты писали о Германском сопротивлении, руководимом неуловимым и загадочным Вальтером Эйгером. Скептики умолкли, уж слишком заметны были успехи. Сожженная рейхсканцелярия, пули, пробившие гнилой череп доктора Геббельса, «точечные» удары по провинциальным нацистским бонзам. Не так давно заговорили о новом герое-террористе – Ночном Орле, за которым без всякого успеха охотились все спецслужбы Рейха.

– Грандиозная провокация, – заметил недоверчивый Шут.

– Слишком грандиозная, – возразил Король.

О Бюро Кинтанильи газеты почти не писали. Сеть, раскинутая Шпионом Без Лица, охватывала «новые территории» Рейха – от оккупированных кантонов Швейцарии до Мемеля. Агенты Жозе Кинтанильи работали тихо и неприметно, настолько, что их даже официально не искали. «Фолькише беобахтер» в одном из фельетонов посмеялась над эмигрантскими сказками про пребывающего в безнадежном климаксе отставного британского разведчика.

– Глубокое внедрение и инфильтрация, – предположил Король. – Работа на будущее, на конечный результат.

– За этим стоят чьи-то очень большие деньги, – добавил свое Шут. – Нам Кинтанилья не помощник, мы для него – помеха.

А в середине зимы, когда друзья уже твердо решили пересечь океан, стало известно еще об одном игроке. Рейх справедливо гордился успехами своего эфирного вещания. «Радиоприемник – в каждую германскую семью!» – взывал ныне покойный рейхсминистр культуры и пропаганды. Мечта Колченогого осуществилась – и этим сполна воспользовалась ворвавшаяся в немецкий эфир радиостанция «Свободная Германия». Передатчик располагался на территории Бельгии, но это был лишь ретранслятор.

«…Внимание! Внимание! Передаем сводку последних известий. В ночь на 12 мая известный террорист Ночной Орел осуществил поджог загородной резиденции рейхслейтора Роберта Лея, руководителя Германского трудового фронта. Об этом нашему корреспонденту сообщил…»

МИД Германии посылал в Брюссель ноту за нотой, бельгийцы же в ответ поминали тевтонские зверства времен Великой войны.

– Британцы подключились, – констатировал Шут. – А это, куманёк, уже очень серьезно.

– И очень медленно, – возразил Король. – Стратегия непрямого удара с расчетом на Тридцатилетнюю войну. Хорошо им на их острове!

И подвел итог.

– Ты прав, дурачина, никто помогать нам не станет. Вся наша армия – ты да я, да мы с тобой.

– Приятно быть заместителем главнокомандующего, – хмыкнул Шут, а потом добавил серьезно:

– Скорее всего, растопчут – и не заметят.

* * *

Растопчут – и не заметят.

Встать смог, а вот стоять – нет. Упасть не дали, черный эсэсман придержал за плечи. Сквозь кровавую пелену – все то же: кабинет, стол, портрет Бесноватого над столом…

– Объяснитесь, Рихтер, – равнодушно проговорил следователь и добавил негромко:

– Пока еще способны.

Он провел ладонью по окровавленным губам, попытался стать ровнее.

– Если каюсь – значит, виноват. Если выполнял поручения – значит, виноват. Если после этого вернулся в Рейх – значит, не исключено, что по приказу. Презумпцию невиновности в Рейхе, насколько я знаю, отменили. Выйдет не хуже, чем по русской 58-й.

– Умный, – столь же равнодушно молвил бурый. – Все верно, только не завидую я тебе, умный.

Кивнул эсэсману…

– Погодите! – серый гауптман встал, поглядел прямо в глаза. – Умный, упрямый и крепкий…

Пожевал тонкими губами.

– В армии не служили, Рихтер?

– Не служил. В Штатах иностранцев в вооруженные силы не берут, а из Рейха повестку так и не прислали. Но стрелять умею.

На этот раз – чистая правда. Почти…

– Пригодится, – серый взял блокнот со стола, черкнул несколько строк. – Па-уль Рих-тер, 25 лет, не служил…

– Думаете? – с сомнением покосился бурый.

– Думаю! – отрезал гауптман. – А кого прикажете набирать? Трусов, слюнтяев и задохликов? Этот, чтобы выжить, станет драться до конца.

Следователь щелкнул ногтем по листу протокола.

– Шутите? Он же все лжет! Такие первыми к врагу перебегают.

– Перебегают? – серый негромко рассмеялся. – Это, майн герр, смотря к какому врагу!

И вновь поглядел в глаза.

– Ты еще меня возненавидишь, парень. И будет за что. Так и должно быть, готовься. Кстати, у тебя прозвище есть? Чтобы короткое и не слишком затертое.

На этот раз пришлось подумать. Прозвища были, но их называть в этих стенах совершенно не хотелось. Разве что…

– Так точно! Лонжа!..

…Арена, незабываемый запах свежей стружки – и прочный, не разорвешь, шнур. Годен для всего – и чтобы гонять по кругу лошадей, и чтобы свернуться в лассо, а главное – для страховки во время самых опасных трюков.

Бурый и серый переглянулись.

– Циркач! – поморщился следователь. Гауптман пожал мундирными плечами и молча записал короткое слово в блокнот.

Боль валила с ног, перед глазами плавали красные пятна, но тот, кто мечтал выступать на пахнущей стружкой арене, с трудом сдержал усмешку. Лонжа – не только прочная веревка. Для тех, кто пишет сценарии, – это заранее продуманный ход, нужный для спасения главного героя. И так, и этак – верная страховка.

Лонжа выпрямился и сбросил чужую руку с плеча.

* * *

Ночью его вновь позвала Смерть, вначале как привыкла, а после и по имени, настоящему, крестильному. Он не откликнулся, но все равно увидел знакомый зал с белыми колоннами и черным небом над головой. Играла музыка, и теперь он смог ее расслышать. Слова ускользали, но он знал, что это Ее, Смерти, танго, любимое, пригретое у ледяного сердца. Танго самоубийц… Стоило сделать всего лишь шаг – и закружиться в бесконечном танце среди бесчисленных теней. Музыка манила, звала за собой, смывая легкой прозрачной волной память о прошлом и надежду на грядущее. Танго, танго, танго…

Он устоял, остался на пороге вечного танца. Смерть не обиделась, улыбнувшись костлявым оскалом.

Встретимся, мой Никодим!

Матильда Верлен, давно уже ставшая Мод Шапталь, кровь от крови своего прÓклятого деда, тоже слышала во сне танго. Перед нею был не зал – хрустальный дворец с острыми шпилями-льдинками, подпиравшими бездонное ночное небо. Девушка стояла на лестнице, держа на ладони маленький круглый флакон, тоже хрустальный, как и всё в ее сне. Достаточно снять невесомую крышечку, переступить через первую ступень…

Танго звало, манило, дворец сверкал мириадами холодных огней, и Мод показалось, что она уже различает слова, такие же холодные и зовущие.

Лишь одно воскресенье,

О другом не прошу я.

День любви и улыбок,

Мой лучший день.

Память почти исчезла, но малым остатком девушка сумела уцепиться за реальность. Ничего особенного в танго нет, модное, каждый день по радио услышишь. Флакончик, не хрустальный, а фаянсовый, стоит на трюмо слева, прикрытый косметичкой, и его надо обязательно выбросить, завтра же, с утра. Но музыка все играла, дворец надвигался тяжелой хрустальной горой…

А потом будет вечер,

А потом будет полночь,

А потом будет вечность,

Где нет тебя!

Рай не светит нам, шагнувшим в бездну,

Новых воскресений нам не знать!

Закричала, но все равно не проснулась. Хрусталь исчез, залитый тяжелой густой тьмой, но музыка все не хотела отпускать. Танго, танго, танго…

Обойдись без вопроса,

Обойдись без ответа,

Полыхают зарницы,

Уходит жизнь…[6]

8

Жорж Бонис, захлопнув черный капот, принялся тщательно протирать руки тряпкой. Затем провел тыльной стороной ладони по усам и выдал резюме:

– Карбюратор, как я и думал. А еще маслопровод и…

Отошел на шаг, поморщился.

– Одним словом, янки. Велосипеды бы сперва научились делать! Шесть цилиндров, независимая подвеска… «Серебряная вспышка»! Ка-ак вспыхнет прямо посреди дороги, как полыхнет! Все перебирать надо.

Мод не спорила, смотрела. «Понтиак-кемпер», он же «Pontiac Silver Streak», модель 1935 года, оказался, как и обещано, черной глазастой жабой – фары вынесены далеко вперед, а корпус, и без того невысокий, смотрелся сплющенным под нависающим сверху вагоном-кемпером, тоже черным, но с желтой крышей. Чудище!

На этот раз встретились на свежем воздухе – у ворот нового коммунального гаража «Фальконе», что на левом берегу Сены, почти сразу за бульваром Сен-Мишель. В глубине одного из кирпичных корпусов и обитало чудище по имени Вспышка. Девушка, отдав своему спутнику ключи, принялась терпеливо ждать, когда оное соизволит проснуться и показаться на свет божий. Дождалась, поразилась – и слегка расстроилась.

– Дня три, не меньше, – уверенно заявил усач. – Только не торопите меня, мадемуазель Шапталь. Я его и через час на шоссе выгнать смогу, но, представьте, если обломаемся где-нибудь за Орлеаном. Как эту «Вспышку» прикажете чинить? Она же американка, ни запчастей, ни мастеров толковых. Здесь, в Париже, проще, кликну пару знакомых ребят, разберемся потихоньку.

Девушка решила не спорить. Шеф уже предупредил, что «Вспышка» хоть и не ветха летами, но не слишком здорова. Ехать же придется именно на ней, опять-таки по начальственной воле. Работодатель намекнул, что это не просто чудо-машина, но еще и подарок одного из организаторов выставки. Не стоит обижать хорошего человека.

Дипломатия на колесах с прицепным вагоном в придачу.

– Действуйте, – вздохнула Мод. – Нужны будут деньги, говорите. На три дня дел и в Париже хватит. И… Где тут у них курят?

От самодельной зажигалки знакомо пахло бензином. Девушка, поймав огонек, резко отдернула голову…

– Что-то не так, мадемуазель Шапталь? – негромко спросил усач. – Начальство? Но если чего, считайте, что вы меня просто не слышали.

Девушка пожала плечами. Как ответить? Косметика – вещь незаменимая, однако глаза не закрасишь. Можно, конечно, надеть темные очки, но остается голос. Гитара… У парня наверняка музыкальный слух.

Затянулась, вдохнула резкий табачный дым.

– Спала плохо. Не обращайте внимания, это у меня бывает.

И, предупреждая следующий вопрос, поспешила добавить:

– Лекарства пью. И – хватит об этом.

…Фаянсовый флакон все там же, на трюмо, за ширмой-косметичкой. Не выбросила, духу не хватило. И радио утром не стала включать, чтобы случайно не услышать:

Рай не светит нам, шагнувшим в бездну,

Новых воскресений нам не знать!

– Я здесь, Мод! Я уже здесь. Ай-й!..

Знакомый голос позволил отвлечься, перевести дух, и девушка мысленно поблагодарила черноволосого, умудрившегося опоздать и на этот раз. Добрался, и слава богу. Но почему «ай»?

– Я уже иду, бегу. Ой, как грязно!..

…За асфальтированным выездом из кирпичного корпуса – обычная парижская землица в лужах от вчерашнего дождя, в потеках масла, бензина.

Ай!

Арман Кампо не шел, не бежал даже – прыгал, высоко вздергивая длинные ноги в туфлях-лодочках. На этот раз он был в светлом клетчатом костюме при галстуке-бабочке с большой желтой орхидеей в петлице. Мод мельком отметила, что и этот костюм сидит на парне, словно влитой. Балуют красавчика, хороших портных приглашают, оделяют цветочками. Вот только денег не дают.

– Я… – прыжок, – уже, – прыжок, – тут!

Поскользнулся, чуть не упав, выпрямился – и улыбнулся так, что все простить можно.

– Мод! Жорж! А почему надо ехать именно сюда? Здесь… Здесь такая ужасная гря-а-азь! Отогнали бы нашего першерона к «Гранд-отелю»…

Девушка оценила «першерона», усач же развел крепкими руками.

– Колеса подкачать нужно. Как раз вас, Арман, ждали. Пиджак можете закинуть в кемпер, а насос я сейчас принесу.

Черноволосый взглянул растерянно.

– Насос? А, простите, з-зачем? Я не создан для насоса, это так вульгарно! Мод, а в кемпере койки – они мягкие? Я, знаешь, на жестком спать не могу, это противоречит самой моей природе!..

И вновь улыбка, да такая умильная, что сразу кулаки разжимаются. Усач лишь хмыкнул, Мод же решила внести ясность.

– Койки две, откидные. Мы с Жоржем уже все решили. Моя – левая, если по ходу, правая – его. Водитель должен отдыхать и набираться сил, иначе никуда не доедем. Можешь, конечно, забрать мою…

Бонис, сохраняя невозмутимый вид, вновь негромко хмыкнул, но Арман отреагировал на диво спокойно:

– Я так и знал. В нашем путешествии будет господствовать кулачное право. Конец цивилизации в одном отдельно взятом кемпере… Мод, зачем все эти трудности? Сели бы в поезд, доехали, куда надо, все изучили, картины отправили бы тоже поездом…

Эксперт Шапталь тоже об этом подумала и даже решилась спросить шефа. Тот выложил на стол большую карту Французской республики с уже намеченным маршрутом. Случайно или нет, но железная дорога обходила нужные им места стороной. Добираться придется по шоссе, а то и по грунтовке. А кемпер…

«Вы представляете себе провинциальные гостиницы, мадемуазель Шапталь?»

Последний аргумент убедил даже Армана Кампо. При слове «провинциальные» его передернуло.

– Но… Но зачем тогда вообще ездить? Не надо никуда ездить! – чуть подумав, решил черноволосый. – Кому нужно, сам картины пришлет. По почте. Лучшие отберем, остальным скажем «спасибо». Пусть обижаются!

– И получим хор обиженных как раз к открытию, – кивнула Мод. – Спасибо, это лишнее. План работы утвержден, Арман, и обсуждаться не будет. А дел у нас, ребята, много. На выставке в Рейхе будет четыре сотни работ, нацисты их из музеев изъяли. Мсье Шагал собрал более сотни, мы хотим вдвое больше. Двести хороших картин, причем таких, что еще не выставлялись! В Париже мы собрали чуть более семидесяти, еще два десятка будут готовы к открытию. Сегодня утром я, кстати, договорилась по поводу тех рисунков… Остальное предстоит найти нам. Есть адреса, есть заявки, кое-кто прислал репродукции…

– Но ведь нам нужно не просто хорошие работы, – негромко проговорил усач.

– Да! – подхватил черноволосый. – Нам требуются, извиняюсь, дегенераты. А как их отличить? Медицинскую справку требовать?

Вопрос – в самую точку. Его Мод и задала шефу.

* * *

– Именно для этого и нужны вы, мадемуазель Шапталь, именно вы. И не удивляйтесь. Прежде чем к вам обратиться, я постарался узнать о вас побольше. Вы не просто талантливая художница, вы – ученица гения. Я видел ваши картины. В живописи не слишком разбираюсь, но мне они понравились. Однако новых вы не пишете. Можете объяснить почему?

– Мой учитель – один из последних художников старого Салона. Сейчас это уже почти ругательство. Хвалят всех, от импрессионистов до нынешних, кому еще кличку не подобрали. А старый Салон – сборище скучных ретроградов и душителей всего прогрессивного.

– А на самом деле?

– Рисунок, цвет, композиция… Старый Салон – он и есть живопись. Остальное называйте как хотите, но – не этим словом.

– Тогда все просто, мадемуазель Шапталь. Рисунок, цвет, композиция – вот что нам требуется. Вам следует искать такие работы, пусть от содержания вас будет тошнить. Нам нужен профессионально сделанный кошмар!..

– …А я смогу определить и то, и другое. Спасибо за доверие!

– Вы, конечно, можете спросить, зачем это вообще нужно? Отвечаю. Мы заработаем денег, но не это главное. Наша выставка нужна Франции, как ни высокопарно это звучит.

– Нужна Франции? Значит… Политика?

– Занимайтесь живописью, мадемуазель Шапталь. Политикой займусь я.

Глава 2

В пути

«Зеленая Минна». – Мсье Ростислав. – Плетцензее. – Усач и его гитара. – Приказано выжить. – Крылья мельниц. – «Кацет»

1

Вначале обмануло небо. Ни клочка синевы, одно только серое – тяжелые мрачные утюги-тучи. Холодный ветер лез за ворот рубахи, под подошвами хлюпали лужи. Дождь, зарядивший ночью, почти перестал, уже не лило, моросило.

…И все-таки небо! Настоящее, во всю ширь, не жалкий клочок, перечеркнутый решетками. А тюремный забор можно просто вырезать – и бросить под ноги.

На малый миг он остановился, поглядел прямо в недоступный зенит…

– Иди, иди, – подбодрил охранник-эсэсман, – шевели копытами! «Зеленая Минна» заждалась.

И подтолкнул резиновой дубинкой между лопаток.

Словарь быстро пополнялся. Тюремный автомобиль, «Зеленая Минна», – никакая на самом деле не зеленая, обычный крытый грузовик под серым тентом. Короткая лестница, рядом – трое с карабинами, еще двое – в кузове.

Понимал, что не отпустят, но все-таки почему-то надеялся на гауптмана. Может, все-таки в казарму? Нет, не военные, обычные «эсэсы». Значит, от Понтия к Пилату.

Но все равно – второй шаг! Страшная «Колумбия» позади, не убили, и трибунал пролетел мимо. Ни одна бумага не подписана, он – всего лишь подозрительный эмигрант, пусть даже излишне строптивый.

– Полезай!

Тело не слушалось, мокрый металл скользил под руками, но он все-таки подтянулся и перебросил себя через борт. Еще одна дубинка указала направление – деревянная скамья слева, на ней четверо, лиц не разглядеть…

– Внимание! Во время следования всякие разговоры запрещены! Вставать с места запрещено!..

От неба вновь остался малый лоскут в проеме между бортом и тентом. Конвоиры сели напротив, мотор «Минны» нетерпеливо заурчал…

– За всякое нарушение – эк-зе-ку-ци-я, попытка побега – расстрел на месте!..

Куда могут отправить, он даже не представлял. Места незнакомые, в этом пригороде Берлина бывать еще не приходилось. Название улицы успел заметить – Генерал Папенштрассе. А сзади аэропорт, мокрая взлетная полоса, но самолеты все равно летают. Взлет, посадка, снова взлет, серое одеяло облаков, а за ним – чистое синее небо.

…Открытые тюремные ворота, зеленые липы на Генерал Папенштрассе.

Ничего, еще увидит! Второй шаг…

Он попытался улыбнуться, и беззвучно, как уже привык, шевельнул губами.

Невидное глазом

Постигнет мой разум,

Не зря говорят:

Нет мыслям преград!

* * *

– Цуцванг! – невесело усмехнулся Шут, откладывая в сторону воскресный выпуск «Нью-Йорк Пост». Дипломированный экономист отдавал предпочтение солидной консервативный прессе.

Король, листавший «Нью-Йорк Монинг Телеграф», укоризненно покачал головой.

– Слова не по чину выбираешь. Дурак обязан говорить коротко и афористично.

– Куда уж дальше, куманёк? – Шут, похоже, искренне возмутился. – Цуцванг, да будет тебе известно, шахматная позиция…

Ловко уклонившись от летящей в лоб сигаретной пачки, бросил газету на столик, припечатал кулаком.

– Как ни ходи, будет только хуже. Это я про ту партейку с герром Бесноватым, которую мы с тобой затеяли. Вариант самый очевидный рассматривать не буду, возьмем почти невозможное. Гитлера нет – убит, свергнут, отправлен на пенсию со всеми почестями. Лучше станет?

Король не удивился, об этом приходилось толковать достаточно часто.

– Сам знаешь, хуже. Вместо него придет Геринг или еще кто-то из верхушки, на Бесноватого свалят все грехи режима, освободят политзаключенных, оставят в покое евреев и интеллигентов…

– Угу. И мы получаем самый настоящий Тысячелетний Рейх. Ладно, второй вариант… Гитлера все-таки удается спровоцировать на большую войну. Франция, Британия, СССР, Штаты… Что останется от Германии? То, что и обещают фантасты в своих книжонках, только без всякой фиолетовой планеты Аргентины и Капитана Астероида. Ничего не делать вообще, оставить все ходы за Гитлером? Тогда он спокойно подготовится к большой войне – и победит. Берем кисточку и раскрашиваем карту Европы в коричневый цвет.

– Первое, – Король загнул палец. – Свержение власти НСДАП. Второе – создание консервативного правительства, лучше всего из военных и финансистов. Третье! Восстановление независимости Швейцарии, переговоры о статусе Богемии, в Австрии – плебисцит под контролем Лиги Наций. В Германии – амнистия всем, не запятнавшим руки кровью…

Шут лениво зевнул.

– Это уже не фантастика, куманёк, просто сказки. Могу предложить куда более реалистический вариант – десант с уже помянутой Аргентины. Десять тысяч суперменов с марсианскими ранцами атакуют с воздуха и разносят Рейх в мелкий щебень. Кстати, если верить прессе, неуловимый Ночной Орел пользуется именно таким аппаратом. Может быть, куманёк, подождем – лет этак пятьдесят?

– Ждать не будем! – возразил Король. – Все, что ты говоришь, верно лишь в одном случае – если играть ход за ходом, по их правилам. А если взять – и выдернуть доску из-под фигур?

– Да уж, коротко и афористично! – Шут всплеснул руками. – И это говорит политик!

Король мягко улыбнулся:

– Ну какой из меня политик, дружище? Я всего лишь волею Господней и повелением моего державного деда – законный наследник короны Виттельсбахов. Политика тут вообще ни при чем. Есть Бог, есть народ, и есть традиция.

– Иррационально рассуждаешь, твое королевское высочество.

– Совершенно верно.

2

Квартирка – маленький поезд о трех вагонах: спальный, салон и ресторан, даром что на кухне-ресторане и повернуться негде. Прихожая – локомотив, задает скорость и ритм. На работу, с работы, редкая радость – никуда не ходить. Гости, пусть и не слишком частые. Ровно в десять утра – звонок. Друзей Мод не ждала, у нее их просто нет. Значит – по делу.

Взгляд в зеркало-трюмо (флакончик все там же, за косметичкой), помада, последний, завершающий штрих. Результатом осталась не слишком довольна, но портрет уже не перепишешь. Быстрым шагом – в прихожую.

…За окнами – серые тяжелые тучи, стекла в мелких каплях, не окно, а чистый импрессионизм.

Взгляд в глазок, тяжелая стальная цепочка, замок – сердитый американец.

Клац!

– Здравствуйте, мадемуазель Шапталь. Мне назначено.

…Молодой, ее немногим старше, остроносый, худой, на щеках – малые ямочки, скромный серый костюм, шляпа в руке, закрытый зонтик у ноги.

Симпатичный. Нерешительный. Не из богатых. И легкий, еле заметный акцент. Австриец? Нет, скорее поляк или чех.

– Заходите, – улыбнулась Мод. – Насколько я знаю, вас зовут Ростислав.

Эксперт – понятие весьма широкое, как и само искусство. Приходилось заниматься не только картинами. К мадемуазель Шапталь обращались очень разные люди. Этого молодого человека попросил принять коллега, тоже эксперт, хоть и не по искусству.

– Заходите, заходите! Зонтик я поставлю в ванной, шляпу вешайте на крючок… И не смущайтесь, фамилия ваша мне не нужна, конфиденциальность гарантирую и – чем могу, помогу!

Привычные слова, привычная улыбка. Клиент! Только на этот раз слишком уж нерешительный. Или потому что иностранец – или дело не совсем обычное.

– Проходите, мсье Ростислав, садитесь. Мне кажется, вы не курите, но на всякий случай – пепельница на столе.

Работа эксперта учит наблюдательности. Не курит, смущается, фамилию прячет, видом никак не жулик. Что еще? Ухожен, накормлен, не женат. Акцент… А если вместе сложить? Мамин любимец, скорее всего, единственный сын, рос без отца.

Эмигрант…

* * *

– Да-да, о вашем гонораре меня предупредили, мадемуазель Шапталь. Чек могу выписать прямо сейчас. И… У меня всего два вопроса.

Мод покачала головой. Не просто смущается, а словно урок не выучил. Никак нашкодил, парень? Нет, не похоже.

– Не спешите, мсье Ростислав. И не волнуйтесь, вы живы, здоровы, и полиция за вами не гонится. Итак, первый вопрос?

Закусил губу, на миг прикрыл глаза.

Выдохнул.

– Мне дали список самых известных парижских ясновидящих, сейчас я вам покажу. Посоветуйте, к кому лучше обратиться.

Работа обязывает. Мод не дрогнула лицом.

– Ответ бесплатный: ни к кому. Поберегите время и деньги, мсье Ростислав. А заодно и нервы. Результаты будут, мягко говоря, не очень точными. Они все жулики! Не верите мне, обратитесь в полицию, там материала на «Тысячу и одну ночь». Кого вам рекомендовали? Персидского мага Жеводюса, Лурдскую Девственницу и мадам Клеман?

Его рука, узкая, тонкой кости, скользнула в карман пиджака.

– Ну… В общем-то, да. Особенно мадам Клеман, говорят, она способна делать невероятные вещи…

Список все же не достал, и Мод вновь с трудом удержалась от улыбки. Остальные фамилии наверняка еще более «невероятные».

– Мсье Ростислав! Ключевое слово во всем, вами сказанном, – «говорят». За эти слухи мадам Клеман очень хорошо платит. Сама же берет такие деньги, что может устраивать целые цирковые представления. Останетесь довольны! Но ведь вам требуется нечто иное, правда? А вообще-то у нее две судимости, причем первая – за карманные кражи.

Сказала, как есть – и пожалела парня. Прежде смущался, теперь же расстроился до невозможности. Виду постарался не подать, но голос дал слабину.

– Но… Но что мне делать, мадемуазель Шапталь? Дело у меня очень… очень странное. Наука не может помочь, я обращался к серьезным специалистам. Может, ясновидящим все же что-то дано…

– Не дано! – отрезала Мод. – Вы, Ростислав, пришли к эксперту, так что слушайте. С первым вопросом ясно, давайте второй. Вы пришли ко мне, а не к обычному детективу, потому что речь идет о картине или рисунке?

Задумался, смешно дернул носом. Решился.

– Скорее, об изображении. Можно сказать, светописи…

Плотный картонный конверт. Фотографии на твердом паспарту. Одна, вторая, третья…

– Мне передали это полгода назад, мадемуазель Шапталь. Человек, которому я верю, сообщил…

Мод подняла руку.

– Погодите! Сначала я посмотрю.

* * *

Рисунок, цвет, композиция… Рисунок удивительно четкий, наверняка со стеклянного негатива, виден каждый камешек, каждая пуговица. Лица… Пятеро, трое бородатые, словно средневековые разбойники, двое – определенно азиаты, безбородые, но с внушительными усами. На всех пятерых – меховые куртки и шапки, очень похожие, однако разного цвета. У всех темные, у того, что посередине, самого бородатого, – светлая.

Цвет… Золотистая сепия, ею увлекались в начале века.

Композиция – с этим все просто. Каменистая земля под ногами, слева – высокий деревянный крест, на нем табличка с не слишком аккуратной надписью. А вот текст не разобрать, буквы странные. Кириллица? Поверх всего цифры: 1902. Все пятеро стоят, самый бородатый – чуть впереди, лицо хмурое и величественное, сам себе памятник. У того, что слева, кончики усов лихо закручены вверх, тот, что справа, покрепче и плечами шире.

Азиаты невозмутимы, на лицах ничего не прочтешь. У обоих в руках – карабины.

Всё? Нет, не всё, на заднем плане – гора с острыми скальными зубьями. Очень приметная, раз увидишь, не спутаешь.

А вместо резюме – затертая надпись на обратной стороне, вновь кириллица, но «VIII. 1903» разобрать можно.

Остальные снимки Мод проглядела бегло. Та же каменистая земля, гора у горизонта, деревянный крест, азиаты с карабинами и бородачи. Но уже не трое, меньше. И на одном снимке азиат, который слева, какой-то странный.

Теперь следовало взять увеличительное стекло, но девушка решила не спешить.

– Фотографии похожи на подлинные. Нужна настоящая экспертиза, но на первый взгляд тени совпадают, монтажа нет. Какие-то дикие места, охотничья партия или экспедиция. Канада либо Сибирь, но, учитывая кириллицу, скорее всего второе. Даты указаны. Так в чем проблема?

Мсье Ростислав ответил не сразу. Пальцы пробежались по скатерти, губы сжались в узкую щель.

– Проблема в том, мадемуазель Шапталь, что эти фотографии не могут быть подлинными. Вы видели надпись? Август 1903 года! К этому времени почти всех, кто на снимке, уже не было в живых. Но это очень длинная история…

Очень длинных историй эксперт Мод уже успела наслушаться и давно научилась рубить их на короткие и понятные фрагменты.

– Начнем с финала, мсье Ростислав. Как фотографии попали к вам – и какое вы имеете отношение к этим бородатым мсье?

Гость задумался ненадолго, кивнул. Девушка между тем прикинула, что дело может оказаться не таким простым, как считал тот, кто рекомендовал клиента. У нее еще два дня, пока «Вспышка» в ремонте. А если не успеет? 1902 год – давненько все началось!

* * *

– Вы, вероятно, уже поняли, мадемуазель Шапталь, я – из семьи эмигрантов. Эти фотографии переслал нам адмирал французского флота, давний знакомый покойного отца. Фамилию назвать не имею права, но, уверяю вас, человек он очень серьезный и ответственный. Согласно его рассказу, фотографии прилагались к рукописи мемуаров русского инженера Михаила Бруснева. Написаны недавно, два года назад, и тогда же тайно переправлены через границу. На фотографии – один из эпизодов его жизни. В начале века Бруснев был участником Русской полярной экспедиции под руководством барона Эдуарда Толля. Вы правы, это действительно Сибирь, где-то возле полуострова Таймыр.

– Давайте догадаюсь, мсье Ростислав. Барон Толль – тот, кто посередине? В светлой шапке, грозный и бородатый?

– Совершенно верно. Слева – астроном Фридрих Зееберг…

– Кончики усов – вверх?

– Да. Справа – Бруснев. С ними – двое проводников из местных. Всех их очень легко узнать, от экспедиции остался большой фотоархив. А теперь о том, чего не могло быть. Прежде всего даты. Считается, что Толль, Зееберг и их проводники погибли осенью 1902 года. Бруснева с ними не было. Затем – гора, никто в экспедиции ее не видел, и в отчетах она не отмечена…

– Кажется, мсье Ростислав, мне прямо сейчас придется ехать в библиотеку. Но в чем ваш интерес? Кто-то из ваших предков путешествовал вместе с Толлем?

– Да, мой отец. Когда Толль и его спутники пропали, он возглавил спасательную экспедицию. Отец добрался до острова Беннет, нашел следы группы Толля, его письма, часть коллекций. Людей не было… Толля сочли погибшим.

– А если верить этим фотоснимкам, он был жив, находился у подножия неизвестной горы, причем в компании с мсье Брусневым… В мемуарах есть объяснение?

– И да, и нет. Бруснев пишет, что предпринял самостоятельные поиски, нашел некую землю, но о бароне Толле – ничего. Я хочу узнать, что тогда случилось, мадемуазель Шапталь. Уверен, мой отец поступил бы точно так же. Кстати, с фотографиями не все так просто, увидите…. И еще… После того, как я получил текст мемуаров и снимки, за мной начали следить. Нет, мадемуазель Шапталь, это не паранойя, у нашей семьи есть, к сожалению, немалый опыт. Моя фамилия – Колчак, я сын бывшего Верховного Правителя России.

3

…Камера – кирпичный пенал, окошко под потолком за густой решеткой, двухэтажные нары, обитая железом дверь – и календарики, шесть перечеркнутых цифр по серой штукатурке. Даже надпись над дверью есть, только не справа, а слева: «Красный фронт не сломить!»

Столик. Жестяная кружка. Ложка, на этот раз целая.

Второй шаг. Плетцензее, пересыльная тюрьма.

Дежа вю.

Ему не повезло, заперли в одиночке, ничего не став объяснять. Не сразу – вначале долго держали во дворе, под мелким дождем. Время от времени через ворота въезжали «Минны», извергая из чрева очередную партию счастливцев. Все пока еще в своем, цивильном. Из коротких реплик, которыми, несмотря на запрет, перебрасывались соседи, Лонжа уже понял, что в Плетцензее собирают тех, чьи дела закончены и переданы в суд. Значит и с ним, бывшим номером 880, разобрались, подписывай протокол, не подписывай…

Поговорить ни с кем не удалось. Болтливому соседу охранник приложил «пластырь» – огрел что есть силушки тяжелой плетью, которой обычно пользуются возчики.

Словарь пополнялся…

Когда в тюремном дворе собралось не менее сотни, охранник пролаял, и люди, не желая получить очередной «пластырь», побежали по железной наружной лестнице на второй этаж. Конвейер: канцелярия, пахнущий хлоркой душ, равнодушный врач, даже не смотревший на тех, кто стоит перед его столом.

Камера…

Пока вели коридорами, подгоняя ударами знакомых дубинок, Лонжа успел заметить, что в открытые двери камер загоняют сразу нескольких. Пересчитывают – и с грохотом захлопывают обитую железом дверь. По восемь человек, по четыре. Ему досталась одиночка, что сразу насторожило. Спросить не у кого, можно лишь строить версии. От самой простой – случайно вышло, до неприятнейшей, о которой и думать не хотелось.

Прежде чем захлопнулась дверь, ему вновь довелось услыхать лай – надзиратель снизошел до короткой лекции о правилах внутреннего распорядка. Ничего нового, самое плохое – нельзя ложиться до отбоя. Тело протестовало, боль перекатывалась под кожей, гладкие деревянные нары казались лоном Авраамовым, о котором вещают священники в воскресных проповедях.

Он позвал песню, но слова не послушались, упорхнув легкими чайками. «Нет мыслям преград, они словно птицы над миром летят…»

Оставалось сидеть на краешке нар и терпеливо ждать отбоя. Была еще надежда, что выгонят на прогулку, где удастся с кем-нибудь переговорить, но время шло, в коридоре было тихо, двери камер оставались закрыты…

А еще ему не хватало самолетного гула. Словно небо закрылось.

Часы отобрали, но Лонжа ноющей от боли кожей чувствовал движение невидимых стрелок. Тик-так, тик-так, стучало сердце. А откуда-то из самого темного угла мягко подступало черное отчаяние. Самое страшное, когда ничего нельзя изменить. Свобода воли – высшее благо, дарованное Господом, осталась где-то за кирпичными стенами. Еще совсем недавно они с другом детства считали, что играют шахматную партию. Так и оказалось, только в реальности Лонжа стал не игроком, даже не фигурой – обычной пешкой. Сделали ход – и забыли. Могли бы и «съесть», но – отложили до следующего раза.

Мысли были отдельно, слух же существовал словно сам по себе. Дверь, хоть и обитая железом, не отсекала от мира, позволяя различить тяжелые шаги надзирателей, стук дверей иных, даже звяканье тяжелых ключей на поясе.

Ближе, ближе, еще ближе…

– Номер 445!

Не через дверь – через маленькое, врезанное в металл, окошко.

Встать!

– Пауль Рихтер, номер 445. Эмигрант, Черный фронт.

За дверью долго молчали. Наконец, послышалось негромкое:

– Тебе велели передать привет. И не путать фамилию.

…Тик-так, тик-так-тик-так! – зачастило сердце.

– Так точно! Гроссштойсер. Гросс-штой-сер…

Время качнулось тяжелой каменной горой – и неторопливо сдвинулось с места.

* * *

– …Потому, Рихтер, я тебя в одиночку и оприходовал – чтобы поговорить без помех. Помочь мы тебе здесь не сможем. Из командиров тоже никого нет, чтобы ты мог им доложиться. Вести из Штатов – важные?

В камере было не слишком светло, но Лонжа постарался сдержать улыбку. Алкоголик Рихтер его чуть не погубил, но… Может быть заодно и выручит?

– Очень важные!

За дверью засопели – угрюмо и мрачно.

– Плохи дела, Рихтер. Метут всех наших подряд, широкой метлой. «Красным» легче, покаялся – и стал «бифштексом»[7], даже в партию без кандидатского стажа записывают. А наши все, считай, по лагерям, по «кацетам»…

«Кацет» – еще одна строчка в словаре.

– Тебя тоже в «кацет» отправят, в Губертсгоф[8], потому как подозрительный и нераскаявшийся, это значит – синий винкель. Губертсгоф – не обычный лагерь, пересылка… Запоминаешь?

– Да! – выдохнул он. – Губертсгоф. Синий винкель. Пересылка.

«Винкель» – еще строчка. И – вопросительный знак.

– Там наши есть, тебя оставят в постоянном контингенте. Перекантуешься где-нибудь при кухне, таких, как ты, больше полугода не держат. И выйдешь – весь перевоспитанный. Про Гроссштойсера не забудь…

Ряды цифр на серой известке беззвучно сорвались с мест, складываясь в ряды. Недели, месяцы… Полгода? Не годится, столько в запасе у него нет. Спросить про побег? А если за дверью – провокатор?

– В «кацете» тебя найдут и организуют встречу с кем надо. Ему ты, Рихтер, про Штаты все и расскажешь. И будет тебе еще задание, важное. Потянешь?

На этот раз Лонжа решил не прятать улыбку. Если уж пришлось играть в шахматы с самим Бесноватым…

– Так точно! Потяну.

И снова за дверью, за узкой щелью окошка – угрюмое сопение. Лонжа представил, как выглядит со стороны: грязный, избитый, брюки без пуговиц, порваны, рубашка в крови. А уж лицо!..

Боец!

– Задание тебе, Рихтер, вот какое. Губертсгоф – пересылка, народ все время меняется. Сейчас старые «кацеты» расформировывают, контингент перебрасывают в Бухенвальд, Заксенхаузен и Дахау. Губертсгоф – вроде перекрестка. А тебе нужен Бёргермор, «торфяной кацет». Запомнил, Рихтер?

– Бёргермор, – кивнул он. – Запомнил. Это там, где Болотные солдаты?

За окошком хмыкнули.

– Верно! Неужто и в Штатах уже слыхали? Молодцы там ребята! «Не томись тоской бесплодной, ведь не вечен снег зимы…» Найди туда ниточку, Рихтер – и потяни аккуратно. Связаться надо с Харальдом Пейпером, он – начальник штаба Германского сопротивления. Сразу говорю – трудно, у наших пока ничего не выходит. Осознал?

Лонжа вновь кивнул, на этот раз молча. «Грандиозная провокация… Слишком грандиозная…» Они с другом поспорили, и каждый остался при своих.

Спросить?

– А Германское сопротивление – это серьезно? В газетах всякое пишут.

Ответили не сразу. Вдали послышались шаги, окошко захлопнулось, потянулись долгие, тяжелые, словно свинец, секунды. Шаги стихли, но окошко все еще не открывалось.

«…Будет родина свободной, будем с ней свободны мы!»

Открылось!

– Стоишь, Рихтер? Правильно, бдительность сохраняй! Газетчики ни хрена не знают, а я тебе скажу. Германское сопротивление – серьезней некуда. Они кабинет самого главного спалили, теперь принялись жечь виллы наших бонз. Хитро жгут – чтобы случайных жертв не было. Недавно Роберта Лея без загородного дома оставили, на пожарище все съехались – кроме главного, он, говорят, от злости по полу катался и ковры жевал. А еще побеги организовывают – такие, что и в сказках не бывает. Это лишь то, что я знаю, Рихтер. Найди дорожку к камраду Пейперу, всем нам поможешь. Ты же – парень ловкий, циркач!

– Цирковой, – не думая, поправил он. На допросе сдержался, успел укусить себя за язык.

Теперь за дверью соизволили посмеяться.

– Знаю! Это я тебя подкалываю, чтобы не закисал. И еще, Рихтер. Слушок прошел, что в тюрьмах и «кацетах» народ набирают, вроде как в армию. Кровью искупить, значит. Только никакая это не армия, смертников ищут, с билетом в один конец. Их вояки между собой иначе как «ублюдками» не титулуют. Говорят, в Венгрию пошлют, с румынами резаться. Ты, Рихтер, туда не суйся, иначе Святому Петру рапорт отдавать пойдешь…

И снова шаги в коридоре. Тяжелые, грузные, вразвалку.

– Все, Рихтер! Я сказал – ты понял.

Окошко с лязгом захлопнулось, но он еще долго стоял, не двигаясь с места. Запоминал, слово в слово, даже не пытаясь осмыслить. И лишь когда присел на холодные неровные нары, когда Время вновь потекло привычно, услышанное наконец сплелось в единый узор, затейливый и пока не слишком понятный.

«Кацет» – Харальд Пейпер – серый гауптман – Венгрия – румыны.

Венгрия?

* * *

– Большой войны в Европе не хочет никто, – констатировал Шут. – Никому неохота делать большие ставки, куманёк. Потому и в Испании войну заморозили, боялись, что на весь континент полыхнет. А вот слегка подраться в глухом уголке – почему бы и нет? Надо же испытать новую технику! На Пиренеях не вышло, значит, найдут иное место.

Король лишь пожал плечами.

– Ты стал скучен, дурачина. Осталось пожаловать тебя титулом сеньора де Ла Палиса[9]. Добавь еще, что Франция не прочь подгадить Рейху – и наоборот. Поэтому Бесноватый так трогательно дружит с Польшей. Больше на него натравить и некого, Сталин, которым всех пугают, – за «санитарным кордоном»: Польша, прибалтийские лимитрофы, Румыния. Вот когда этот кордон начнут пробивать, тогда и стоит задуматься. А самого Сталина уже не первый год пугают германо-польской агрессией, но у него крепкие нервы. Но где-то точно полыхнет, причем скоро.

– Клюв! – прищелкнул тонкими пальцами Шут. – За клювом надо следить. Куда повернется – там и бабахнет.

Наследник Виттельсбахов укоризненно покачал головой.

– Сегодня же указ подпишу, сеньор де Ла Палис. Легион «Кондор» мы отслеживаем, сейчас его перебрасывают на юг, в протекторат Богемия, на чешские аэродромы, туда сам Геринг дважды летал. Рядом Венгрия, но она – союзник Рейха.

Новоявленный сеньор печально вздохнул.

– Кажется, я сейчас сморожу очередную пошлость, но за Венгрией, куманёк, – румынская Трансильвания. А живут в ней, как ты знаешь, главным образом венгры.

Оба они следили за «клювом», за элитной авиацией Рейха.

А здесь – ублюдки.

4

– Стоило ли роскошествовать? Картошку я бы и сам пожарил, – осуждающе молвил Жорж Бонис, с немалой осторожностью водружая на столик бутылку марсельской граппы. Тот был весьма мал, едва вместив тарелки вкупе со столовыми приборами. Все прочее, только что доставленное посыльным из ближайшего ресторанчика, пришлось разместить на другом столе – откидном, слева от окошка. В кемпере оказалось не слишком просторно. Две комнатушки-каюты – столовая и спальня. В столовой и разместились.

– В следующий раз – обязательно, – пообещала Мод, пытаясь отыскать место для второй скляницы, на этот раз – простенького «Кло де вужо» из того же магазина. – Вы и так весь день работали. Кстати, насчет работы. Если наш альфо…

Осеклась и прикусила язык.

– Симпатичный молодой человек, – невозмутимо подхватил усач. – У меня такое чувство, мадемуазель, что нам не придется долго ждать. Вид у парня был весьма и весьма голодный.

Этим утром, здесь же, в коммунальном гараже «Фальконе», состоялись испытания заморского чуда. «Pontiac Silver Streak», модель 1935 года, с грозным рычанием выкатил на свет божий и, приняв на борт экипаж, неторопливо отбыл в первое, недолгое путешествие по соседним улицам. Мод, на правах командора будущего пробега, заняла место рядом с водителем, черноволосый же заявил, что желает испытать кемпер. Ездили час с небольшим и остались довольны, только Арман Кампо влил ложку дегтя, заявив, что трясти могло бы и поменьше.

Отметить все случившееся решили вечером. Девушка сходила в ближайший ресторан и заказала мясо по-бургундски с картофелем фри. Усач озаботился напитками, а их спутник твердо пообещал не опаздывать.

Мод, поглядев на часы (без двух – семь пополудни), твердо решила, что ждать не станет. Все эти дни Жорж Бонис не вылезал из гаража, она тоже не бездельничала, а красавчик Арман…

Нет, возможно, он тоже работал. Но не руками.

– Днем была в библиотеке, – задумчиво проговорила она. – В филиале Национальной, на Страсбургском бульваре. Просмотрела дневник одного русского полярника. Текст на немецком, кое-что разобрала. Он, этот путешественник, был, конечно, сумасшедшим, если с нашей, обывательской горки смотреть. Но, знаете, Жорж, на какой-то миг мне почудилось, что и мы собираемся не в вояж по прекрасной Франции, а прямиком в тундру, к полярным медведям. Испугалась, а потом подумала: почему бы и нет?

Усач негромко рассмеялся.

– Да я бы не против, мадемуазель. Работа – везде работа, а на севере наверняка платят втрое. Осталось только спросить у мсье Кампо…

– А? Я уже здесь! – прозвучало из-за приоткрытой дверцы. – Без меня не начинайте!..

Жорж Бонис многозначительно хмыкнул. Девушка согласно кивнула. Проголодался альфо… симпатичный молодой человек. Дав себе зарок в дальнейшем следить за речью, повернулась.

– О боже!

Вместо черноволосого в кемпер неторопливо вплыл огромный букет белых лилий. Точеные лепестки, длинные, изящные стебли, перевитые широкой, синей с золотыми прожилками, лентой… Арман обнаружился уже за ним – букет парень нес в вытянутых руках.

– Всем добрый вечер! Давайте это куда-нибудь поставим. Вышел из такси, а там – цветочный магазин. Я подумал, что без цветов будет как-то неуютно. Люблю все красивое!

«И кто это у нас здесь роскошествует?», – задумчиво вопросила Мод.

Не вслух, конечно, про себя, но Жорж Бонис, явно догадавшись, выразительно огладил усы.

Подмигнул.

* * *

– А зачем нам радио? Жорж, где ваша гитара?

Покойный мсье Шапталь, дед по матери, остался бы доволен: работники, проявив завидный аппетит, очень быстро очистили стол, освобождая место для пепельницы и блюдца с нарезанным сыром. Прежде чем усач в очередной раз наполнил рюмки, Мод вспомнила о радиоприемнике, новинке от Galvin Manufacturing Corporation, вмонтированном рядом с откидным столиком. О гитаре же она напрочь забыла, тем более в каюте-столовой ее не оказалось. Вспомнил о ней Кампо, чем несколько смутил Бониса.

– Гитара? – не слишком охотно откликнулся тот. – В машине, на заднем сиденье. А зачем она? Я даже играть толком не умею.

И отвернулся.

На этот раз переглядываться довелось девушке и Арману. Мод хотела что-то сказать, но чернявый с заговорщицким видом приложил палец к губам.

– То есть немного играю, – задумчиво продолжил усач. – Но, знаете, у меня песни… разные. Не хотелось бы кое-кого… смущать.

Мод улыбнулась:

– Меня – точно не смутите. Разве что Армана, он у нас натура нежная…

– Да ладно вам, – махнул ладонью Кампо. – Я просто сделаю вид, что этих слов не знаю.

Жорж Бонис шумно вздохнул, встал и шагнул к выходу. Проводив его взглядом, девушка подождала, когда дверца хлопнет, и резко повернулась. Зацепила взглядом роскошный букет.

– Деньги – откуда? Только не лги! И не говори, что это не мое дело.

Ожидала обиды, все-таки круто взяла. Но и неприятностей не хотелось. За работу не руками парню денег не платят, перстень по-прежнему на указательном пальце, в карты черноволосый играть не мастак. Деньги не украл, конечно, но зачем ей неприятности с чужими заимодавцами? Еще погоню вслед пустят!

Обижаться, однако, Арман не стал. Приосанившись, тряхнул густыми кудрями.

– Аванс дали. Есть на свете люди щедрые!

Девушка прикинула, за какие подвиги такому положен аванс…

– А что? – парень недоуменно моргнул. – Заключил договор на книгу. Вот прямо здесь и буду писать, за столом. За месяц управлюсь.

Возразить было нечего, Мод и сама занималась не только будущей выставкой. Пока трудяга Жорж приводил в порядок «Вспышку», девушка успела ознакомиться и с историей Русской полярной экспедиции, и с великой загадкой Земли Санникова. А заодно изучить фотографии, что оказалось самым интересным.

Каждый ищет свой хлеб!

– Книжка-то о чем? – вздохнула она. – На мемуары замахнулся?

Арман внезапно подмигнул, точь-в-точь, как усач.

– Забытые кулинарные рецепты Франции! Их в каждой деревне – с две дюжины, на несколько томов хватит. И… Если нам на денек придется отклониться от маршрута… Ничего?

От маршрута? Мод набрала в грудь побольше воздуха, но тут вновь негромко хлопнула входная дверца.

– Вот! – невесело сообщил Бонис, предъявляя скромную, явно видавшую виды гитару на широкой брезентовой лямке. – Но, может, я просто сыграю? Понимаете, мой репертуар…

– Сейчас поймем, – пообещала Мод.

Усача тоже неплохо бы разъяснить. Эксперт Шапталь не очень верила, что парня арестовали за обычную песенку. На бомбиста-террориста не слишком похож, но…

Жорж Бонис, с обреченным видом отодвинув стул, присел, гитара скользнула в руки.

– Так вот, о репертуаре…

Я сквернослов.

Из бранных слов

Составил я свой часослов.

Наш предок галл,

Что редко лгал,

Как четки их перебирал.

От звонаря

До короля

Ругались люди почем зря,

За бранью не лезли в карман,

И бил искрометный фонтан:

Что ты, morbleu, совсем ventrebleu!

Да и какого ты cornegidouille…[10]

Оборвав песню на полуслове, усмехнулся, пригладил усы.

– И тому подобное…

– А-а! А дальше? – встрепенулся Арман. – Жорж, так не годится, на самом интересном месте!..

Усач промолчал, но выразительно поглядел в сторону Мод. Девушка и сама была не прочь узнать, что там, в искрометном фонтане, тем более успела оценить и голос, и манеру, но все же решила не смущать парня.

– А дальше мсье Бонис поработает над только что помянутым репертуаром. Чего-нибудь подходящее, думаю, все-таки найдется?

– Разве что про девушек, – задумался усач. – Но там, знаете, тоже…

Гитара вновь скользнула в руки.

Весь в мыле я примчался на свиданье к Маринетте –

Неверную красотку обжимал какой-то тип.

С букетиком своим я смотрелся очень глупо,

С ним выглядел, ей-богу, как осел!

Поморщился, отложил инструмент.

– Это я еще немного смягчил… ради компании.

– Угу, – кивнула эксперт Шапталь. – Знаете, ребята, сейчас я покажусь невежливой, но на правах вашего начальника… Арман, погуляй, пожалуйста, минут десять…

– Не надо! – Жорж Бонис закусил губу. – Хотите узнать, как я с властями не поладил? Хорошо, спою от начала до того места, где мне руки крутить начали.

Сверкнул серыми глазами, поудобнее пристроил подругу-гитару.

– Песня называется «Король мудаков».

Прежде чем пальцы коснулись струн, Мод успела заметить, как весело блеснул взгляд красавчика Армана.

Так ведется с давних времен у народов всех и племен:

Нам мешая жить по-людски, миром правят мудаки.

Главы всех правительств и стран входят в этот родственный клан.

Держит свора мудрых владык всю планету за кадык.

Кризис, спад, дефолт и застой не страшны династии той.

Мор, война, импичмент, мятеж – а у власти-то всё те ж.

Да, их можно трона лишить – свергнуть или, скажем, пришить,

Но на троне эдак ли, так вновь окажется мудак.

Все на Рейне ждут втихаря: скоро ль фюрер даст дубаря,

Чтобы завтра править страной стал мудак очередной…

Замолчал, взглянул с вызовом.

– В следующий раз ждем полный вариант, – невозмутимо заметила Мод. – Будем считать, Жорж, что ваш репертуар мы утвердили. Арман, вы согласны?

Арман Кампо ответил неожиданно серьезно:

– Не возражаю. «Все на Рейне ждут втихаря…» Эх, если бы так! «Знамена вверх! В шеренгах, плотно слитых, СА идут, спокойны и тверды…» И ничего нельзя сделать, ничего! И умереть – тоже нельзя!..

Мод настолько изумилась, что даже не нашлась, что сказать. Когда же собралась с мыслями, черноволосый вновь стал прежним – улыбчивым, беззаботным.

Красавчик!

5

– Нельзя! – как можно тверже проговорил Лонжа, отстраняясь от соседа. – Нельзя умирать!

Тот едва ли услышал. Поглядел белыми пустыми глазами и вновь зарядил свое:

– Умру! Умру! Умру! Умру!..

Худой, весь какой-то синюшный, на длинной дряблой шее – острый кадык. Сколько лет – не поймешь, то ли сорок, то ли все шестьдесят.

– Умру… умру…

– Доходяга, – послышался шепот справа, где сидел крепкий плечистый мужчина средних лет. – Сломали. Но не помрет, если не прикончат, такие – самые живучие.

Спорить Лонжа не решился. В этом аду он делал всего лишь первые шаги. Арест, «Колумбия», Плетцензее, теперь – арестантский вагон. Почти сутки в пути, пока еще никуда не прибыли. Неудивительно, час едут – три стоят. Теперь он был рад даже тучам, майское солнце бы давно превратило вагон в жаровню.

Теперь за окнами вечер. Они вновь стоят, уже больше полутора часов.

На этот раз словарь не пополнился. Вагон был просто вагоном с обычными деревянными скамьями, только окна зашиты жестью. Ему досталось место неподалеку от тамбура, где скучала «черная» охрана. Вагон оказался заполнен почти целиком, причем нескольких пассажиров привели прямо в цепях, словно галерных рабов. Этих разместили отдельно, посередине, оставив спереди и сзади по пустой лавке и обеспечив особой охраной.

Еда не полагалась, один раз выдали по кружке воды. Кто-то наивный попытался возмутиться, ссылаясь на инструкцию по транспортировке заключенных, и тут же заработал полноценных «пластырей». Сидеть ему уже не пришлось, так и бросили в проходе.

Разговаривать, естественно, запретили, но кое-кто все равно перешептывался, рискуя попасть под очередной «пластырь». Лонже не повезло – соседи попались необщительные. Молчали, а потом «доходяга» завел свою шарманку:

– Умру… умру… умру…

Теперь уже – еле слышным шепотом, перемежаемым хриплыми вздохами. Белые глаза закрылись.

– Нельзя умирать, – внезапно повторил тот, что справа. – Это ты верно сказал, камрад. За что тебя? Курил в кинотеатре?

Лонжа чуть подумал, раскрыл невидимый словарь – и ответил честно:

– Домой, в Германию, вернулся… А… А как правильно сказать?

Сосед быстро оглянулся и пояснил шепотом:

– Незнакомым о причине ареста не говорят. Но, чтобы своих отыскать…

Умолк, провожая взглядом лениво бредущего охранника.

– …Отвечают так. Уголовники – ни за что или что «безвинно» страдает. Коммунисты – что курил в кинотеатре. Не твой случай?

Лонжа виновато улыбнулся.

– Вижу… Если Черный фронт, то «поругался с шуцманом». У бродяг и бездомных – свой ответ, и у тех, с мужчинами которые, свой. Но этого, уж извини, не знаю, неинтересно. Значит, «черный»? За Отто Штрассера?

– Эмигрант. Вернулся – и оказался «черным».

Сосед вновь кивнул, поглядел внимательно, словно запоминая. Замолчал. Словарь пополнился, но поговорить толком не удалось. Курящим в кинотеатре не о чем беседовать с теми, кто ругается с полицией…

Легкий толчок, свисток паровоза… Поехали.

– Ма-а-алчать! – рявкнул вновь появившийся в проходе «черный» охранник – вероятно от великой скуки. А может, и проигрался: в тамбуре уже не первый час лупили картами по откидному столику. Лонжа внезапно подумал, что убить крикуна не составит труда. Нападения эсэсман не ждет, пистолет в кобуре, дубинкой же можно воспользоваться и самому. Пока остальные добегут, пока выхватят оружие и нашпигуют пулями, этому голосистому полный капут придет. И не надо будет ехать ни в какой «кацет»! Зато возьмут в Валгаллу, все-таки с оружием в руках, хоть это и трофейная дубинка.

А всем прочим урок будет. Пусть увидят, что люди остаются людьми, а не баранами на бойне. Кто-то должен стать первым.

Значит, не зря!

Лонжа закрыл глаза, резко выдохнул. Нельзя, нельзя! Путь в Валгаллу, на янтарный пирс, в зал с золотыми щитами, для него пока закрыт. Умирать запрещено, приказано выжить…

Стучали колеса на стыках, из щелей несло угольной гарью, сосед слева по-прежнему что-то бормотал. Поезд ехал из одной дурной бесконечности в другую, такую же дурную, и само Время, устав бродить по кругу, прервало свой вечный ход. Лишь сердце по-прежнему билось, отсчитывая отрывавшиеся от жизни секунды: – Тик-так, тик-так, тик-так…

– Никодим! – неслышно поманил его женский голос, – Никодим!..

Упрямый Лонжа сделал вид, что зовут совсем не его. Усмехнулся – и так же неслышно завел свое:

Печалям – ни дня,

Да сгинет забота!

Чертям пусть меня

Поджарить охота.

Не надо бояться

Шутить и смеяться,

Подумаешь, Ад:

Нет мыслям преград!

* * *

Цирк был и оставался первой, незабытой и горькой любовью двух вчерашних мальчишек. Все бы сложилось проще, если бы в то далекое лето поднятые по тревоге родители забрали будущих Короля и Шута из веселой бродячей труппы Ринголи, выдернув с грядки, не дав прорасти и зацепиться корнями. Больно, обидно – и памятно, словно увиденное среди серой реальности случайное окошко в иной, яркий и сказочный мир. Сладость несбывшегося… Но кто-то из отцов, то ли наследный принц, то ли преуспевающий бизнесмен-торговец, вспомнил опыт предков, интриговавших у трона. Поступили зло и мудро – прислали адвоката. Бумага на бланке, короткий и ясный текст: работа во время каникул разрешается под полную ответственность имярек, однако с обязательством непременно вернуться в школу к началу нового учебного года. В противном случае в дело вступит закон со всеми вытекающими, вплоть до помещения в исправительное заведение.

Мальчишки подумали и подписали – не из страха перед «заведением», а из разумного желания закончить учебу. И попали в ловушку – цирковым нельзя стать за время коротких гастролей. Цирк, как и трон, выбирают на всю жизнь.

Через год, когда вновь настало лето, Король и Шут опять устроились в труппу Ринголи. Их приняли охотно – и вручили по метле. Как выяснилось, мести арену – тоже искусство. Мальчишки сцепили зубы – и согласились. Вскоре один снова работал в конюшне, второй, сделав шажок в карьере, стал помощником администратора, но стало ясно – дальше ходу нет. Второе лето подошло к концу – и сказка кончилась. Навсегда.

– Может, и к лучшему, – философски заметил повзрослевший Король. Парню уже объяснили, что клоуном ему не стать, и в самом удачном варианте быть ему униформистом, рабочим на арене. И то едва ли – ростом не вышел. Зато звали в администраторы, однако советовали для начала закончить школу. А ко всему – первая безнадежная любовь к красавице-акробатке, которая ходила по проволоке, махала белою рукой – и поначалу не удостаивала Короля даже случайным взглядом. Потом внезапно снизошла – и столь же молниеносно бросила, предпочтя ему силового акробата.

Шут же потерпел настоящий творческий крах. Начитавшись за месяцы учебы книг, он решил во второе лето переломить судьбу – подготовить конный номер. Удалось сдружиться с цирковым красавцем-конем с гордой кличкой Цезарь и даже начать потихоньку тренироваться – пока старшие коллеги не объяснили, что к чему.

– «Мазеппа», – начал свой рассказ Шут после того, как немного отмяк. – Нет, не гетман Иоганн Мазепа, который с царем Петром воевал, а именно так, через два «п». Трюк для жокея – привязывают к спине лошади, пускают по кругу, ну, а дальше – страшные муки и счастливое спасение. Точно как у Байрона, из его поэмы все это и взяли. Собственно, ничего особенного – езда в положении лежа на спине без поддержки руками, потом – вертушка… Сейчас – обычный элемент джигитовки. Но сделать можно очень красиво!

– Так возьми – и сделай! – удивился Король, но друг лишь горько вздохнул.

– Сделали еще сто лет назад, в цирке Франкони, во Франции. Но это не страшно, наш провинциальный зритель про Франкони не знает. Беда в том, что сейчас «мазеппа» – женский номер. В Штатах его впервые поставила Ада Айзекс, а потом пошло по всему миру. Если в афише «мазеппа», то все ждут красавицы в трико телесного цвета. Или без трико – если требуется поднять сборы. Только ты не смейся…

Король конечно же смеяться не стал, но, кое-что повидав за это лето, рассудил, что и у его друга есть некий шанс, особенно в глазах дам, которым за тридцать. Мысли спрятал подальше и выдал королевское резюме:

– Значит, судьба. Опоздали мы с тобой!

– На сто лет, – уточнил Шут. – Были бы мы собственными прапрадедушками!

Король, обладавший живым воображением, оценил сказанное.

Мудрые родители победили. Шут отправился в колледж, а затем в университет – учиться на экономиста, Короля же поджидал сюрприз. Вместо ненавистного юридического, отец послал его в Европу, в одну из тихих скандинавских стран. Тамошний монарх давно уже толком не правил, поручив дела парламенту, однако его влияния хватило, чтобы устроить родственника-эмигранта в военное училище.

На свою первую войну друзья отправились вместе. Вначале советниками, а потом довелось и пострелять.

Готовясь к поездке на родину предков, в Фатерлянд, Лонжа сшил свою легенду из трех судеб: собственной, друга и незадачливого акробата Пауля Рихтера. На допросах держался твердо – разоблачить его мог только служивший в настоящем цирке, знающий, как пахнет свежая стружка на арене. Пока везло, но тот, кто не стал танцевать белый танец, понимал – любое везение кончается. Строптивого эмигранта обязательно проверят. Найдут нужного человечка, а тот, не мудрствуя лукаво, подойдет и спросит:

– Цирковой?

6

Такси остановилось чуть в стороне от подъезда, но Мод не спешила выходить. Расплатившись и велев таксисту немного обождать, девушка сперва осмотрелась, затем, достав из сумочки блокнот, сверила номера припаркованных у тротуара автомобилей и лишь потом открыла дверцу.

…Дом самый обычный, четырехэтажка начала века, подъезд третий, старые каштаны под окнами, разбитый тротуар. Клиньянкур, северные задворки Парижа. Этот, давно не знавший ремонта особняк в желтой осыпавшейся краске – еще не из худших.

Ровно одиннадцать. Моряки, как правило, пунктуальны, а вот их потомки…

…Пунктуальны не в меньшей степени. Мсье Ростислав именно в этот миг появился на невысоком бетонном крыльце. Увидел, махнул рукой…

Встретились как раз посередине короткой дорожки – от подъезда к тротуару.

– Здравствуйте, мадемуазель Шапталь, – парень улыбался, но несколько растерянно. – Знаете, я даже цветы думал купить ради конспирации.

Вовремя укусив себя за язык (ради конспирации – не надо!), Мод кивнула на дверь подъезда.

– Поднимемся? У вас там найдется пустой лестничный пролет?

И сама взяла адмиральского сына под руку.

Цветы никого не обманут – в узких кругах эксперт Шапталь хорошо известна. А сейчас вокруг них даже не круг – кольцо.

* * *

Эдуарду Васильевичу Толлю было двадцать девять лет, когда он увидел Землю Санникова. Случилось это в августе 1886 года в ясную погоду с северо-западных утесов острова Котельного. Толль смотрел на северо-восток. Там, в нескольких десятках верст, лежал хорошо различимый обрывистый берег со столбообразными горами. Именно эту землю описал в давние годы сибирский промышленник Яков Санников. С тех пор она, так и неоткрытая, стала пунктирной линией на карте, неопределенностью непознанного мира.

Эдуард Толль решил покончить с пунктиром, упорядочив мир.

В июне 1900 года, под занавес века, от пристани на Неве отчалила шхуна «Заря». Толль шел к Земле Санникова. А в начале декабря года от Рождества Христова 1902-го лейтенант Колчак, гидролог экспедиции, доложил Академии наук о неудаче. Пунктир оказался сильнее человеческой воли. «Заря» была брошена. Эдуард Толль исчез, уйдя с несколькими спутниками на остров Беннет, откуда рассчитывал добраться до виденного им когда-то обрывистого берега.

В августе 1903 года упрямый Колчак прорвался сквозь льды к острову Беннет, однако ни Толля, ни его спутников не нашел. А на северо-востоке, там, где должна была быть земля, клубился густой туман Великой Сибирской полыньи.

* * *

– Узнаете, мсье Ростислав?

Одна из фотографий, но не вся – малый фрагмент, заботливо вытянутый увеличителем. Без сепии – лишь черное с белым.

– Но об этом позже, сначала о главном. Вы не ошиблись, за вами действительно следят. Я попросила моих друзей проверить и… Увы! Одна из машин у подъезда, желтый «пежо». Если хотите, могу сообщить номер.

Не шепотом – но вполголоса. Лестничная площадка между вторым и третьим этажами пуста, как и пролеты, ведущие вверх и вниз, но мало ли какие уши растут из прочно запертых квартирных дверей?

– Можно их вычислить и прижать, но это ничего не даст. Скорее всего, обычное частное сыскное агентство. Заказчика не назовут, и он придумает что-нибудь похитрее.

– Понимаю, – негромко проговорил Колчак.

Лицо парня изменилось, став похожим на фотографию из «Большого словаря Ларусс». Теперь ему определенно пошел бы белый адмиральский мундир.

– Понимаю, что втравил вас в историю, мадемуазель Шапталь. Вы же искусствовед, такие дела – не ваш профиль…

Мод вспомнила свой профиль, неоднократно рисованный (подбородок! нос!), но виду не показала. Симпатичному русскому парню ее проблемы ни к чему – равно как и то, чем зарабатывает свой хлеб скромный искусствовед Шапталь.

– Теперь о фотографии. Узнали?

Неровный картонный квадратик перешел из рук в руки. Молодой человек пожал плечами.

– Это со снимка, где барон Толль и Бруснев вдвоем, без Зееберга. Слева проводник, вероятно Николай Протодьяконов, а справа этот господин. Лицо вполоборота, сразу не узнать. И потом не узнать, это европеец, причем не из экспедиции Толля.

– В плаще, – кивнула Мод, – самом обычном, на пуговицах. И в английском кепи-двухкозырке, как у Шерлока Холмса, если иллюстрациям верить. А это, между прочим, Крайний Север. Теперь понимаете, мсье Ростислав, почему вами заинтересовались?

Колчак ответил не сразу. Прищелкнул тонкими пальцами, усмехнулся.

– Если применить дедуктивный метод, то самое простое – самое верное. Это снято на зимовье Бруснева до похода на остров Беннет. Там были разные люди, в том числе политические ссыльные, как и сам Михаил Иванович. Почему бы этому неизвестному не надеть плащ, если мороза нет? Но дата на кресте… И гора.

Про гору Мод уже успела прочесть – кроме фотографий, гость оставил ей отрывки из мемуаров Бруснева, переведенные на французский. История выходила и вправду занятной, хоть роман пиши. Колчак-старший, тогда еще лейтенант, в поисках пропавшей партии Толля прибыл на остров Беннет и барона Толля там не нашел. А через несколько дней, не застав Колчака, на острове высадился Бруснев… и заметил на северо-востоке землю. Поспешив туда, пристал к каменистому берегу, увидел большую гору с зубьями-скалами, которую принял за вулкан. Все это описал – но ни словом не помянул ни пропавшего Толля, ни его спутников, ни, само собой, незнакомца в кепи-двухкозырке.

– Почти наверняка, мсье Ростислав, за вами следят из-за этого снимка. Он – единственное доказательство того, что Бруснев пишет в своих мемуарах правду. Ничего иного у нас нет. Сейчас Земли Санникова уже не существует, это увидели русские летчики. А рукопись Бруснева – всего лишь слова, фантастический роман. Мой вам совет – заявите в полицию, скажите, что за вами следят большевики. Ваш отец не только Верховный Правитель, но и кавалер офицерского креста Ордена Почетного легиона.

– Заявлю, – согласился мсье Ростислав. – Ради себя самого не стал бы, но я живу с мамой.

– Фотографии спрячьте – не дома и не в банковском сейфе, а, допустим, у вашего знакомого адмирала. И не соглашайтесь ни на какие встречи без ведома полиции. А я займусь вашим делом дальше.

– Разберусь, не волнуйтесь! – Колчак дернул острым подбородком. – Но вы, мадемуазель Шапталь, тоже в опасности!

Девушка лишь поморщилась.

– Я не съедобная. И поверьте, встреча, на которую я сейчас поеду, беспокоит меня куда больше.

Подумала – и поняла, что сказала чистую правду.

* * *

Можно ссориться с родителями, не соглашаться с учителем и коллегами, бросить вызов слишком быстро идущему вперед Прогрессу. Все не правы, я права! Ничего не поделать лишь с мельницами Судьбы. Жернова вертятся хоть и неспешно, однако неостановимо, а решетчатые крылья упираются острыми стрелками точно в небосвод[11]. Весна, лето, осень, зима – и снова весна. Звенит первая капель, звенят ключи в сумочке, просыпается уснувшее сердце, и кровь, отравленная и прÓклятая дедова кровь, наследство Поля Верлена, начинает биться в висках.

В графе «личная жизнь» давно уже красуется черта шириною в речку Сену, если смотреть с моста Аустерлиц. Сама и провела, когда поняла, что некоторые вещи во Вселенной существуют лишь в единственном экземпляре – как картины Энгра. И новый поворот мельничных крыльев все равно будет иным. Прежний – не повторится.

Сердце спало, и дедова кровь не бунтовала. Но жернова мельниц вертелись безостановочно, острые крылья упирались в небосвод, чтобы однажды холодным мартом сойтись воедино вопреки всем законам механики. И зазвенела капель, и зазвенели ключи в сумочке…

Мод Шапталь поглядела на белую с позолотой дверь, затем на циферблат наручных часов. Стрелки – крылья мельниц – не позволяли ждать. Выдохнула…

«Не радость, нет, – покой души бесстрастен»[12].

Постучала.

«Гранд-отель», что на Рю Скриб, самая сердцевина игрушки-«фукурумы». Номера «люкс» – королевство в королевстве, загадочное и недоступное. Пускают не всех, она – редкое исключение.

– Заходите, мадемуазель Шапталь. И – здравствуйте!

Он в дверях. Не в смокинге, как в день, когда они впервые встретились, – в обычном светлом костюме. Без галстука, ворот белой рубашки расстегнут, густые волосы так и просят гребешка.

…Аккуратно выбрит, воротничок чист, как дыхание младенца, из нагрудного кармана, нарушением всех традиций, выглядывает чья-то визитная карточка.

Стиль… Мод с детства не слишком любила это слово, но куда деваться, если вот он, стиль, прямо в дверном проеме? А напротив него – не слишком юная швабра в темном пиджаке и светло-серой юбке.

…Подбородок. Пятно на щеке. И на животе. Нос! А еще храпит ночами.

– Здравствуйте, шеф!

Так пошло с первого дня знакомства, просто «шеф». И – пиджак без галстука, почти по-домашнему. Высший градус доверия… Этот человек имел в запасе целый фейерверк улыбок (куда там красавчику Кампо!), но наедине с помощницей обходился самой простой, тоже домашней, очень похожей на настоящую.

Ей доверяли, и от этого становилось еще больнее. Стук капели оборачивался горным обвалом, ключи в сумочке раскалялись добела, сжигая пальцы…

– Ну, как успехи? Готовы к автопробегу? Проходите, садитесь – и рассказывайте!

Париж – тоже игрушка-«фукурума», внутри Парижа-мира – множество миров. Мир выставок, салонов, вернисажей не так и мал (столица искусств!), но и не столь необозрим, все серьезные фигуры – на виду. А уж кураторы выставок, настоящих, в залах и галереях, овеянных мировой славой – своего рода каста.

Брахманы!

Он вошел в эту касту легко, с первой попытки. Коллекционер, завсегдатай аукционов, ценитель и знаток. Денег несчитано, нужных знакомств немерено. А еще улыбки, хоть альбом издавай. Брахманы не слишком охотно, но потеснились. В конце концов, выставка намечалась не слишком обычная, с немалой долей риска.

Шеф риска не боялся.

Эксперт Мод Шапталь познакомилась с ним случайно, на большой выставке в Лувре, куда пришла не по зову души, а по служебной надобности. С тех пор следила издали, слушая, как в висках бьется кровь, как звенят ключи в сумочке. Ближе не подходила, пока этой зимой не заговорили о выставке «Искусство Свободной Франции». Тогда собралась с силами, сцепила зубы…

… Годами под сорок, загорелый, острые складки у губ, еле заметные морщины на лбу, острый взгляд темных внимательных глаз. Такого не изваять из камня, разве что взять квебрахо, чудо-дерево из боливийской сельвы.

Однажды, зимним вечером, она даже разметила холст для портрета. Потом, испугавшись, сняла с подрамника, спрятала подальше.

– Мы готовы, шеф. Вынуждена констатировать, что ваши кандидатуры очень удачны. И «Вспышка» понравилась. Признаю честно: вы в очередной раз оказались правы. Какие будут указания, шеф?

– Не указание – просьба. Больше доверия, мадемуазель Шапталь! И себе самой и, если это возможно, мне. Хороших людей искать интереснее, чем хорошие картины. У меня, к счастью, немалый опыт… И, как я и обещал, немного о политике. Наша выставка – не просто попытка поддержать немецких коллег. Это знак для Гитлера и его банды. Свободная Франция не собирается терпеть мерзости, которые творятся в Рейхе. Наши картины – авангард, легкая кавалерия, следом вступят в бой кирасиры. Начать атаку доверено именно нам. Вам, мадемуазель Шапталь! Согласны?

Стучала кровь в висках, неслышно перезванивались ключи в сумочке, пылился свернутый холст в углу заброшенной студии. Крылья мельниц застыли посреди вечного циферблата – неба.

Больше доверия, шеф? Еще бы немного, и поддалась. Не-е-ет!..

– Согласна!

7

На этот раз он был рад дождю, мелкому, тщательно просеянному сквозь небесное сито, почти незаметному, если время от времени не притрагиваться к волосам. Парко и душно, но это лучше, чем горячее майское солнце. Почти сутки в железном, зашитом со всех сторон ящике-вагоне, вымотали до самого донышка. А ведь все только-только начинается. Еще один шаг…

Двор именовался здесь очень торжественно – «плац», хотя походил именно на двор где-нибудь на большом ранчо в Южной Калифорнии. Неровный квадрат, с трех сторон приземистые кирпичные бараки, с четвертой дощатый – высокий забор. Но здесь не ранчо, поверх забора – колючая проволока в три ряда, а вокруг не бравые ковбои, а все те же «черные» СС.

На крыше одного из бараков – высокая решетчатая антенна, на стене другого – аляповатый красный крест, издали похожий на кляксу. Приехавших выстроили рядами посреди плаца, рядом стала охрана, а больше никого. Время от времени из-за бараков доносился негромкий собачий лай.

Губертсгоф…

Стояли больше трех часов. Дважды тяжелые железные ворота открывались, впуская пополнение. Их тоже строили в ряды, подравнивали, и начиналось уже привычное.

– Ко-мму-ни-сты есть?

Интересовался старший – огромного роста здоровяк с четырьмя квадратиками в петлице. Перед поездкой Лонжа честно пытался выучить всех этих «штурм» и «роттен», но сейчас смог вспомнить с немалым трудом. Штурмбаннфюрер, командир батальона – «штурмбанна», четыре «штурме», считай, армейских роты.

– Повторяю! Коммунисты есть? Поднять руки!

Руки поднимали, хоть и не слишком охотно. Не спрячешься, личное дело каждого – уже в канцелярии.

– Шаг вперед, сволочи! Живее, живее! А теперь слушай команду. Лечь! Встать! Лечь! Встать!..

А под ногами грязь, словно стадо быков топталось.

– Лечь! Встать! Лечь! Встать!.. Этого!..

Этого – самого слабого, первого, кто не смог встать, брали в оборот. «Пластыри» от всей арийской души – и ползком вокруг двора. Двоих так и оставили лежать в грязи.

– Scheissdreck![13] – брезгливо резюмировал каждый раз штурм- баннфюрер. – Будем унифицировать до белых костей, так ребята?

Скучающие эсэсманы откликались веселым гоготом.

Словарь продолжал пополняться. И не только словарь. О «кацетах» Лонжа немало читал еще в Штатах. Писали разное, статьи в немецких газетах и рассказы чудом вырвавшихся на свободу эмигрантов разнились, как Небо и Ад. Это нисколько не удивляло, однако не совпадали детали. На «официальных» фотографиях из Дахау (по случаю проведения осенней Баварской ярмарки) заключенные были в цивильном, эмигранты упоминали полосатые робы и деревянные башмаки. Здесь ничего «полосатого» не обнаружилось, часть прибывших была в своем, в чем взяли, другие же носили серую униформу с большими белыми крестами на спине. На головах – нечто странное, напоминающее бескозырки, – и тоже серое. На груди, ближе к сердцу, маленький белый четырехугольник, под ним – цветное пятнышко, что именно, издали не разберешь. Спросить не у кого: рядом с Лонжей стояли такие же, как он, новички, а заодно и охранник, скучающий, а потому очень бдительный.

– Внимание! Внимание!.. Смир-р-рно! Смирно, говорю, schweinehunden!..

Строй колыхнулся… Замер.

– Дисциплина, порядок, чистота! За всякое нарушение – экзекуция! Приказы начальства выполнять незамедлительно и точно, иначе будете на завтрак мое дерьмо жрать! Сейчас – регистрация. Строение номер три, большой белый номер на стене. Первая десятка в отдел личного состава… Бего-о-ом!..

* * *

Эсэсовцам в отделе личного состава было тоже скучно. В кабинет не вводили, а вбрасывали, прикладывая для ускорения двойной «пластырь», с размаху, от всей души. Не смеялись, напротив, морщились. Рутина…

– Па-а-ашел!

Очередь, растянувшаяся по всему коридору, двигалась медленно. Лонжа стоял в самом хвосте, честно пытаясь отыскать в происходящем хоть что-то хорошее. Не получалось, как ни старался. Тюремный ад позади, но чем лучше этот? Если и выпустят, то очень не скоро, все задуманное – коту под хвост. Одно успокаивало – в такой толпе легко затеряться. О подозрительном эмигранте скоро забудут.

– Рихтер? Пауль Рихтер?

Сердце-часы замерло, а потом забилось быстро-быстро, словно боясь не успеть.

– Так точно!

…Эсэсман, здоровенный, в плечах сам себя шире, в петлицах… Да какая разница, что в петлицах?

– А ну пойдем!

В плечо словно железные клещи впились. Протащил коридором, открыл дверь в пустой кабинет, угостил кулаком в спину.

– Заходи!

Дверь закрыл, грузно уселся на стул, поглядел исподлобья.

…Лицо – топором рубили, но глаза неожиданно умные. Хитрые.

– Цирковой?

Глава 3

Губертсгоф

Две с половиной марки в день. – Отъезд. – Саксонский Медведь. – Бретёр. – Носилки с кирпичами. – Люди в черном. – Карел Домучик

1

Шут черкнул карандашом, проводя черту, отложил блокнот в сторону и подвел итог:

– Две с половиной марки в день, если брать по нижнему пределу. Не понял, куманёк? Чистый доход от каждого заключенного на сегодняшний день. Естественно, речь идет о концлагерях, в тюрьмах – сплошные минусы. Поэтому с нынешнего года уголовников тоже стали отправлять за проволоку. Вот тебе и фундамент экономики – самоокупаемость, занятость, стабильность. Остается подсчитать, сколько требуется заключенных для существования Рейха в условиях полной автаркии – если кредиты отрежут, к примеру. Подозреваю, не слишком много, учитывая вновь присоединенные территории. Там наци не слишком церемонятся. По сути, мы имеем процветающее акционерное общество, основанное Толстым Германом, а ныне возглавляемое Генрихом Луитпольдом Гиммлером.

– Экономика людоедов, – отрезал Король. – Поэтому и ждать нельзя.

Все уже решено, куплены билеты в Европу, оформлены документы, настоящие и не очень. Один едет чуть раньше, второй – позже. Еще не прощание, но уже на пороге.

Каждый волнуется, но старается не подать виду. Король молчалив, Шут, напротив, разговорчив.

– Называй, куманёк, как пожелаешь, но концлагеря – и есть наш XX век, его символ, если хочешь квинтэссенция – как аутодафе в эпоху барокко. Арт-деко в чистом виде, доведенное до крайних пределов, причем на основе полной самоокупаемости. А заодно воплощенная утопия: от каждого по способностям, каждому – по труду. И не кивай на наши Штаты, «трудовые лагеря» мистера Рузвельта не многим гуманнее. Просто в каждой стране – свой национальный колорит. В Рейхе он – национал-социалистический. Я с тобой согласен, ждать нельзя, новый век наступает, причем местами – прямиком на горло. А против него – только одиночки, вроде нас с тобой.

Король кивнул, соглашаясь:

– Одиночки, ты прав.

Tvoe odinochestvo veku pod stat’.

Ogljanesh’sja – a vokrug vragi;

Ruki protjanesh’ – i net druzej;

No esli on skazhet: «Solgi», – solgi.

No esli on skazhet: «Ubej», – ubej[14].

– Русский максимализм, – Шут поморщился. – Насколько я помню, эти слова произносит сам герр Дзержинский? Вот еще вариант прогресса, с азиатскими клыками и в шапке-ушанке, однако тоже весьма эффективный. Но что взамен? Традиция? Трон, на троне – ты, помазанник божий при скипетре и державе, рядом я с бубенчиком. Засмеют! А то и хуже, примут за карточную колоду и станут играть нами в покер. В конце концов есть американская демократия: жевательная резинка, ковбойские сапоги, выборы раз в четыре года – и по адвокату на каждую взрослую душу. Многим нравится.

Друзья спорили об этом не в первый и не в десятый раз. И каждый оставался при своем.

* * *

– Штаты просто отстали от Европы на полвека, а сейчас успешно нагоняют. Впрочем, «большую дубинку» придумал еще Тедди Рузвельт. Чем Панама не Судеты? А его однофамилец, кажется, замахнулся на всю Европу. Монархия – не идеал, но хоть какая-то гарантия порядка и стабильности без террора. Это еще не ушло, в это верят и хотят вернуть. Не только отставные генералы, за монархию вся та часть Вермахта, что не прошла через гитлерюгенд и штурмовые отряды. Аристократия – их даже уговаривать не придется. Крестьянство! При кайзере не было карточек на силос и обязательной сдачи продуктов. Жители маленьких городов, горных деревушек – те, кому прогресс не по душе. Университетская профессура…

– Ну, куманёк, эти, конечно, силища… Ты забыл назвать финансистов, банкирам тоже не по душе ни демократия, ни Бесноватый. Но законная династия – Гогенцоллерны, а они сидят тихо. И даже сотрудничают, принц Август-Вильгельм вступил в НСДАП. Конечно, кроме Пруссии в Рейхе есть и другие королевства. Но если ты в завтрашней «Нью-Йорк Таймс» напечатаешь заметку, что принимаешь престол, кто заметит? А если и заметит – что подумает? Даже на розыгрыш не тянет.

– Поэтому доску из-под фигур надо вырывать одним рывком.

– «Мальбрук в поход поехал, миронтон, миронтон, миронтон!». Помнишь, что было дальше?

– А дальше Джон Черчилль, первый герцог Мальборо, разбил этих певунов при Мальплаке.

2

Жорж Бонис взглянул, прищурившись, провел ладонью по усам.

– Ей-ей, брякнется. Носом. Франк ставлю.

Мод всматриваться не стала. И так все ясно.

– Поддерживаю. Брякнется, причем в ближайшую лужу. Надо ведро воды набрать – окатим, прежде чем сажать в кемпер.

Красавчик Арман Кампо опаздывал. Делал он это с невероятным изяществом, ловко маневрируя между лужами, при этом стараясь идти на носках, дабы не замарать черные модельные туфли. Может, и вышло бы, но в каждой руке черноволосый волок по чемодану, совершая рисковые пируэты над самой землей. Девушка и усач наблюдали за балетом, стоя у теплого бока скучающей «Вспышки». Мотор прогрет, вещи уложены, заперты двери гаража. Двадцать минут двенадцатого, старт же был намечен ровно в одиннадцать.

– Иду! Иду! Я уже бегу!..

– Нет, – рассудила Мод, – мокрый он нам не нужен.

И шагнула вперед, чтобы перехватить один из чемоданов на самом краю лужи, той самой, ближайшей. Второй рукой девушка придержала красавчика за плечо, развернула, поглядела в глаза.

– Работал я, работал! – моргнул тот и дернул носом.

– Не руками, как я понимаю?

Хотела забрать и второй чемодан, но черноволосый не дался. Так и добрались до выезда из гаража. Жорж Бонис многозначительно прокашлялся.

– Не надо намекать! – Кампо гордо выпрямился, тряхнув темными кудрями. – Виноват, но прошу учесть мою тонкую нервную организацию. Я, между прочим, почти всю ночь не спал, готовился. Маршрут прорабатывал.

Мод лишь головой покачала. Работяга нашелся, ночь не спал! А между тем, самое время ехать. Погода словно на заказ: еще утром над городом плыли тяжелые серые тучи, грозясь очередным дождем, но теперь развиднелось, в небе – золото и синева, легкий южный ветер шумит в зеленых кронах…

Что-то толкнуло в плечо, еле заметно, мимолетным дуновением.

Вновь солнце юное Париж встречает, –

К нему, больной, нахмуренный от мук,

Безмерные объятья простирает

Он с алых кровель тысячами рук[15].

Знакомый, хоть и никогда не слышанный голос – хриплый, грубый, манящий. Голос старого, познавшего мир и всё, что есть в мире, колдуна.

Уж целый год душа цветет весною,

И, зеленея, нежный флореаль

Мою мечту обвил иной мечтою,

Как будто пламя в пламенный вуаль.

Венчает небо тишью голубою

Мою смеющуюся там любовь.

Весна мила, обласкан я судьбою,

И оживают все надежды вновь.

Колдовские губы шептали над самым ухом, слова сладким ядом заполняли душу. Весна, надежда, любовь, смерть…

«Уйди, дед. Мы не одной крови!» – неслышно сказала она призраку и, прогоняя словом слово, проговорила вслух:

– Чемоданы – в кемпер. Арман – туда же, можешь пока поспать. Жорж, чего мы стоим? Пора! Пора!..

– Мод, но я хочу в машину! Можно мне на заднее сиденье?[16]

Девушка лишь рукой махнула. Садись где хочешь, только не мешай. Пора!

Пора! Хлопнули дверцы – раз, другой, третий, нетерпеливо зарычал мотор. «Вспышка», дрогнув, тронулась с места.

Поль Верлен, мертвый и прóклятый, не мешал и не спорил. Отошел в сторону, помахав вслед истлевшей шляпой и лишь потом шевельнул призрачными губами:

– Нет, внучка, мы с тобой одной крови!

* * *

Мод Шапталь тоже прорабатывала маршрут. Не ночью, понятно, – вечером, перед сном. Она и так его помнила, неоднократно обсуждала с шефом, а совсем недавно с усатым Жоржем Бонисом. Но в шесть пополудни, как раз когда вернулась в свою квартиру о трех вагонах, ее прямо на лестничной площадке догнал мальчишка-посыльный. Бланк, подпись и письмо в маленьком изящном конверте без адреса и почтовой марки.

О всяком успела подумать, прежде чем вскрыть конверт, но только не о шефе. А написал именно он – всего три строчки, если без обращения и подписи. Прочитала раз, другой, положила письмо на столик в прихожей.

Маршрут менялся, пусть и не слишком серьезно – по одному из адресов велено не заезжать. Ни точной причины, ни даже «в связи с новыми обстоятельствами». Не заезжать – и точка.

Ей бы удивиться, но эксперт Шапталь удивляться не спешила. Заварив кофе, достала из чемодана нужную папку, расстелила карту на столе. Все посмотрела, провела по карте карандашом. И только тогда удивилась.

…Маленькая деревня – и дом на краю. В нем много лет назад поселились старый моряк с женой. Там и кончили свои дни. От моряка остались рисунки и картины. Наследники предложили всё это местному музею, но там даже слушать не стали. А потом кто-то прочитал в газете про грядущую выставку.

Репродукций не прислали, но в письмо было вложено два рисунка, варварски помятые и сложенные вчетверо. Наследники моряка не слишком ценили его талант. А вот эксперт Шапталь оценила. Рисунки реанимировала, как могла, уложила в особую папку – и поставила рядом с кружком на маршрутной карте только ей и понятный значок. И вот теперь «не заезжать»?

Почему?

Рисунки без подписей – или, что вернее, постарались чьи-то ножницы. На первом – портрет старика, резкие точные линии, строгое лицо, лишь на губах, маленьким завитком, еле заметная усмешка. Девушке подумалось, что таким и мог быть старый моряк. А что рисовать моряку? Море, берег с пальмами, парусники-красавцы или трудяги-пароходы с дымком над трубами…

Однако на втором рисунке были самолеты, незнакомые, остроклювые, похожие на хищных птиц. Звено – впереди один, два сзади, на головном – еле различимый символ. Легкий контур облаков – и маленький крестик у машины, что слева.

Эксперт Шапталь поставила на нужной странице своей записной книжки вопросительный знак. Рисунок показала знакомому летчику, тот вздернул бровями:

– Никогда не видел, но… Такие не полетят. Геометрия странная… И… Он же моторы забыл нарисовать! Может быть, планеры?

«Может быть, планеры» тоже в альбоме. Мод пересмотрела рисунки, перечитала письмо. Версии выстраивались в стройный шумный ряд. Наследники могли отказаться – или запросить несусветную сумму, наследство моряка уже в Париже, по почте отправили…

Но в письме причина не названа! Шеф словно намекает.

«Больше доверия, мадемуазель Шапталь! И себе самой и, если это возможно, мне».

Мод закрыла папку, положила на место, спрятала блокнот в сумочку. Сонно звякнули потревоженные ключи, но кровь в висках не отозвалась, сердце билось спокойно и ровно.

Доверять вам, шеф? Разве что в День святого Глянгляна. Или когда у кур зубы вырастут![17]

Пометку на карте оставила как есть, а в шумный строй версий впихнула еще одну, хоть и не слишком вероятную. Что могло случиться за неполную неделю между утверждением маршрута и письмецом в изящном конверте?

У шефа – неизвестно. В славном городе Париже много чего, но все не в тему. В мире? Газеты сообщают о массовых арестах в большевистской Москве, о волнениях в румынской Трансильвании… А у нее самой? Мод занималась лишь выставкой, все прочие дела завершены или отложены. Новые знакомства? Усатый Жорж Бонис, анархист-гитарист и…

…Ростислав Колчак.

* * *

На заднем сиденье завозились, ойкнули, вздохнули тяжко.

– Уже приехали?

Над спинкой сиденья воздвиглось нечто сонное, с изрядно помятой прической. Мотнуло головой.

– А-а-а… Нет еще?

Сидящий за рулем Жорж Бонис лишь усмехнулся в усы. Мод, прикрывшись ладонью от яркого полуденного солнца, поглядела вперед, на забитое машинами шоссе.

– Выехали. Кто-то из нас, кажется, изучал маршрут?

Арман Кампо уснул почти сразу после старта, удобно пристроившись на мягком кожаном сиденье. Девушка даже успела позавидовать. Крепкие нервы у красавчика – или в самом деле наработался за ночь. Не руками, понятно.

– Маршрут? – Черноволосый сонно моргнул. – Э-э-э-э… Шоссе 50, первая остановка в Шартре, там обед. Кстати, не очень советовал бы, ни одного приличного ресторана.

Упал на сиденье, принялся тереть ладонями глаза.

– Из Парижа долго выбирались, – разомкнул уста Бонис. – Габариты у нас нестандартные, а улицы забиты. Говорил же, на рассвете надо было выезжать.

Предложение, в целом здравое, не поддержала сама Мод. Если на рассвете, значит, просыпаться придется среди ночи. Предложила стартовать в девять, но черноволосый запротестовал, заявив, что ранние подъемы вредны для нервной системы… Усач лишь пожал широкими плечами. Его дело – баранку крутить.

Сзади все затихло, и девушка решила, что красавчик Арман опять отдался Морфею. Ошиблась. Встрепанная голова возникла вновь.

– Мод, а можно в Шартре я на почту зайду?

Девушка если и удивилась, то не слишком.

– Можно. Если хочешь, могу сама телеграмму составить. «Проезжая город Шартр, моя душа полна только тобой. Точка».

Голова исчезла, но через несколько секунд сзади послышалось неуверенное:

– Мод! Помнишь, я говорил тебе насчет изменений в маршруте? Ма-а-а-аленьких, совсем малюсеньких…

Эксперт Шапталь негромко зарычала.

– Но, понимаешь, меня будут искать. Это важно!

Там – в стороне – ее сторонка,

Ведет тропинка до крыльца.

Не суждено, как видно, сбыться

Моим мечтам, пустым мечтам, –

Она спешит со мной проститься

И пропадает где-то там… –

негромко пропел Жорж Бонис, не отрывая взгляда от дороги. Сзади послышался тяжелый вздох.

– Если бы! Меня искать будут… мужчины.

– О-ля-ля-ля! – «Вспышка» дрогнула и слегка вильнула. Мод же еле заметно пожала плечами. Собственно говоря, почему бы и нет? Промолчала, зато не стерпел усач:

– А эти мужчины, Арман, молодые, старые? Сильно пристают?

Не дождавшись ответа, добавил решительно:

– Только уговор: я в этом не участвую.

– Жаль! – донеслось сзади. – Я, в общем-то, на вас рассчитывал.

Машина вновь вильнула, и Мод решила, что самое время вмешаться. «Вспышка» – особа габаритная, а шоссе, считай, переполнено. Не успела.

– Кажется, понял, – мрачно проговорил Арман Кампо. – А еще друзья! У меня, между прочим, драма! Может быть, даже трагедия. Из-за него!

– Жорж, не отвлекайтесь! – очень вовремя вмешалась эксперт Шапталь. Усач послушался и окаменел, слившись с рулевым колесом.

– Он… Он ужасный, страшный! Ни капли жалости!..

«Но ты его любишь», – так и рвалось с искусанного языка. Девушка постаралась тоже представить себя булыжником. Заодно подумалось о шефе. Хороший им подарочек подкинул!

– А у меня даже нет секундантов. Я думал, Жорж, вы согласитесь. Не просить же о таком Мод!

Бонис, пусть и каменный, громко сглотнул. «Вспышка», замедлив ход, свернула вправо и мягко причалила у придорожного кювета. Усач оторвал пальцы от баранки.

– Не знаю, как вы, а у меня перекур.

– У меня тоже, – согласилась эксперт Шапталь. – Выходим! Арман, это и тебя касается. И не прячься, все равно из машины вытащим.

Сама же вспомнила виденное у дверей бара в «Гранд-отеле». Роскошная дама при колье и прическе под Бэт Дэвис, платье от Мадлен Вионне, церемониальный поклон…

– А-а-а, – нерешительно донеслось с заднего сиденья.

– Бэ! – отрезала Мод и открыла дверцу.

3

Стойка униформиста. Для посторонних, которые не с арены, – почти такая же, как у черных «эсэсманов»: плечи вразлет, руки на бедрах, локти чуть назад, вверх подбородок. Но знающий увидит.

– Так точно! Цирковой.

Тот, кто стоял перед ним, увидел. Кажется, оценил, но в глазах – по-прежнему вопрос.

– «Униформа», значит? Сезонник?

Проговорил лениво, словно нехотя. Правая же ручища дрогнула, еле-еле заметно.

– С «униформы» и начинал, – как ни в чем не бывало улыбнулся Лонжа. – А вначале метлу дали.

Удар! Раскрытой правой ладонью – по левой щеке. Без размаха, короткой молнией…

– Ай-яй!

Лонжа ждал, потому и успел: сначала поймать ладонями чужую руку, словно пытаясь сдержать удар, затем – громкий хлопок, ладонь бьет в ладонь… И горестная гримаса, да такая, что увидишь – слезами изойдешь.

– За что, господин директор? Это не мы слону шампанского подлили, это все «пушкари»!

Эсэсман пожевал губами и наконец кивнул.

– Апач ловишь, одобряю. Но ты же не коверный?

На этот раз отвечалось легко, два полных летних сезона чему-то да научили.

– Так в «паузе» то и дело приходится, когда у коверного реприза. А то и сам шпрехшталмейстер угостит. А уж на «зелёнке» все стараются… герр начальник.

– Фридрих, – эсэсман протянул тяжелую ладонь. – Когда без свидетелей. А я, как ты можешь догадаться…

– Силовой акробат, – кивнул Лонжа. – Основание «пирамиды» – твое.

Эсэсман оскалил зубы, соглашаясь, но затем стер с лица улыбку.

– Был. И вроде бы и жалеть не о чем, но все равно – скучаю… Насчет «ты» не возражаю, только вокруг посматривай. Кстати, кому ты должен был привет передать?

Услыхав про Гроссштойсера, кивнул, почесал ногтями подбородок.

– В том, то и закавыка, парень. Сообщили про тебя, что, мол, из Штатов да еще цирковой. А у меня сразу уши дыбом. Почему из Штатов? Может, конечно, правда, а может и засланный, чтобы биографию проверить не смогли. Цирковой – иное дело, срисую сразу. Наших-то, из Фатерланда, почти всех знаю, а про остальных и спросить недолго.

Лонжа понимал: экзамен не кончен. Его не спросили ни про цирк, где он работал, ни про то, что делал в цирке. Значит, спросят, причем не один раз.

– А я, парень, здешний блокфюрер. Чего это значит, тебе еще расскажут. Звание – обершарфюрер СС, кличка – Медведь. На Медведя не обижаюсь, но если не просто, а Саксонский – сразу в морду. В Черном фронте не состоял, врать не буду, зато был помощником самого Грегора Штрассера, когда тот в СА верховодил. Потому и до сих пор в блокфюрерах хожу, даром что «старый боец»… А насчет тебя решим так. Сейчас зарегистрируют, отпечатки возьмут – и отведут куда надо. Там сиди тихо и не высовывайся, пока сам не найду. Если что не по делу спросят, ничего не говори и рожу криви, будто апач поймал. Кстати, у тебя кличка есть?

– Лонжа.

* * *

Приземистый, издалека похожий на мыльницу, барак был обозначен цифрой «8» – белая краска по кирпичу, но именовался не бараком, а ротой, соответственно восьмой. Несмотря на ясный день, за дверью клубилась тьма. Однако не она остановила, а густой спертый воздух, тяжелый и одновременно странно неживой, словно в склепе. Лонжа невольно замер на пороге.

– Идем, идем, – поторопил сопровождающий, местный Вергилий. – Привыкай, так и жить будем. Свет включают вечером, на два часа, а окон нет. Да имей в виду, там дальше узко, не повернешься.

За порогом, в коротком проходе между рядами деревянных нар, он вновь остановился, привыкая к сумраку.

…Есть край внизу, где скорбь – от темноты, а не от мук, и в сумраках бездонных не возгласы, а вздохи разлиты[18].

– На нарах не резвись, – продолжал инструктаж проводник-Вергилий. – Там и головы не поднять, вроде как в гробу. Заберешься – сразу попробуй слезть, быстро и никому, значит, не мешая. По команде «Подъем» все должны выскакивать, как тараканы из ведра с керосином.

Взял за локоть и безошибочно повел куда-то в самую глубь.

– Повезло тебе, все на работах, так что освоишься без помех и отдохнуть успеешь. А остальное тебе расскажут.

Придержал за руку и указал в самую темень:

– Туда! У тебя второй этаж, не ошибись.

Не ошибся. Скользнул на вытертые доски, вытянулся. Замер.

…Глаза можно не закрывать, по обе стороны век – одно и то же.

– Будешь здороваться, не говори «добрый день», – проговорили из мглы. – Здесь он добрым не бывает.

Он резко выдохнул.

– Понял.

– Прощай, – негромко отозвался Вергилий, прежде чем исчезнуть, и Лонжа еле удержался, чтобы не попросить того не уходить так скоро. Сжал кулаки до боли.

Доски сверху и снизу, могильная темень, могильная тишина…

Но тут где-то совсем рядом послышался сухой резкий щелчок. Неровный огонь зажигалки, чье-то незнакомое лицо в острых тенях. И голос, неожиданно, даже неприлично веселый:

– Новенький?

…И долгий страх превозмогла душа, измученная ночью безысходной.

* * *

Устроились за большим деревянным столом у самой кирпичной стены. Глаза постепенно привыкли, тяжелая мгла стала серым полупрозрачным сумраком, не скрывавшим явь. Долгие ряды трехэтажных нар, низкий давящий потолок, потрескавшаяся штукатурка по стенам. И новый знакомец обозначился яснее. Молод, невысок, худ до невероятия, на костлявых плечах – темный бушлат с треугольником на груди, на голове – уже виденный берет-бескозырка. А вот лица не разглядеть – серая маска с контуром носа.

– Зовут меня просто – Ганс. Ганс Штимме, из Гамбурга, портовый рабочий. Сегодня – дневальный, считай, бездельничаю. А про тебя мне уже сказали. Из Штатов, да? Неужто американцев сажать начали? Ну, тогда «коричневым» точно каюк.

Лонжа невольно улыбнулся.

– Пауль Рихтер, цирковой. Насчет того, что каюк, спорить не буду, но я – германский подданный, эмигрант. Будем знакомы!

Пожали руки, крепко, чуть не до боли. Лонже подумалось, что и это проверка. Доходяги здесь не нужны.

– Сюда не так часто новеньких присылают. Знаешь, куда попал, Пауль? Наша рота – постоянный контингент. Губертсгоф – пересылка, народу полно, тех – туда, этих – обратно, а мы всю карусель обеспечиваем. Поэтому в роте нет ни уголовных, ни всяких случайных, эти работать не станут… Тебя, кстати, за что арестовали?

Спрошено было легко, словно речь шла о погоде. Лонжа уже понял, что его ответ не понравится, но выбора не имел.

– С шуцманом поругался. А ты, как я догадываюсь, курил в кинотеатре?

– Точно. Курил…

Ганс Штимме не двинулся с места, но Лонже показалось, что между ними беззвучно опустилась плотная непрозрачная завеса.

– Ладно, Пауль, ваших тут полно, они тебе все объяснят. Главный – Михаэль Куске, бывший какой-то там «фюрер». Кличка – Гном. Увидишь самого длинного – он и есть…

– Погоди!

Лонжа встал, поглядел сквозь серую мглу. Этого он и боялся. Всякое царство…

– Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит… Нас станут давить порознь, как клопов. То есть не станут, уже давят. Передай это своим.

– А ты скажи это Гному, – Штимме тоже встал, подался вперед. – Ругаться не буду, но ты из Америки, Пауль, а здесь совсем иные расклады… Отдыхай, у меня еще дела.

Исчез. Растворился в сумраке.

* * *

После окончания училища Королю предложили годичную стажировку в одной из воинских частей. Учитывая отличные результаты, часть подобрали соответствующую – овеянный давней славой гвардейский полк, только что получивший первую партию танков. Машины были немецкими, но об этом предпочитали не вспоминать. Должность командира танкового взвода – совсем неплохое начало для эмигранта.

Король отказался. Вечно нейтральная страна в последний раз воевала в Наполеоновскую эпоху. Немецкие же танки были по сути учебными: слабая ходовая часть, тонкая противопульная броня, пропускавшая даже разрывные, и как насмешка – два не слишком надежных пулемета в башне. Такие он уже изучал в училище, главное же было в том, что ни этим жестянкам, ни славному гвардейскому полку наверняка не придется воевать еще лет двести.

Молодой офицер вернулся в Соединенные Штаты, помирился с отцом, выслушал полагающиеся поздравления – и собрался на войну.

– А подать-ка сюда баталию его королевскому высочеству! – возвестил Шут, листая карманный географический атлас. – Тебе какую, куманёк? Со славой – или чтобы помучиться?

Король хотел огрызнуться, но не успел. Легкий, переливчатый звон – в руках Шута оказался маленький, но звонкий бубенчик.

– Это я для достоверности, куманёк, – пояснил дурачина, – купил в магазине игрушек. Вообще-то он положен тебе, потому что спятил именно ты, а не я. Родителям уже говорил? Можешь не спешить, я тебе сам изображу, что потом будет. В лицах.

Спорить с другом трудно – Шут был не просто говорлив, но и убийственно логичен, да к тому же въедлив. Это же успели оценить не только преподаватели университета, но и весьма серьезные люди, пообещавшие выпускнику очень перспективную работу.

– Итак, для славы вашего королевского высочества в наличии имеют быть таковые театры военных действий. Первый – парагвайско-боливийский, газеты успели прозвать сие Войной Чако. Там, правда, уже все заканчивается… Эфиопия! А-ра-пы! Негус тебе будет, конечно, очень рад, но, боюсь, и туда не успеешь, итальянцы уже возле Аддис-Абебы. Или тебе больше нравится Дуче?

И вновь – звонкий голос бубенчика. Шут был в ударе.

Король насупился, закусил губу, сразу став похожим на фамильные портреты Виттельсбахов. Пальцы сжались в кулак. Шут оказался чýток, бубенчик исчез.

– В Европе будет большая война. С Гитлером, без Гитлера, но все равно будет.

Молодой экономист чуть подумал и кивнул:

– Через три-четыре года.

– Все рациональные аргументы мне известны. Но есть еще один – нерациональный.

– Знаю, – поморщился Шут. – Ты – законный наследник престола, а король должен знать, что такое война.

Полистал атлас, раскрыл на страничке с контуром Пиренейского полуострова.

– Думаю, здесь.

4

Сначала неспешно закурили: Мод – привычную, из пачки с цыганкой, усач, слегка удивив, длинную витую сигариллу. Посмаковали первую, самую сладкую затяжку, поглядели в яркое майское небо, потом друг на друга…

Арман Кампо курить не стал. И в небо не глядел, только под ноги. Мялся.

– Кайся! – наконец предложила Мод, стараясь сдержать голос. Красавчик Арман не дрогнул.

– А не в чем! – с вызовом бросил он. – Дело чести! Отказаться не могу, не имею права. Я предложил им, его секундантам, решить всё после моего возвращения, но он не хочет. Страшный человек, ужасный!.. А, я это уже, кажется, говорил… Он пошлет секундантов вслед за мной, а потом сам приедет. Выберем место где-нибудь в глуши, подальше от полиции…

– Пистолеты или шпаги? – хмыкнул усач. – Я бы, знаете, предложил испанскую наваху, очень приятный инструмент. Но если вы, Арман, на меня рассчитываете, то давайте я им просто начищу рыло. Сначала одному секунданту, потом другому, а затем найдем местечко поглуше и…

Черноволосый бледно улыбнулся:

– Я, Жорж, и сам не такой уж невольник чести. Насчет этого… Как вы его поименовали? Рыла? И без вас бы распорядился.

Пошевелил длинными пальцами, сжал правую в кулак.

– К сожалению, не тот случай. Много не прошу. Пару раз нам придется остановиться, меня будут встречать. Надолго не задержу, на час, не больше. А потом, ближе к финалу, свернем кой-куда, и вы меня подождете. Или не сворачивайте, сам доберусь.

Кулак разжался, рука скользнула в карман пиджака. Сигаретница, серебряная с гравировкой.

– И насчет моей будущей книги, Мод. Время от времени я буду занимать столик в кемпере, чтобы поработать. Начну, пожалуй, прямо сейчас, только сигарету выкурю.

И достал зажигалку.

Мод не хотела, но залюбовалась наглецом. Бонис же негромко, но выразительно кашлянул.

– Арман, если уж на то пошло. Этот страшный и ужасный… Вы стрелять-то умеете?

Красавчик вздернул темные брови.

– Естественно! А чего уметь-то? Нажал – и готово. Вот только попадаю не всегда.

Прозвучало не слишком убедительно, по крайней мере, для Мод. В чем-то красавчик явно лукавил – то ли в том, что нажимать выучился, то ли в чем-то ином.

Бретёр, parbleu!

* * *

Ради Матильды Верлен никто не скрещивал шпаги. Она и не претендовала, слишком глубокой была черта, разрубившая ее жизнь пополам. Но там, в далеком невозвратимом прошлом…

Дело чести!

…Четырнадцать лет, лицеистка, мокрый снег, нестойкая парижская зима. Она возвращается домой, мысли еще в оставленном классе (опять латынь завалила!), портфель в руке, теплая шапочка налезла на самые брови. Парень был из соседнего дома, знакомый, но лишь вприглядку. Много ее старше, кепка и шарф словно у апаша, перегар на три метра вокруг, руки в карманах, окурок прилип к нижней губе. Прежде он ее и не замечал, но в тот ранний зимний вечер наконец-то снизошел. Сначала заступил дорогу, потом, обдав винными парами, начал говорить такое, что у лицеистки оледенели уши, затем взялся двумя пальцами за ворот пальто, потянул к себе…

А потом появился учитель. Матильда его не заметила, лишь когда тяжелая трость врезалась «апашу» в плечо, испуганно ойкнула. Тот оскалился, выдернул из-за пояса нож…

…Испанская наваха, очень приятный инструмент.

Трость оказалась зоркой – ударила точно по пальцам. А затем еще раз, еще и еще – по голове, по лицу, вновь по лицу.

А потом она плакала, прижимаясь носом к его тяжелому темному пальто.

– Мэтр! Но это, как ни смотри, превышение, – не слишком твердо упрекнул некий чин в комиссариате. – По вашей милости, мэтр, парень в больнице.

Учитель пожал широкими плечами.

– Дело чести! А милости у меня к таким нет.

* * *

Жорж Бонис аккуратно въехал в промежуток между двумя палатками, белой и темно-зеленой, оглянулся для верности и заглушил мотор.

– Вроде никому не помешаем. Какие будут указания, мадемуазель?

Мод поглядела на циферблат. Почти добрались, хоть и не так быстро, как думалось. Восемьдесят километров, если по прямой, однако на перегруженном шоссе не разгонишься, особенно на «Вспышке». Но все-таки прибыли, хоть и не в Шартр. В сам город решили благоразумно не въезжать, учитывая все те же габариты американского подарка. Командор пробега Шапталь, это учтя, заранее навела справки и без труда обнаружила искомое: муниципальную стоянку для автомобилистов, в просторечии именуемую заморским словом «кемпинг». Западная окраина Шартра, широкое поле, разноцветные палатки, а до центра десять минут на такси.

– Устраивайтесь, – рассудила Мод. – А я пойду будить нашего кулинара. Съездим с ним в город, вернемся, да, пожалуй, здесь и заночуем. А завтра – к точке номер один. Вы, Жорж, карту изучите, чтобы не через город, а в объезд.

Сам Шартр в плане поездки не значился, но Мод убедила шефа, что имеет смысл потратить лишние полдня на Епископский дворец, местный музей с очень богатыми фондами. Для выставки найти ничего не надеялась – но как от такого отказаться? Жерико, Делакруа и, конечно, Энгр…

Шеф наверняка все понял, но возражать не стал.

– Арман! Арма-ан!

Дверца у кемпера была врезана сзади. Не дождавшись ответа, девушка обошла машину и уже прикинула, куда лучше стукнуть кулаком, но красавчик объявился сам – в одной рубашке, по-прежнему встрепанный, но с тетрадью в руках.

– Ничего интересного, – объявил он, листая страницы. – Типичная кухня центральной Франции. Чечевица из Берри, картофель «Бель де Фонтене» – и полно сыров из козьего молока. Найти ничего нового нельзя, разве что…

Зашелестел станицами, отыскал нужную.

– Мадленки! Рецепты есть, но все не аутентичные. Это все Марсель Пруст виноват, если ему поверить, здешние мадленки – самые обычные гренки с вареньем[19].

– Собирайся, – вздохнула девушка, – возьми блокнот, карандаш. И… галстук не забудь.

– Обижаешь!

Кампо исчез, чтобы буквально через минуту появиться уже при полном параде – костюм, бабочка в тон и даже свежая орхидея в петлице. Оставалось завернуть это чудо в целлофан и обвязать ленточкой.

– В музей? – вопросил он без особого энтузиазма. – Покоряюсь судьбе, но какая это скука! Старое дерево, ветхий холст, облупившаяся краска – прямо как у старьевщика. И, конечно, знатоки при очках: Ах, шедевр, ах, гений кисти!.. Ой! Я тебя ненароком не обидел?

– Н-нет, – нашла в себе силы выговорить эксперт Шапталь. Вздохнула поглубже…

– Кстати, а почему мы не берем экспонаты в музеях? Неужели не поделятся ради такой выставки? Мы же – Свободная Франция?

Туше!

Желание поколотить наглеца (при очках! никогда не надевала очки на людях!) исчезло, не оставив следа. Арман Кампо зрил в самый корень.

И ответить нечего.

* * *

– С музеями сразу возникнут проблемы, – молвил шеф. – Наша французская бюрократия, – сто разрешений на одну картину. За три года не управимся.

Эксперт Шапталь прикусила многострадальный язык, сообразив, что на этот раз лучше промолчать. Шеф, коллекционер и завсегдатай вернисажей, свой человек в самом узком кругу, лгал на голубом глазу – и даже не надеялся, что поверят. Разрешение от Министерства культуры у них имелось, провинциальные же музеи с великой радостью делились фондами ради столичных выставок в надежде на улучшение финансирования. И ездить никуда не требуется, разошли письма – и жди экспонатов. Пришлют и еще спасибо скажут.

Значит, не ложь, а установка, объяснение для прессы – и для излишне любопытствующих, вроде красавчика Армана.

Мод спорить не стала, но, вернувшись домой, в квартирку о трех вагонах, выложила на стол все, что удалось собрать по поводу «Искусства Свободной Франции», и надела очки. Перечитала – и крепко задумалась. С одной стороны, история выглядела понятно и логично. Началось с заметок о травле «дегенеративного» искусства в Рейхе и двух будущих выставках – в Германии и здесь, во Франции. Все это печаталось не на первых страницах, – добрых парижан не слишком интересовали подобные темы. Но вот подал свой голос сам «кальмар пера» Жермен де Синес. Знаменитый журналист ничего не требовал и ни к чему не призывал, просто в очередном обзоре читательских писем упомянул некое послание малоизвестного искусствоведа, завершавшееся словами: «Чем мы хуже?».

Назавтра «Чем мы хуже?» уже красовалось в качестве заголовка нескольких центральных газет. Энтузиазм, объяснимый лишь отсутствием серьезных новостей. Правительственный кризис рассосался, всеобщая забастовка, которой уже не первый месяц грозилась компартия, так и не началась…

5

Он был чýток – проснулся за миг до того, когда под самым ухом заорали:

– Па-а-а-адъем! Па-а-а-адъем, та-ра-ка-ны беременные!..

Свет! Неяркие желтые лампочки под самым потолком.

– Бегом, бегом! Разоспались тут!..

…Глаза открыть, одеяло сбросить – и вниз. Что еще? Ах, да, соседа снизу ногами не задеть.

Все эти премудрости Лонже уже объяснили, пришло время практики. Спрыгнул удачно, сосед снизу уже взбивал тощий тюфяк, чтобы накрыть его аккуратно сложенным – не дай господь складочка! – одеялом.

Порядок!

…Тюфяк, одеяло, затем – в отхожее, в умывальник, обратно – за кружкой того, что здесь именуют «кофе»…

– Только не бегите, Рихтер, – на плечо легла тяжелая ладонь. – Здесь, как в атаке, разумнее всего идти быстрым шагом.

Гном – бывший унтерштурмфюрер СС Михаэль Куске уже здесь, с полотенцем на длинной шее. И сам, как и обещано, длинный, головой до верхних нар. Вчера обещал подстраховать, чтобы глупостей не наделал.

– Так точно, герр Куске!

Своим бывший эсэсман говорил исключительно «вы», взамен получая заслуженного «герра». Офицер!

– А лучше, Рихтер, идите-ка за мной и делайте, как я. Готовы? Марш!

Не бежать! Быстрым шагом, быстрым шагом…

С Куске вчера вечером успели поговорить о многом. Тот оказался неглуп, но убедить унтерштурмфюрера ни в чем не удалось.

– «Красным» нельзя верить ни в чем, Рихтер. Они и здесь ведут свою «классовую борьбу», если что – сдадут начальству и не поморщатся даже. Партия приказала! Вы с кем говорили, с Штимме? Да, он похож на человека, рабочий, глаза честные, но внутри такой же марсианин. И будьте осторожней, в роте наверняка имеется «фризер», стукач. Мы его до сих пор не вычислили, увы!

К безвкусной горячей бурде полагался бутерброд с маргарином. По здешним обычаям – почти роскошь, однако в «кацете», как уже понял Лонжа, ничего не делалось зря.

– На аппельплац! Строиться, строиться!

– Общая поверка, – пояснил Гном. – Значит, много новеньких, по головам считать будут. Или герр комендант не с той ноги встать изволил. На «аппеле» прикуси язык, смотри и слушай… Быстрым шагом, Рихтер, быстрым шагом!..

* * *

Двор оказался не просто «плацем», а «аппельплацем», местом утренних поверок. Собирали не каждый день, чаще всего сразу же после бурды с маргарином разгоняли по работам. Но на этот раз – не повезло. Лишние минуты на ветру в сыром предутреннем сумраке – не беда, но именно на «аппеле», как пояснил Гном, можно нарваться на самую настоящую беду.

Ослепительно белый луч прожектора, молчаливые ряды заключенных, темные крыши бараков – и черные «эсэсманы» вездесущими бесами.

– Ровнее, ровнее! Голову выше, выше, сказал!

К черному небу взлетает дубинка, раз, другой, третий… Упавшего оттаскивают, ряды вновь смыкаются.

Смотри и слушай… Кое-что Лонжа увидел сразу. Лагерь делился на полосатых и серых. Серым был он, зачисленный в восьмую роту – бушлат слегка не по размеру, такие же брюки и мятая кепка-бескозырка. На спине – уже виденные полосы крест-накрест, на груди – треугольник.

Винкель!

Еще одна строчка в словаре. Каждому – по заслугам. Коммунистам – красное, «Черному фронту» – в цвет, криминалу – зелень. Были и прочие, но их Лонжа еще не видел. Его винкель редкий, единственный в роте. «Синий» – эмигрант.

– Блокфюрерам приступить к поверке личного состава!..

Бесконечное «я-а!», «я-а!», «я-а!»… Поверка – не беда, главное не опоздать, крикнуть вовремя. Но вслед начнется то, ради чего собрали. Герр комендант прочитает приказ, кого-то выдернут из рядов, поволокут в карцер, прикладывая на ходу липкие увесистые «пластыри». Что будет с человеком дальше, лучше не думать.

И, конечно, новенькие. «Полосатики».

Губертсгоф – девять рот, в каждой от сотни до двух. «Серых» две, восьмая и девятая, постоянный состав. Остальные – пересылка, мимолетные гости. Этих прямо здесь тоже переодевают в робы, но полосатые. Гном пояснил, что прежде каждый «кацет» имел свою форму, но отныне с этим покончено. Унификация!

До белых костей…

– Рихтер Пауль!

– Я-а!

Не опоздал. Можно выдохнуть и подумать о том, что дальше. А дальше – работа. Для того и нужны в лагере «серые». Девятая рота – обслуга, восьмая – строители.

Зависть не выгорает даже в аду. Им, серым, завидуют.

– Внимание, внимание! Слушайте приказ…

…А бес Харон сзывает стаю грешных, вращая взор, как уголья в золе, и гонит их и бьет веслом неспешных…

* * *

– О побеге забудьте! – сразу предупредил Гном. – Не потому что отсюда нельзя бежать. Можно, Рихтер, особенно когда работаем по ту сторону проволоки. Но пострадает вся рота, для начала каждого десятого измолотят в хлам и бросят в карцер, потом займутся самыми активными – теми, кто на плохом счету. Официально здесь не расстреливают, но смерть от этого никак не слаще.

Лонжа не спорил, слушал. Про Гроссштойсера его не спросили, и он решил зря не рисковать. Промолчал и про Бёргермор, болотный «кацет». Михаэль Куске, пусть и бывший офицер СС, но сейчас – обычный заключенный, такой едва ли поможет.

– Тому, кто бежит, понятно, крышка. Ловят всех, исключений пока не было. А затем на плац выходит хор… Вы, кстати, Рихтер, музыку любите?

– Музыку? – Лонжа даже растерялся на миг. – Конечно люблю.

Гном внезапно оскалился:

– Скоро разлюбите, обещаю. Музыка здесь, в Губертсгофе, – знак смерти, ее, можно сказать, атрибут. Начальство у нас нервное, не любит слышать крики. Если одного наказывают, зовут хор, в случае групповой экзекуции – оркестр. А если танго, значит, точно убивают. Еще вопросы есть?

– А что поет хор? Когда ловят?

– «Ах, попалась, птичка, стой! Не уйдешь из сети»[20], – твердо, без тени улыбки выговорил Гном. – Песня есть такая, детская. Ничего, Рихтер, скоро изучите весь репертуар.

* * *

– Раз-два! Раз-два! Раз-два!

На этот раз – негромко, вполголоса, потому как не команда, ритм. Носилки с кирпичами с непривычки кажутся неподъемными, тому, кто спереди, труднее, зато заднему проще сбиться с ноги. Потому и…

– Раз-два! Раз-два!..

Случайно ли, а скорее всего совершенно не случайно, носилки таскать довелось в паре с Гансом Штимме, любителем курить в кинозале. Кто распорядился, Лонжа так и не понял. Штимме подошел (красный винкель!), волоча с собой носилки, кивнул, даже улыбнулся. Наверняка не обошлось без Гнома, хотя здесь он не главный. На стройке – свои командиры.

– Раз-два! Раз-два! Раз-два! О-осторожно!..

Кирпичи принести, сгрузить, перевести дух, стараясь не попасться на глаза умирающему от скуки здоровяку-эсэсману…

– Шевелись, шевелись, scheiss drauf!

И снова носилки, и снова кирпич, только на этот раз он впереди. Отполированные десятками ладоней деревянные рукоятки тянут вниз, на пути лестница, тоже деревянная, ступеньки влажные, а выданные вчера ботинки без шнурков так и норовят соскользнуть с ноги…

– О-осторожно!

Стройка – прямо за бараками. Никакого разнообразия, здесь тоже возводят бараки, Губертсгоф растет, раздувается, словно утопленник под корягой. Сейчас в нем чуть больше тысячи, скоро будет вдвое больше.

– Раз-два! Раз-два!..

Перерывов практически нет, работа от самого рассвета до полудня. Обед, два часа отдыха – и до заката. После десятых носилок уже начинает шатать, боль, память о «Колумбии», впивается в тело, но работать все-таки можно. Акционерное общество, основанное Толстым Германом, а ныне возглавляемое Генрихом Луитпольдом Гиммлером, рассчитало все точно. Полная самоокупаемость, две с половиной марки в день. Поэтому и два часа дневного отдыха, и картофельная баланда, которую все-таки можно, хоть и с трудом, но проглотить. И «эсэсы» «пластырями» не злоупотребляют, только глотки дерут!

– Чего стал, drückeberger? Работать, schmutzig schmarotzer, работать!..

– Pustekuchen! – выдыхает Штимме, кивая на огрызок недостроенной стены. Туда! «Черный» отвлекся, значит, можно минуту-другую передохнуть. И даже…

Из рукава гамбургского работяги выскакивает сигарета, уже горящая. Вот кому на арене самое место.

– По две затяжки, американец!

На воле, в неимоверном далеком прошлом, Лонжа курил, но редко, скорее, просто баловался – под выпивку да под хороший разговор. Но тут не отказался. Глоток дыма оглушил, едва не повалив с ног. Удержался, схватившись рукой за влажный кирпич.

– Не увлекайтесь, – негромко прозвучало сзади. Лонжа заметил, как дернулся напарник. Кажется, попались.

Обернулся.

– Десять секунд. Время пошло…

Невысокий, узкоплечий, серая роба, черный винкель. Очки. Общая тетрадь в правой руке, за левым ухом карандаш.

Затянуться по второму разу они все-таки успели. Десять секунд не такой уж и малый срок.

– Карел Домучик, – шепнул Штимме, укладывая на носилки очередной кирпич. – Помощник Медведя, вроде как нарядчик.

Выпрямился, поглядел в глаза.

– Не наш и не ваш.

6

В организационный комитет будущей выставки собрались люди известные, шумные и умеющие общаться с прессой. Но, как сразу отметила эксперт Шапталь, среди них не нашлось ни одного галерейщика. «Узкий круг» предпочитал держаться в стороне. Поэтому и кураторство шефа не вызвало возражений. Желает рисковать – его право.

И это не слишком удивило – история парижских выставок знала и куда более странные примеры. Но было нечто, отличавшее ее от всех прочих. Организаторы ни у кого не просили денег и не объявляли подписки. Более того, знающие люди шептались о том, что Свободная Франция, еще не успев опериться, неплохо помогла Свободной Германии, чьи организаторы оказались не столь богаты.

И, как венец всего, – Люксембургская галерея, только что получившая статус государственного музея новейшего искусства. Именно там собиралась разместиться Свободная Франция. Это уже не просто деньги, для такого нужны контакты на самом-самом верху.

Эксперт Шапталь нацарапала на полях вечерней «Matin» слово «ФИНАНСИРОВАНИЕ», воткнула вопросительный знак, потом добавила восклицательный – и сняла очки. Бесполезно!

– Очень серьезные и уважаемые люди, – не дрогнув лицом, отвечал шеф на прямые вопросы журналистов. Для особо настырных уточнял:

– И очень-очень скромные.

В конце концов Мод, отбросив все иные варианты, рассудила, что неведомые благодетели просто не хотят рисковать добрым именем в случае весьма вероятного провала. На том и успокоилась, пока не пришлось заняться непосредственно отбором картин. Тут уже никакая логика помочь не могла.

* * *

– Слева от входа, кажется, есть кафе, – вспомнила Мод. – Можешь поскучать там, а я побуду еще тут с полчаса.

Музей уже закрывался, но гостье из Парижа разрешили побыть лишние минуты в одном из залов. Живопись и скульптура XIX века – всего понемногу, от Давида до Моне. Все это девушка успела посмотреть, ничего невероятного не обнаружила, но все-таки решила задержаться. О кафе вспомнилось по самой простой причине. Красавчику Арману в музейных стенах было откровенно скучно. Зевать не зевал, но выглядел сонно.

– Я лучше с тобой, – чуть подумав, рассудил черноволосый. – Насчет кафе… У меня, как ты знаешь, с деньгами не очень.

Мод почему-то не поверила, но решила не усугублять. Напросился – пусть страдает!

Повернулась – и, не оглядываясь, шагнула к одной из картин – второй, если считать от входной двери. Остановилась, выдохнула…

Пришла.

Жан Огюст Доминик Энгр.

Всесильное Время послушно замерло, исчезли небо-циферблат и острые крылья мельниц, онемели ключи в сумочке, сердце, оставив дневные заботы, забилось ровно и спокойно. Пространство свернулось, мир, пусть и на малый миг, стал совершенен и прекрасен.

– Ну, мне же не сто лет! – улыбнулся учитель. – Я родился через пять лет после кончины мэтра. Застал лишь его птенцов, клювастых и не слишком талантливых. Оно и к лучшему, мы с Энгром обязательно бы подрались. У него был характер – почти как у меня. Под конец перессорился со всеми, копировал свои старые картины, разорвал с Салоном – и был списан в архив. И только после смерти нашли работы, которые он никому не показывал. Тогда и ахнули.

– А почему он со всеми ссорился? – не утерпела лицеистка Матильда.

– Потому что он был в ссоре с самим собой. Знаешь, что Энгр сам о себе написал? «Человек-неудачник, нецельный, счастливый, несчастный, наделённый в избытке качествами, от которых никогда не было никакого толка». Это больно, но лучше всю жизнь болеть, чем заживо обратиться в мрамор.

Совершенный мир. Совершенная красота.

Краешком сознания Мод понимала, что стои!т уже долго, пора уходить, ей и так оказали услугу…

– Сейчас! – сказала она миру. – Еще чуть-чуть. Минутку!

Мир вздохнул в ответ, отозвавшись голосом Армана Кампо:

– Да сколько угодно. Просто я… Не понимаю.

Небо-циферблат вернулось на место, неслышно вознеслись к синему зениту крылья-стрелки, кровь привычно ударила в виски.

– «Большая одалиска», авторская копия, 1821 год. Три лишних позвонка, правая рука на треть длиннее левой, левая нога вывернута под невозможным углом…

Девушка протянула руку к его губам. Не коснулась, но заставила умолкнуть.

– Все это верно, Арман, про позвонки в каждой книге написано. Но художник не выписывает позвонки, он творит свой мир. Как и Господь, из того, что есть под рукой. Миры Энгра живы и гармоничны, из чего бы они ни созданы.

Не убедила, конечно, но спорить черноволосый не стал. Бросил взгляд на равнодушную ко всему одалиску, дернул губами:

– А мы с тобой, выходит, собираем всяких монстров?

* * *

– Ну, не монстров же! – возразила Мод, перебирая документы в папке. Не вслух, без особой уверенности, – и в полном одиночестве. Наглец Арман вместе с Жоржем Бонисом ждали ее за лагерем, у небольшого костерка. Там же была гитара и несколько кулечков с настоящими «мадленками», принесенных черноволосым после долгих блужданий по Шартру. Намечался чай с дегустацией, а затем песни, если удастся уломать излишне скромного усача. Майское солнце уже коснулось черных деревьев на ближайшей опушке, но девушка решила немного задержаться. Не ради бумаг, ради самой себя.

Картины она отбирала лично, не слушая ничьих советов и подсказок. Никакой халтуры! Рисунок, цвет, композиция – пусть даже содержание порой вводило в оторопь. Такого, впрочем, было не слишком много, в основном – знакомый импрессионизм, подражание братьям-немцам. Не слишком удачное, Францев Марков французская земля не рождала. Имена художников сплошь незнакомые, но эксперт Шапталь тому не удивлялась. Не её! Считай, в первый раз сошлась с современностью лицом к лицу.

И все было бы в порядке, но… Сами полотна! Шеф снял на Монмартре большую студию под скатной черепичной крышей, наскоро привел ее в порядок – и дал указания свозить туда картины. В студии Мод и работала. Очень удобно, никуда не нужно ходить, всё под рукой…

Полотна! Откуда они?..

Не из музеев, даже не из запасников, это девушка поняла быстро. Из частных коллекций? Эксперт Шапталь знала многих любителей, видела их собрания. Значит, если и коллекции, то второго, а то и третьего ряда. Оставалось предположить, что работодатель не поленился навести контакты с самими художниками, причем совершенно неизвестными, ни разу не выставлявшимися на серьезных вернисажах. Огромный труд, если учесть процент «брака». За месяц в студии перебывало несколько сотен картин, отобрать удалось девять десятков.

Нет, не монстры. Но все равно, – странно все это!

Убедив если не черноволосого, то саму себя, девушка хотела уже закрыть папку, когда в дверцу постучали.

За окном – ранние синие сумерки. Пора!

– Уже иду! – крикнула она, но тут дверца с легким стуком открылась.

– Мадемуазель Матильда Верлен? Только, пожалуйста, не надо лишнего шума. Здесь рядом всего равно никого нет.

Не закричала, отступила на шаг.

Бородатый, в расстегнутом черном плаще, шляпа на бровях, тоже черная. Годами под сорок, крепок, на губах – легкая усмешка.

– Мы вас надолго не задержим.

«Мы» – в кемпере уже двое. Второй годами помоложе, поуже в плечах, но тоже в черном. В проеме открытой дверцы, темным силуэтом – третий.

– Добрый вечер, мадемуазель Верлен!

– Д-добрый! – с трудом выговорила она. – Я вообще-то Шапталь.

Бородатый явно удивился.

– Как же так? Я бы на вашем месте гордился. Но не будем спорить. Мы к вам по делу.

…Закричать – не услышат, бежать некуда, из оружия – карандаш и легкий металлический стул. Оставалось одно – тянуть время.

– Кто вы?

– Мы? – крайне удивился бородатый. – Вообще-то мы не существуем. Вечерний мираж! Считайте, что мы вам привиделись.

Шагнул ближе, положил на стол широкую ладонь.

– Рисунки, будьте добры. Те самые, портрет и самолеты. И фотографии – копии, которые вы сняли с полярных снимков. Все это у вас собой, мы знаем точно.

Секунды текли, за открытой дверцей было тихо…

– Никто не придет, – понял ее бородатый. – А если и придут, им же хуже. Мы очень неприятные привидения.

Девушка достала нужную папку, развязала тесемки. Рисунки – один, второй…

– А почему двигателей нет?

– Как это – нет? – Гость явно удивился. – Есть они, только без винтов, это авиация совсем иного типа… И фотографии, пожалуйста.

Еще одна папка… Снимков не жаль, в студии, где она делала копии, остались негативы… Поглядела на гостей. Нет, не остались!

Отдала, попыталась улыбнуться.

– На снимке – вы? Только без бороды?

На этот раз человек в черном явно смутился.

– Что вы, мадемуазель Шапталь! Мне до него – как до неба, он был настоящим героем. Но и герои порой неосторожны…

Забрал фотографии, передал второму, безмолвному, затем полез во внутренний карман плаща.

– За желание сотрудничать – спасибо. Последствий все это иметь не будет, вы ничего не видели: ни рисунков, ни фотографий, ни нас. И с Ростиславом Колчаком никогда не встречались. А вам полагается маленький подарок. Считайте, что это наследство от вашей уважаемой бабушки, Матильды Верлен. Или другой – на ваше усмотрение.

Роза из слоновой кости, застывшая белая пена, чуть пожелтевшая от времени…

Мод хотела возмутиться, запротестовать, закричать. Не успела. Перед глазами заструился холодный лунный огонь, тело куда-то исчезло, перестало биться сердце…

* * *

– Мод! Мо-о-од! Сколько тебя ждать? Ты что, заснула?

Девушка открыла глаза. Оглянулась…

Дверца открыта, на пороге черноволосый Кампо, сама она сидит на стуле, папки лежат ровной стопкой, тесемки завязаны…

– Н-нет. Задумалась просто. Это ты, Арман, виноват. Монстры, монстры… Сейчас!

Взяла со стола брошь из слоновой кости, бабушкину память, нацепила на пиджак.

– Пошли!

7

«Не наш и не ваш» подозвал к себе Лонжу в самом конце рабочего дня, когда уже начало темнеть. Перед этим он распек двух бригадиров и что-то долго выговаривал одному из новеньких, попавших в роту тремя днями ранее.

– Зануда, – прокомментировал Штимме. – Но никого не наказывает, знает, что за вечером ночь приходит. Если позовет, не бойся, отвечай: «так точно» – и все.

Лонжа и не боялся. Подскочил, стал в строевую стойку.

– Рихтер Пауль, эмигрант. Номер…

Покосился на цифры, что на белой нашивке под винкелем.

– Оставьте, – поморщился Карел Домучик. – Если спросят, о чем мы с вами говорили, можете сказать, что получили выговор за сигарету, и что завтра вас переведут на другую работу, кирпичи таскать будет кому… Вам привет от Гроссштойсера. Для ясности: нашими в роте руководит не герр блокфюрер, а я, именно на мне связи с центром.

Лонжа еле заметно пожал плечами.

– Не понимаю о чем вы, герр Домучик. Никакого Гроссштойсера знать не знаю, а кто кем руководит, это уж начальству виднее.

Нарядчик поправил очки, ударил ладонью о тетрадь.

– Если я провокатор, то вы уже пропали, Рихтер. В Плетцензее вам дали некое задание. Почему именно вам, не знаю, но… начальству виднее. Мы проверили: вы действительно жили в США и приехали в Фатерланд совсем недавно. Итак, два вопроса: Плетцензее и Штаты. Что вам поручили?

Взгляд сквозь стеклышки очков был холоден до изморози. Лонжа на миг задумался. Пропал? Не пропал, пока не выболтал.

– Вашему самому главному и скажу. Это по поводу Штатов. Приказ у меня такой, чтобы лично доложиться. А с Плетцензее просто – мне нужен свободный выход из лагеря. Пропуск – и автомобиль. А еще лучше – эсэсовская форма. Сможете?

– Я – нет, – равнодушно бросил Домучик. – Доложу начальству, пусть решает. Но о форме забудьте, «черные» все на виду, опознают сразу. Придумаем что-нибудь другое… И учтите, Рихтер: лгать вы не умеете. Есть такой термин «идеомоторика» – движения мышц, сопровождающие процесс ваших представлений. Если верить вашему лицу, вы меня уже дважды расстреляли. Данное обстоятельство несколько успокаивает, вы – не профессионал. Это не гарантия, но, по крайней мере, соответствует вашей легенде. Идите – и не забудьте меня как следует обругать.

– З-зануда очкастая! – с чувством выдохнул Лонжа, вернувшись к носилкам. Ганс Штимме взглянул сочувственно.

– И не говори!

* * *

Ехать к мятежникам генерала Санхурхо Король категорически отказался, хотя его приглашали очень настойчиво, обещая должность в одном из корпусных штабов.

– Чего тебе еще, куманёк? – поразился Шут. – Хотел войну? Вот тебе твоя война! Разрежут на дольки и подадут на фарфоровом блюде.

Сам он тоже озаботился приглашением. Молодого и перспективного экономиста звал к себе сам генерал Эмилио Мола.

– Если я скажу, что генералы – мятежники и предатели, нарушившие присягу, ты, боюсь, не поймешь, – вздохнул Король.

– Не пойму, – подтвердил Шут. – Потому что Народный фронт еще хуже. Но даже не в этом дело, куманёк. Тебе нужна стажировка на офицерской должности, а война эта в любом случае не наша. Ты хотел в ландскнехты – так иди!

Подбросил весело зазвеневший бубенчик:

Свинец в груди, свинец в груди!

Настал мой смертный час.

Меня на пиках понесут –

Обычай есть у нас!

– Мне идея с самого начала не нравилась, куманёк. Но один из нас, вдобавок ко всему, сумасшедший.

Король невозмутимо кивнул:

– Я же Виттельсбах. Людвиг, двоюродный дедушка, еще и не так чудил. Мне не нужен штаб, дружище! Пусть каждый из нас решает за себя. Только постараемся не потеряться.

В следующий раз они встретились дождливым октябрем 1936-го в Вильяверде, южном предместье Мадрида, – штабной офицер Северной армии генерала Мола и рядовой 1-го Немецкого батальона 11-й интернациональной бригады.

– Ну что, нахлебался, куманёк? – вздохнул Шут. – Знаешь что, давай валить отсюда! Я тебе пропуск достал.

Король поправил окровавленную повязку на голове.

– Уеду. Но сначала мы закончим эту войну. Понял?

– Хорошо, – легко согласился Шут. – Я попытаюсь.

* * *

Танго он услыхал этим же вечером, после ужина. Круж-ка горячей бурды, серый хлеб с тонким обрезком шпика – и возможность наконец-то прилечь. Старый матрац показался пуховой периной. Спать не тянуло, хотелось лишь остановить эту непередаваемо счастливую минуту, растянуть ее на час, на месяц, на год.

И тут заиграли, совсем рядом, прямо за стеной.

– Началось, – негромко проговорил кто-то. Лежавшие принялись вставать, сосед сверху, нахмурившись, сжал кулаки… А танго лилось широкой холодной рекой, захлестывало, поднималось до самой души…

Ни к чему объясненья,

Все закончилось к сроку,

Он богат и прекрасен,

А я – никто.

– «Подарок Трудового фронта», – негромко проговорил сосед. – Не знаешь, что это, новенький? Почти каждый вечер кого-то обрабатывают до результата, ну, а утром – хоронят. Говорят, в последней партии много «красных», решили проредить.

Умоляю, подай мне

Лишь одно воскресенье,

Я умру и воскресну,

И вновь умру!

Лонжа молча кивнул. Сейчас, в эти страшные минуты, ему внезапно почудилось, что совсем недавно он уже слыхал эту мелодию. Не по радио, и не с патефонной пластинки. Зал с белыми колоннами, черный провал вместо неба – и женская рука в светлой перчатке…

Рай не светит нам, шагнувшим в бездну,

Новых воскресений нам не знать!..

Глава 4

Замок Шато-ля-Рокс

Ле-Ман. – Палец первый, палец второй. – «Обитель Святой Маргариты». – Трансильвания. – Ее сиятельство графиня. – Побег. – «Большой реестр рецептур и кулинарных хитростей»

1

Мод, уложив последний исписанный лист в папку, аккуратно завязала тесемки и устало повела плечами. Всё? Всё, по крайней мере, на сегодня. Взглянула в окно, потом – на часы. Полет нормальный, маршрут – строго по графику, отчет закончен, Арман Кампо, как всегда, опаздывает… Но это уже традиция, привыкла.

За эти дни кемпер был освоен основательно. Девушке временами казалось, что она просто сменила квартиру. Вместо трех вагончиков – два, таких же тесных. В маленькой «спальне» – две откидные койки, третью, раскладную, пристроили прямо здесь, возле стола. Тут Мод и ночевала. Очень удобно: работать можно допоздна – и не обращать внимания на чей-то сердитый храп.

…Ее собственный в том числе. Проверять – не проверяла, но своему последнему случайному кавалеру поверила. Уж слишком искренне возмутился.

А в остальном – порядок. Лист календаря перевернут, май кончился, наступил июнь – царство дня. Восемь объектов – точек на маршрутной карте – изучены, выводы сделаны, отчеты посланы в Париж.

Результаты? С этим, конечно, хуже.

Встав, прошла к выходу, открыла тяжелую заднюю дверь, выглянула наружу.

– Я тут, – сообщил Жорж Бонис. – А мсье Кампо…

– Не тут, – догадалась Мод, спускаясь. – Уши, что ли, ему надрать?

Сам усач, при гитаре и дымящейся сигарилле, устроился на раскладном металлическом стуле. А дальше было зеленое поле, берег неширокой реки и огромная серо-желтая скала, местная достопримечательность, если верить экскурсоводам – кельтская святыня.

Ле-Ман, город автогонок и римских руин, кемпинг на восточной окраине. Жаркий безоблачный день, тихий июньский вечер…

– Не возражаете, мадемуазель? – Пальцы Бониса скользнули по струнам. – Я что-нибудь не очень пряное.

Мод кивнула, хотя и усомнилась. Репертуар она уже успела не только изучить, но и прочувствовать. Присела на свободный стул и покорилась судьбе. Усач между тем прокашлялся, пальцы легли на деку:

Помню, когда моложе был,

Вслух я ругаться не любил,

А коль уж брал на душу грех,

То никак не при всех,

Но!

Нынче, когда с артиста спрос

Катастрофически возрос,

Я матерюсь, хоть сам не рад,

При всех подряд.

Славно умею

Спеть о дерьме я

И про понос –

Я виртуоз!

Мод сглотнула, но сделала вид, что так и надо. Привыкла – как и к постоянным опозданиям черноволосого. Пусть его!

Чтобы галерку ублажать,

Чтоб жеребцов заставить ржать,

Я запускаю в оборот

Сотни грязных острот,

Но!

После концерта, встав к трюмо,

Я сам себе кричу: «Дерьмо!

Мерзкая рожа! Гнусный тип!

Чтоб ты охрип!»

Причуды подчиненных – не беда, значительно хуже с результатами. Шатоден, Вандом, Блуа, маленький, больше похожий на деревню, Шато-Рено. Теперь и Ле-Ман. Лица, картины, бумаги… Жаловаться не на что, их ждали, охотно показывали то, что приготовили для выставки, угощали и развлекали пересказами местных баек. Арман Кампо оказался незаменим, именно он брал на себя говорливых хозяев, предоставляя возможность эксперту Шапталь спокойно работать. Вот здесь и начинались проблемы. Более сотни картин осмотрено, отобрана же всего дюжина – чертова. Полотна упакованы, отправлены в Париж, но… Мало, очень мало!

Но пресновата

Песня без мата.

Раз уж поешь –

Вынь да положь!

В церкви я каялся в грехах:

Дескать, про жопу пел в стихах

И обещал я впредь попу

Класть на жопу табу,

Но!

Если табу на жопу класть,

То на жратву придется красть.

Значит опять, христова мать,

Табу снимать.

Девушка покосилась на развоевавшегося усача. Биографией своей Бонис так и не поделился, а она наверняка весьма и весьма бурная. Но и жаловаться на парня не приходилось. Шофер от бога и механик толковый, «Вспышка» ни разу еще не подвела.

…И уверенности больше, когда рядом – настоящий мужчина, пусть даже и с «христовой матерью». Арман, конечно, тоже мужского пола, но слишком уж эфирен.

Телеграмму шефу о не слишком удачных результатах она отбила еще в Вандоме. Ответ пришел быстро. Работодатель не видел в происходящем особой беды, однако требовал подробных отчетов. Следовало описывать все виденные работы, а не только взятые на выставку. «Для организационного комитета» – пояснил начальник. Делать нечего, взялась и за это, хотя писанины заметно прибавилось. Когда уставала, сажала рядом с собой черноволосого и диктовала. У красавчика и почерк оказался под стать.

Был бы мне чужд с собой разлад,

Если бы я, забыв разврат,

Пел благонравность поз и лиц

Непорочных девиц,

Но!

Муза мне говорит: «Пенек!

Это ж совсем не твой конек.

Публика ждет твоих идей

Про жизнь…»

Струны, недовольно зазвенев, умолкли. Усач наморщил нос.

– Дальше, пожалуй, не стоит, мадемуазель. Там разных слов… много.

Мод и к этому отнеслась стоически. Если много, значит, до этого было мало. Бонис, отложив гитару, поглядел виновато.

– Я же в основном по всяким забегаловкам выступаю. А чем наших буржуа проймешь? Как пятнадцать стукнуло, так и начал. Хорошую работу найти мудрено, а с гитарой всегда на тарелку супа заработаешь. Ну, почти всегда.

– А почему – в пятнадцать? – удивилась девушка. – А школа?

– Выгнали, – мрачно бросил усач. Отвернулся – и поднял палец вверх.

– О! Я первый увидел. Можно ужин разогревать.

…Пустая остановка, уходящий рейсовый автобус – и Арман Кампо при портфеле, костюме и бабочке, несколько, правда, запыленный.

– Разогревайте, – согласилась Мод. – И уши, пожалуйста, заткните, сейчас разных слов будет… много.

Красавчик отпросился в город еще до полудня, твердо пообещав вернуться не позже четырех. Мягкий намек насчет такси Мод пропустила мимо ушей. Не хрустальный, не треснет!

На часах – десять минут девятого. Самое время вести воспитательную работу.

– Это я, – сообщил черноволосый без особого энтузиазма. – Мод, ты не ругайся, здесь такое неудобное автобусное расписание…

Бухнулся на стул, положил портфель на колени, открыл, извлек оттуда блокнот.

– Между прочим, я не бездельничал. Достал уникальный рецепт здешнего пасхального патэ. Обычно в него кладут сосиски и копченую ветчину, а это охотничий вариант, с олениной…

– Понимаю, – покорно согласилась Мод.

– И еще очень интересный рецепт Пулет ан барбуй, «замаранной курицы». Морковь, обычный лук, лук-шалот, мука, красное вино, куриный бульон и, представь себе, куриная кровь!..

Девушка лишь вздохнула.

– Ты хоть бы себе пометки делал, Арман. Пулет ан барбуй была в прошлый раз. Режется кусками и обжаривается в масле…

Красавчик, спрятав блокнот, щелкнул портфельным замком.

– А если скажу, что был на почте? Ждал ответ на свою телеграмму…

– …По поводу дуэли? – не утерпела Мод. Черноволосый кивнул и внезапно вздернул голову.

– По поводу дела чести. Считай, что я не лгу, просто называю некоторые вещи иными именами. Ты ведь всех уверяешь, будто мы готовим художественную выставку?

Эксперт Шапталь вдохнула… Выдохнуть оказалось значительно труднее.

– Лично я… Лично я готовлю именно выставку живописи. Просто – выставку. Ясно?

Красавчик пожал плечами:

– Разве что лично ты. Кстати, мы сейчас едем, насколько я помню, в Сен-Кале. Можно будет потом сделать небольшой крюк? Всего на день, не больше?

На этот раз слов не нашлось – и дышать уже не хотелось.

– Ужи-и-ин! – воззвал Жорж Бонис. Очень вовремя, надо признаться.

* * *

Просто выставка, просто живопись, просто картина…

Учитель долго не соглашался заниматься с лицеисткой Матильдой всерьез. На все просьбы отвечал одним и тем же вопросом:

– Зачем?

– Хочу научиться! – храбро заявляла лицеистка Матильда. Учитель доставал с полки пачку немецких и австрийских еженедельников с яркими, словно карамель, обложками, с шумом клал на скатерть.

– Этому? Сейчас именно такое называется живописью. И не возразишь, живо пишут, очень живо!

Журналы падали на пол. Учитель грузно поднимался, брал с подоконника запыленный гипс – голову Бельведерского Аполлона, ставил посреди стола.

– Придется учиться рисовать мертвую натуру. И год, и два, и три – одно и то же. Я буду все время недоволен, ты станешь обижаться и, в конце концов, решишь, что я старый, выживший из ума ретроград. И это правда. Мне говорят про творческую смелость, прогресс, про буйство красок, поиски истинного смысла красоты, а я вижу, что рисунок плох. Упрекаю их в этом, а мне в ответ: зачем? И в самом деле, зачем миру еще одна собака?

Улыбался, гладил бороду-эспаньолку и пояснял:

– Очень старая басня. Один художник взял и нарисовал собаку, да такую, что от живой не отличишь. А его друг посмотрел и сказал, что, мол, по улице девяносто девять собак бегает, это – сотая. Зачем? Ты можешь ответить?

Лицеистка Матильда думала не долго:

– А затем, что он теперь может нарисовать любую собаку, хоть в точках-пуантах, как у Синьяка, хоть в кубиках, как у Пикассо. И это будет все равно – собака!

Учитель качал тяжелой головой, глядел угрюмо.

– Мне тебя заранее жаль, девочка.

«В картинах Мод Шапталь полностью отсутствует какая-либо сверхидея, – уронил критик-рецензент, оценивая ее первую выставку. – Девушка просто демонстрирует, что умеет рисовать. А, позвольте спросить, зачем?»

Второй выставки не было.

2

Под затылком – гладкая полированная доска. Спиной не прислонишься, даже не присядешь толком. Нары напоминали даже не гроб, а узкую нору, в которой можно только спать. Вытянуться всем телом, лечь поудобнее, провалиться в черную безвидную мглу, где нет ничего, даже сновидений.

Нельзя! Вечер только начался, впереди еще ужин, горячая бурда, не чай и не кофе, бутерброд непонятно с чем, они здесь, в «кацете», очень популярны, Германия – родина бутербродов…

Веки каменеют, со стуком рушась вниз, и тут же кто-то незримый щедро обмазывает их известковым раствором, густым, плотным, словно тесто. Без ужина можно и обойтись, многие так и живут – падают на нары, придя с работы, и открывают глаза только по утренней побудке. Верный путь в доходяги, надо открыть глаза, но их, кажется, уже нет. Темно, темно, совсем темно…

– Эй, Лонжа, проснись! Держи бутерброд!..

…Везде бежала тьма, и сон мой с ней; тогда я встал с одра отдохновенья…

– А? Я не… Спасибо. А ты?

– Ешь! Это от МОПРа, – непонятно, в шутку или всерьез сообщает Ганс Штимме. – И не спи, Пауль, сейчас нельзя, сам знаешь.

Напарник – единственный, кто называет его здесь по имени. Их рабочую «двойку» уже успели прозвать «черно-красной». Началось с носилок, полных кирпичей, теперь – тоже кирпичи, но уже вместе с раствором. «Красный» Штимме – каменщик, «черный» Рихтер – помощник, да и сам потихоньку учится. При носилках теперь «полосатые», они и на лопатах и на прочих «подай-принеси». Начальство торопит, подгоняет, Губертсгоф-утопленник разбухает, раздается вширь.

А еще их со Штимме называют «V Интернационал». Почему именно пятый, Лонжа так и не понял, но – прилипло.

Сон-камень ушел. Лонжа спрыгнул с нар, выпрямился, взял у напарника бутерброд. Масло?!

– Посылка была, – невозмутимо сообщил напарник. – Передали добрые люди. Это, Пауль, хорошая новость. А сейчас будет плохая… Ты съешь сначала.

Тонкий кусок хлеба исчез, не оставив следа. Даже масло растворилось без всякого вкуса.

– Саксонский Медведь разбушевался. Пьяный в дупель, вызывает по одному – и обрабатывает. Первого уже принесли.

Герра блокфюрера в роте сильно не любили. Медведь ничем не интересовался, ни разу не появился на стройке, зато регулярно вызывал к себе подчиненных «на беседу», особенно после бутылки шнапса. Иногда и вправду обходилось парой оплеух и разговором о победах национал-социализма, но куда чаще вызванных приходилось тащить прямо в барак с красным крестом на стене. Никто их там не лечил – бросали на цементный пол и запирали дверь.

– Ладно, – Штимме мотнул коротко стриженной головой. – Пойдем, про Америку расскажешь. Наши уже собрались.

Лонжа не возражал. Его импровизированные лекции на тему «А чего там, у янки?» были весьма популярны, уступая лишь вечным спорам на тему, где в лагере сильнее бьют – и как именно бьют. О таком в роте готовы спорить часами, горячо и со знанием дела.

«Про Америку» рассказывать было нетрудно, благо интересовались страной, а не им самим. Про цирк тоже спрашивали, хоть и не так часто, однако на этот случай у Лонжи имелся огромный запас баек, слышанных и читанных. Пока выручало.

Узкий промежуток между нар, стол, народу – не протолкнуться. Справа «черные», «красные» слева. Даже здесь не заходят за черту.

– О, Рихтер! Садись. Подвиньтесь-ка, ребята… Ну, рассказывай, чего там у «амис»? Правда, что они все тупые?

Дежурная реплика – сигнал к началу. Арена, прожектора, запах свежей стружки…

Ваш выход!

* * *

– Ловкий ты, – нахмурился Медведь, разливая шнапс по жестяным кружкам. – Надо было сразу в рыло. Такое наш шпрехшталмейстер любил. По репризе, значит, коверному пощечина полагается, а он – кулаком в нос, до кровавой юшки. Зрителям нравилось.

«Апач» Лонжа поймал, но на ногах не удержался. Хорошо еще успел вспомнить, чему на арене учили. Затылок уберег, боком ударился.

– Коверные, понятно, к герру директору, а тот – пальцем на дверь. Мол, не держим, новых найдем. А на дворе – безработица, зрителей хорошо если ползала. Куда уходить? Да вставай, Лонжа, я пьяный, а не сумасшедший.

…Один – в бараке с красным крестом, двое, хоть и с трудом, но добрались до роты своими ногами, упали уже там. Лонжа – четвертый.

Встал, присел к столу, отодвинул ладонью кружку.

– Не могу, развезет. Свалюсь.

– И правильно, – мотнул тяжелой головой бывший штурмовик. – От меня своими ногами не уходят. Так в роте и расскажешь, мол, сперва в морду, потом – шнапсу, а потом снова в морду, но промахнулся. Поверят!

Алкоголь ударил сразу. Мир пошатнулся, желтая лампочка под потолком вспыхнула ослепительным солнцем…

– Ешь! Особо не налегай, плохо будет. Чем здесь кормят, сам знаю. Глупость, конечно, работники сытыми быть должны. Я-то сам из цирковых, потомственный, а вот дядя, брат матушки, у меня бауэр, причем не из бедных. Батраков гоняет почище чем в «кацете», но – кормит.

Что дымилось в оловянной тарелке, Лонжа даже не пытался понять. Ложка, вторая, третья. Стой! Четвертая… Нельзя, сто-о-ой!

– А что тут творится, сам видишь. Воруют, со свистом, хоть руки отрывай. Только никто, понятно, не отрывает, у ревизоров тоже свой интерес. Не окосел еще, «униформа»?

Лампочка вновь ушла вверх, к некрашеному серому потолку, мир стал ровно, чуть-чуть перекосившись влево.

О-ко-сел…

– Еще нет, но скоро поплыву.

– Тогда слушай! – Медведь положил локти на стол, навалился, задышал тяжелым перегаром:

– Карел Домучик с тобой просил поговорить. Просил! Вежливый он, змея очкастая. Чтобы я, значит, тебе фитиль вкрутил по самые гланды на предмет субординации. Формально так оно и есть…

Лицом к лицу, глаза в глаза.

– У нас, у Черного фронта, всем Германское бюро верховодит, тех, кто в нем, сам Отто Штрассер назначил. Домучик – специальный представитель, вроде как надзиратель. Но прямо приказать не может, в бюро тоже умные люди сидят…

– Divide et impera, – не думая, проговорил он. Спохватился, хотел перевести, но Медведь только хмыкнул.

– Знаю, книжки читал. Еще скажи, что каждый член партии должен быть чекистом. Тоже мудрость! Так вот, я тоже приказать не могу, но совет дам: осторожнее с очкастым. Не провокатор – точно, но слишком уж себе на уме. Взглянет сквозь свои стеклышки: и ты вроде пешки на доске, сейчас под бой подставят. В общем, поступай по уму, ты, Лонжа, парень тертый. Ну, по второй! Только не вались сразу, скучно пить одному…

На этот раз мир устоял, но словно покрылся стеклом. Рука – вот она, рядом, а не двинешь. Чужой голос стал громче, загустел, потек в уши горячим свинцом.

– Ты, Лонжа, тоже себе на уме, с двойным донышком. Хочешь – молчи, а хочешь – скажи, потому как интересно… У вас в Штатах что, всерьез решили Ефрейтора сковырнуть?

Закусить язык? А зачем? Если Медведь из «стапо», беречься поздно.

– Не Ефрейтора. Поставят вместо него Борова, велика ли разница? Дело в системе, в национал-социализме.

– Умники! – трубно прогудело в ушах. – Ничего у твоих «амис» не выйдет. Это я, Лонжа, без всякой радости говорю, занесло нас совсем не туда, куда поначалу рулили. Но – не выйдет!

Губы тоже исчезли под чем-то твердым и прозрачным, но он все-таки выговорил:

– Почему?

Мир – стекло. И голос сквозь стекло.

* * *

– Пальцы еще можешь загибать, «униформа»? Ладно, сам тебе загну. Гляди: палец первый. Ефрейтор чем взял? Про всякие права и до него говорили, и про голод, и про безработицу. А он, австрияк хитрый, чего заявил? Вам, немцам, живется плохо, но вы все равно самые лучшие в мире – только потому что немцы. И форма черепа у вас правильная, арийская, и нос ровный, и мозги умно сплетены. А уж история всякая, культура, да хоть цирк – так сравнивать не с чем. В общем, только немцы и есть настоящие люди. Остальные – либо лемуры хвостатые, либо гнилые полукровки. Да кому же такое не понравится?

– Тому, кто в это не верит.

– Не скажи, Лонжа, не скажи! Пусть не верят, а приятно, будь ты самым профессором-распрофессором. В зеркало посмотришь – человек, не лемур перепончатый. Внутри каждого из нас такое сидит, а Ефрейтор это знает – и повторять про истинных арийцев не ленится. А теперь – второй палец… Но сперва хлебни!

– Да я уже.

– Отлежишься, я тебя одеялом накрою. Тебе еще сочувствовать станут, пострадал. Пей, говорю!.. А знаешь, Лонжа, кому я «пластыри» ставил? Думаешь, героическим борцам с нацизмом? Двое продукты воровали, а третий, сволочь, с заточкой на своего же товарища кинулся. Если ты за проволокой, то не значит, что герой, швали тут полно. Палец загнул? Так вот, вторая причина еще проще. Ефрейтор назначил миллион новых начальников. Маленьких, вроде меня, но все равно, при власти. Думаешь, я обратно на арену вернусь, если предложат? Напьюсь с горя, пальцы кусать буду – а не вернусь, потому как нравится мне в начальниках. Мы – цемент новой Германии, на нас она стояла – и стоять будет. Как в Библии: «и врата ада не одолеют ее»!

Голос уходил, желтый свет уступил место бурой, клубящейся тьме, сквозь которую то и дело прорывались неровные языки огня.

«То вечный пламень, за оградой вея, – сказал он, – башни красит багрецом; так нижний Ад тебе открылся, рдея». Челнок вошел в крутые рвы, кругом объемлющие мрачный гребень вала; и стены мне казались чугуном.

3

– Жорж, а вы уверены, что мы не заблудились? – Арман Кампо, привстав над сиденьем, приложил ладонь ко лбу. – Это не санаторий, а целый дворец.

Вместо ответа усач расправил сложенную вчетверо походную карту, поднес поближе, но черноволосый лишь поморщился.

– Нам нужен город Сен-Кале. Но мы не в городе, а за городом, и вообще это больше похоже на…

– Замок, – кивнула Мод. – Он и есть, но не средневековый, а конца XVII века, времен «Короля-солнца». Очень провинциальный вариант Версаля… Сейчас – неврологический санаторий «Обитель Святой Маргариты», а при нем – картинная галерея. Пошли! Жорж, вы пока у машины побудьте.

Папка с документами… Сумочка… Поправить брошь на груди…

Негромко хлопнула дверца.

«Вспышка» остановилась не у входа – высоких решетчатых ворот, а в полусотне метров, чтобы не закрывать выезд. Слева и справа – забор, такой же высокий, с острыми железными «пиками» наверху. Сквозь решетку виден густой сад, асфальтовые дорожки и крыша здания с изящным куполом посередине.

– Это рококо? – вопросил Арман, привстав на цыпочки.

Эксперт Шапталь поморщилась.

– Скорее «кукареку». Местному архитектору что-то рассказал сосед, бывавший в Париже… Не отвлекайся, сейчас будешь обаять. Санаторий очень известный, существует уже больше века, а картины начал собирать еще его основатель. Ничего особенного не жду, но вдруг?

Возле ворот и за ними было пусто. Мод осмотрелась и кивнула на большую кнопку звонка, врезанную в один из каменных столбов.

– Нажмешь? Или мне самой?

– Погоди!

Красавчик стоял возле другого столба, украшенного вылитой из чугуна таблицей. Верхнюю строчку девушка уже успела прочитать. «Обитель во имя Святой Маргариты основана в 1828 году тщанием и иждивением…»

Арман, сняв шляпу, провел ладонью по густым волосам. Повернулся, взглянул странно.

– Знаешь, Мод, это не санаторий. Вот ниже: «Муниципальная психиатрическая клиника». Мы точно по адресу попали?

Оставалось подойти ближе и убедиться, что девушка и сделала. Подумала, открыла папку, нашла нужную бумагу, благо сверху лежала.

– Вот письмо. Печать, бланк, всё, как надо. Приглашают и ждут. А еще будут очень рады. Подписал директор, доктор Рене Бомбар.

Черноволосый вновь посмотрел на чугунную таблицу. Моргнул раз, другой…

– Но… Но я туда не хочу! Там эти… Они, они… От них пахнет!

Обернулся, поглядел растерянно.

– Мод! Мы так не договаривались!.. Не хочу-у-у!..

Эксперт Шапталь взглянула сочувственно.

– Я поменяла правила.

Между тем ворота приоткрылись, выпуская на свет божий громоздкую неуклюжую фигуру в синем комбинезоне и мятом сером берете. Фигура шагнула ближе, всмотрелась…

– Новенького, что ли, привезли? Вы его, мадемуазель, пока подержите, а я сейчас санитаров свистну.

* * *

– Очень! Очень рад! – вещал доктор Рене Бомбар, не убавляя шаг. – К сожалению, у меня совсем нет времени, совсем! Вы слыхали о теории аутоинтоксикационной природы шизофрении? Поистине, frustra fit per plura quod potest fieri per pauciora[21]. Вам повезло, а я слышу о ней каждый день и уже устал опровергать эту чушь. А еще спе-ци-а-лис-ты!

Директор очень походил на Колобка из детской сказки, зачем-то завернутого в белый халат. Очки в золотой оправе, жидкий клок волос на подбородке – и горящие темным огнем маленькие внимательные глаза. Он не шел, а почти бежал, крепко ухватив гостей за локти.

– В организме больных, видите ли, образуются токсические продукты обмена веществ, способные вызывать нарушения нормальной деятельности нервной системы. Ме-та-бо-лизм, понимаете ли! Argumentum a priori! Вы видели эти продукты, мадемуазель Шапталь? Спрашиваю, вы их видели?

Остановился, ударил острым взглядом. Девушка невольно сглотнула.

– Создатели аутоинтоксикационной гипотезы сами себе противоречат, – твердым голосом проговорил Арман Кампо. – Они не могут даже договориться о первопричинах метаболизма. Нарушение логического принципа «а posse ad esse». Такое даже не стоит обсуждать.

– Да! – Колобок подпрыгнул и замер на месте. – И-мен-но! Exceptio probat regulam in casibus non exceptis! Так о чем я? А, о картинах, конечно. Времени у меня нет, но я поручу вас заботам надежного и очень квалифицированного человека. Настоящий arbiter elegantiae. Он вам всех объяснит и по-ка-жет. А если что, звоните в колокольчик. Всё, я побежал, очень рад знакомству!..

– Арман, у тебя есть колокольчик? – вздохнула девушка, потирая локоть. – Кстати, ты молодец!

Черноволосый поправил галстук-бабочку.

– А меня так учили. При разговоре с сумасшедшим требуется не только ему поддакивать, но и по возможности опережать в логике бреда. Кстати, куда он нас затащил?

…Галерея, долгий ряд мавританских колонн, серые стены, высокие окна в чугунных решетках. Резная дверь, тяжелый висячий замок.

– И где этот надежный и очень квалифицированный? – вздохнула Мод. – Как думаешь, через забор мы сможем перелезть?

– Очень сожалею, мадемуазель, но едва ли, – печально молвил чей-то негромкий хрипловатый голос.

От серой стены отделился некто столь же серый, в больничном халате, шапочке, но при галстуке, ярко-красном, словно вызов судьбе.

– Лично я пытался два раза. В последний мы бежали к забору наперегонки с здешним Цербером. Ирландский волкодав, чудесный песик, но иногда на него находит. На забор я запрыгнул, а вот дальше…

Узкое длинное лицо, вислый нос, борода-эспаньолка и невыразимо грустные глаза, в которых плещется Мировая Скорбь.

– Итак, я к вашим услугам. Не беспокойтесь, в отличие от господина директора, я совершенно не буйный. Помянутый вами колокольчик у меня имеется, но лучше в него не звонить. Здешние санитары сначала надевают на всех «адские» рубахи, а уж потом начинают разбираться.

– Мы из Парижа, по поводу будущей выставки, – пояснила Мод, храбро выглядывая из-за спины черноволосого. Мировая Скорбь, кивнув, полез за пояс и позвенел ключами.

– Это здесь, за дверью… Извините, сразу не представился, но не хотелось вас заранее смущать. У меня, как и у всех нас, имеется номер, имя в регистрационной карте, но оно конечно же не настоящее. Меня, видите ли, подменили еще до рождения, в позапрошлом веке…

– Арман Кампо, – чарующе улыбнулся красавчик и протянул руку.

– Мод Шапталь, эксперт, – девушка тоже постаралась улыбнуться, но руки спрятала за спину, что не осталось незамеченным. Взгляд Мировой Скорби налился укоризной.

– Я совершенно безвреден, мадемуазель Шапталь. После того, как испанцы захватили наш форт, я ушел в отставку. Итак, позвольте представиться: адмирал Жозе Мариани, художник-герметист, глава Братства Черного Флага и президент Свободного Гваякана[22].

Мод решила ничему не удивляться. Свободная Германия, Свободная Франция, Свободный Гваякан…

* * *

– Герметическая картина – вот к чему я стремился всю жизнь, уважаемый мсье Кампо. Я написал три исцеляющих полотна и один отравляющий триптих, посвященный Благовещению. Не удивляйтесь, времена стояли суровые. Меня самого приговорили к пожизненной ссылке на галеры, это было в Тунисе. Я бежал в Испанию, но там мною заинтересовалась инквизиция…

Невыразимо печальный голос доносился сзади. Арман Кампо надежно стреножил пиратского адмирала сразу же за дверью. Отвел к ближайшей стене, взял под локоток и приготовился слушать. Девушка, облегченно вздохнув, огляделась. Три небольших зала анфиладой, картины на стенах, много, висят рама к раме. Ближе всего – Фрагонар, скорее всего копия, за ним… Неужели Ватто? Нет, конечно, подражание…

– Мадемуазель Шапталь! – донеслось из-за спины. – Картины развешаны по столетиям. Здесь XVIII век, приличных работ нет, не тратьте время. Но в следующем зале есть настоящий Мейссонье раннего периода и два этюда Делакруа. А то, что вам нужно, – дальше, в третьем… О чем это я, мсье Кампо? Да, в Испании, в тюрьме инквизиции, я познакомился с Себастьяном Делем, его тоже обвиняли в пиратстве. Мы решили бежать…

Адмирал оказался прав – от картин веяло неизбывной провинциальной тоской. Такие подборки эксперт Шапталь уже встречала. Скорее всего, первый владелец купил все по дешевке на аукционах в годы Великой революции – хлам из разгромленных имений. А может и сам поучаствовал. Только его никто и не думал обвинять в пиратстве. Свобода, равенство, братство!

– После побега нас уцелело чуть больше двадцати. Мы захватили португальскую шхуну и через полгода высадились на берегу, поросшем гваяковыми деревьями на севере Чили…

Второй зал решила изучить напоследок. Прошла быстрым шагом, скользнув взглядом по стенам, узнала Мейссонье, кивнула, как старому знакомому.

Третий зал. Часть картин не висит, стоит у стен, в дальнем углу, на деревянном табурете – мольберт и кисти крест-накрест, словно кости на пиратском флаге. Знакомый запах свежей краски…

Эксперт Шапталь на миг закрыла глаза, отсекая от мира все лишнее. Есть картины – и есть она.

Работаем!

Шагнула к первому полотну, что слева от входа, – и на нее мрачно взглянул мохнатый трехглазый таракан.

– Очень приятно! – вздохнула Мод, открывая папку.

– А чего ты хотела? – удивился трехглазый. – Табличку на воротах видела?

И показал красный раздвоенный язык.

4

Песня вернулась к нему с первыми каплями теплого летнего ливня. Сначала загремело в самом поднебесье, потом ударил ветер, взметая сухую колючую пыль, а затем полило, густо, между каплями спички не просунуть.

– Рихтер, Рихтер! Давай сюда!..

Все, кто мог, уже спрятались. «Черные» отступили первые – к деревянному вагончику, в котором вершило свои дела строительное начальство, заключенные же – кто куда. Восьмая рота собралась под наскоро накинутым брезентом, подсобникам в полосатых робах не досталось и того. Мокли все, но под брезентом все-таки уютнее.

– Рихте-е-ер!

Он не спешил. Запрокинул голову да так и стоял, мокрый и почти счастливый. Ад исчез без следа, остались земля и люди на земле. И небо – Лонжа уже успел забыть о нем.

Нет мыслям преград,

Они словно птицы

Над миром летят,

Минуя границы.

Низкие тучи, тугие капли, бьющие по векам, громкий стук проснувшегося сердца. Дождь смывал отчаяние и безнадежность, бодрил, вливая новые силы. Несколько шагов уже сделано, если не полпути, то верная треть. Вокруг проволока, и заперты ворота, но мир не так трудно вывернуть наизнанку, представив, что именно здесь – территория свободы, а за проволокой – гигантский Рейх-концлагерь.

Ловец не поймает,

Мудрец не узнает,

Будь он хоть Сократ:

Нет мыслям преград!

– Рихтер! Пауль! Тебе что, персональный конвой нужен?

Лонжа улыбнулся. Нет, не нужен.

Справится сам!

* * *

– Его Величество Людвиг, Второй сего имени, мой двоюродный дедушка, был хорошим правителем, но все-таки однажды ошибся, – не без сожаления изрек Король, откладывая в сторону прочитанное письмо.

Вести из Европы не слишком радовали.

– Однажды? – восхитился Шут, вскрывая очередной конверт. – Куманёк, он ошибался по двести раз в день и вообще, не при тебе будь сказано…

– Уже сказано, – Король сжал губы. – Он был сумасшедшим на всю его королевскую голову. Ну и что? Мы, Виттельсбахи, считай, все такие. Но кому это мешало? Вспомни, дурачина, его младшего брата. Почти полвека правил, не вылезая из «адской» рубахи, – и был всеми любим. Людвига свергли за то, что к концу жизни он слегка поумнел.

– Тебе тоже советуют, – Шут бросил конверт прямо на пол. – Сиди тихо, поругивай Гитлера, тоже не в полный голос – и дожидайся, пока его не свергнут. Потом явишься, весь в горностае, и предъявишь права. Иначе это сделает твой младший брат, он уже сейчас через плечо посматривает.

Король покачал головой.

– «Потом» ничего не будет, дурачина, ни Германии, ни нашей с тобой Баварии. А Людвиг ошибся всего один раз. Что бы он ни делал, как бы ни чудил, но конституцию чтил свято. Короля свергли незаконно, классический государственный переворот. Предотвратить его Людвиг не мог, за принцами-родичами стояли канцлер Бисмарк и Второй Рейх. Наши баварские Львы вели себя слишком независимо перед прусским Орлом.

– Так в чем ошибка? – удивился Шут.

– Когда Государственный совет объявил о том, что король лишается власти, народ забурлил. Не потому, что Людвига так уж любили, а из здорового инстинкта самосохранения. Сегодня у них забирают монарха, а завтра? Горожане вышли на демонстрации, а крестьяне-горцы, люди простые, сняли со стен дедовские мушкеты. Полиция, кстати, тоже осталась верна. Если бы Людвиг бросил ополчение на Мюнхен и перевешал предателей, никто бы в Европе не возразил. Король и народ защитили конституцию! В 1918-м мой дед на такое не решился. Он-то сумасшедшим не был… Я не к тому, дурачина, что надо собрать армию и штурмовать Мюнхен. Это лишь средство, важна цель.

Шут тяжело вздохнул.

– А цель – защитить конституцию и восстановить законный статус державы Баварской… Что ты там об «адской» рубахе говорил? Ты, что, куманёк, считаешь, что кроме тебя с этим никто не справится?

– Считаю.

* * *

Брезент, меняясь, держали на вытянутых руках. На дырки, сквозь которые не капало – лило, старались не обращать внимания. Стихия! Но даже здесь, в нестойком влажном уюте, порядок соблюдался: «черные» – справа, «красные» – слева, а посреди – громила-«эсэсман». Не из вредных, с таким и поговорить под хорошее настроение можно.

«Полосатиков» нет, они сюда и не просились. Еще один разлом…

Лонжа стал у самого края, смахнул с лица липкую теплую воду. Считай, в домике!

– Саботажник ты, Рихтер, – наставительно заметил «эсэс». – Нарочно гробишь здоровье, чтобы не служить великому Рейху. Кончится дождь, лечить будем – «пластырями». Мы тут, понимаешь, ждем, про Америку хотим услышать…

– Но вы же сами обещали рассказать, герр штурмманн! – перебил кто-то из «красных».

«Эсэс» фыркнул презрительно.

– Еще чего? Распинайся тут перед вами, вражинами! Я что, похож на министра пропаганды?

– Мы ждем, – негромко проговорил стоявший тут же Гном. – Начинайте, штурмманн.

Широкие плечи дрогнули. «Эсэс» быстро оглянулся.

– Так точно, унтерштурмфюрер! Только пусть поглядывают, чтобы чужие не подошли. Американец, ты – дозорный.

Лонжа с трудом сдержал усмешку. Унтерштурмфюреры отставными не бывают.

– Если коротко, парни, то – война, самая настоящая, не такая, как в Судетах или Швейцарии. Тайн вам не открою, об этом – во всех газетах, только, понятно, без слова «война». А вот «защитим братьев-немцев от румынских разбойников» – считай, на каждой странице…

Не Пауль и не Рихтер невесело усмехнулся. Жернова мельниц мелят без остановок. Легион «Кондор» перебрасывают на юг, к венгерской границе, Венгрия – союзник Рейха, а за ней – румынская Трансильвания.

Куманёк…

– Чья эта Трансильвания на самом деле, сейчас уже и дьявол не рассудит. После той войны ее забрали себе румыны. Венграм, понятно, такое не по нраву, накопили силенок, войска подтянули. И – ультиматум по всем правилам. А в самой Трансильвании – вроде как мятеж. Города захватывают, флаги венгерские поднимают. Немецкие, понятно, тоже, там наших полно. Остальное объяснять надо? Фюрер пока молчит, зато Геринг выступил. И знаете где? На авиационных маневрах в Маннерсдофе, это же венгерская граница! В общем, отправляем авиацию и, как водится, добровольцев. А насколько они добровольцы, думайте сами.

– Может, выпустят? – тихо проговорил кто-то, но штурмманн покачал головой.

– И не надейтесь, туда лучших посылают. Хотя… Из наших, из лагерной охраны, особый полк набирают – «Мертвая голова». Охранников меньше – значит и заключенных убавится. Но не надейтесь особо, вы же парни политические, на фронт, скорее, уголовных загребут… Между прочим, дождь кончился. Чего стоим? Работать, работать!..

Но никто не спешил расходиться. Молчали, хмурились, сжимали кулаки. Свобода! Пусть даже ее призрак, но так близко, только протяни руку…

* * *

– Рихтер, идите сюда!

Очкастый подстерег его по пути с работы. Подозвал аккуратно, остальные уже успели уйти вперед, увязая ботинками в липкой грязи, а Лонжа взял – и отстал. Хотелось переждать неизбежную толчею в бараке, очередь к умывальнику, а заодно поразмышлять без чужих глаз. Тут и возник – соткался из нестойкого вечернего сумрака – Карел Домучик. Тетрадь под мышкой, очки сдвинуты на лоб.

– Рихтер Пауль, эмигрант…

– Это я уже запомнил, – Домучик поморщился. – Мог бы вызвать вас официально, но тогда пошли бы ненужные разговоры. Для начала придется вас сильно огорчить: я сделал запрос, ответ пришел сегодня. Ваш приговор, Рихтер, – год «кацета» без права амнистии. Не спешите радоваться. «Без права амнистии» – то же, что у русских «без права переписки». Вас не выпустят, срок будут автоматически продлевать. И здесь вы, Рихтер, не задержитесь. Таких подозрительных сейчас собирают в Заксенхаузене. Не хочу пугать, но… Скоро сами испугаетесь.

В серых близоруких глазах – легкая насмешка и одновременно вопрос. Мол, понятно ли изложено?

– Quid pro quo?[23] – нашел силы улыбнуться Лонжа. – Нет, не пойдет.

Домучик поджал тонкие губы.

– Бодритесь? Если вас это не слишком пугает, значит, будем рыть дальше. Раскопаем, будьте уверены. Но все закончится хорошо, если вы прямо сейчас расскажете главное: кто вы на самом деле и зачем сюда присланы. Все равно узнаю, даже если придется отдать вас людоедам из «стапо». Нет, я не провокатор и не предатель, но никто еще не провел точную границу между разведкой и тайной полицией.

…Карты – рубашками вниз. Козырей нет, ходим с пики.

– А надорваться не боитесь, герр Домучик? Я – курьер. То, что со мной, предназначено для руководства антигитлеровского подполья. Не для бюро Черного фронта, для настоящего. Сведете меня с ним – и заодно все узнаете. А иначе в «стапо» мне придется указать именно на вас. К вам ехал, вам все и рассказал. Саксонский Медведь, несмотря на его размеры, фигура мелкая. Quid pro quo!

Домучик держал удар. Поправил очки, поглядел снисходительно.

– У вас в Штатах хотя бы знают, какое именно подполье – настоящее?

– Увы, – Лонжа широко, коверному впору, развел ладони. – Зато вы знаете. А если нет, то границу между разведкой и тайной полицией нам придется переходить вместе. По рукам?

Домучик не стал отвечать. Дернул тощими плечами, отвернулся…

Пика бьет масть!

5

– А знаете, мадемуазель, действительно похоже, – задумчиво молвил Жорж Бонис, затягиваясь очередной сигариллой. – Надеюсь, парня не придется выручать.

…Перекресток, зеленое поле вокруг, темно-лиловый автомобиль у обочины – и три силуэта прямо посреди грунтовой дороги. Кампо без шляпы, в привычном сером костюме, двое в легких плащах, тоже серых, широкополые шляпы; у того, что ближе, руки в карманах.

– Американский боевик, – констатировала Мод, в свою очередь закуривая. – Выясняют, кто к кому отнесся без должного уважения.

Усач поморщился, прикрываясь ладонью от горячего июньского солнца. Всмотрелся и головой покачал.

– Авто, между прочим, немецкое, «опель-Олимпия». И парни на бошей смахивают. Кажется, и вправду наш Арман крупно влип.

О встрече с загадочными секундантами красавчик договорился в Сен-Кале, просидев два часа на местной почте, где имелась междугородная телефонная связь. А потом попросил подбросить к безымянному перекрестку, затерявшемуся в полях между Сен-Кале и Вандомом. Мод, подумав немного, согласилась. Все дела в «Обители Святой Маргариты» сделаны, картины упакованы и отправлены в столицу. Три дня работы – и очень неплохой результат: двадцать пять полотен. Доктор Рене Бомбар не возражал, финансы санатория тоже нуждались в серьезном лечении.

Трехглазого таракана девушка оставила на стене. Из принципа! Зато вволю насмотрелась на картины из второго зала. Мейссонье был самый настоящий, а вот один из этюдов Эжена Делакруа показался подозрительным, и Мод воткнула в блокнот большой вопросительный знак.

Пока эксперт Шапталь разбиралась с полотнами, черноволосый мягко, но решительно пресекал все попытки пиратского адмирала вмешаться в процесс, выслушивая долгие лекции о тайнах герметической живописи. Мод оценила и без особых споров дала добро на изменение маршрута. Лишний день в пути – не беда.

…Горячий июньский полдень, перекресток – и трое на перекрестке. Со стороны и вправду напоминает если не дуэль, то последние минуты перед ее началом. Сейчас разойдутся, снимут плащи, обозначат шляпами барьер.

Дело чести…

Никакой помощи красавчик не просил, велел лишь обождать, предположив, что разговор будет недолгим. Ошибся – беседовали уже больше часа.

– Если пистолеты достанут, возьму монтировку и всех разгоню! – решил усач, растаптывая каблуком окурок. – Ох уж эти благородные, все у них не как у людей. Нет, чтобы по-честному – кулаками, как у добрых французов заведено!

– Чем не сюжет для песни? – прикинула Мод. – Но, кажется, обошлось. Расходятся.

Бонис хмыкнул, почесал подбородок.

– Песни, говорите? Можно и подумать… Расходятся – вижу, но пусть сначала уедут. Знаю я этих бошей!

Рукопожатий не было, трое у перекрестка лишь кивнули друг другу. Хлопнули дверцы, негромко загудел мотор, лиловая машина рывком тронулась с места.

Пыль…

* * *

Первым делом Арман Кампо снял пиджак, пристроив его прямо на теплом капоте. Затем сбегал в кемпер, вернувшись с платяной щеткой. Поднял пиджак за воротник, скривился, словно лимон укусил.

– Ужасно! Пыль здесь какая-то… липкая.

– Могу палкой выбить, – откликнулся усач. – Только наденьте сперва.

Черноволосый покорно кивнул.

– Я знаю, Жорж, вы – настоящий друг…

Положил пиджак обратно, повел плечами и внезапно заговорил, негромко, без малейшего выражения, глядя куда-то в пространство:

– Они все – трýсы. Умеют только болтать, сочувствовать и вспоминать славных предков. Как доходит до дела – в кусты. Благоразумие, благоразумие, осторожность… Как в клетке с тигром, пусть рвут на части другого, лишь бы не меня. Лишний час побыть несъеденным…

Повернувшись, улыбнулся невесело:

– Извини, Мод. Кажется, ты останешься без помощника. Забросьте меня в ближайший город, да хоть в Вандом, возьму авто напрокат и поеду кое-кого брать за глотку. Спрятался, родственничков прислал.

Девушка поглядела на Бониса. Тот пожал широкими плечами, и эксперт Шапталь вспомнила, что командует здесь она.

– Арман, а это надолго? В смысле – за глотку? Далеко добираться?

Кампо достал из кармана пиджака карту, развернул.

– Часов пять. Но там придется задержаться, должен еще кое-кто подъехать. Устроим большой совет, и я стану на всех орать… За два дня, думаю, управлюсь.

График маршрута лежал на столе в кемпере, но Мод помнила его наизусть. Два дня?

– Вместе поедем. А если за два дня не управишься, попросим Жоржа взять…

– Монтировку, – охотно откликнулся усач.

Уже садясь в машину, эксперт Шапталь сообразила, что поступает не слишком разумно. Или даже совсем не. Но не бросать же симпатичного парня одного? Не то чтобы черноволосый красавчик ее обаял…

Или обаял? Но вовсе не потому, что симпатичный.

* * *

– Ее сиятельство графиня! – трубно возгласил лакей, затем, почему-то обернувшись, добавил тоном ниже:

– Остального сказывать не велено.

Лакей был самым настоящим, саженного роста, при пудренном парике и ярко-синей ливрее. Ликом важен, походкой тверд, манерами – наставительно учтив. Мод на всякий случай помотала головой, но ливрейный и не думал испаряться. Как стоял, так и продолжал стоять прямо посреди парковой дорожки.

– Здесь еще не знают, что Бастилию взяли, – констатировал Жорж Бонис. – Ну, Арман, ну, выдумщик!

Мод и не думала спорить. Кажется, влипли, причем на этот раз все вместе.

Красавчик ошибся – до нужного места добрались всего за три часа. Возле Вандома перемахнули тихую Луару и поехали прямиком по проселкам. Точка на карте именовалась Шато-ля-Рокс. Вдоль дороги всяческих «шато» насчитали с полдюжины, сплошь деревеньки с домами под желтой черепицей. Однако на этот раз название не обмануло – замок. Серые стены, башня-донжон, издали похожая на заточенный карандаш, а вокруг – огромный парк, окруженный еще одной стеной. За ней тоже росли деревья, однако не столь густо.

Меж двух башенок-свечек красовались литые узорные ворота. Там и высадили красавчика Армана. Тот, переговорив с привратником, пригласил всех в замок, но Жорж Бонис, встопорщив усы, заявил, что дальше – только под конвоем. Мод с ним тут же согласилась. Сошлись на том, что «Вспышка» и ее экипаж разместятся в парке, но за оградой. Черноволосый поглядел на часы – и был таков.

Разместились, сварили кофе, выкурили по сигарете. Тут и пожаловал ливрейный.

«Ее сиятельство графиня!»

Мод покосилась на лакея. Стоит, даже не моргает! Взяла усача под руку, отвела в сторону.

– И что теперь?

Бонис на краткий миг задумался и внезапно хмыкнул:

– Ничего страшного, мадемуазель. Графини – они все придурочные, не в нашем мире живут. Мой вам совет: на всё отвечайте одним словом – «мадам». Только интонируйте, чтобы к месту пришлось…

– Мадам, – неуверенно проговорила девушка, пробуя голос. – Мадам? Мадам!

– О-ля-ля, вот и она!

…Инвалидное кресло, позади – два дюжих лакея при полном параде, в кресле же – маленькая сухая старушонка в темном платье и большом белом чепце. Мод, решив ничему не удивляться, шагнула навстречу.

– Если вам сказали, что мне девяносто два года, то это полная клевета! – бодрым голосом возвестила ее сиятельство прямо с кресла. – Мне только-только исполнилось восемьдесят семь!

Соскочив на землю, взяла у одного из лакеев тяжелую клюку, затем махнула рукой, отгоняя ливрейных, и внимательно взглянула на гостей:

– Рада приветствовать вас в моем замке! Поскольку все мы здесь инкогнито, обращайтесь без титулов: «бабушка Жермен». У меня восемь имен, это – третье.

– Мадам! – дружным хором выдохнули инкогнито.

– Когда я узнала, что гостей посмели не пригласить в замок, то хотела приказать всех высечь. Какой позор! Наши гости – и за воротами! Но мальчики мне объяснили, что это политика и государственная тайна. Ах, политика – самое скучное, что есть в мире! Вы знаете, кто мне это впервые сказал?

– Мадам?

– Его императорское величество Наполеон III в своем дворце Фонтенбло на большом новогоднем балу. Он был, конечно, грубоват, не слишком воспитан, но по-своему обаятелен, настоящий шармер. Сейчас таких мужчин уже нет!

– Мадам!

Бабушка Жермен, нахмурившись, погрозила худым костлявым пальцем.

– Детки-и-и! Я вовсе не выжила из ума. Я прекрасно вижу, что вы – определенно из санкюлотов, но вы приехали сюда вместе с моим правнуком, он вам полностью доверяет, значит, вам доверяю и я…

– Арман – ваш правнук? – не удержалась Мод.

Графиня, что-то подсчитав в уме, задумалась.

– Пожалуй… Пожалуй, троюродный. Но разве это имеет значение? Он очень хороший мальчик – и очень храбрый.

– А остальные мальчики? – осторожно поинтересовался усач.

Клюка ударила в землю.

– Вот так бы всех этих остальных! Мой батюшка погиб в Севастополе, повел своих зуавов прямо на русские пушки. Три атаки подряд, в четвертой его убили, картечь в сердце. Иногда надо просто помнить о долге – и о том, чья кровь в твоих жилах!..

Вздохнула, присела обратно в кресло.

– Но мне, к сожалению, уже девяносто два… То есть, конечно, восемьдесят семь, но меня все равно выставили за двери… Мы все тут инкогнито, но вас, молодой человек, кажется, зовут Жорж? Какое совпадение! Так звали моего третьего… Нет-нет, конечно же четвертого мужа. Жорж, мне не трудно вызвать сюда наш оркестр, но, может быть, вы сыграете что-нибудь этакое санкюлотское? Как раз под настроение!

Усач неуверенно покосился на гитару.

– А я вам за это расскажу о Парижской Коммуне. Я была заложницей, меня арестовал лично Рауль Риго, красный прокурор, я получила благословение от самого Жоржа Дарбуа, архиепископа парижского, перед тем как его повели на расстрел. Я до сих пор слышу эти выстрелы! Вы думаете, ваши песни меня испугают?

Жорж Бонис взглянул исподлобья, мрачно, истинно по-санкюлотски:

– А вот сейчас и узнаем… мадам!

6

– Па-а-а-адъем! Па-а-а-адъем…

«Тараканы беременные», – вздохнул Лонжа, открывая глаза. Свет уже включили, желтая лампочка – почти над самыми нарами.

– …Та-ра-ка-ны беременные!.. Бегом! Бегом!..

Не бегом – быстрым шагом, как в атаке, – гуськом, утыкаясь в бритый затылок того, кто успел раньше. Отхожее, умывальник, серые влажные стены, ржавая раковина. Зеркала нет, последний раз Лонжа смотрелся в него в поезде, за час до ареста…

– Бего-о-ом!

Тонкий, сквозь пальцы проскользнет, бутерброд с маргарином, пара глотков горячей бурды. Головной убор надеть, поправить…

– Выходи стро-о-оиться! Быстро, быстро. Шевелись, schweinehunden!

Одно хорошо, сегодня «аппеля» не будет. Герр комендант не изволил проснуться.

– Ста-а-ановись!

Еще один день, еще один круг, без просвета, без тени надежды. Барак, стройка, короткий отдых и снова работа до темноты. И хорошо если так, без вызовов к начальству и внеочередных построений. Колесо катится, катится, катится…

– Ма-а-арш!..

Ботинки без шнурков, серая истоптанная земля. Дожди прошли, день обещает быть жарким, ночь – душной.

– Лонжа, у тебя вчерашний окурок остался? Ты же у нас только в компании дымишь.

…Туда, сюда, вниз, вверх, огромным роем; там нет надежды на смягченье мук или на миг, овеянный покоем.

* * *

Мотоцикл нагнал колонну уже у самой стройки. Затормозил, сделав крутой вираж, зарычал мотором. К приехавшему подошел старшой, выслушал, махнул длинной рукой.

– Стой! Стой, говорю!.. В колонну по одному. Староста, перекличка! Скорее, скорее!..

Кто-то негромко присвистнул. Старшой дернулся, как от удара током.

– Пре-кра-тить! Если хоть одного негодяя не будет на месте…

Пока перестраивались, пока староста доставал список, Лонжа успел переглянуться с соседями.

– Комендант не с той ноги встал, – решил один. Другой, чуть подумав, возразил:

– Не-е-ет, тут хуже дело.

Лонжа и сам понял, что хуже. Слишком уж растерянным выглядел старший эсэсман. Да и комендант, даже спросонья, не стал бы зря гонять казенный мотоцикл.

– Айсман!

– Я!

– Альтбергер!

– Я!..

Когда откричали, староста хотел доложить «черному», но тот и слушать не стал.

– На аппельплац! Шагом… Нет, отставить… Бегом, ма-а-арш!

– Бегом? – не утерпел кто-то. – Камрады, да ведь это же побег!

* * *

Вдоль бараков, вдоль забора, комендатуры и служб – ровный строй серых и полосатых. Только возле открытых ворот – разрыв, там усиленный караул с пулеметами. Несколько патрульных на мотоциклах уехало, другие наскоро собираются.

На плац выгнали всех, и больных, и тех, кто в карцере. Кого не держат ноги, уложили кулем прямо на пыльный асфальт. Перекличку провели дважды, вначале по ротам, затем общую. Офицеры охрипли, сорвали голос…

– Из второй роты, – шелестит по рядам. – Двое или трое. Отсюда, прямо из лагеря.

Не все верят шелесту. Забор, проволока, пулеметчики на вышках, патрули с овчарками. А еще блокфюреры, дежурные в бараках, старосты, вездесущие «фризеры». Невозможно! Или… Возможно?

– Из «эсэсов» кто-то помог, – громким шепотом в ухо. – Перед нами здесь всех «черных» собрали, комендант поросенком орал…

Стоящий перед строем эсэсовец, не поворачиваясь, показывает кулак. Потом не выдерживает, оглядывается быстро.

– Ерунда! Наши все на месте.

Комендант возле одной из вышек, с офицерами. Подозвав одного, что-то пролаял, коротко и хрипло. Правая рука – вперед и вверх.

– Хайль Гитлер!

Офицера сдуло адским вихрем. Подбежал к строю второй – штрафной! – роты, расставил ноги пошире…

– Пропали парни! – вздохнул кто-то.

– Как бы нам всем не пропасть, – возразили ему.

– Вторая рота-а-а!.. Бего-о-ом!..

В ровном строю – разрыв. Тех, кто стоял там, уже нет. И не будет. Лонжа горько усмехнулся. Земля и люди на земле. Он ошибся…

Ад!

Вновь комендантский лай. Черные бесы дернулись, закружили, спеша к своим пасомым. У строя роты – Саксонский Медведь. Откашлялся, на асфальт сплюнул.

– Значит так, сволочи! Герр комендант дает два дня, чтобы одумались и сами все рассказали. И про побег, и про то, кто помогал. Скажете – значит, при яйцах останетесь. А промолчите – второй роте завидовать будете. С каждым лично пообщаюсь…

Взглянул недобро, сжал мосластые кулаки.

– И не геройствуйте. За два дня не разберемся, не поймаем подлецов – из Берлина приедут. А уж тогда все кровью кашлять станем… Работа на стройке временно отменяется, личному составу находиться в расположении роты. Ясно?

– Та-а-к точно-о! – единым дружным вздохом. Чем бы ни грозили – это будет не сегодня. Два дня, целая вечность…

– Нале-во! В помещение роты бего-о-ом!..

* * *

– Извини! – напарник, Ганс Штимме, взглянул виновато. – Тут только наши, члены КПГ и сочувствующие. Ну, вроде закрытого партийного собрания.

Лонжа уже понял. «Красные» столпились в самом дальнем углу, забили нары, заступив проход. И караульных выставили, двоих, для верности. Штимме подальше, плечистый здоровяк из новеньких – поближе, проход перекрывая.

– Ваши тоже, – словно оправдываясь, напарник кивнул в сторону входа.

Там – «черные», тоже густой толпой. И тоже при дозорных.

Лонжа резко выдохнул:

– Порознь? Так передай своим: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет…

– …И всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит, – Штимме кивнул. – Помню, но Библия – это теория, а партийная дисциплина – практика.

– И все-таки передай.

«Черный» дозорный Лонжу пропустил, поторопил даже. Мол, уже начали, камрад.

И тут – партийная дисциплина.

– …Фамилии уточняем, – негромко рассказывал Гном. – Но уже точно известно: трое. Все уголовные, двое настоящие, с судимостями, а третий по глупости залетел, с соседом-штурмовиком подрался. А как бежали – пока неясно. Есть версия, что выехали на машине, при пропусках с комендантской подписью и охране. Якобы на железнодорожную станцию, груз привести.

– Какой же это побег? – поразился кто-то. – Если с пропусками?

Михаэль Куске усмехнулся:

– А такой! За час до этого, при предыдущих караульных, еще одна машина выехала, тоже на станцию. Шофер, охрана – и трое с пропусками на те же фамилии. И, понятно, с подписью. Герр комендант не всегда читает, что ему на стол кладут, особенно если с похмелья. Приказ насчет поездки был, а что его два раза выполнили, только на следующее утро сообразили.

– А охрана? Шофер?

Бывший унтерштурмфюрер развел руками:

– Ищут. Чисто сработано! Но сейчас, партайгеноссен, важно другое. В любом случае – это организовали не наши, мы во все роты посыльных направили.

– И не наши, – негромко прозвучало из прохода.

«Красные»! Впереди – главный, берлинский металлист. С ним Лонжа даже не познакомился – партиец из принципа не общался с «черными».

– Мы тоже разослали гонцов. По всем данным – или уголовные постарались, или провокация. Коменданта многие в охране не любят потому, как все «левые» деньги под себя подгребает. Могли и подставить.

– Две с половиной марки в день, – откликнулись из самой глубины. Лонжа невольно кивнул. И это уже не тайна.

– Значит, не политические, – резюмировал Гном. – И не герои-одиночки, такое серьезной подготовки требует. По-моему, это многое меняет.

– Меняет, – донеслось «красное» эхо. – Если отнестись к случившемуся, как к вражеской провокации, то имеет смысл…

– …Самим найти организаторов, – закончил кто-то из «черных». – Найти – и…

Повисла глухая тяжелая тишина. Никто не решался произнести остальное. И тут заговорило знакомое танго, близко, совсем рядом. Невидимый режиссер взмахнул палочкой, рассекая молчание.

Ни к чему объясненья,

Все закончилось к сроку,

Он богат и прекрасен,

А я – никто.

– Вторую роту раскидали по карцерам, – глухо вздохнул металлист. – Актив у коменданта, бьют всех смертным боем. Нам передали, что трое уже в санитарной части, едва ли выживут. И это только начало, через два дня вся рота там будет. Нашего врача вы знаете, оформит как умерших от гнойного аппендицита. Потом возьмутся за остальных.

– Из Берлина приедут, – Гном поглядел вверх, в низкий потолок. – А это – «стапо». Там не просто бьют, уж я знаю. Найдут быстро, только и остальным придется туго.

Умоляю, подай мне

Лишь одно воскресенье,

Я умру и воскресну,

И вновь умру!

– Значит, мы их сами должны найти – и сдать.

Кто это сказал, Лонжа так и не понял. Голос прозвучал словно ниоткуда, из темноты, из самого сердца мрака. А в ответ… Ничего в ответ – ни слова, ни звука.

Обойдись без вопроса,

Обойдись без ответа,

Полыхают зарницы,

Уходит жизнь.

– Если мы это сделаем, значит, Гитлер уже победил.

Лонжа даже не сообразил, что проговорил это вслух, в полный голос. Уходить некуда – справа «черные», «красные» слева, и он шагнул в узкий проход между нарами. Отвернулся.

– Гитлер и так победил, – глухо ударило в спину.

Рай не светит нам, шагнувшим в бездну,

Новых воскресений нам не знать!..

* * *

– Пристыдил ты всех, американец, только надолго ли? В других бараках уже голосуют – по фракциям, «красные» и «черные» отдельно. А уголовники сразу решили сыск устроить, пособить начальству, у них-то совесть легкая. На что ты надеялся, Лонжа?

– На то, что люди остаются людьми, даже здесь.

– Они людьми и остались. Никому умирать не хочется. Ты чего ждал? Что восстание поднимут, на пулеметы пойдут? Губертсгоф – это и есть Германия, только слегка поменьше. Эмигранты тоже надеются на революцию. Нет, не будет никакой революции, так все вместе и пропадем. Говорят, мол, инстинкты, а это не инстинкты, а разум. Рацио! Каждый умный, каждый выжить надеется. «Рай не светит нам, шагнувшим в бездну». Понимаешь?

– Нет, не понимаю.

7

Арман Кампо вернулся перед самым закатом, волоча под мышкой тяжелую книгу в толстом черном переплете. Открыв дверцу машины, без всякого почтения бросил том на заднее сиденье и пояснил, ни на кого не глядя:

– «Большой реестр рецептур и кулинарных хитростей замка Шато-ля-Рокс». Взял в здешней библиотеке, потом выписки сделаю. То ли XVII век, то ли попозже…

Подумал, достал сигаретницу, щелкнул замочком, долго искал зажигалку.

– Пирог по-перигорски с трюфелями. Какая гадость!.. Можете грузиться, больше я вас не задерживаю. Если не надоел, забросьте меня в кемпер и накройте чем-нибудь. И… Давайте уедем прямо сейчас, меня возле этих стен тошнит.

Жорж Бонис хотел что-то сказать, но Мод поднесла палец к губам. Подошла к черноволосому, положила ладонь на плечо.

– Не раскисай! Тебе еще на дуэли драться.

Кампо кивнул, попытался улыбнуться и внезапно пропел, негромко, но очень чисто:

А потом будет вечер,

А потом будет полночь,

А потом будет вечность,

Где нет тебя!

Песня – танго! – показалась очень знакомой, но вспомнить Мод не успела. Подошел Бонис, наклонился, поглядел парню прямо в глаза.

– Арман! Жизнь есть жизнь – и люди есть люди. Не всем дано вести зуавов на русские пушки. Приходится исходить из реального, хоть это порой и противно до невозможности. Понимаете?

Красавчик Арман покачал головой:

– Нет, не понимаю.

Глава 5

Волчья пасть

Монтрезор. – Джи-из-Тени. – «Gaumenspalte». – Зеленый листок. – Шательро. – Ублюдки. – Наследство старого моряка.

1

Матильде Верлен исполнилось восемнадцать, когда учитель взял ее с собой на большой прием у Анри Матисса. Идти не хотелось – девушке не нравились ни картины, ни сам автор знаменитого «Танца», ни те, кто у него обычно собирался. Однако спорить с учителем не стала, только оделась поскромнее, решив сразу же скользнуть куда-нибудь в дальний угол, подальше от шумных разговоров. Так и сделала, но именно там ее нашел Сальвадор Дали. На испанце был плохо сшитый серый костюм и оранжевый галстук в клеточку.

– Что вы думаете о носорогах? – вопросил он, даже не представившись.

– Приблизительно то же, что и они обо мне, – здраво рассудила Матильда. – Но если вам так интересно, носорожий рог – идеальная логарифмическая спираль.

– О! – восхитился Дали. – Вы это сумели увидеть? Это правда, но для меня носорог – прежде всего великий Вермеер Дельфтский, его «Кружевница»! С самого детства этот образ, как в горячечном бреду, преследует меня. Репродукция висела на стене отцовского кабинета, я всегда мог рассматривать ее через приоткрытую дверь. В это же время я думал о роге носорога. Позже мои друзья расценивали мои фантазии как бред, и это была правда. Я представлял себе рог – серо-желтый, чудовищно огромный, разбухший на конце…

– А почему вы людей на картинах уродуете? – без особых церемоний перебила девушка. – Вам доставляет удовольствие сам процесс – или за такое больше платят? Только не говорите, мсье Дали, что вы так видите. У вас хороший рисунок, и цвет правильный, а солнце такое, что мне самой завидно. А пишете, извините, бред.

– Да! – палец испанца взлетел вверх. – Бред! Вот она, высшая похвала! У вас во взгляде – едкая щелочь, поистине вы – внучка своего деда! Его глаза, его нетерпимость… Я кожей ощущаю близкую душу!

Матильда щедро плеснула щелочью.

– У вас, надеюсь, нет привычек Артюра Рембо? Ему бы понравился серо-желтый, чудовищно огромный, разбухший на конце…

Укусила себя за язык, но испанец и не думал обижаться. Улыбнулся, пригладил зачесанные назад волосы.

– Диагноз ясен! Вас не интересует ни Вермеер, ни его «Кружевница», ни даже носорог. Вы забились в угол, вам ни до чего нет дела… Кажется, я посмел нарушить покой смертельно влюбленной девушки.

Матильда вдохнула поглубже, дабы достойно ответить наглецу.

Выдохнула.

Дали был прав.

* * *

– Ради всего святого, Монтрезор![24] – простонали сзади. Мод и ухом не повела – привыкла. За сутки, что минули после того, как они покинули замок, красавчик вновь стал прежним, разве что улыбался пореже.

– Я вдвинул последний камень на место, я заделал его. Вдоль новой кладки я восстановил прежнее ограждение из костей…

Ранний июньский вечер, бледное небо в перистых облаках, пустая сонная площадь. Нуан-ле-Фонтэн – не город, не деревня. На табличке, привинченной рядом с входом в здание мэрии, красуется гордое: «Муниципалитет». Две сотни домов под знакомой желтой черепицей, улицы крест-накрест. Жорж Бонис, припарковав «Вспышку» перед мэрией, отправился узнать дорогу. Мотор молчит, эксперт Шапталь на переднем сиденье, красавчик Арман на заднем.

– Полстолетия прошло с тех пор, и рука смертного к ним не прикасалась. In pace requiescat!

– Хорошая память! – одобрила Мод. – Но знаешь, Эдгар По – совсем не мое. И к чему это ты?

– Монтрезор! – вновь простонал черноголовый. – Каменная кладка, тяжелые капли раствора… In pace requiescat! И все это не я, а ты. Кто нас сюда затащил? Прямиком – в Монтрезор?

– К-куда?

Развернула лежавшую на коленях карту, нашла нужный кружок, поглядела на то, что написано мелким шрифтом. Муниципалитет Нуан-ле-Фонтэн, округ Лош, кантон…

Перечитала два раза, потянулась к сумочке, где прятались очки…

– Он самый, – подтвердил Арман. – Кантон «Бочонок амонтильядо». Нам, надеюсь, не в подземелье?

– Н-не знаю…

Девушка достала из папки нужный лист, прищурилась, разбирая полуслепой шрифт.

– Пьер Моро, коллекционер, улица Перемирия, номера дома нет.

– Здесь все дома без номеров, – сообщил Бонис, открывая переднюю дверцу. – И не улица это – та же дорога, что мы ехали, последний дом с другой стороны.

Сел за руль, повернул ключ зажигания.

– Только, знаете, мадемуазель, меня насчет этого Моро предупредили. Не очень любят его здесь. Чужак, приехал в Нуан-ле-Фонтэн сразу после Великой войны, но не в том причина. Знаете, как его дом называют?

– Я же говорил! – восхитился Кампо. – Монтрезор!

– Проще, – хмыкнул усач. – Поганая Берлога. Нечисто, говорят, там.

– Привидения?! – красавчик, не усидев на месте, потянулся вперед.

– Нет, оборотни.

* * *

Арман, аккуратно закрыв скрипящую калитку, обернулся. В доме светилось единственное окно, последнее слева. Густой плющ оплетал стены, крышу, покрытую старой черепицей, венчала высокая кирпичная труба.

– Знаешь, Мод, по-моему там даже фотографий нет, не то что картин.

Девушка тоже поглядела на только что покинутый дом.

– Обещали все показать завтра. Утром и убедимся.

Подошел Жорж Бонис, кивнул в сторону заросших плющом стен…

– С крыльца не спустили? В таких берлогах самые мироеды и живут, знаю.

Красавчик задумчиво почесал подбородок.

– Н-нет, старичок очень вежливый, только моргает часто. Приглашал переночевать в доме, прямо-таки не отпускал, наша Мод чуть было не согласилась… Кстати, в доме кто-то еще есть, но свет не зажигает.

Тряхнул черными кудрями.

– В общем, уезжаем отсюда – и не возвращаемся. Если что, валите все на меня, струсил – и все такое…

Мод спорить не стала, задумалась. Старичок ей тоже не понравился. Не потому что моргал, а потому что упорно уходил от ответов. Заявку подтвердил, обещал показать все завтра, приглашал в дом, насчет же всего остального – молчок. Что за картины, откуда они в этой глуши? В письме говорилось о полусотне полотен, но ей не показали ни одного.

Завтра?

– Отъедем подальше, – предложил усач. – И местечко подберем. Мне ведь чего рассказали, мадемуазель? Пропал два года назад в этих местах коммивояжер, посуду ездил продавать. Через полгода нашли все, что от него осталось, в ручье. Много не разобрали, но горло точно перегрызено. И раньше такое случалось. А почему именно этот дом Берлогой окрестили, про то не поведали.

Мод, стряхнув с кожи непрошеных мурашек, взглянула в темное вечернее небо.

– И вправду, отъедем подальше. А завтра все разъясним.

* * *

Горел костер, в кружках остывал кофе, Жорж Бонис, устроившись на раскладном стуле, лениво перебирал гитарные струны. Спать не ложились, огонь не отпускал, маня теплом и призрачной иллюзией защиты.

– Я бы на твоем месте, Мод, еще раз пересмотрел наш маршрут. По какому принципу отбирались заявки? Почему мы объезжаем музеи?

Арман Кампо, сменив пиджак на туристскую куртку, устроился прямо на брезенте, постеленном поверх молодой травы. Не курил, смотрел в густо усыпанное звездами небо.

– Не ищи везде заговор, – вздохнула Мод. – Работы, которые в музеях, известны, а нам нужно что-то новое. Так ты и меня начнешь подозревать.

– Я просто от природы наблюдателен. И слушать умею. Ты ничего не рассказываешь о себе, и это твое право. Но ты ничего не говоришь о нашем шефе. А ведь он – работодатель!

Еле слышно звякнули ключи в сумочке. Девушка отвернулась.

– И даже по мелочам… Ты – художник, эстет – и вдруг у тебя на пиджаке появляется совершенно безвкусная брошь, точно из бабушкиного комода…

– И что такого? – возмутилась Мод. – Это и вправду память о бабушке…

Не договорила. О бабушке? О которой из них? Матильде, которую она никогда не видела? Софи, маминой маме? Но у той такой броши не было!

– Да ладно тебе! – усач встал, положил гитару на брезент. – Место мне это не слишком нравится, хоть сам и выбирал. Сюда колея ведет, значит, и другие заметить могут. Пройдусь-ка по округе, прикину, что к чему.

Машину загнали в неглубокий овраг в нескольких километрах от Берлоги. С грунтовки не видно, въезд пологий, а с трех сторон – обрыв. С той, что от дороги подальше, вообще стена, противоположный склон более пологий, зато весь зарос колючим утесником. Сверху вниз – единственная узкая тропа.

Костер разожгли напротив выезда, отогнав «Вспышку» подальше. Усач пристроил на краю брезента монтировку.

Так поглядишь – крепость, иначе – ловушка.

– По-твоему шеф нас посылает на убой? – не выдержала Мод.

Арман поморщился.

– Не на убой. Но адреса подобраны очень своеобразно. Мон-тре-зор… Ни в оборотней, ни в привидений я не верю, но порой действительно приходится исходить из реального, хоть это и противно до невозможности.

Немного подумал, скользнул рукой под куртку…

– У-убери! – осторожно попросила девушка.

Черноволосый взвесил на ладони бельгийский браунинг 1906 го-да и положил рядом с собой.

– А ты на него просто не смотри. Представь, что это расческа.

Зашумели потревоженные кусты. Из темноты вынырнул Жорж Бонис, шагнул к костру, присмотрелся и негромко присвистнул:

– Неплохо! Признаться, обрадовали, Арман… Решим, думаю, так. Проще всего сняться с места – и уехать отсюда, не оглядываясь. Но у меня характер другой. Если бы не вы, мадемуазель…

Мод усмехнулась.

– У меня тоже характер. Ну что, открываем военный совет?

2

Михаэль Куске, бывший унтерштурмфюрер, недовольно поморщился. Резкий взмах рукой:

– Тихо!

Вечер дня первого, полного слухов, суеты и затаенного страха. Из барака – ни ногой, караульные, вспомнив службу, рычат по-собачьи, однако новости все равно просачиваются сквозь кирпичные стены. Их выслушивают молча, но на этот раз несколько коротких слов отозвались громким эхом.

– Тихо! – повторил Гном. – Да, коменданта вызвали в Берлин и скорее всего снимут. Только нам от этого радости никакой. Пока ждут комиссию, всех передавить успеют. За соседей уже взялись.

Это тоже знали. С полудня начали трясти девятую роту – лагерную обслугу. Парикмахеры, денщики, повара, работники лазарета – этих не слишком любили, но понимали, что вслед за ними возьмутся и за остальных.

– Но мы-то при чем? – не выдержал кто-то. – Мы же весь день на стройке!

– А так вся Германия сейчас говорит, – негромко и зло рассмеялся кто-то из «красных». – Это не мы Ефрейтора к власти привели, мы ни в чем не виноваты!

Никто не возразил.

Лонжа стоял в узком проходе между нарами, один из многих, серая капелька в бурлящей реке. Заперты двери, охрана бдит, но и за стенами не ждет свобода. Первый круг – лагерный забор под «колючкой», второй – сам Тысячелетний Рейх. И ничего не сделать.

Неправда! Можно еще думать!..

Ловец не поймает,

Мудрец не узнает…

…Маленькая каптерка, врезанная в тыльную часть барака, пуста. Карел Домучик исчез, и никто его не хватился. Может, и арестовали, но слухи об этом молчат, хотя взятых «в обработку» перечисляют поименно. Очкастый словно растаял в самый разгар злополучья. Нарядчик на стройке – фигура невеликая, от такого в «кацете» мало что зависит.

Или так только кажется? «Домучик – специальный представитель, вроде как надзиратель…».

– Да не шумите, говорю! – Гном надавил голосом. – Дело не в самом побеге, а в том, что он массовый. Да, только трое, но в документах «массовый» – это больше, чем два. А такие случаи сразу берут на контроль у самого Агронома…

…Словарик пополнялся. Впрочем, кто такой Агроном, Лонжа узнал еще в Штатах, хотя специалистом по сельскому хозяйству Генрих Гиммлер оказался никудшным. С первого же места работы в крупном имении под Ингольштадтом его вежливо попросили, а новых не предлагали.

– Но главное, что без своих не обошлось. В свое время Агроном пожадничал, стал грести в СС без особого разбора, лишь бы справка была о семи арийских поколениях. Сейчас там и бывшие штурмовики Рема, и… не только они.

Стоявшие рядом «черные» понимающе переглянулись, кто-то довольно хмыкнул, но Лонжа уже понял, что ничего интересного не услышит. Разговор пошел по кругу – еще одному среди бесчисленных кругов рукотворной Преисподней.

О Кареле Домучике никто так и не вспомнил.

* * *

Роту разбудили в самую глухую полночь:

– Па-а-а-адъем!

Без привычных «тараканов», голос был чужим и лютым до звона в ушах:

– Построение напротив входа. Быстро, быстро… Бего-о-ом!

Ни оправки, ни умывания, только-только успели одеться. Никакого быстрого шага, толпились в проходах, выскакивали из узких дверей. Охрана подгоняла, щедра ставя «пластыри».

– Становись! Становись! Смир-р-рно!

Мертвый свет прожектора, резкие черные силуэты. Главного, впрочем, Лонжа узнал сразу.

– Ну что, дозрели, сволочи? Девятая рота уже поет на все голоса, сейчас и вы заговорите.

Штурмбаннфюрер, плечистый здоровяк, в петлице – четыре квадратика. Сейчас их не разобрать, в белом огне все казалось плоским, словно вырезанным из фанеры.

– Добровольно сообщивший достоверные сведения о побеге освобождается от экзекуции. Повторяю: добровольно сообщивший. Тот, кто заговорит после специальной обработки, все равно будет наказан, как соучастник. Даю минуту на размышление…

Черный силуэт дернулся – штурмбаннфюрер, вздернув руку, щелкнул пальцами по циферблату.

– Время пошло!..

Пошло – и застыло тяжелой темной волной, готовой обрушиться вниз, разнося все в мокрый щебень. Черная гладкая вода, белая пена на гребне… Лонжа стоял в середине строя, не слишком высокий, но и не коротышка. Прожектор бил в лицо, больно, до рези в зрачках. Не повернешься, не взглянешь на тех, кто рядом.

– Господи, помоги! Господи, помоги! – бессильный шепот скользнул по шеренге. – Господи! Господи!..

Лонжа взглянул в черное безвидное небо. Не твердь – жадный холодный омут.

…Залитый лунным огнем белоколонный зал, музыканты репетируют, дирижер отсчитывает холодным резким голосом: «Раз-два-три-четыре… Раз-два-три-четыре… Раз-два-три…»

– Этого!

Первого выдернули из шеренги. Черные дубинки взметнулись вверх, увязая в небесном омуте…

«Никодим… Никодим!»

* * *

– Гил-ли-кэд-ди, – тщательно, по слогам выговорил Король. – Два «л» и «д» тоже два. Ты знаешь что-нибудь о том джентльмене?

– Гилликэдди, Гилли-кэдди, – Шут покатал слово на языке, словно пробуя леденец. – Нет, не слышал, но почему-то уверен, куманёк, что у помянутого тобой трудности в личном общении. «Привет, Гилликэдди!», «Дорогой и уважаемый мистер Гил-ли-кэд-ди!» Кошмар!

Король закурил, что после его возвращения из Испании случалось редко – наглотался дыма на десять лет вперед.

– Это сленг нью-йоркских полицейских. Мистером…

– Джи, – поспешил вставить Шут.

– Мистером Джи принято именовать неизвестного подозреваемого. Догадки есть, и следы вроде имеются, а человека – нет.

– Джи-из-Тени, – резюмировал Шут. – И где ты наблюдал следы этого джентльмена?

Король снял с полки тяжелый том истории Великой войны и уложил посреди стола.

– Здесь, буквально через страницу. Листай с самого начала. Войну готовили, но совсем не такую. Ни одна из сторон не хотела многолетней кровавой бойни…

– …Но вмешался Джи-из-Тени, – подхватил Шут. – Куманёк, не множь сущностей. Твоего Джи зовут на самом деле Базиль Захарофф. Или полковник Эдвард Мандел Хауз. Или Яков Шифф. Или еще как-то, но уж точно не Гилликэдди. Этих серых кардиналов вполне можно отследить, поверь мне, как экономисту.

– А ты мне поверь, как монарху, – улыбнулся Король. – В наших семьях – свои источники информации. За серыми кардиналами стоял еще кто-то, Джи-из-Тени, которому не требовалась победа какой-то одной страны, его интересовал глобальный результат. Не деньги – судьба планеты. После Великой войны Джи отступил в свою Тень, но сейчас, кажется, появился снова. На этот раз его очень интересует Гитлер.

Шут, тоже закурив, взглянул с сожалением.

– Теория заговора в твоем исполнении, куманёк, воспринимается особенно наивно.

– Не теория, дурачина, а сугубая практика. Гитлера хотят сделать гегемоном Европы, причем без большой войны. Он будет сдерживать большевиков, а Британскую империю пустят под нож Япония и Штаты. В результате шарик разделят пополам…

– Так?

Шут взял из вазочки большое желтое яблоко, сжал тонкие длинные пальцы.

Хрустнуло…

– Приблизительно. И тогда Джи-из-Тени станет арбитром, именно он станет удерживать обе половинки, чтобы не распались окончательно. Гитлер к тому времени уже исчезнет, но дело будет сделано.

Шут немного подумал и рассудил:

– Нет, не верю, куманёк. Я, знаешь, реалист, привык все трогать руками. Увидишь мистера Гилликэдди, попроси его ко мне зайти.

– Скорее всего, он прилетит. Посматривай на небо.

* * *

Где-то через час Лонжа привык к темноте. Присел, втиснувшись в узость кирпичного пенала, охватил колени руками. Под кожей перекатывалась боль, во рту было сухо и горько, но существовать, как выяснилось, можно и здесь. Существовать – не жить.

Джудекка, самое дно Ада – карцер, один из нескольких, кирпичный ящик. Ни лечь, ни встать в полный рост. Штрафной барак, коридор и двери в два ряда. Ему еще повезло, попал сюда одним из последних. Охранники, выпустив злость, били не от души, по долгу службы. Лицо удалось прикрыть, а вот ребрам досталось. Другим пришлось много хуже, Гном даже не смог встать, так и потащили волоком…

Что дальше – угадать несложно. Именно штрафниками первым делом займется комиссия из Берлина. Им тоже требуется результат.

Мысли-птицы сложили белые крылья. Перед глазами стоял доходяга из поезда. «Умру! Умру! Умру! Умру!..»

…Белоколонный зал, залитый лунным огнем. Неровная черная тьма под ногами, она же вверху, за колоннами, со всех сторон.

«Ты станешь звать меня, наглый мальчишка, но я спешить не стану».

Лонжа понимал, что на допросах в «стапо» не молчат. И умереть не дадут, даже если вцепишься следователю в горло. Он, конечно, назовет всех, кого знает: Медведя, очкастого Домучика, безымянного охранника в Плетцензее… И с этим – умирать?

«Еще пожалеешь, мой Никодим. Это мог быть прекрасный танец».

Светлая перчатка на желтой кости…

Нет!

Встать Лонжа не мог, но поднять голову все же сумел. Коснулся лбом крышки кирпичного гроба, закусил до боли губу и приказал себе:

– Думай!

3

Арман Кампо, сдвинув застежку-змейку спортивной куртки под самое горло, поежился.

– А еще говорят: лето. Свитер, что ли, достать?

Подумал немного и рассудил:

– Лень!

– Так и замерзнете, – наставительно заметил усатый Бонис. – От лени. Физический труд, что ни говори, полезен.

Битва при Монтрезоре началась с перепалки. Но очень ленивой. Спать еще не хотелось, но к полуночи усталость начала брать свое. Пока окончательно не стемнело, оборудовали позиции – два костра, каждый метрах в десяти от стоящей поперек оврага «Вспышки». Усач принес две пары плотных рукавиц, и мужчины направились ломать сухой утесник. Красавчик Арман стоически терпел, но на его лицо в эти минуты лучше было не смотреть.

Диспозицию он и предложил. Тем, кто вынырнет из темноты, понадобится хотя бы пара секунд – привыкнуть к свету. Для того, чтобы среагировать и контратаковать, более чем достаточно. Мод, завернув в пару одеял, усадили на заднее сиденье, сами же устроились впереди, Арман лицом к выезду, Бонис – к нему спиной.

Монтировка, браунинг и… Мод положила на колени сумочку, предварительно ее раскрыв.

И – перепалка, не слишком активная, по фразе в минуту.

– Физический труд – вообще атавизм, – сообщил черноволосый. – Согласно любой теории, хоть по Библии, хоть по Дарвину. Во все времена самые лучшие его чуждались.

Усач громко и выразительно хмыкнул.

– Такие как вы, Жорж. Станете известным шансонье, будете ездить с концертами. Деньги, слава, девушки табунами. Это что, хуже, чем молоток и зубило?

– Почему – зубило? – возмутился было Бонис, но потом чуть подумал и вздохнул, тоже весьма выразительно. Арман, этого не пропустив, усмехнулся и завел баритоном:

Когда хотел я песенку пропеть для Маринетты,

Неверная красотка убежала в «Опера»,

И с песенкой своей я смотрелся очень глупо,

С ней выглядел, ей-богу, как осел!

– И все равно, люди обязаны трудиться, – не слишком уверенно возразил усач. – И не потому что так Дарвин сказал или, допустим, Маркс…

Оборвав сам себя, резко поднял руку.

– Замерли!..

И сразу стало тихо. Потрескивал догорающий в огне сушняк, где-то вдали надрывно и зло кричала ночная птица, легкий ветер шелестел листьями кустарника…

Усач встал, сжал в руке монтировку и указал рукой в сторону невидимой в темноте тропы. Мод приоткрыла дверцу, прислушалась…

Ночь, легкий треск, шелест… Птица…

И тут в уши ударил крик, громкий, отчаянный, полный боли.

– Не двигайтесь, – шевельнул губами Бонис. – Арман – выезд, с той стороны тоже кто-то есть.

Красавчик молча кивнул.

Тянулись секунды, тишина стало густой, вязкой, липкой на ощупь…

– Вот они!

За невысоким пламенем костра, закрывавшего выезд, – два черных силуэта. Кампо открыл дверцу пошире, Мод опустила руку в сумочку – и пересела ближе к открытому окну.

– Жорж – за кемпер! – негромко выдохнул красавчик. – Мод, на сиденье, ничком!

Силуэты качнулись, надвинулись…

Арман пригнулся – и выпрыгнул из машины. И в тот же миг свинцовой косой ударила автоматная очередь, разнося стекла в мелкую крошку. Девушка вжала лицо в сиденье, но затем приподнялась, стряхнула с волос острые осколки…

– Рдах! – тяжелый, ни с чем не спутаешь, голос «браунинга».

Один из силуэтов, слева от костра, начал заваливаться назад.

Сумочка!

– Рдах! Рдах!.. Тох!..

Мод опустила руку с маленьким, почти игрушечным «испанцем» – «Кава spezial».

– Я… Я, кажется, жива. А кто еще?

* * *

Жорж Бонис отряхнул куртку от колючек и бросил на сиденье что-то тяжелое, блеснувшее старым полированным металлом.

– На тропе было. А капкан мой утащил. Считай, обменялись.

Серый рассвет, умирающие белые угли, зябкий предутренний холод. В передней дверце – ровная круглая дыра, стеклянные крошки наскоро вымели из салона. Арман сходил к выезду и принес несколько стреляных гильз. Усач прошелся по тропе – и тоже не без результата.

– Интересно, сколько законов мы нарушили? – задумалась Мод, натягивая одеяло на самый нос. – Разрешения на оружия у меня нет, вы, Жорж, оказались злостным браконьером, а про тебя, Арман, лучше и не вспоминать.

– Обойдется! – махнул крепкой ручищей усач. – Глухое место, на то у мерзавцев и расчет был. А если что, гильзы предъявим. Автомат – не шутка.

– Пистолет-пулемет, – негромко поправил красавчик. – Если не ошибаюсь, BMP-32, датский. А что у вас за трофей?

– Перчатка, – уверенно заявила Мод.

Всмотрелась, прищурившись близоруко, и столь же уверенно уточнила:

– Нет, латная рукавица. Я такую в музее видела.

…Белая сталь, темные зубы-клинки. Арман осторожно взял в руки, надел, сжал пальцы в кулак.

– «Gaumenspalte» – «Волчья пасть». За такое лишали рыцарства. Играют без правил…

Подумал немного и словно выплюнул:

– Оборотни!

* * *

Пышноусый, куда там Жоржу Бонису, жандарм спрятал подписанный протокол и важно кивнул:

– Благодарю вас, мадемуазель Шапталь! Дело, конечно, разъяснится, но бдительность – прежде всего. Думаю, хозяин просто куда-то отлучился, а дверь забыл запереть. Возраст, увы… Но в доме ничего не пропало, и картины на месте, вы же сами видели. Ну и страх же там нарисован! Неужели вы такое на выставку в Париж повезете?

– Простите, сержант, – мягко влез в разговор Кампо. – Нам говорили, что он, который отлучился, маленького роста, лысый, в очках…

Жандарм глянул изумленно.

– Папаша Робо? Не у тех спрашивали, мсье. Высокий он, седой, при бородке. И никаких очков. В доме же фотографии висят, в большой комнате…

Умолк, нахмурился, провел ладонью по усам.

– А фотографий-то я не увидел! Раньше точно были, мсье Робо всем показывал, особенно фронтовые… Погодите-ка!

И, чуть переваливаясь, закосолапил обратно – к обвитому плющом дому. Мод поглядела ему вслед.

– А ты еще тогда заметил. Молодец, Арман! Зачем фотографии убрали, ясно. Но… Картины-то есть!

Красавчик кивнул:

– Значит, не местные душегубы. А я-то вначале подумал, что в Берлогу заманивают приезжих, которые при деньгах. А тут, выходит, просто совпало. Или… Или кто-то очень хорошо изучил наш маршрут. Я как чувствовал!.. Ради всего святого, Монтрезор!..

Жоржа Бониса и «Вспышку» с дыркой в дверце решили спрятать подальше, дабы не попала в протокол. Картины Мод успела бегло просмотреть – жандарму и самому стало интересно. Обычный провинциальный хлам… Пропавшего же коллекционера местные и в самом деле недолюбливали. Ни с кем почти не общался, и у дома слава – хуже некуда.

– Скорее всего, папаша Робо никакой ловушки нам не готовил, – резюмировал черноволосый. – И это не случайная банда, такие действуют просто, без затей.

Мод поглядела ему прямо в глаза.

– Приходили по чью-то душу. По чью?

* * *

– Каяться будем? – вздохнул усатый Бонис. – Ладно, слушайте! Два года назад сцепились мы с «Огненными крестами». Нехорошее было дело, с кровью! Меня точно запомнили. И автоматы у них имелись – именно такие, датские. Как раз сейчас кое-кого из этой сволочи на свободу выпустили. Народец злопамятный!.. И аристократов недорезанных среди них хватает – это я про перчатку.

Арман Кампо развел руками:

– Каюсь! Насчет дуэли я почти не солгал, только драться мне придется… иначе. Если честно, я взялся за дело, которое много больше меня самого. Те, с которыми я встречался в Шато-ля-Рокс, такое устроить не могли, не их метод. Но есть другие… «Gaumenspalte» – вроде визитной карточки, чтобы и остальные узнали, намек со стальными клиньями. Сейчас я очень опасный спутник, друзья.

– Мне бы, наверно, стоило промолчать, – негромко проговорила Мод. – И вы бы поверили. Я – художник, искусствовед, мое дело – картины. Но вы поехали вместе со мной, поэтому лгать не стану. Живопись – это не только выставки, приходится заниматься и кое-чем другим. А когда речь идет о сотнях тысяч франков, можно ожидать всего. Пока меня убить не пытались, но угрожали не так и редко. А с нынешней выставкой все очень и очень непросто… У нашего опасного экипажа – опасный командор. Если хотите, разбежимся прямо здесь, я пойму.

Мужчины переглянулись.

– Не пойдет, – покачал головой усач. – Мне деньги нужны. Я, мадемуазель, страх как прижимистый.

Арман Кампо улыбнулся.

– А я боюсь один остаться. И, кроме того, мне же придется, извините, работать. Руками!.. Мод, я не создан для работы!..

– Я подумаю, – сухо ответила командор Шапталь. – Но ничего не обещаю.

* * *

Первая любовь Матильды Верлен была совершенно безнадежной, и она это понимала.

Учитель намного, на целую жизнь, старше, у него семья, взрослые дети, она же для него просто некрасивая девочка из лицея, которой захотелось рисовать. Нельзя признаться, даже намекнуть – и уйти тоже нельзя.

Отравленная дедова кровь стучала в висках, пощечиной пламенело пятно на щеке, приходилось следить за каждым словом, каждым вздохом. По утрам очень хотелось ударить кулаком в зеркало, небо за окном потеряло цвет, звонки трамваев оглушали. Матильда листала книги, убеждаясь, что такое бывало уже множество раз. Ученица и учитель, зрелая мудрость – и проснувшаяся юность. Однако на книжных страницах, авторской волей, все как-то решалось, хорошо ли, плохо, дорога же Матильды Верлен вела в никуда.

Призрак прóклятого деда стоял за ее плечом. Не радовался, но и не горевал, просто смотрел, спокойно и равнодушно. Плоть от плоти, кровь от крови.

Матильда Верлен понимала, что выхода нет – и жила дальше. Свою первую большую картину она подписала «Шапталь», словно споря с судьбой. А когда поняла, что больше не вытерпит боли, взяла из дальнего чулана фаянсовый флакончик с кокаином, открыла крышечку, насыпала малую щепотку на запястье, вдохнула – и шагнула на ступени хрустального дворца.

4

– Массаж сделать? – участливо поинтересовался охранник-эсэсман, поигрывая дубинкой. – Это мы быстро. Сначала – поперек рожи, потом почки, затем – по яйцам… Шевелись, шевелись, дохляк, пора на скотобойню. Сегодня троих отволок, ты – четвертый.

Глаза привыкли к свету почти сразу – в коридоре горела лишь маленькая желтая лампочка, но тело не слушалось. Сидеть на полу было можно, встать – нельзя. Охранник возвышался рядом тяжелой темной горой. Лонжа оперся руками о холодный бетонный пол, попытался выпрямить спину…

– Циркач, – зевнул эсэсман. – Ну чего, взбодрить?

И все-таки он встал. Пошатнулся, вцепился рукой в стену… Дубинка просвистела возле уха.

– Сейчас, – выдохнул Лонжа. – Иду!

И шагнул на деревянных ногах.

Охранник топал сзади, время от времени раздавая легкие тычки между лопаток. Коридор, запертые двери карцеров, сонный дневальный при входе. Эсэсман поставил закорючку в гроссбухе.

– Обратно приведешь? – поинтересовался страж сквозь зевоту. – Если нет, я тут все закрою и отобьюсь минут на шестьсот.

Охранник весело хохотнул:

– «Спи, моя радость, усни. В доме погасли огни…» Не думаю, я же его к берлинцам, а там – полная разделка, конвейером, как у тупых «амис». Дрыхни спокойно, камрад!

За порогом была ночь – и танго, на этот раз незнакомое. Оркестр играл недружно, фальшивя, явно из последних сил.

– Целый день лабали, – посочувствовал «черный». – Их, кстати, тоже на разделку. Где только новых наберем?

И ткнул дубинкой в сторону комендантского дома.

– Туда!

* * *

Порог он переступил глядя под ноги – боялся упасть. По полу скользили, а поднимались плохо, через силу. Потому даже не сообразил, куда именно попал. Кажется, вторая дверь после кабинета коменданта. Бывшего – тоже на разделку пошел. Впрочем, какая разница? Что тот кабинет, что этот. Что тот комендант….

– Пауль Рихтер, эмигрант, номер 14060.

– Подойдите сюда!..

Стены в серой краске, большой стол, лампа под стеклянным колпаком, ворох бумаг, графин при двух стаканах. В углу второй стол, поменьше, на нем – пишущая машинка, казенная «Олимпия».

– Ближе! Станьте в шаге от стола.

При машинке – светловолосая девушка. Белая блузка, черная юбка, галстук, тоже черный. Бумаги в «Олимпии» нет, не заправлена, зато в руках у светловолосой – раскрытый блокнот.

– Значит, Пауль Рихтер… Какой у вас номер был в «Колумбии»?

Эсэсовца за столом Лонжа разглядывать не стал, не хотел встречаться взглядом. Пересчитал лишь квадратики в петлицах – четыре. Штурмбаннфюрер – но не местный, голос совсем другой.

– Та-а-ак… А в Плетцензее?

Выслушал, сверился с записями на обрывке бумаги.

– Эмигрант, да еще из Штатов! Ну что, готовы дать исчерпывающие и чистосердечные показания?

– Готов!

Выдохнул – и не удержался, поглядел «черному» в глаза. Удивился. Взгляд был странно непривычен: интерес, искренний, без тени злобы – и легкая, еле уловимая усмешка.

– Намерены повергнуть супостатов к подножию алтаря Отечества? Похвально!

Ответа ждать не стал – быстро прошел к двери.

…Длинноногий.

Открыл, выглянул, закрыл обратно.

– Хотите, расскажу сам? Вы, Рихтер, намерены признаться, что завербованы врагами Рейха, которые и устроили побег. Главным кого назовете? Коменданта, заместителя? Я бы предпочел второго, уж больно мерзок. Цели заговора вам не сообщили, но вероятнее всего – подготовка покушения на вождей Рейха. Для того и побег – боевиков собирают. Первым решили достать, естественно, рейхсфюрера СС. А поскольку вы человек неглупый, среди причин обязательно укажете денежные. Комендант воровал, но не делился, потому что имел лапу в хозяйственном управлении СС.

Лонжа прикрыл веки, уходя в спасительную темноту. Но голос нашел его и там.

– Спастись – не спасетесь, но проживете достаточно долго. И бить побоятся, особенно поначалу… Рихтер! Все это, представьте, мы уже выслушали. Не один вы такой умный. Резервный вариант подготовили?

– Так точно!

Он открыл глаза – и улыбнулся чужой усмешке.

– Потребую встречи с главой комиссии – и назову руководителя заговора.

– То есть меня? – рассмеялся штурмбаннфюрер. – Браво, Рихтер! Считайте, что сдали зачет. Вы хотели поговорить с руководством антигитлеровского подполья. Не с бюро Черного фронта, с настоящим. Мы вас слушаем.

Кабинет, неяркий свет настольной лампы, черные тени по углам…

– Зеленый листок, – шевельнул губами Лонжа.

– Четыре кольца, – эхом откликнулась девушка.

* * *

– Мальтийский крест.

– И камень снов.

– И лампа пресвитера Иоанна.

– И часы голода.

– И компас вице-короля.

– И меч Виттельсбахов.

– Тот, кто шагнет дальше…

– …Найдет дорогу в Монсальват[25].

* * *

От сигареты он отказался, попросил воды. Выпил, не почувствовав, и вновь кивнул на графин. И только поставив невесомый стакан на столешницу, понял, что может вздохнуть полной грудью.

Теперь оба сидели, лицом к лицу. Девушка осталась там же, где и была. Рассмотреть ее Лонжа так и не сумел, заметил лишь глаза – светлые, в цвет утреннего неба.

– Вывезти мы вас не сможем, – штурмбаннфюрер, затянувшись сигаретой, отогнал ладонью сизый дым. – Сделаем иначе, переведем вас в другой барак, там постарайтесь затеряться. Через пару дней отправят в Заксенхаузен, а вот оттуда мы вас вытащим. Не сразу, месяца через три.

Три месяца, девяносто дней с малым довеском. Не так и много, если подумать…

– Нет, – с трудом выговорил он. – Не годится. Выберусь сам… Давайте о деле. Мне нужен Вальтер Эйгер, меня направили именно к нему.

Длинноногий усмехнулся.

– К сожалению, это невозможно. Товарищ Эйгер – наша главная тайна. Но все, что вы скажете, он узнает очень скоро.

Лонжа поглядел на девушку.

– При ней можно, – понял штурмбаннфюрер. – Вы уже наверняка догадались, она представляет наших друзей.

– Хорошо.

Мысли-птицы беззвучно слетелись в стаю. Первая, вторая, третья.

Ловец не поймает,

Мудрец не узнает…

– Я должен передать руководству Германского сопротивления предложение нескольких очень влиятельных лиц из Соединенных Штатов Америки. Они не входят в правительство, потому и не воспользовались дипломатическими каналами, но достаточно влиятельны, чтобы надавить и на Рузвельта, и на Конгресс. Речь идет о том, как должна измениться Германия, если она желает избежать полного разгрома в будущей войне. Через год уже будет поздно, президент подготовил первый пакет военных законопроектов. Если он добьется своего, война состоится и без Гитлера…

Выдохнул, вновь потянулся к графину. Штурмбаннфюрер мягко улыбнулся.

– Насколько я понимаю, в подобных случаях готовят не одно предложение, а сразу несколько. Нас интересует вариант, при котором Генрих Гиммлер остается у власти. Без него ничего не выйдет, мы уже все просчитали. Диктатуры военных не захотят финансисты – и наоборот. Нужна третья сила. Такое предложение вы привезли?

Генрих Луитпольд Гиммлер. Лонжа невольно сжал кулаки…

Разжал. Вариант номер два…

* * *

– Уверен, что вам поручили еще одно – пробраться в Бёргермор и встретиться с Харальдом Пейпером. Черный фронт посылает гонца за гонцом… При случае передайте им, что мы сами выйдем на Отто Штрассера – когда сочтем нужным. На сотрудничество мы согласны, но только на наших условиях.

– Это я должен услышать от самого Харальда Пейпера.

– Уже услышали.

* * *

Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918…

7 ноября, когда солдаты с красными повязками собрались у дворцовых ворот, готовясь к штурму, перепуганная свита разбежалась. Остались слуги – и тайный советник, внук последнего королевского шута.

– Я встану в дверях, государь, – сказал он, сжимая в руке взятый в соседнем зале меч-бастард. – Ваш дед даровал моему это право. Да будут счастливы на престоле ваши дети!

Король, прошагавший две войны, не боялся смерти. Но политика диктует свои законы. И Виттельсбах ответил с превеликой горечью:

– Чтобы царствовали мои потомки, я должен сейчас отречься. Мне нужно выжить – и вернуть династию на трон. А тебе, старый друг, запрещаю умирать я. Но меч ты принес не напрасно. Повелеваю: преклони колено, рыцарь Ордена Зеленого листа!

Эту историю Шут знал с самого детства, но не воспринимал слишком серьезно.

– Лучше бы мой дед привел пулеметную команду, – сказал он как-то Королю. – Дон Кихоты политику не делают. Ты напрасно надеешься на «Общество немецкого Средневековья», куманёк. Эти любители антиквариата ничем нам не помогут.

– Звени в свой бубенчик, дурачина, – наставительно молвил тот. – И повтори-ка еще раз пароль и отзыв. Итак, Зеленый листок…

Шут подбросил весело отозвавшийся бубенчик, поймал, поднес к уху.

– Алло, центральная? Это вам из шпионского бюро звонят по поводу Зеленого листка. Как там дальше? Четыре кольца? В самом деле, четыре? Да, спасибо.

5

– Война! Война! – дурным голосом вопил мальчишка-газетчик, размахивая свежим номером. – Читайте на второй странице! Война-а-а!

– Если на второй странице, это не война, – Жорж Бонис усмехнулся в густые усы. – Сопляку сейчас по шее дадут, чтобы народ не пугал. Для добрых французов что венгры, что румыны – вроде марсиан, только без щупалец.

Отхлебнул из рюмки и довольно кивнул.

– А коньяк правильный, не зря хвалили. Коньяк, который город, здесь рядом, можем и заехать, если охота будет.

Мод вспомнила маршрутную карту. Увы, на родине коньяков любителей современной живописи не нашлось. А из графика они и так выбились.

Шательро, набережная тихой Вьенны, ресторанчик с открытой верандой. Совсем рядом серые пролеты местной гордости – моста Генриха IV. За ним – замковые башни, тоже серые, в темных «колпаках». А более ничего интересного в славном городе Шательро не обнаружилось, кроме, конечно, автомастерских.

«Вспышку» требовалось подлечить. Без стекол было неуютно, а залепленная изоляционной лентой дырка в дверце могла заинтересовать первого же встреченного в пути жандарма. Усач внимательно изучил карту и уверенно указал на маленький кружок между Туром и Пуатье. В бывшей столице французских оружейников, по его словам, раненую «американку» починят быстро и качественно. «Качественно» им действительно пообещали, уверив, что новая дверь будет лучше прежней, «быстро» же не получилось. Третий день простоя, экскурсия в не слишком богатый местный музей, групповое фото у особняка, где провел свое детство Рене Декарт, – и местные ресторанчики. В этот, на набережной, их завлек неугомонный Кампо, пообещав нечто особенное. Такового не обнаружилось, но коньяк оказался и вправду хорош.

– А вот и я!

Красавчик вынырнул словно из-под земли, бухнул на скатерть тетрадь и, даже не присаживаясь, потянулся к рюмке. Отпил глоток, пригладил темные кудри.

– Разговорил мэтра! Картофельная запеканка по рецепту самого Антуана Парментье. Всего четыре ингредиента, а в итоге нечто невероятное. В Париже ее делают совершенно неправильно, она у них совершенно не диетическая.

Присел, полистал тетрадь, улыбнулся.

– Арман, а зачем вам эти рецепты? – глядя куда-то в сторону, поинтересовался усач. – Я имею в виду, на самом деле. Всё это можно найти в любой поваренной книге. Нет, если не хотите, можете не говорить.

Мод сделала вид, что ее очень интересует катер, как раз в эту минуту вынырнувший из-под моста.

Черноголовый вновь улыбнулся, но на этот раз несколько растерянно. Захлопнул тетрадь, положил ладонь на обложку.

– Нужны не рецепты, а записи. Своего рода отчет. Чтобы приехать во… в общем, сюда, я взял отпуск, но одна очень уважаемая дама никак не хотела меня отпускать. Зачем я еду во…

– Во Францию, – проговорила Мод, естественно, не вслух. То, что красавчик на самом деле – не Арман, не Кампо и не француз, она догадалась еще в Шато-ля-Рокс.

– Ну, в общем, еду, рассказать ей не мог. Но и лгать не хотелось. Изложил все просто: наработался за год…

«Не руками», – уточнила девушка, по-прежнему про себя. Все стало на свои места. Парень приехал в Париж, остановился в «Гранд-отеле», значит, наверняка при хороших деньгах. Жиголо? При первом знакомстве она сама на что-то такое намекнула, и ей хорошо подыграли.

– Поэтому надо встряхнуться, отвлечься… А как? Сказал первое, что в голову пришло. Но если уж сказал, то нужно сделать. Книгу напишу, но не кулинарную, а, скорее, наоборот. Миф о французской кухне как часть мифа национального. Очень уважаемая дама идею одобрила.

– Теща, – понимающе кивнул усач.

– Мама.

* * *

Эксперт Шапталь тоже не любила лгать, поэтому в телеграмме шефу постаралась рассказать все правдиво. Дорожное происшествие, непредвиденная случайность, небольшая поломка, подробности по возвращении. Ответ обнадежил. Работодатель велел не падать духом и дал совет, как сократить маршрут, чтобы компенсировать опоздание. Мод развернула карту, взяла карандаш. Совет оказался дельным, но что-то мешало, тревожило. Так и не сообразив, девушка достала из папки все бумаги, связанные с поездкой, и начала их аккуратно проглядывать. Что-то она забыла, очень важное… Нет, скорее, странное. Шеф уже однажды менял маршрут, причем без причин. Просто не заезжать – и точка.

Нужную телеграмму нашла, сверилась с документами, удивилась. Моряк-художник, рисунки представляют определенный интерес…

Рисунки? Пересмотрела все еще раз, не нашла, расстроилась. Оставила в Париже? На память Мод никогда не жаловалась, картины, наброски, даже фотографии запоминала с ходу.

Разложила документы по столу, просмотрела каждый – и расстроилась уже окончательно. Этак и без работы остаться можно, мадемуазель эксперт! Кто же такой серьезное дело доверит?

Назваться экспертом легко – достаточно заказать новые визитные карточки. А вот стать, особенно в Париже, почти невозможно. Местные эксперты не каста, а целый клан, многоголовый серпентарий, сплетенный взаимной дружбой-враждой. Чужих не пускают, даже своих, родственников и друзей, фильтруют через одного. Мод Шапталь была кое с кем знакома, даже близко, но этого слишком мало. Почти невозможно… Однако скромное «почти» порой творит чудеса.

В клан она попала с черного хода, сама того не ожидая. Началось все с соседа по лестничной площадке – тихого, неприметного страхового агента. Они всегда здоровались при встрече – и шли по своим делам. Но на этот раз сосед поглядел как-то странно и очень вежливо уточнил, действительно ли она – художник. Услышав ответ, оживился и, зачем-то оглянувшись, быстро назвал фамилию достаточно известного художника начала века. Мод, крайне удивившись, подтвердила, что о таком знает, картины видела, с одной даже снимала копию. Сосед, удовлетворенно кивнув, достал из бумажника визитную карточку с телефоном. Не свою – шефа, главы крупной страховой фирмы.

Дело оказалось и простым, и одновременно сложным. Месяц назад из крупной коллекции похитили несколько полотен. Полиция оказалась бессильна, но страховая фирма, не желая платить огромную сумму, включила все свои связи, легальные и не совсем. Один из агентов вышел на похитителей, которые согласились за умеренные деньги вернуть одну из картин. Страховщики, люди опытные, понимали, что идут на немалый риск. Парижские мошенники давно проработали подобную схему: короткая встреча в укромном месте, обмен – и копия, врученная вместо оригинала.

Эксперт Шапталь навсегда запомнила свое первое дело. Ночь, проселочная дорога в часе езды от города, километровый столб – и белый огонь фар. Два авто остановились почти одновременно. Девушка почему-то решила, что похитители будут в масках, но те обошлись надвинутыми на самые брови шляпами. Картину вынесли, забрав с заднего сиденья, не в раме, но на подрамнике, что сразу насторожило. Так ее и украли, но отчего-то не сняли и не свернули в рулон. Берегли полотно? Обычно ворье не столь щепетильно.

Подрамник поставили прямо на землю, сдернули покрывало, один из приехавших включил фонарик. Мод надела очки, сделала шаг вперед, наклонилась и почти сразу сложила за спиной два скрещенных пальца – условный знак.

Подделка!

Вернулась на место, улыбнулась – и нырнула за темную автомобильную тушу.

Обошлось без стрельбы. Через неделю встретились снова, в ином месте, но тоже ночью, у километрового столба. На этот раз картина оказалась подлинной.

– Я вас запомнил, мадемуазель, – негромко бросил ей один из похитителей, прощаясь. – Без очков вам значительно лучше.

Мод посчитала это угрозой и сильно испугалась. Но через месяц к ней обратился вежливый пожилой господин с весьма деликатной просьбой о посредничестве. Профессионалы требовались по обе стороны закона.

Спустя некоторое время, когда молодого эксперта уже неплохо знали в очень узких кругах, очередной клиент мимоходом обмолвился, что мадемуазель Шапталь имеет смысл сменить нанимателя. Предлагалась постоянная работа с очень хорошей оплатой – но уже по другую сторону кодекса. Мод категорически отказалась – и вскоре получила первое письмо, в которой ей наставительно советовали не мешать серьезному бизнесу. От страховой фирмы девушка уже знала, что в темном ряду похитителей и продавцов подделок появился некто очень талантливый и амбициозный, создавший свою собственную «фирму». На этот раз она не испугалась. Положив письмо с угрозами на стол, достала чистый лист бумаги и нарисовала в центре идеально ровный круг. Задумалась… Как назвать амбициозного?

Тень прóклятого деда неслышно соткалась рядом. Поль Верлен ухмыльнулся в густую седую бороду:

Что небеса ему? Что солнца блеск янтарный,

Шафранный, золотой? Что над лесным прудом

Веселый щебет птиц? Ведь господин Прюдом

Обдумывает план серьезный и коварный…[26]

Эксперт Шапталь, кивком поблагодарив призрака, вывела четким чертежным почерком: «Прюдом». И дважды подчеркнула.

Шерлок Холмс нашел своего профессора Мориарти.

6

На этот раз над головой был потолок, руку протяни – коснешься пахнущей сосной балки. Нары, самый верхний ряд, первая рота, полосатая роба. Фамилия прежняя, номер иной. Скоро отправка, в суете могут и не заметить.

Познакомиться Лонжа ни с кем не успел – ночью и привели. Сонный дежурный молча указал место под самым потолком.

За кирпичными стенами – тишина. Оркестр замолчал, но танго, слышанное не раз, не хотело отпускать, кружилось и кружило, словно белая холодная метель.

Лишь одно воскресенье,

О другом не прошу я…

Что происходит в лагере, Лонжа тоже не знал. Удивила лишь охрана, «эсэсманы» сплошь незнакомые, трезвые и странно молчаливые. У некоторых вместо дубинок – тяжелые плети при поясе. Вероятно, новая смена.

Думать об этом не хотелось – и ни о чем ином тоже. Нужный шаг сделан, а обо всем прочем – завтра.

День любви и улыбок,

Мой лучший день…

Он попытался прогнать танго, но белая метель, внезапно став беззвучной, ударила в лицо, сбила с ног, понесла над пустой, подернутой ледяной коркой, землей, не давая вздохнуть, горизонт надвинулся, оскалившись острыми горными зубцами. За ними чернела бездна, пропасть, в которой нет и не будет воскресенья. Вечность, его ожидающая, холодна и пуста.

Он успел поймать ногами скользкий лед, покачнулся, стал ровно. Белый вихрь заплясал у самых глаз, изменяя пространство и меняясь сам. Снег слепился единой маской, растекся сверкающим белым огнем…

– Рихтер!

Шепот был негромок, на грани слышимости, но он проснулся сразу, прорвавшись сквозь холодный колючий снег. Завтра еще не наступило, но следующий шаг придется делать прямо сейчас.

– Слышу!

– Спускайтесь, надо поговорить.

Голос Карела Домучика он узнал даже сквозь сон.

* * *

В маленькой комнатке неярко горела электрическая лампочка, скромный желтый светлячок. Стол, два стула, железная койка под серым казенным одеялом.

Домучик кивнул на стул, бросил на столешницу пачку сигарет и зажигалку.

– Quid pro quo, Рихтер. Встречу я вам организовал. Пришлось потрудиться, один побег чего стоил! Только не пробуйте читать мне мораль. Ваш Рузвельт сейчас готовит войну, в которой погибнут десятки миллионов. В здешней каше пострадало значительно меньше, и я им, признаться, ничуть не сочувствую.

Взгляд за стекляшками очков был холоден и немного брезглив.

– Тем более, речь пойдет не о них, а о вас, Рихтер. Берлинские гости, назовем их так, вам поверили. Для них вы – курьер, пусть и чрезвычайный.

Наклонился, взглянул прямо в глаза.

– А вот я не поверил. Тот, с кем вы говорили, чужих агентов ловил, а я их еще и готовил, так что отличить рядового сотрудника от, скажем так, резидента способен. Вы, Рихтер, приехали в Германию для чего-то очень важного.

Присел за стол, закурил, подождал, пока закурит гость.

– Американцы не внедряют в Рейх нелегалов, не их почерк. Антифашистская эмиграция под контролем «стапо», о вас бы знали, а французы не стали бы посылать человека из Штатов, слишком громоздко. Я бы принял вас, Рихтер, за русского агента, но именно сейчас Сталин чистит свою разведку, сплошные аресты, внешнеполитические операции практически свернуты. Кто вы?

Лонжа пожал плечами.

– Если я прибыл в Германию для чего-то важного, позвольте мне это важное сделать.

Домучик подался вперед, резко, рывком. Желтый свет отразился в стеклышках окуляров.

– Охотно! Но под моим контролем. Мне не нужна чужая слава, дело в ином. Одно из правил всякого заговора – не хочешь остаться бессильной пешкой, создавай свой собственный заговор внутри заговора. Те, кто борется с Гитлером, не слишком дружны. Коммунисты не верят Черному фронту, Бюро Кинтанильи игнорирует Германское сопротивление. А есть еще кто-то очень сильный, может быть даже всесильный. Ночной Орел, слыхали? Он не орел, лишь первая ласточка. Я создаю свою организацию, у меня уже есть люди, связи и деньги. Не хватает козырей, и тут появляетесь вы, Рихтер. Я вам помогу, но вы тоже раскроете карты. Quid pro quo!

– Вы уже об этом говорили, – Лонжа нашел в себе силы для усмешки. – И я вам ответил. По-моему, все ясно.

– О-о, не совсем!

Голос упал до шепота, очкастый оскалился и внезапно подмигнул.

– Сдадите меня в «стапо»? Здесь, в Губертсгофе, просто не успеете. Комиссия уже собирает вещи, расследование решили прикрыть. А в Заксенхаузене, куда вас скоро отправят, такого, как вы, очень внимательно выслушают – но уже мои люди. Кстати, жизнь там, если ее можно так назвать, куда хуже, чем в Губертсгофе. И короче. Никуда вы от меня не денетесь, Рихтер!

Лонжа задумался, но ненадолго. Встал, отодвинул стул подальше.

– Взаимно. И я вам, признаться, ничуть не сочувствую.

И врезал кулаком что есть силы – прямо между испуганно задрожавших стеклышек.

* * *

– Ровнее, ровнее! Третья рота, сократить интервал. Одна минута, время пошло!..

Охрана и в самом деле сменилась. С виду такие же черные, но ростом повыше и в плечах заметно покрепче. Не ругались, команды отдавали негромко, сквозь зубы. Били молча, без малейших эмоций, словно автоматы. По рядам полз слушок: Дахау! Оттуда, из самой адской сердцевины, прислали взамен проштрафившихся.

– Пятая рота, полшага назад. Раз-два!..

И комендант новый, и все офицеры, только блокфюреры пока прежние. Но большинству эти новости не слишком интересны. С утра объявили о скорой отправке – и тут же, не объясняя причин, выгнали на плац. Второй час «полосатые» и «серые» томятся под горячим июньским солнцем, а «черные» бесы все ровняют и ровняют ряды, словно воплощая в жизнь замысел неведомого конструктивиста, поклонника идеально прямых линий. Запрещенный в Рейхе стиль нашел себе убежище за проволокой «кацета».

Дубинки безошибочно находят тех, кто пытается заговорить. Но слухи все равно катятся по серым и полосатым шеренгам. Контингент отправляют весь, половину сегодня, завтра – всех прочих. Заксенхаузен! Здесь же, в Губертсгофе, будут строить что-то секретное, чуть ли не подземный объект. Потому и начальство сменили, прежнее уже растасовали по разным «кацетам». А вот суда не будет, с самого верха пришла команда: дело закрыть и забыть навсегда.

Беглецы так и не нашлись. Об этом шептали с веселой и злой усмешкой. Пусть и маленькая, но победа.

Одного не понимали: чего стоим? На плац пригнали всех, даже кухню и санитаров. Неужели новый побег?

– Внимание! Внимание! – рявкнул рупор в руках у одного из офицеров. – Тишина, спокойствие, порядок!..

Идеально ровные ряды застыли. Эсэсманы замерли по стойке «смирно», руки на бедрах, подбородок вверх. На плацу двое – новый комендант и кто-то незнакомый, тоже офицер, однако не в черном, а в армейском «фельдграу». Гауптман – тут же уточнили наиболее зоркие. Видом и ростом – не Голиаф и молод не слишком, издалека – серый гвоздь со шляпкой. Под мышкой – стек, еще один гвоздик, в правом глазу – монокль, в монокле – солнечный зайчик.

Комендант, расставив ноги пошире, окинул взглядом замерший строй.

– Слушать внимательно. Вопросов не задавать. Все команды выполнять беспрекословно!

Гауптман кивнул, благодаря, и шагнул вперед. Стек ударил о ладонь.

– Я привык начинать со слова «Солдаты!» Но вы не солдаты, вы – ублюдки и негодяи. Большинство из вас сгниет здесь, за проволокой, и это будет правильно…

Привыкший к командам голос накрыл аппельплац. Слова падали тяжело и мерно.

– Однако наши враги за проливом недаром говорят: патриотизм – последнее убежище негодяев[27]. Мать-Германия нуждается даже в таких, как вы. Я не освобожу вас и не уменьшу срок заключения. Я дам вам оружие, выжму семь потов – и отправлю под пули. Уцелевшие вернутся обратно, за проволоку. Это не отпуск, вы меня еще возненавидите, парни. И будет за что!..

Лонжа невольно кивнул. Гауптмана он узнал сразу.

«А кого прикажете набирать? Трусов, слюнтяев и задохликов?»

Ничего неожиданного, его предупреждали еще в Плетцензее. «Ты, Рихтер, туда не суйся…» Трансильвания, неизвестно чья земля, венгры, румыны, ничего не понятно…

Зато с Заксенхаузеном – ясность полная.

– Итак, у вас есть выбор: остаться заключенными – или стать ублюдками без чести и совести, о которых никто не будет жалеть. Но вы по крайней мере умрете не зря. Для человека, не для ублюдка, это и есть высшая награда… Времени на размышления не даю. Добровольцы… Отставить! Ублюдки, шаг вперед, шагом ма-а-арш!

Следующий шаг того, кто назвался Паулем Рихтером, был строевым…

* * *

На этот раз их выстроили перед воротами, спиной к свободе – восемьдесят два ублюдка в сером и полосатом. Вызвалось больше, за сотню, но тощих, узкоплечих и низкорослых гауптман стеком гнал назад. Лонжа, ростом не великан, оказался на левом фланге, в последнем десятке. Строили их два унтер-офицера, тоже в фельдграу. Дубинок не было, обходились зуботычинами. Гауптман ждал, меряя широкими шагами асфальт.

Знакомых в строю Лонжа не заметил, кроме стоявшего совсем рядом, через одного «полосатика», Ганса Штимме. Гамбургский рабочий тоже его увидел, подмигнул и в быстром рывке поднял вверх правый кулак.

Rotfront!

Курившие в кинозале и ссорившиеся с шуцманом – в одном строю.

– Р-равняйсь! Смир-р-рно! – рявкнул унтер. – Равнение на середину!

Офицер стал перед строем. Стек ударил о ладонь.

– Внимание, слушайте все! Мое звание – гауптман, так в дальнейшем и обращайтесь, согласно уставу. У вас воинских званий нет и не будет, вы – ублюдки, но я не хочу выслушивать это сто раз на дню. Каждый придумает себе кличку – короткую и простую. Ее и будете называть, когда к вам обратятся.

Блеснув моноклем, прошелся вдоль замершего строя, остановился на левом фланге. Поглядел на того, кто перед ним, – и внезапно усмехнулся.

…Тоже узнал.

– У некоторых кличка уже есть, достаточно оригинальная.

Стек легко ударил в грудь, прямо в синий треугольник.

– Итак, я обращаюсь к одному из вас, и мне отвечают…

– Лонжа!

7

Жорж Бонис, огладив ладонью черный автомобильный бок, легко щелкнул ногтем по стеклу.

– Что я говорил? Как новенькая!

Густые усы так и лучились гордостью.

Эксперт Шапталь оценила. «Вспышка» после лечения выглядела даже лучше, чем прежде. Не слишком дешево, и со сроками слегка затянули, но в этот ясный июньский день о таком как-то не думалось.

В путь!

– А давайте ее выкупим, – внезапно предложил Кампо. – Будем по воскресеньям за город выезжать, устраивать пикники…

«И вместе поселимся в „Гранд-отеле“», добавила Мод, не вслух, понятно. Ни к чему портить хорошее настроение. Для усача, не любящего аристократов, эти слова – просто шутка. Не всегда требуется ясность.

Теперь экипаж смотрел на нее. Что-то не так? Но тут же вспомнилось: «Я подумаю. Но ничего не обещаю».

– Едем дальше, – решила она. – Случившееся будем считать учебной тревогой. Штурман, что у нас на маршруте?

Черноволосый зашелестел картой.

– Следующая точка – Сен-Жюльен, по трассе до Ангулема и…

– Нет.

Карту брать не стала, помнила наизусть – как и короткую телеграмму шефа. Не заезжать – и точка. Тогда она просто удивилась.

…Маленькая деревня, дом на краю. Наследство старого моряка, картины и рисунки. Пропавшие рисунки…

«Больше доверия, мадемуазель Шапталь! И себе самой и, если это возможно, мне. Хороших людей искать интереснее, чем хорошие картины».

Шеф прав – хороших людей искать интересно. И не только хороших, порой это куда как занимательней.

Ключи в сумочке молчали, пульс был самым обычным, прóклятая кровь спала. Эксперт Шапталь не жила – работала.

– Маршрут меняем, точнее, возвращаемся к тому, что был вначале. Коммуна Ля-Куртин, нужный нам пункт в трех километрах к северу. Жорж, прикиньте, как нам быстрее туда попасть. Проселки сухие, можно ехать напрямик.

Мужчины склонились над картой, Мод, не желая мешать, отступила на шаг.

…Поль Верлен, мертвый и прóклятый, улыбался в седую бороду.

Глава 6

Эвакуация

Господин Прюдом. – Дезертиры. – Зеленое солнце. – «Полтор-р-ра!» – Мальтийские кавалеры. – Гефрайтер Евангелина Энглерт. – Подследственная Оршич

1

«Прюдом» – фамилия, заключенная в круге, словно имя египетского фараона в надгробном картуше, постепенно начала походить на диковинного паука, восседавшего посреди сплетенной им сети. Несколько месяцев спустя эксперт Шапталь научилась различать даже малые колебания паутины. Тот, кто был в центре, оставался загадкой, но прочее уже проступало из тени.

Вначале колыхнулось далеко, возле самого горизонта. Парижская полиция поспешила доложить о невиданном успехе. Были арестованы три шайки музейных воров, причем две взяты с поличным, прямо возле приглянувшихся картин. Префект принимал поздравления и произносил речи на банкетах, но глава страховой фирмы, человек по долгу службы не верящий никому и ничему, не разделял всеобщей радости. Воров сдали свои же – за границей кодекса конкуренция была столь же безжалостной. Кто-то спешил подгрести под себя охотничьи угодья. Оставалось узнать, что предпримет новый хищник. В фирме ожидали дерзкого ограбления, чуть ли не в самом Лувре, но эксперт Шапталь, взглянув на белый лист с кругом посередине, посоветовала внимательнее следить за аукционами, причем не парижскими, а провинциальными.

Через месяц на аукционе в Марселе за немалые деньги ушли два полотна раннего Моне. Когда разразился скандал, Мод была среди тех, кому доверили экспертизу. Подделки оказались очень качественными, но девушка не без цинизма рассудила, что любителя стогов в Жаверни подделать не так и сложно. Вот если бы замахнулись на кого-то из настоящих!

Сидевший в центре паутины ее услышал. Следующим стал «Портрет неизвестного в треуголке» с подписью самого Жака-Луи Давида, проданный в Орлеане. Если бы не химики, распознавшие свежую краску, обманулась бы и она сама. Рисунок Давида скопировать несложно, однако почти невозможно воспроизвести его палитру. Несколько часов Мод стояла у портрета, пытаясь понять, как работал неизвестный. Не смогла.

А потом, уже в Париже, с аукциона исчезла картина Жерико – один из портретов душевнобольных, написанных им для доктора Лашеза. У похитителя обнаружился своеобразный вкус. Выводы делать было рано, и Мод ограничилась большим вопросительным знаком на полях. И снова подделки, на этот раз пейзажи Коро. Поскольку Жана Батиста Коро не подделывал только ленивый, девушка рассудила, что господин Прюдом наверняка устал – или витает мыслями где-то очень далеко.

Аукционы взяли под особый контроль, окружили полицией, поставили под плотный надзор жужжащего роя оскорбленных в лучших чувствах экспертов. «Он отвлек наше внимание. Теперь будут музеи», – без всякой радости предсказала Мод Шапталь.

Ошиблась! Картину Жерико, на этот раз – вариант «Бега необъезженных лошадей в Риме» украли из частной коллекции в одном из замков на Луаре. Предусмотрительный хозяин держал полотно в стальном сейфе – не помогло. А еще через неделю этюд все того же Теодора Жерико пропал из музея в Бресте.

Узнав об этом, Мод положила перед собой листок с густой паутиной и крепко задумалась. Тот, кто спрятался в круге, ничем не походил на обычных воров. Полиция была уверена, что никакого Прюдома нет и в помине, похищения шли по одной графе, подделки – совсем по иной. Но девушка уже начинала различать смутный силуэт за беспорядочным ворохом серых нитей. А что, если Прюдом сам пишет фальшивые полотна? Художник, знаток живописи и… поклонник Теодора Жерико. Подделки не цель, лишь средство раздобыть деньги ради очередного шедевра. Картину Жерико продать очень трудно, о похищениях знают во всем мире, значит, Прюдом ворует их не для других – для самого себя.

Что в итоге?

Богатый, жестокий, талантливый, с безупречным вкусом, прекрасно знающий «узкий круг» аукционистов, галерейщиков и, конечно же экспертов. Может, и она с ним знакома.

Очередной подделкой стал Энгр.

* * *

– Вспомнил! – сообщил Жорж Бонис, не отрывая взгляда от дороги. – Насчет Ля-Куртин, куда мы путь держим. То, что название знакомое, сразу понял, а сообразил только сейчас. Ля-Куртин, 1917 год!

Пуатье обогнули по объездной, и теперь «Вспышка» уверенно держала путь точно на юго-восток, к Лиможу. Дорога, очередной проселок, была почти пуста. Зеленые поля, редкие дома под черепицей, теперь уже не желтой, а красной, вдалеке – темная полоска леса.

Глушь…

– Ля-Куртин? – без особой охоты откликнулся с заднего сиденья красавчик. – У меня с историей всегда были проблемы. Если вы имеете в виду бунт 1-й русской бригады, то на фоне того ужаса, что творился тогда, это лишь маленькое пятнышко.

Усач покачал головой.

– У вас, Арман, проблемы не с историей, а с классовой борьбой.

Мод сделала вид, что ее очень интересует очередная придорожная ферма. Экипаж продолжал удивлять.

– Пожалуй, да, – чуть подумав, рассудил Кампо. – Терпеть не могу буржуазию, она аморальна по определению. Следовало усилить гарнизон Бастилии, хотя бы парой артиллерийских батарей. Русский генерал Трепов когда-то отдал замечательный приказ: «Холостых залпов не давать и патронов не жалеть!»

«Вспышка» еле заметно вильнула.

– Вам бы, такому моральному, метлу в руки! – мечтательно проговорил усач.

Мод поняла, что самое время вмешаться. Не успела – Кампо опередил.

– Не напоминайте, Жорж. Два самых счастливых лета… Если бы вы знали, как пахнет стружка на манеже! Я взял с собой горсть на память, но без манежа это просто маленькие плоские кусочки мертвого дерева.

На этот раз машина не изменила курс, но Бонис, не удержавшись, бросил взгляд в зеркальце заднего вида.

– Так почему же там не остались, на манеже? Нет, Арман, я в душу не лезу, но сам с детства любил возиться с моторами. Вот и вожусь, пусть и не всегда сладко приходится. Давайте догадаюсь. Родители?

Кампо сжал тонкие губы.

– Нет, я сам. Надо было начинать жизнь заново, с нуля – и без особых шансов. Я не струсил, просто понял, что не потяну. Не каждому дано стать настоящим шутом.

«Вспышка» вновь слегка вильнула по курсу.

– Да это же готовая песня! – восхитился Бонис. – Арман! Хотите, я вам ее посвящу?

Губы бывшего циркового еле заметно дрогнули.

– Хочу.

Мод невольно порадовалась тому, что разговор ушел далеко от стен Бастилии, но на душе стало горько. Она тоже не струсила, просто опустила руки. И художника Шапталь не стало.

«Если бы вы знали, как пахнет стружка на манеже!..»

Н-нет!

– Жорж, если песня мне понравится, я напишу ваш портрет.

2

Команду «Стой!» многие не услышали – продолжали перебирать ногами. Бéгом это назвать трудно, последний километр просто шли, пошатываясь, оступаясь и хватаясь друг за друга. Унтер-офицер, ехавший рядом на велосипеде, почти перестал подгонять, крутил педали и посматривал. Когда двое упали, сделал вид, что это его не касается:

– Не останавливаться! Вперед, вперед!

Упавших подняли и потащили под руки. Оба были из числа «красных», и подхватили их тоже свои. «Черные», собравшиеся в центре колонны, пытались задать ритм. Кто-то хрипло командовал: «Раз-два! Раз-два!» Помогало плохо, и вскоре хрипун умолк.

Куда бегут и зачем, уже не думали, по сторонам не смотрели. Только под ноги, на серую истоптанную землю. Под подошвами – наезженная колея, однажды мелькнул и пропал гусеничный след.

Небо было в этот день милостивым. Белые облака закрыли солнце, душно, но не жарко. А к концу повеял ветер, в спину, словно пытаясь придать сил.

– Сто-о-ой! Разобраться по отделениям, привести себя в порядок. В колонну по три. Быстро! Быстро!

Лонжа добежал, хотя каждый глоток воздуха давался с болью, а ноги вообще исчезли. Наверняка стер в кровь. Сапоги достались не по размеру, хорошо хоть на пару номеров больше, а не меньше.

– Первое отделение! Второе отделение!..

Почему-то думали, что отправят поездом, но к лагерным воротам подогнали несколько крытых армейских грузовиков. Ехать пришлось долго, и поначалу все пытались гадать, куда именно везут. Выходило, что на юг с немалой погрешностью, но точнее определить не удалось. Остальное время ушло на придумывание кличек. К удивлению Лонжи, дело на самотек не пустили. Еще до погрузки по рядам прошелестело: «черные» – оружие, «красные» – география. Ганс Штимме, ехавший в той же машине, назвался «Митте», двое «черных», посовещавшись, стали «Затвором» и «Бомбой». Разноцветные винкели, оставшись на сброшенных прямо на землю робах, никуда не исчезли. Переодели же их в старую форму образца 1916 года, без погон, ремней и головных уборов.

– Дезертиры! – прокомментировал кто-то. Словечко тут же прижилось, и в дальнейшем обращались друг к другу непременно с указанием звания.

– Дезертир Лонжа! Давай снова про Америку. Чего там сейчас у тупых «амис»?

…Дезертир – все-таки не ублюдок.

А потом стало не до рассказов. Визг тормозов, команда «К машине!», построение среди чистого поля, разбивка на отделения и…

– Бего-о-о-ом!

Добежали… Снова поле, но уже поменьше, с два футбольных, с трех сторон – сосновый лес, несколько палаток, грузовики, сваленные в кучу лопаты, с десяток людей в форме, но уже настоящей, с погонами…

– Камрады! Ребята! А ведь мы уже на свободе! – негромко проговорил кто-то в заднем ряду.

– Это не свобода, – ответили ему.

* * *

На этот раз герр гауптман позволил себе улыбнуться.

– Никого не бросили? Хвалю. В качестве поощрения разрешаю отдохнуть ровно сорок пять минут. Затем – оборудование и обустройство лагеря. Если вам надоело это слово…

Стек ударил в ладонь.

– …Называйте «воинская часть», тоже разрешаю. Пока работа не будет выполнена, никакой кормежки и никакого сна. Мне доложили, что кто-то придумал себе звание. Этого разрешить не могу, чтобы стать дезертиром, надо вначале побыть солдатом! А все остальное станете решать со своим непосредственным начальником. Он такой же ублюдок, как и вы, но прежде был настоящим служакой. Кстати, дезертиров ненавидит, из-за двух таких субчиков он и оказался здесь. Вопросы?

Строй качнулся, негромко загудел, но желающих так и не нашлось. Гауптман одобрительно кивнул.

– Тем лучше, слишком любопытных здесь не любят. Сорок пять минут отдыха, время пошло. Р-р-разойдись!..

* * *

Под лопатками – теплая земля, над головой – белые низкие облака, легкий ветер, тишина.

И травинка в зубах.

Не свобода. Но и не тюрьма. Не рай, не ад. Чистилище…

– Эй, Пауль! То есть Лонжа!..

– Дезертир Лонжа, – не думая, поправил он. В ответ негромко рассмеялись. Ганс Штимме пристроился рядом. Больше никого из восьмой роты так и не нашлось. Пропала рота…

– Слушай, дезертир Лонжа, тут вопрос назрел. Командиров нам, понятно, назначат, но мы решили своего выбрать, вроде ротного старосты. Если по-военному, то считай фельдфебеля. Будем общую кассу создавать, как в тюрьме, ну, и чтобы порядок был. «Черные» своего предложат, а мы хотим тебя. Кандидатуру свою как, не будешь снимать?

Он думал недолго. Проще, конечно, отказаться, скрыться за чужой спиной…

– Не буду, дезертир Митте. А Митте – это где?

– В Гамбурге, понятно. Район, где я вырос.

И снова тишина, среди белых облаков – долгожданный синий просвет. Все-таки он выбрался из ада. Пусть не свобода, но и не тюрьма. Лонжа улыбнулся и беззвучно шевельнул губами.

Меня не запрут

Подвальные своды,

Напраснейший труд –

Мне вдоволь свободы…

* * *

– Р-равняйсь! Смир-рно! Нале-е-ево! Шагом марш!

Обещанный гауптманом «непосредственный» не появился, руководили прежние унтер-офицеры, к которым присоединился третий – командиры только что организованных взводов. Несмотря на канты и нашивки, парни особо не чинились, покрикивали, но на вопросы отвечали. Как оказалось, сверхсрочники строевых частей, никак не «ублюдки», напротив, на хорошем счету. Прикомандированы, после обещан отпуск. А по поводу всего остального – к начальству.

– В ногу, в ногу-у! Раз-два! Раз-два!..

Идти довелось не слишком далеко – к ближайшей опушке. Там ждали – два незнакомых офицера, лейтенант и еще один гауптман. Рядом с ними вкопанный в землю шест, на нем карта, а что на карте – не разобрать, перевернута.

– Сто-о-ой! В шеренгу по одному!..

Пока разбирались и строились по росту (Лонжа в своем отделении – третий с краю), офицеры посматривали, негромко переговариваясь. Дождались рапорта…

– …по вашему приказанию построены!

И только тогда неизвестный гауптман выступил вперед. Поморщился, ковырнул землю носком начищенного до блеска сапога.

– Ну и сброд! В каком только сортире набрали?

Лейтенант что-то негромко начал говорить, но гауптман слушать не стал.

– Знаю! Позор, а не войско… Те, кто служил, шаг вперед… Отставить! С левой ноги, олухи!..

Перед строем – редкая шеренга, неполные два десятка. Офицер шагнул к первому, ударил в ладонь снятой с руки печаткой.

– Где проходили службу!

– Запал! Штурмовые отряды, шарфюрер!..

Лицо гауптмана дернулось.

– Какой еще запал? А-а, понял!.. Нет, парни, СА – не армия, у нас с факелами не маршируют и старушек не пугают. Рейхсвер или Вермахт – есть кто-нибудь?

Подождал, вновь хлестнул по ладони перчаткой.

– Бес-по-лез-но! Вы, ребята, даже не мясо, а…

Не договорил, взглянул выразительно.

– Ладно… Приступайте, лейтенант.

Тот себя ждать не заставил. Подошел ближе, поморщился, явно подражая старшему по званию…

– Внимание! Согласно учебному плану, два раза в неделю будут проводиться политические занятия. Тема сегодняшней лекции: «Боевые действия на румыно-венгерской границе»…

Переждал легкий шепоток, кивнул утвердительно.

– Так точно! Речь идет о пограничном конфликте из-за области Эрдей, которую в газетах именуют Трансильванией. О политической стороне событий вам доложат в следующей лекции, сейчас непосредственно о войне. Таковая уже фактически идет, хотя формально ее никто не объявлял. Однако дипломатические отношения разорваны, состав посольств интернирован, а граница уже нарушена сразу в нескольких точках…

Подошел к шесту, перевернул карту.

– Итак… Неделю назад Румыния и Венгрия начали всеобщую мобилизацию. Возможности этих государств различны, население Румынии значительно больше, однако Венгрия имеет лучшую транспортную сеть и в целом более организована. Как результат, венгерская армия первой перешла границу. К настоящему времени захвачены населенные пункты Санту-Маре, Карей и Орадя, причем последний без боя, его взяли под контроль местные ополченцы-венгры…[28]

Чужая война была еще очень далеко, где-то за горизонтом, но ясный июньский день потускнел, подернулся серым туманом, а над близким лесом беззвучно блеснула темно-алая, словно венозная кровь, зарница.

* * *

– Никто не победит, куманёк, – уверенно заявил Шут, даже не взглянув на карту. – У румын армия больше почти в два раза, но вояки они никакие. И денег меньше. Венгры готовы, жаждут реванша за 1919 год, но на много их не хватит. Займут половину Трансильвании, а дальше увязнут. Никакой легион «Кондор» не поможет, французы обещали прислать румынам танки и артиллерию. И русские всякого подбросят. По слухам, правительство Румынии обещало им снять вопрос о пропавшем золотом запасе. И вообще, в поле побеждает пехота, вспомни Испанию.

Король Испанию помнил, но на карту все-таки взглянул, но не на Трансильванию – на то, что рядом.

– Правду молвишь, дурачина. Не про танки и «Кондор», с этим как раз все ясно. Полигон – обкатка новых образцов и проверка уставов. А насчет России – верно.

Щелкнул ногтем по карте, по самому верхнему срезу.

– Есть еще Польша, она тоже – союзник Румынии. Получается, что большую войну разворачивают на восток. Уже втянуты все, кроме прибалтийских лимитрофов и Финляндии. Перессорились, вспомнили старые счеты… Из-за Трансильвании европейский пожар не начнется, но можно открыть и второй фронт, и третий.

Шут ловко поймал подброшенный в воздух бубенчик.

– Не соблаговолите ли указать конкретное место, ваше королевское высочество?

– Да где угодно, – не без цинизма ответил его королевское. – Но где-нибудь поближе к России.

3

Толстячок недоуменно всплеснул руками. Именно всплеснул, артистично и напоказ, словно опытный дирижер.

– Увы, мадемуазель, ничем не могу помочь. Я его и не знал совсем, мсье Трамбо – дальний родственник моей супруги. Мы и о наследстве-то не думали, пока нас не вызвал адвокат. Если честно, он, мсье Трамбо, и сам ни с кем не хотел знаться. Жил на отшибе, а после того, как жена умерла, вообще перестал выходить из дому, продукты ему привозили… О, поверьте, это совсем не интересно! Если можно, расскажите еще о вашей замечательной машине. «Паккард», о-о! Я конечно, патриот, но такое мы еще не умеем. О-ля-ля! Дом, настоящий дом на колесах! Чудесно, чудесно!

«Вспышка» очаровала толстячка с первого взгляда. Дирижером он не был, да и не требовался дирижер в маленьком, взглядом окинуть можно, Ля-Куртине. Местный аптекарь – и ярый автомобилист в душе. Всю дорогу он провосхищался, не перестал и по приезде. Наследство покойного моряка интересовало толстячка куда в меньшей степени.

– Да-да, мадемуазель, картины и рисунки. Очень странные, как на мой взгляд. Я, знаете, поклонник классики, а тут… Par Dieu, уж извините за экспрессию. Они тут, в одной из комнат, сейчас достану ключи. Но ваш «Паккард»… Можно, я его сфотографирую? У меня дома очень хороший аппарат, старый, на треноге…

Дом выглядел мертвым, и Мод не без робости перешагнула порог. О Франсуа Трамбо, окончившем здесь свои дни, она ничего толком не узнала. Мальчишкой ушел из-под отчего крова, стариком вернулся. Соседи действительно считали странника моряком, но родственник-аптекарь в этом сомневался – как и в его таланте художника.

По дороге, вклинившись в бурный поток аптекарского красноречия, девушка мимоходом поинтересовалась, не отзывал ли тот свою заявку. Аптекарь, весьма удивившись, это отрицал. Зачем? Он в душе – демократ и сторонник свободы. Может, и у такой живописи найдутся ценители.

…Высокая белая дверь, облупившаяся краска, медная, давно не чищенная ручка.

– Сюда, мадемуазель. К сожалению, электричества нет, но пока солнце высоко, все можно увидеть. Не стану мешать – и с вашего разрешения загляну в кемпер. О-о! Я читал об этой машине в журнале, но не предполагал, какова она в реальности. Чудо, чудо, настоящий шедевр!

Громкий скрип – старое рассохшееся дерево сопротивлялось, не желая пускать непрошеную гостью. Эксперту Шапталь почему-то вспомнилось ее первое дело. Ночь, пустая дорога, белый огонь автомобильных фар…

* * *

– Это хорошо или плохо? – осторожно поинтересовался Арман Кампо.

Мод ответила честно:

– Не знаю. Но это должны увидеть не только мы.

Черноволосого она пригласила не сразу, сначала осмотрела все сама, предоставив красавчику роль экскурсовода по лабиринтам кемпера. Но потом все же позвала. Слишком все увиденное казалось… Неправильным? Необычным?

Пять картин в рамах на стене, еще полтора десятка – в подрамниках, сложенные на огромном, в полкомнаты, столе. Там же три альбома в толстой темной коже.

– Но… Он же не сумасшедший? – Арман отступил на шаг, разглядывая первую картину. – Такого не бывает!

…Вода – и острые скалы вдоль всего горизонта. Слева – тоже скала, но аркой, гигантскими воротами над водной гладью. Над всем этим – закатное солнце, огромное, невероятных размеров. Зеленое солнце…

– По-моему, там очень холодно, – рассудил Кампо. – А у соседей, напротив, жарко.

Мод молча кивнула. В следующей раме царил красный цвет. Тоже море, узкий залив, зажатый между рядами скал. Вдоль горизонта – вулканы, неровные конусы со срезанными вершинами. На небе темно-красные облака, отражающиеся в спокойной тихой воде. И люди – маленькие фигуры в правом углу, трое у самого берега, двое подальше. Странная одежда, закрытые шлемы на головах…

– Водолазные скафандры! – определил черноволосый. – Может, среди них и наш моряк. Где же он такое мог увидеть?

– Моряк, – не думая, повторила девушка. – Скафандры… Арман, а ты помнишь немецкий фильм – «Женщина на Луне»? Он, конечно, черно-белый…

– Режиссер Фриц Ланг, 1929 год, – откликнулся Кампо. – Так называемая фантастика. Любовь в мировом эфире!.. Погоди, погоди, Мод, ты и в самом деле думаешь…

В первом альбоме – портреты, карандашом и тушью. Мод, бегло просмотрев, одобрительно кивнула. Крепкий рисунок, сразу видно школу. Значит, не кубист, не экспрессионист, не, прости господи, абстракционист. Может быть, покойный Трамбо – предтеча сеньора Дали с его носорогами?

Нетерпеливый Арман взялся за второй альбом. Перелистал несколько страниц, усмехнулся:

– Все-таки фантастика. Смотри, Мод, какие странные самолеты – без двигателей.

* * *

Карандаш быстро скользил по бумаге. Мод пристроилась на углу стола, для чего пришлось переложить альбомы на подоконник. Старый рассохшийся табурет Кампо принес из соседней комнаты, совершенно пустой и пугающе гулкой.

– Мрачновато здесь, – констатировал он. – Как в склепе. Точно! Картер нашел гробницу Тутанхамона, а мы – сокровища почившего водолаза. Надеюсь, тут нет привидений.

Мод кивнула, не отрываясь от работы. О призраках ей тоже подумалось. Чужой дом, чужая жизнь, чужая смерть… Хорошо, что за окном – ясный день! Вначале она планировала здесь и заночевать, если аптекарь не будет против, но теперь твердо решила – после заката сюда ни ногой. Вроде бы ничего страшного в доме нет, и не воры они, напротив. Но от старых стен веяло нежданным холодом, оконные стекла были странно тусклы, а картины, напротив, казались живыми, особенно первая. Изображение с каждым мгновением неуловимо менялось, по зеленой воде шла мелкая рябь, а невиданное солнце все глубже погружалось в океан.

– Хватит! – решила она, отложив карандаш. – Работы здесь на несколько дней, хорошо, если бы нам оставили ключи. Арман, попытайся обаять этого аптекаря! Мы его за это на «Вспышке» покатаем…

– И позволим покрутить руль, – кивнул Кампо, думая явно о чем-то другом. – Обаяем… А знаешь, Мод, строго говоря, старая живопись тоже – сплошная фантастика. Кентавры, драконы, фавны, нереиды, Олимп со всем сонмом богов…

– Не фантастика, а мифология, – наставительно уточнила эксперт Шапталь, закрывая папку. – Иначе ты в фантасты и Данте зачислишь. Странно, что все картины – без названий, хоть подпись автора всюду есть. И рисунки без комментариев. Такое впечатление, что Трамбо работал исключительно для себя.

Красавчик улыбнулся:

– Или для своих друзей с планеты Зеленого Солнца. Итак, приказ ясен: объект обаять, ключи получить. Идем?

За порогом – узкая аллея, обсаженная кустами тамариска, слева и справа – старый запущенный сад. В прежние годы, при жизни хозяев, здесь наверняка было спокойно и уютно. Мод внезапно поняла, почему Франсуа Трамбо вернулся. После дальних планет, разноцветных солнц и черного безвидного космоса, рассеченного острыми стрелами ракет, захотелось вдохнуть позабытый запах потревоженной земли, пройтись по садовой аллее, тронуть рукой теплое дерево старой калитки.

Эксперт Шапталь невольно усмехнулась. Фантастика, конечно. Но – растревожило. Правильно, что сюда заехали, несмотря на телеграмму из Парижа. Почему шеф был против? Может, ему фантастика не по душе?

Негромко звякнули ключи в сумочке. Звук был странным, металл как будто превратился в лед.

В зеленый лед.

* * *

– Жорж! Жорж, где вы?

Не дождавшись ответа, недоуменно оглянулась. Никого! Впереди неровное пустое поле, серая полоса грунтовки, позади – мертвый дом.

– Арман, загляни в кемпер.

– Здесь тоже никого, – донеслось из-за машины.

Все еще не веря, Мод обошла черную тушу «Вспышки», поглядела на открытую дверь.

– Пропали, – сообщил Кампо, появляясь из кемпера. – Паниковать не будем, рассмотрим все возможные версии…

Черноволосый спрыгнул вниз, оглянулся, скользнул рукой под пиджак. Мод поняла и щелкнула замком сумочки, где прятался маленький «испанец».

Они вернулись к кабине, Арман без особой нужды открыл переднюю дверцу, заглянул внутрь.

– Не думаю, что это розыгрыш… Знаешь, Мод, самое разумное сейчас укатить отсюда подальше и наши версии обсудить с первым же встречным жандармом. Ключей нет, но завести смогу, невелика хитрость.

– Может, они в доме? – девушка поглядела в сторону калитки. – Или в саду? Пойдем поищем.

Черноволосый задумался, почесал кончик длинного носа.

– А знаешь, все равно. У меня такое чувство, что нам отсюда просто так не уехать.

Достал браунинг, взвесил в руке. Спрятал.

– Может, и в самом деле в саду?

За калиткой было пусто и тихо. Мод прошлась вперед по тамарисковой аллее, остановилась.

– Жорж!

Хотела позвать и аптекаря, но фамилия толстяка отчего-то выпала из памяти.

– Жорж, где вы?

Кампо, стоявший у калитки, выглянул наружу – и быстро отступил назад.

– Знаешь, Мод, кричать, пожалуй, не стоит. И бежать не надо. Идем в дом, попытаемся закрыться изнутри.

Переспрашивать девушка не решилась.

Арман догнал ее уже возле самой двери. Оглянулся… Сзади послышался резкий, неприятный скрип.

Калитка!

Мод попыталась открыть дверь. Потянула за ручку, раз, другой, третий…

– Мышеловка, – очень спокойно проговорил Кампо. – Что и требовалось доказать.

– Мадемуазель Шапталь! Не волнуйтесь, все в полном порядке, уверяю вас.

В проеме калитке – знакомый толстячок.

– Сейчас открою, и мы поговорим. Тихо, мирно, и спокойно.

Трое, стоявшие за его спиной, согласно кивнули.

4

– Полтор-р-ра! Повтор-р-ряю для особых непонятливых: полтор-р-ра!.

Упор лежа, руки согнуты ровно наполовину. Наглая травинка тычется прямо в нос…

– Итак, ублюдки! Слушайте и запоминайте. Мое звание: обер-р-р-фельдфебель. Обр-р-ращаться ко мне следует: господин обер-р-р-фельдфебель. То, что у меня нет погон, вас, ублюдки, совер-р-ршенно не касается… Полтор-р-ра, я сказал!

Знакомство с непосредственным начальством началось. Десять отжиманий для разогрева, затем – упор лежа, сперва на полную руку, потом («Полтор-р-ра!») на согнутую, чтобы лучше слушалось.

– Я служил в гор-р-рно-стр-р-релковом полку, одном из лучших. Там были солдаты, и они меня уважали. Вы – не солдаты, и мне плевать, что вам сейчас думается… Упор-р-р лежа! На полную р-р-руку…

Травинка нехотя разогнулась. Руки налились свинцом, и Лонжа попытался думать о чем-то другом. Скажем, о побеге. Охраны нет, нет и проволоки, уйти можно этой же ночью.

– Я никогда не бью подчиненных. Я никогда не сквер-р-рнословлю – и др-р-ругим не позволяю. Я – устав! Если вы это вы не поймете, не пр-р-рочувствуете всеми кишками, я стану вашим ночным кошмар-р-ром. Полтор-р-ра!.. Унтер-р-р-офицер-р-р, оттащите этого задохлика. Не может отжиматься, отпр-р-равится копать отхожее место… Полтор-р-ра, я сказал! Ничего тр-р-рудного нет, главное – пр-р-равильно р-р-распр-р-ределить вес. Не стр-р-рашно, пр-р-ривыкните! Упор-р-р лежа!..

Лонжа не выдержал – ухватил зубами травинку и с удовольствием перекусил. Уйти можно, но не слишком далеко. Они наверняка на полигоне, значит, внешнее кольцо охраны, каждая тропинка под прицелом. Наивных и доверчивых здесь нет. А если не бежать? Здесь они ненадолго, ублюдков не учат в академии. Значит, Трансильвания? Граничит с Венгрией, Румынией, Югославией…

Далековато…

– Этих тоже оттащите. Сор-р-ртир-р-рная команда сфор-р-рмир-р-рована, все остальные задохлики отпр-р-равятся на мар-р-рш- бр-р-росок. Не надейтесь, умер-р-реть я вам не дам. Вы умр-р-рете там, где вам пр-р-рикажут – и когда пр-р-рикажут… Полтор-р-ра! А тепер-р-рь пр-р-равую ногу поднять! Выше, выше! Унтер-р-р-офицер-р-р, подсчитайте, тех, кто не услышал. В р-р-ранец – по два кир-р-рпича, и десять километр-р-ров для начала. Я научу вас, ублюдки, любить службу. Пр-р-равую ногу выше!..

Руки стали уже не свинцом – камнем, боль катилась по спине, непослушное тело так и норовило завалиться набок. Лонжа закрыл глаза, представив себе календарь – свой собственный, шесть коротких столбиков-спичек, перечеркнутых наискось тонкой нитью. Время еще было – планируя поездку, он специально выехал пораньше, надеясь неспешно осмотреться, провести встречи с нужными людьми. Все пошло под откос. Правда, здесь они ненадолго…

Ненадолго! Он ухватил мысль-птицу за белое крыло. Все верно! Ненадолго!

А зачем вообще они здесь?

* * *

На Испанской войне Лонжа быстро понял простую и жестокую истину: толпа с винтовками ничего не решает. В поле побеждает пехота – настоящая, кадровая. Остальные способны только прятаться в наскоро и неумело отрытых окопах – или устилать трупами каменистую сухую землю после очередной бессмысленной контратаки.

Ни республиканцы, ни мятежники всерьез воевать не могли. Первые просто не умели. Сколоченные из вооруженного чем попало сброда добровольческие отряды были подобны прибойной волне. Били с шумом и грохотом – и рассыпались в мелкие капли, часто без следа. Регулярные части, воевавшие на стороне Санхурхо, больше походили на битум. Вязкие, почти непробиваемые в обороне, когда приходилось защищать собственную жизнь, они не рвались вперед, наступая медленно, с немалой оглядкой. «Идейных», монархистов и сторонников Фаланги, было мало, все же прочие не спешили умирать. Марокканцы ценились повыше, но их запала хватало лишь на два-три дня.

Окончательно, что такое здешняя война, Лонжа понял, когда одним воскресным днем сослуживцы затащили его на корриду. Огромный амфитеатр был полон крепкими мужчинами в форме и при оружии. На стороне «Sol», под ярким солнцем, сидели мятежники, их противники оккупировали «Тень» – «Sombra». Не все – знакомые садились рядом, радостно обнимались, вспоминали прошлое и яростно орали: «Торо!»

– А при чем тут война? – удивился его сосед. – Сегодня Хоселито выступает. Сам Хосе Гомес!

В штабах были уверены, что на фронте идут ожесточенные бои. Или делали вид, что уверены.

– Хоселито! Браво! Браво! Браво!..

Мятежники ждали прихода итальянских частей с их танкетками, способными прорубить фронт – и летчиков «Кондора», республиканцы уповали на русских и на интернациональные бригады. В Вильяверде, южном предместье Мадрида, где Лонжа встретился с другом, оборону мертво держали бойцы 1-го Немецкого батальона. Война шла уже всерьез, ничем не напоминая оперетту, пока кто-то невидимый и почти всесильный не опустил занавес. Итальянцы, немцы и русские так и не пришли, интербригады отвели в тыл и без особого шума расформировали.

Корриды по воскресеньям никто не отменил…

Без посторонней подмоги все очень быстро затухло. Злые горячие угли тлели, но большинству просто расхотелось умирать. Пехота разбежалась…

В Трансильвании сцепились две армии, настоящие, кадровые. Чем могут помочь им несколько сотен наскоро подготовленных «ублюдков»? Хитрить Бесноватому не впервой, части Вермахта не так сложно переодеть в чужую форму – или выдать за «немецких ополченцев». «Ублюдки» же быстро пополнят число трупов, причем без всякой заметной пользы.

Кому на войне нужны лишние трупы?

* * *

– Р-р-рота! Упор-р-р лежа! И кстати, не вздумайте называть себя дезертир-р-рами. Я ненавижу дезер-р-ртир-р-ров! Ну, что пр-р-рочувствовали, ублюдки? Люблю я свою р-р-работу!.. Р-рота, встать! Стр-р-ройся!..

…Больше всего хотелось упасть – прямо лицом в истоптанную траву. Близкая земля манила, но нельзя даже присесть. Команда «вольно», можно стать свободно, но не сходить с места и не ослаблять внимания.

– Р-р-разговор-р-рчики отставить!

Господин обер-фельдфебель не стоял – громоздился перед поредевшим строем тяжелой неприступной горой.

– Я его убью, – выдохнул кто-то из заднего ряда.

Услышал! Обернулся, оскалился весело.

– Вот это пр-р-равильно! Главное – боевой дух. Но не надейтесь. Бью два р-р-раза – по голове и по кр-р-рышке гр-р-роба. Десять минут отдыха, а потом будете ставить палатки. Р-р-разойдись!

Не разошлись – упали там, где и стояли. Лонжа все-таки присел и потянулся, не чувствуя спину. Кажется, живой. Пока что…

– А я еще солдатам завидовал, – вздохнул Ганс Штимме. – Всегда одеты, всегда накормлены – и никогда не скучают.

Рядом негромко выругались, в несколько этажей, от всей души.

– Лонжа! Лонжа!..

Он не услышал, задумался, и взводному унтер-офицеру пришлось тряхнуть его за плечо.

– Вас к начальству. Быстрее, быстрее!..

* * *

Вблизи тот, кто любил свою работу, уже не казался горой. Крепок, но росту среднего, годами под сорок, и лицо не суровое, усталое.

– Герр обер-фельдфебель! Лонжа по вашему приказанию прибыл.

Начальство взглянуло исподлобья.

– Цир-р-рковой?

Лонже представилось, что он ловит апач. Интересно, кем мог бы стать обер-фельдфебель на арене? Укр-р-ротителем? Шпр-р-рехшталмейстер-р-ром?

Приготовился выдохнуть («Так точно, герр…»), но не успел.

– Мне без разницы. Главное, что вы бавар-р-рец и большой хитрец в пр-р-ридачу. Но обмануть можно мальчишку-лейтенанта, меня – не выйдет. Мне, Лонжа, рентген не нужен, насквозь всех вижу.

Теперь господин обер-фельдфебель рычал через раз, даже не рычал, порыкивал.

– Почему не сделали шаг впер-р-ред? Вы же служили!

Думать было некогда, и он ответил честно:

– Не служил, герр обер-фельдфебель. Воевал.

Тот, ничуть не удивившись, кивнул.

– Так и думал. Не люблю войну, она пор-р-ртит службу – и с нее возвращаются хитрецы, вроде вас. Слушайте, Лонжа, дважды повтор-р-рять не стану. То, что творится в р-р-роте, я прекрасно знаю. У солдат всегда были и будут заводилы с винтом в заднице, выбор-р-рные фельдфебели. Но это – хр-р-реновая должность. Если что случится, спрашивать буду с вас, Лонжа. А у меня спр-р-рос такой, что быстро начнете скучать по «кацету».

– Так точно, герр обер-фельдфебель!

Начальство поглядело без всякой симпатии.

– Все баварцы – хитр-р-рецы, но не всем везет. Вы, Лонжа, похожи на одного горного стр-р-релка, который здорово меня подставил. Андреас Хинтер-р-рштойсер, альпинист и мерзавец. Недооценил я его, но второй раз такой номер не пр-р-ройдет, даже у циркового. Вам ясно?

Прежде чем ответить, Лонжа отвел взгляд. Самую малость, авось не заметит.

* * *

– Знакомься! Андреас Хинтерштойсер, «категория шесть».

Король улыбнулся и добавил:

– Самый храбрый парень в нашей бригаде. Без него я бы давно пропал.

Шут стряхнул с фуражки холодные тяжелые капли, протер пальцы платком и только после этого протянул руку.

– Очень приятно! Господин Хинтерштойсер, хотите стать самым умным в бригаде? Войне конец, а у меня случайно завалялся лишний пропуск.

Ответ пришел быстро, словно снайперский выстрел.

– «Категория шесть» не сходит с маршрута, fascista!

5

…Запертая дверь за спиной, двое на аллее, еще двое уже возле крыльца. Ближе всех крепкого вида бородач в черной шляпе по самые брови. Плащ тоже черный, и пиджак под ним, и рубашка. Еще двоих, что с боков подходили, Мод рассмотреть не успела, но вроде такие же, черные.

Похоронная команда.

Девушка раскрыла сумочку, попыталась улыбнуться.

– А знаешь, Арман, с тобой интересно было путешествовать. Спеси бы тебе немного поубавить!..

Кампо усмехнулся в ответ, рука скользнула под расстегнутый пиджак…

– Ну-у, молодые люди! – бородач шагнул вперед, к самому крыльцу. – Давайте без крайностей. Во-первых, мы успеем раньше, а во-вторых, мы же с вами не дикари. Кстати, мадемуазель Шапталь, брошь чудо как вам подходит.

Девушка, не думая, коснулась рукой бабушкиного наследства.

– Очень, очень идет, – подхватил толстячок. – И машина у вас превосходная, прямо зависть гложет. Мы, если вы не против, на ней немного прокатимся – по вашему маршруту. И телеграммы в Париж отправим, так что никто волноваться не станет. Я лично за руль сяду… Мсье Кампо, не пытайтесь достать пистолет, в этом случае пострадаете не только вы.

– «Gaumenspalte», – выдохнул черноволосый. – «Волчья пасть»!

Бородач покачал головой.

– Не мы, ищите в другом месте. Хотя перчатка, которую вы прикопали, оч-чень интересная. Брат приор, кажется, нас приняли за бандитов!

– Да, – не без сожаления вздохнул аптекарь, он же приор. – Надо было представиться сразу. Ну, что ж… Переходим к официальной части.

Из кармана вынырнула тонкая серебряная цепочка. На ней – рыбка в белой эмали. Толстячок положил цепочку на ладонь, протянул вперед.

– Прошу удостовериться. На шею надевать не буду, не положено, если в цивильном.

Мод взглянула лишь мельком. Старая работа, на белой эмали – маленькие греческие буквы.

– Итак, молодые люди, это означает…

– Что вы самозванец, – хмыкнул красавчик. – На земле не осталось больше рыцарей Ордена Рыболовов. В сувенирной лавке купили, мсье приор?

Толстячок отступил на шаг, посмотрел недобро.

– Вы сами сказали: на Земле. А прежде чем бросаться такими обвинениями, мсье Кампо, извольте представиться.

Арман пожал плечами и внезапно поднес ладонь к левому уху.

– Алло, центральная? Какой там пароль у Капитула Внутреннего круга? Да, спасибо.

Чуть подался вперед, поглядел лже-аптекарю прямо в глаза.

– Зеленый листок.

– Четыре кольца, – с явной неохотой ответил тот.

* * *

– Мальтийский крест.

– И камень снов.

– И лампа пресвитера Иоанна.

– И часы голода.

– И компас вице-короля.

– И меч Виттельсбахов.

– Тот, кто шагнет дальше…

– …Найдет дорогу в Монсальват.

* * *

– Я, считай, снова дома, – Жорж Бонис продемонстрировал скованные наручниками запястья. – Как скрутили руки, так и успокоился, так оно всегда после ареста. Только за вас волновался. Интересно, из какой они конторы? На ажанов не похожи, и не жандармы, те всегда первым делом удостоверение под нос суют. А у этих рыбка какая-то.

Впервые за все путешествие усач оказался на заднем сиденье. Красавчика пристроили рядом, Мод же заняла свое законное место.

…Возле левой передней дверцы – один из людей в черном. Второй тоже у дверцы, но задней левой. Оружие отобрали, включая маленького «испанца», сумочку вернули.

– Контора очень неприятная, – чуть подумав, откликнулся Кампо. – Рассказывать долго, но если вкратце, эта публика не прочь порулить всем миром. Едва ли получится, однако нам от этого не легче.

– А пароль? – не удержалась Мод. – Про кольца?

– Они играют в мальтийских кавалеров. Теперь я для них брат-рыцарь, почти что свой. По крайней мере, не прикончат на месте, поведут разбираться к начальству. Ради такого стоило заучивать эту детскую считалочку. Интересно, что мсье приор имел в виду насчет «на Земле»? Они что, на Юпитере филиал открыли?

– Планета Зеленого Солнца, – вспомнила девушка. – Арман, может, в этом все и дело?

– Интересно живете, ребята, – хмыкнул усач. – А я думал, мне Федерация Анархистов аукнулась. Хотя, знаете, Арман, среди наших фашистов, кагуляров и тех же «Огненных крестов» аристократишек всяких, как собак нерезаных. Кавалер на кавалере!

Красавчик потер лоб, задумался ненадолго.

– Аристократишек? Его светлость князь Франц I, герцог Троппау и Ягерндорф, граф Ритберг, глава Дома Лихтенштейнов, вторая линия кредитов, «Структура», дорога в Монсальват – и Планета Зеленого Солнца… Знаете, у меня есть совершенно безумная идея!

Привстал, поглядел по сторонам.

– Санитаров с «адскими» рубахами нет? Тогда можно. Представьте себе мир, очень похожий на наш с небольшой только разницей. У нас Великая французская революция была, верно, Жорж?

Усач согласно кивнул.

– А у них ее – не было!

* * *

Эксперт Мод Шапталь в очередной раз убедилась, что среди нормальных людей ей не место. Парижанка двадцати четырех лет от роду, попав в такую передрягу, наверняка бы испугалась. Не обязательно до поросячьего визга, но пульс бы точно отозвался – зачастил ткацким челноком. Или разозлилась бы с тем же точно результатом.

Пульс бился ровно, прóклятая дедова кровь была холодна. Ни страха, ни злости, лишь горькое, словно аптечный хинин, чувство обиды. Не на похитителей с их дурацкой рыбкой, на саму себя.

Да что же это с ней такое?

У бабушки Софи никогда не было нелепой розочки из желтой кости! Теперь это помнилось четко и ясно. И не надела бы на пиджак она, пусть и бывший, но художник, этакую безвкусицу!

Откуда? Почему?

Ленивая память спала, не желая помогать. А перед глазами стояли рисунки – не из альбомов, из ее папки. Странные самолеты без двигателей и портрет, лицо немолодого, много повидавшего человека. Сейчас она могла скопировать их без всякого труда, вплоть до мелких деталей.

Где они? И рисунки – и двигатели тоже?

«Есть они, только без винтов, это авиация совсем иного типа…»

Девушка осторожно, стараясь, чтобы остальные не заметили, смахнула со лба холодный пот, внезапно пожалев, что рядом нет господина Прюдома, ее профессора Мориарти. Этот бы наверняка сообразил!..

А все прочее отчего-то не слишком волновало. Разъяснится! А если нет – разъяснят.

Брошка слоновой кости, рисунки… Неужели она так и не вспомнит?

– Мадемуазель Шапталь!

Передняя дверца открылась бесшумно.

– Выходите, мадемуазель!

* * *

У лже-аптекаря был весьма кислый вид, словно он лизнул все того же хинина.

– Получено распоряжение руководства, мадемуазель Шапталь. Полная эвакуация. Сначала вас, потом и всех прочих, включая машину.

Мод не хотела, а все-таки улыбнулась. Не дали покататься, обидно!

– Сейчас вам и вашим спутникам завяжут глаза. Это – маленькая гарантия вашего возможного возвращения. Прошу вести себя разумно… Может, у вас есть вопросы? Ах, да, вы – гражданка Франции, а я не предъявил никакого документа. Ваш случай будет урегулирован дипломатическим путем, прецеденты уже имеются. Что-нибудь еще?

– Картины, – Мод кивнула в сторону дома. – Если они – такая тайна, отчего вы не забрали их сразу?

Толстячок развел руками:

– Собственность, мадемуазель Шапталь! Собственность – священна. Господин же аптекарь, которого я здесь представляю, оказался крайне несговорчив. Мы не санкюлоты, экспроприация – не в наших правилах.

Мод понимающе кивнула.

– И Бастилию у вас не брали.

На глаза легла тяжелая плотная ткань.

– Не сильно давит? – голос бородача раздался у самого уха. – Я возьму вас под руку, мадемуазель, идти придется метров двести. Потом остановимся – и подождем. Готовы?

Она кивнула и сделала первый шаг в темноту. И в тот же миг сзади, из покинутой машины, прогремело разудалое, на два голоса:

Так ведётся с давних времён у народов всех и племён:

Нам, мешая жить по-людски, миром правят мудаки.

Главы всех правительств и стран входят в этот родственный клан.

Держит свора мудрых владык всю планету за кадык.

Эксперт Шапталь закусила губу. По крайней мере, с экипажем она не ошиблась.

Кризис, спад, дефолт и застой не страшны династии той.

Мор, война, импичмент, мятеж – а у власти-то всё те ж.

* * *

Тьма – и звуки во тьме. Вначале шорох травы, негромкое дыхание того, кто рядом. «Здесь осторожней!», «Левее, мадемуазель!», «Пришли»! Затем долгое ожидание, пустые темные минуты, ее спутник ощущался (ладонь на локте), но, казалось, перестал вдыхать воздух.

Низкий тяжелый гул. Вначале издали, раскатами у горизонта, потом ближе, ближе, ближе… «Не волнуйтесь, мадемуазель, все штатно».

Острый горячий ветер в лицо. Земля беззвучно дрогнула, уходя из-под ног.

«Минута в минуту, мадемуазель!.. Нам надо немного обождать, лично я намерен перекурить. Ваши сигареты в сумочке? Могу достать».

Мод молча покачала головой. Звуки, доносившиеся из темноты, были странными. Лязг, негромкое шипение, удары металла о металл, удары металла о землю – все это вместе, теплой суматошной волной.

Голос! Несколько слов на непонятном языке. Латынь? Но латынь бывшая лицеистка помнила.

«Пойдемте!»

Снова шелест травы, голоса – несколько сразу. Отдельные слова она сумела понять. «Приказ», «время», «погрузка». Все-таки латынь, только очень-очень странная.

«Трап, мадемуазель. Ступеньки. Сейчас будет первая».

Ей представился океанский корабль, черный «Титаник» посреди поросшего редколесьем поля. Но трап оказался неожиданно коротким, в дюжину ступенек. За ним повеяло теплом, но не обжитого дома, а разогретого мотора. Шаг, другой, третий…

«Всего наилучшего, мадемуазель Шапталь! Очень жаль, что наше знакомство вышло столь неудачным!»

Хотела ответить, но не успела. Чужая ладонь соскользнула с локтя, и тут же новый голос, женский, с легким приятным акцентом:

– Добрый день, мадемуазель! От имени командира приветствую вас на борту. К сожалению, повязку снимать запрещено. Дайте, пожалуйста, слово не делать этого.

Мод решила не спорить. Пообещала, даже подняла два пальца вверх. Ее повели дальше, опять под локоть, под ногами что-то упруго пружинило.

– Здесь кресло. Садитесь, пожалуйста, я вас пристегну. Ничего страшного, это ненадолго.

Ничего страшного и не было. Кресло оказалось мягким, ремни не давили, а вокруг стоял легкий машинный гул. Но вот невидимый мир вздрогнул, наполняясь густым тяжелым ревом, кожа ремней обернулась жестким металлом, невидимая тяжесть навалилась на грудь…

Сердце исчезло. И все исчезло.

6

Когда деревья сомкнулись за спиной, Лонжа едва удержался, чтобы не побежать – изо всех сил, все равно куда, лишь бы подальше. Еще сутки назад о таком и не мечталось: ни проволоки, ни конвоя, с груди исчез винкель вместе с номером, а вокруг оглушающе тихий июньский лес. Забраться бы подальше, выкопать яму, нырнуть под желтую прошлогоднюю листву!..

Выдохнул, улыбнулся растерянно, поглядел на зажатый в руке топор.

Или домик срубить, маленький, в два окошка.

Он уже знал, что лес не слишком велик, за ним дорога и военный городок, кирпичные казармы, часовые, господа офицеры. А дальше – учебное поле, стрельбище, снова лес – и высокий забор с колючкой наверху. Подробности просочились из только что оборудованной кухни, удалось даже набросать нечто вроде карты. Итак, никакой свободы нет, есть полигон где-то возле бывшей австрийской границы, и ему надлежит не мечтам предаваться, но поглядывать вокруг.

…Шест для палатки, ровный и прочный, высота ровно два метра. Деревья рубить запрещено, сушняк не годится, а в сосновый лес, что севернее, не пустили. Значит, идти на юг, посматривать по сторонам, забраться подальше – и приговорить-таки какое-нибудь безвинное деревце. Срубить у самого корня, ветки убрать и выбросить подальше, место преступления замаскировать палой листвой.

Палатки сгрузили прямо в центре будущего лагеря, старые, много раз стиранные, потерявшие всякий цвет. Работы полно – сколотить из досок, таких же старых, утыканных ржавыми гвоздями, нары, тумбочку для вещей и котелков, неведомо где отыскать веревки… Иначе и ночью не поспишь, герр обер-фельдфебель обещал твердо.

Начальство тоже оделили кличкой – Столб. Если полностью – дезертир Столб.

Тропинка разошлась надвое, и прежде чем шагнуть налево, Лонжа поглядел вверх, сквозь негустую листву. Тучи поредели, отступая перед густой летней синевой. В «кацете» он почти забыл, что такое небо…

Тропа оказалась неожиданно узкой, но Лонжа не унывал. В детстве они с другом играли в индейцев. Считай, сбылась мечта.

Он оглянулся для верности и затянул уже не про себя, в полный голос:

В старинном подвале

При полном бокале

Любимой спеть рад:

Нет мыслям преград!

Улыбнулся, решив начать по новой, с первого куплета – и очень удивился, когда земля ушла из-под ног. Не сама собой: захват, подсечка, чья-то рука под подбородком. Палая листва больно ударила в затылок.

– Допелся, солдатик!

Подсечка отозвалась женским голосом.

* * *

Острый локоть – в грудь, поперек горла – ладонь.

– Считай, что это нож, солдатик. Начинаем полевой допрос. Фамилия, имя, воинское звание, номер части!..

Прежде чем ответить, Лонжа невольно залюбовался. Маленький упрямый нос, яркие вишневые губы, бездонные темно-серые глаза, из-под сдвинутой на бок пилотки – светлая прядь.

Он и забыл, что девушки бывают так красивы.

– Капитулирую, фройляйн!

Носик нетерпеливо дернулся.

– Отставить «фройляйн». Гефрайтер Евангелина Энглерт, выполняю учебное задание…

Ладонь слегка надавила на горло.

– Кровь уже течет, солдатик. Поторопись, иначе сделаю больно, не понарошку, всерьез. Мне, знаешь, нужно уложиться в норматив. Говори, солдатик, говори!..

Он поглядел прямо в темно-серые глаза.

– Дезертир Лонжа. Первая рота ублюдков, взвод не помню, кажется, второй.

Локоть надавил сильнее.

– Самокритично, ценю. Давай еще раз, только теперь – правду.

– Пауль Рихтер, эмигрант, номер 14060. Концентрационный лагерь Губертсгоф. Временно откомандирован сюда. А все остальное, гефрайтер Евангелина Энглерт, я уже сказал.

Ладонь исчезла. Девушка отодвинулась, присела, провела рукой по лицу.

– Боже мой!.. А я еще думаю, почему ты такой худой?

* * *

Над головами ветви в зеленой листве, за ветвями – небо. Теплый июньский лес, жара еще впереди.

– Мне нужно еще кого-нибудь поймать. Ты, Пауль, не в счет, мне просто не поверят. Мы тут неподалеку стоим, за лесом, где казармы.

– А мне нужен шест для палатки. Но для начала следует найти топор… Поразительно! В кои веки встретил красивого гефрайтера, а несу какую-то чушь.

– Ты пел песню. Она, кажется, студенческая?

– Да, очень старая, времен славных буршей. «Меня не запрут подвальные своды, напраснейший труд – мне вдоволь свободы…». А если я приду после отбоя – прямо сюда?

– Не слишком ли быстро, солдатик? Приходи, если хочешь, в ночном лесу и одному хорошо. Я буду сладко спать – и ты мне приснишься, худой и одетый в какое-то жуткое тряпье. Кстати, у тебя странный акцент.

– Смесь westmittelbairisch с американским немецким. А у тебя lausitzer, только очень мягкий.

– Мои родители из Позена, в гимназии учили «хоху», но так и не выучили… Поразительно! В кои веки встретила симпатичного дезертира – и рассуждаю о лингвистике!

– Мне нужно найти топор.

– А мне – уложиться в норматив.

…Ветер еле слышно шелестит в кронах, остро пахнет прошлогодняя листва, мир-лес обступил со всех сторон, смыкаясь непроходимым зеленым кольцом.

Не убежать.

* * *

Когда Королю исполнилось двенадцать, отец пригласил его в свой кабинет и торжественно объявил о завершении брачных переговоров. Невеста для старшего сына наконец-то найдена, причем из правящей королевской семьи, что было невероятной удачей. Внучатой племяннице одного из скандинавских монархов только что исполнилось девять лет. Королю была предъявлена фотография сердитой девочки в чепце и с длинными косами, после чего он под диктовку отца написал невесте первое письмо. Случившееся не слишком взволновало, ведь до свадьбы – еще целая вечность. Письма он писал и дальше, по два в год, без особого интереса просматривал ответные, пока уже в пятнадцать не узнал о расторжении помолвки. Девочке с длинными косами нашли более перспективного жениха, не из числа потерявших престол эмигрантов. Отец остался безутешен, Король же только пожал плечами. В те дни он мечтал о цирке, впереди было первое лето на пахнущей свежими стружками арене.

С несостоявшейся невестой он познакомился, уже будучи курсантом. Скандинавия не слишком велика, Король учился в одной стране, принцесса жила в соседней и просто приехала к нему на авто в одно из воскресений. Девушка оказалась выше чуть ли не на голову, косы исчезли без следа, с семьей же она давно была в ссоре – записалась в местную социал-демократическую партию и слыла активной пацифисткой. Молодые люди погуляли по столице, расставаясь же, принцесса пообещала возобновить давно прерванную переписку. Король пропустил это мимо ушей, но письмо все-таки получил, уже в Испании, в первые дни боев за Мадрид. Бывшая невеста писала, что ненавидит фашистов и гордится своим дальним родственником.

Больше ничего интересного в личной жизни Короля не случилось, если не считать цирковой акробатки. Знакомых девушек у него было мало, и сами знакомства длились весьма недолго. Постаревший отец вел активную переписку с августейшими родичами, все еще не оставляя надежд на равнородственный брак наследника несуществующего престола.

Шут блистал в студенческих компаниях, крутил мимолетные романы, но ни о чем серьезном, к крайнему неудовольствию родителей, думать не желал. В конце концов на одном из приемов его чуть ли не силой познакомили с наследницей многомиллионного состояния, ослепительной платиновой блондинкой.

– Вам что, требуется дворецкий? – без особых церемоний поинтересовался Шут.

Платиновая поглядела снисходительно:

– Нет, я просто обожаю дорогие игрушки.

Тем не менее, они подружились. Блондинка даже собралась ехать в Испанию, но родители вовремя проявили бдительность.

– Замуж я за тебя никогда не выйду, – сказала платиновая на прощанье. – Ты очень хороший парень, а я свои игрушки привыкла ломать.

* * *

Взводный унтер-офицер поглядел с грустью:

– Лонжа! Знаете, за чем вас нужно посылать?

Он даже не стал отвечать. Положил свежесрубленный шест на землю, для верности промерял шагами. Унтер-офицер покачал головой:

– Дерево все-таки загубили. Если начальство заметит, вас растерзают, снимут шкуру и повесят на эту палку.

Лонжа ничуть не испугался. Сверхсрочник явно тяготился своей командировкой, да и по натуре родился вегетарианцем.

– Кстати, в следующий раз будьте осторожнее. Здесь рядом стоит полковая разведка, и они порой устраивают охоту. Тренируются – ловят и допрашивают на месте. У них это называется «потрошение». Недавно скрутили одного, стащили штаны, накалили нож на огне… Парень до сих пор заикается.

– Так точно! – Лонжа с трудом сдержал улыбку. – Буду очень осторожен, герр унтер-офицер. Они меня не возьмут.

Взводный отвернулся. Герр обер-фельдфебель отсутствовал, а без него работа стала. Палатки лежали на земле, похожие на сорванные ветром паруса. Рота рассыпалась на малые обломки, кто сидел на траве, самые смелые даже умудрились прилечь. Пример был заразителен, тем более никто не орал, не стоял над душой…

– Дезертир Лонжа! Рихтер! Иди к нам, разговор есть.

Он пошел, но без всякой охоты. Перед глазами все еще стоял лес, зеленые кроны, трава, пробивающаяся через палую листву.

– Вот и Рихтер! Слушай, у нас все накрылось. Столб велел передать, что всякие выборы – это против устава. Того, кто проголосует, – сразу под трибунал, а потом обратно, в «кацет». Наши испугались…

– Нацистов не победить силами отдельно взятой роты, – не думая, ответил он. – На это у них расчет, чтобы каждый умирал в одиночку.

Ему передали дымящуюся сигарету, и Лонжа вдохнул горький безвкусный дым. Лес исчез, распалось зеленое кольцо, остались земля – и люди на земле.

– Так и в «кацете» было, – негромко проговорил кто-то, – и по всей Германии. Так и дальше пойдет… Ребята, неужели ничего нельзя сделать?

Ему не ответили.

7

– Нет-нет, – с трудом выговорила Мод. – Врача не надо, у меня ничего не болит, только… Очень странно. Мне даже на миг показалось, будто я взлетаю, парю, что все почему-то потеряло вес, только ремни и удержали…

– Все прошло штатно, мадемуазель. Мы на месте. Сейчас я отстегну ремни.

На этот раз с ней говорил мужчина. Не слишком молодой и, судя по тону, весьма ответственный.

– Надеюсь, в следующий раз я смогу вам показать свой корабль. Думаю, вам понравится.

– Вы – капитан этого «Наутилуса»?

Почему именно «Наутилуса», девушка и сама не поняла. То, что они путешествовали не по земле, было ясно. Может, вниз спустились, куда-нибудь к Оливиновому поясу?

Из темноты негромко рассмеялись.

– Если сравнивать, то мы – маленький катерок. А к «Наутилусу» как раз причалили. Пойдемте, мадемуазель!

На этот раз идти пришлось очень долго. Вначале прямо, потом по ступенькам («Осторожнее, мадемуазель!»), затем спускаться в негромко гудящем лифте. Поворот, поворот, еще один, еще – и опять лифт. Ответственный капитан исчез, ее передавали из рук в руки, вежливо здоровались, так же вежливо прощались. Никто ничего не спросил и не попытался объяснить.

Наконец, когда Мод уже начала уставать, очередной сопровождающий придержал ее за локоть.

– Сейчас будет порог, мадемуазель. Входите – и снимайте повязку. Готовы?

Она повиновалась, сделала шаг и услышала, как за спиной с негромким стуком захлопнулась дверь.

– Der Eisernen Maske! – по-немецки восхитилась темнота и добавила по-французски, но с легким акцентом:

– Добро пожаловать в нашу Бастилию!

Белый океан плеснул в глаза, но прежде чем зажмуриться, эксперт Шапталь успела увидеть ту, что помянула Железную Маску, – девушку в странном облегающем костюме, чем-то похожем на цирковое трико. Ткань была синей, как и глаза узницы.

* * *

– Извините, не догадалась уменьшить яркость. Сейчас сделаем… Садитесь, здесь свободная койка. Два шага вперед – и налево.

То, что комната – камера в Бастилии! – невелика, Мод тоже успела заметить. Стены ей показались белыми, словно в операционной.

– На месте! Правое плечо вперед!..

Койка с непривычки показалась очень жесткой. Девушка нащупала тонкий, с полотенце, матрас, плоскую, словно блин, подушку…

– Тюрьма, как я понимаю?

Синеглазая негромко рассмеялась.

– Официально – Блок № 25, в просторечии… Как это точнее по-французски? «Боковина»? Нет, «боковушка».

Мод с трудом разлепила веки. К счастью, белый океан исчез, превратившись в неяркий желтоватый сумрак. Девушка в странном костюме стояла рядом, держа в пальцах сигарету.

– Надеюсь, вы курите. Здесь разрешают, иначе я пригрозила устроить сухую голодовку.

Стены и в самом деле оказались белыми и гладкими. Не дерево, не металл… Светильник, похожий на крышку от мыльницы – точно в центре такого же гладкого потолка. Окон нет, зато на одной из стен – панель с дюжиной разноцветных кнопок. Столик в дальнем углу, две койки, один табурет, на нем – пепельница. Почти как в кемпере, только белого цвета перебор.

– Надеюсь, мы не в Германии? – на всякий случай поинтересовалась Мод.

Синеглазая щелкнула зажигалкой.

– К счастью, нет. Мне строжайше запрещено вам что-нибудь рассказывать, приказы я обычно выполняю, но ничто не помешает нам сыграть в угадайку. Вы будете спрашивать, а я – очень красноречиво молчать.

Отложила сигарету, выпрямилась, расправила плечи:

– Разрешите представиться! Подследственная Оршич. Разжалована, исключена из списков части, отдана под трибунал!

Прозвучало настолько внушительно, что Мод и сама встала.

– Эксперт Шапталь. Арестована непонятно кем неизвестно за что. Подозреваю, за любовь к живописи.

Синеглазая согласно кивнула.

– Они могут. Любовь к живописи – это прекрасно! А я всего-навсего хотела убить Гитлера… Вероника!

– Мод. Но если вы немка, то лучше… Матильда!

Рукопожатие было коротким и крепким. Эксперт Шапталь вдруг поняла, что совсем не жалеет о случившемся. Бастилию здесь еще не взяли…

Но ведь возьмут когда-нибудь!

* * *

– Они меня сонной застукали, даже пистолет не успела выхватить. Сама виновата, поленилась лишний круг сделать, вот в хвост и вцепились, проследили. База у меня была очень удобная, пещера в отвесной скале, вверх метров двести, вниз – чуть ли не километр. Расслабилась…

– У вас, Вероника, были крылья?

– Красноречиво молчу… Подошли, забрали пистолет – и пожелали доброго утра. Драться не стала, все равно бы скрутили. Доставили сюда, переодели в парадную форму, сорвали погоны, потом награды. Стою, чуть не плачу, а мне – про высокую политику.

– Они… Которые здесь… За Гитлера?

– Ни за кого, за себя. Друзей нет, есть интересы. Не знаете, куда попали, Матильда? Сказать не имею права, но на ваш первый вопрос отвечаю «нет».

– Мы не под землей?

– Вообще не на Земле.

Глава 7

Разведчица

Портрет на парадной лестнице. – Материалы пленума. – Выставка Жерико. – «К оружию, граждане!» – Легион «Кондор». – Старый порядок

1

Лицеистка Матильда Верлен политикой совершенно не интересовалась. Министры и депутаты представлялись ей маленькими, толстыми и ужасно противными, как на карикатурах Оноре Домье. Короли со старых портретов нравились куда больше, но их царственная череда прервалась слишком давно. Иное дело – Великая война, когда было холодно, голодно и страшно. Матильда знала, что во всем виноваты злые и жестокие «боши», которые убили ее дядю и еще миллион ни в чем не повинных французов. Арт-нуово и экспрессионизм не нравились ей не только сами по себе, но и потому, что их придумали те же самые «боши». Когда подросла и начала пролистывать газеты, то невзлюбила немцев еще больше. Мало им одной войны, вторую подавай!

– Франция ничуть не меньше виновата, – сказал ей как-то учитель. – Сначала отрывала от Германии куски, не давая объединиться, а потом, когда случился Седан, завопила о реванше. Я вырос под этот вопль. Войны хотели все – и получили по полной. Я сохранил кое-что из фронтовых рисунков, потом как-нибудь покажу. Не сейчас, сперва научись рисовать гипс.

Учитель умер, когда Матильда лежала в частной наркологической клинике, куда отправили ее насмерть перепуганные родители. О смерти никто не сказал, на похороны она не попала и только пару месяцев спустя решилась постучать в знакомую дверь.

Мастерская была почти пуста. Вдова продала большую часть работ, но альбом, с которым учитель вернулся с войны, все еще лежал на одной из полок. Матильда открыла первую страницу – и вздрогнула. «Один художник взял и нарисовал собаку, да такую, что от живой не отличишь…» Собака висела на дереве, на голой сухой ветви, похожая на разорванную тряпку. А внизу равнодушно ступали по грязи уродливые чудища в надвинутых на самые глаза касках-«адриановках». Сбоку подпись: «После обстрела. Амьен, март, 1918 год».

Матильда досмотрела альбом до конца, закрыла – и ушла, едва попрощавшись. На душе было темно и пусто, словно в могиле, ждущей мертвеца. Учитель, человек, ставший для нее всем, предал – и предал дважды. Умер, оставив ее одну – и посмел нарисовать такое. Давид, Жерико, Энгр, великие мастера Салона, олимпийская выверенная красота – и рваная тряпка на дереве.

«И это будет все равно – собака!»

Целый год она не притрагивалась ни к кисти, ни к карандашу. Живопись и любовь потеряли всякий смысл.

Достать кокаин в славном городе Париже оказалось более чем просто.

* * *

– Планета Зеленого Солнца и самолеты без моторов, – синеглазая усмехнулась. – Догадываюсь, о ком вы говорите. Его портрет висит на парадной лестнице в нашей академии, как раз рядом с моим.

– С вашим портретом? – вскинулась Мод. – Хотелось бы увидеть!

– Вам бы не понравилось. Этакий идол жертвенного героизма в полный рост на фоне корабля и черного неба. Всегда отворачивалась, если мимо проходила. Сейчас уже наверняка сняли, только и осталось, что пятно на стене.

Эксперт Шапталь представила, каким мог быть портрет, если бы его писала она сама. Никакого черного неба, яркий солнечный день, морские волны – и белые паруса на фоне синевы. Серый и скучный броненосец рисовать не хотелось.

– Вы сказали «корабль». Значит, он, Франсуа Трамбо, все-таки был моряком?

Вероника поглядела на дверь, затем на панель с кнопками…

– Вот сейчас я и проговорюсь… Вы думаете, зачем вас ко мне посадили? Пустой камеры не нашлось? Все очень просто, Матильда, одним дуплетом – двух бедных зайчишек. Я ввожу вас в курс дела, где, что и как – и получаю лишнюю статью в приговоре за нарушение приказа. Разглашение секретных сведений – и далее по списку, вплоть до государственной измены… Извините, что о таком приходится говорить.

Мод на миг закрыла глаза – и представила себе картину Жана Уэлля «Взятие Бастилии». Серые тучи, черный дым, толпа народа возле обреченных башен…

– Вопросов больше не будет, Вероника. А вы рассказывайте, о чем хотите, и лучше – о Земле. Только не о Гитлере, меня от него тошнит.

Синеглазая кивнула.

– Меня тоже. О Земле… Недавно мне передали письмо от одной девочки. Она не слишком меня любит, но все-таки не забывает. А вспомнила я об этом вот почему. Ее отец занимается тем же, что и вы – готовит выставку современного искусства, только немецкого. Девочка от этих картин в ужасе.

– Марк Шагал? – удивилась Мод. – Насколько я знаю, он там главный.

Вероника улыбнулась.

– Не Шагал, но тоже Марк. Марек…

Марек?! Эксперт Шапталь попыталась вспомнить, как выглядит помощник Шагала – симпатичный парень с непроизносимой голландской фамилией. Видела она его раза три, однажды наскоро переговорила. Тогда и познакомились. Йоррит Марк Альдервейрельд – но попросил называть себя Мареком, чтобы с Шагалом не путали. Легкий немецкий акцент, лицо крепкой и точной лепки…

Мод открыла сумочку, выудила оттуда карандаш. Блокнот, чистая страница.

Грифель скользнул по бумаге.

– Он?

Синеглазая взяла блокнот, взглянула на рисунок, отдала обратно.

– Вы очень хороший художник, Матильда.

Отвернулась, дрогнув плечами…

2

Завтрак обсуждали горячо, со знанием дела. В Губертсгофе обсуждать нечего, у дверей тамошней кухни висит пожелтевшее от времени меню, кормят же одним и тем же, только варево для постоянного состава погуще. Маргарин, тонкие, как папирусный лист, бутерброды, горячая бурда в кружках. И это еще не предел, в Заксенхаузене, куда попасть не довелось, по общему мнению куда как хуже.

А здесь масло! Мясо! Ячменная каша – тоже с маслом!

Порции маленькие, едва-едва дно миски покрывают, но с голодухи и непривычки так правильнее. Кое-кто с короткой памятью даже начал воротить нос от ячменя.

– А напрасно, – возразил Ганс Штимме, он же дезертир Митте. – У меня брат – спортсмен, тяжелоатлет. Так их только ячменем и кормят, мышечную массу наращивают. Это какой-то древний врач посоветовал, который гладиаторов лечил.

«Гален», – мысленно уточнил Лонжа. На ячмень он тоже обратил внимание, как и на расписание занятий, появившееся на столбе, вкопанном у наскоро оборудованной парадной линейки. Перечитал, задумался…

А еще выдали головные уборы – старые, много раз стиранные, потерявшие цвет пилотки. Без кокард, чему никто не удивился.

– Стройся! В колонну по три!..

Посреди лагеря – словно ураган погулял. Четыре палатки свалены, еще из двух выброшены только что сколоченные тумбочки.

Столб. Дезертир Столб.

– Слушайте, ублюдки! Палатки поставлены непр-р-равильно, не в соответствии с инстр-р-рукциями и наставлениями. С кр-р-ривор-р-рукими пр-р-роведу пр-р-рактические занятия лично, после отбоя. Будете заниматься этим десять р-р-раз подр-р-ряд, пока не уложитесь в нор-р-рматив. А чтобы и все остальные пр-р-рочувствовали… Р-р-рота! Упор-р-р лежа пр-р-ринять! Полтор-р-ра! Я сказал: полтор-р-ра!..

Расписание занятий показалось странным. Чем более всего донимают новобранцев? Это и не служившему ведомо – строевой. Раз-два, раз-два, левой, левой, ножку тяни!.. Где еще отдохнет начальственная душа? Ровные «коробочки», шереножный строй, колонна по одному, по два, по три, шаг строевой, ускоренный, «гусиный», прусский…

Строевой не было, всего один час после ужина. Не намечалось и занятий с оружием, не говоря уже о стрельбах. Тактика, ориентирование на местности, ежедневный кросс – и «политические» беседы-занятия. Не два раза в неделю, как обещано – каждый день.

– Рота, стройся! В колонну по три! Шаго-о-ом!..

Дезертир Столб, у которого вырвали добычу из пасти, провожал уходящих долгим печальным взглядом.

* * *

– Господа! Будем говорить откровенно. Не секрет, что многие из вас – коммунисты. Не стану никого разубеждать относительно теории Маркса, этим пусть занимаются философы. Моя задача иная: рассказать вам о том, что сейчас происходит в России, в большевистском СССР…

Все та же опушка, но выступает не офицер – штатский при костюме, шляпе и галстуке в полоску. Молод, интеллигентен, говорлив.

– Господа коммунисты, прежде всего я обращаюсь к вам. Многим из вас очень не нравится название ведомства, которое я здесь представляю – Министерство пропаганды. Пропаганда, считаете вы, не может быть объективна. Поэтому поступим так: все, что я сейчас расскажу, взято исключительно из советской прессы. Газеты со мной, после лекции знающие русский язык могут подойти и убедиться сами. Вот, газета «Правда», вышла ровно неделю назад!

В поднятой руке – сложенный вчетверо номер с хорошо узнаваемым портретом. По шеренге – легкий шепоток. Не каждый день увидишь в Рейхе усы вождя трудящихся товарища Сталина!

– Начну с главного. Большевики всегда, с первого дня воевали с собственным народом. Вы лучше меня знаете, что такой концлагерь. Знаете?

Ледяное молчание в ответ. Штатский, шагнув вперед, взмахнул газетой с портретом вождя.

– В Советской России первый концлагерь был открыт в декабре 1917 года по личному приказу Дзержинского. Позже я приведу конкретные цифры, и вы узнаете, сколько там лагерей сейчас. Большевики убивали людей в годы гражданской войны, коллективизации и голода на Украине. Но такого террора, который начался этой весной, Россия еще не знала. Сейчас я вам зачитаю отрывки из этой брошюры…

Газета исчезла, вместо нее – маленькая книжечка с красными буквами на обложке.

– Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. Начнем с главного, с того, что сказал генеральный секретарь. Коммунисты, слушайте слова вашего Сталина!..

* * *

– Сталин – очень удобное пугало, – заметил Король, кладя на стол свежий выпуск со статьей об очередном московском процессе. – Но пока зверь крепко заперт в клетке. На востоке его тянут за хвост японцы, а в Европу не пускает «санитарный кордон»: лимитрофы, Польша и Румыния.

– Пока! – Шут поднял вверх указательный палец. – Пока, куманёк.

– Сталин может съесть Прибалтику и Румынию, но в Европу все равно не попадет. На юге увязнет в балканской трясине, а на севере его встретят те же поляки. У Польши договор с Францией. Где Франция – там Великобритания. Через неделю их самолеты будут бомбить Баку.

Его друг вновь продемонстрировал длинный острый палец.

– Именно! Ты сам все и сказал, куманёк. Если Россию стравить с Польшей, то большая война начнется – но совсем не такая, как многие надеются. Возрожденная Антанта сражается с большевиками, не жалея сил… А что поделывает наш Ефрейтор?

– Радуется и ждет результата, – кивнул Король. – Но ни Россия, ни Польша не собираются воевать. Там тоже видят расклад. Ефрейтор о таком может только мечтать.

– Пока! – уточнил Шут.

* * *

Вопросов не было. Штатский, явно довольный эффектом, подошел вплотную к неровному строю.

– Может, вам интересно, зачем я все это рассказал? Наш великий фюрер Адольф Гитлер – твердый сторонник мира в Европе, мы не собираемся воевать с Россией. Но в последние дни наметилась угроза появления Красной армии в Румынии. Те, что сейчас сражаются в Трансильвании, могут попасть в русский плен. Некоторые…

Пропагандист недобро усмехнулся.

– Некоторые камрады даже мечтают об этом. Так пусть знают, что их ждет! И не надейтесь, что к вам проявят… объективность. Врагами народа стали Бухарин, Рыков и Тухачевский. У русских есть замечательная пословица: «Les rubjat – schepki letjat». Вот и будете рубить лес в Сибири – до полной победы коммунизма.

После лекции разрешили перекурить. Дымили молча. Те, кто привык курить в кинозале, старались не смотреть друг другу в глаза.

– Нет, товарищи, – негромко бросил кто-то. – Второй раз я за проволоку не пойду.

* * *

На этот раз подсечка не удалась. Возможно, помешала темнота. Лонжа ловко отступил на шаг, вырвал плечо из крепкого захвата, пригнулся, готовясь прыгнуть…

В грудь легко ударила маленькая легкая веточка.

– Ты убит, солдатик, – констатировала гефрайтер Евангелина Энглерт. – Это не греко-римская борьба, в разведку никто не ходит безоружным.

– А ты не в разведке, – улыбнулся Лонжа. – Ты в самоволке.

Она шагнула вперед по шелестящей листве, стала рядом, почти касаясь лицом лица.

– Мне можно. Вышла на вольную охоту по ловле дезертиров с целью допроса и последующего уничтожения.

– Так за чем дело стало?

Гефрайтер присела на траву, потянула за руку.

– Падай! Хотела принести тебе шоколадку, но побоялась, что обидишься. Взяла две пачки сигарет… Ты хочешь, чтобы я ответила серьезно, Пауль?

Он пристроился рядом, поглядел вверх, на черные ночные кроны.

– Могу и сам.

Three words, dear Romeo, and good night indeed.

If that thy bent of love be honourable,

Thy purpose marriage, send me word to-morrow…[29]

Та, что сидела рядом, подхватила легким шепотом:

…By one that I’ll procure to come to thee,

Where and what time thou wilt perform the rite;

And all my fortunes at thy foot I’ll lay

And follow thee my lord throughout the world[30].

Помолчала и добавила уже в полный голос, спокойно и с легкой насмешкой:

– Как хорошо, дезертир Лонжа, что мы оба с тобой не понимаем по-английски.

Нащупала рукой его пальцы, крепко пожала…

* * *

– Не ищи во всем логику, Пауль. Вермахт получил команду, начал разворачиваться, колесики завертелись – и стали твориться всякие глупости. Ваша дезертирская рота – очередная галочка в чьем-то отчете. Отреагировали, вовремя сформировали…

– А я вот прикинул, кому мы такие будем нужны. Бегать умеем, стрелять – нет. И окапываться тоже, у нас одна лопата на взвод. Зато с фаршированными мозгами.

– Носильщики. В Трансильвании – горы, тропинки узкие, транспорт не пройдет. По два снаряда в ранец – и бегом марш! И в плен сдаваться побоитесь, чтобы страшные русские не съели. Хочешь совет, солдатик? Беги уже сейчас – и подальше.

– Hence will I to my ghostly father’s cell,

His help to crave and my dear hap to tell…[31]

– Если бежать, то не сейчас, а позже, в пути, гефрайтер Евангелина Энглерт. Кстати, а как тебя зовут на человеческом языке? Ева или Геля?

– What’s Montague? it is nor hand, nor foot,

Nor arm, nor face, nor any other part

Belonging to a man. O, be some other name!..[32]

– Сейчас меня зовут гефрайтер Евангелина Энглерт. Смирись, солдатик!.. Ах, да, совсем забыла. Мы же с тобой, Пауль, не говорим по-английски.

3

На этот раз повязку она снимать не стала – из принципа. Нащупала рукой кресло, присела на мягкую холодную кожу, пристроила на коленях сумочку.

– Мадемуазель Шапталь! – мягко проговорила темнота. – Все эти предосторожности – исключительно вам во благо. Мы исключаем все, что может помешать вашему скорейшему освобождению.

Девушка вскинула голову:

– «Ни один человек не может быть подвергнут обвинению, задержанию или заключению, иначе как в определенных Законом случаях и согласно предписанным им формам».

Темнота согласно вздохнула. Эксперт Шапталь представила, как может выглядеть тот, кто сидит напротив. Немолод, серьезен, в строгом костюме при галстуке и орденской розетке. Большой-большой начальник…

– «Никто не может быть наказан иначе, как в силу закона, изданного и обнародованного до совершения проступка и законным образом примененного». Декларация прав человека и гражданина, 26 августа 1789 года, учил когда-то… Остается вспомнить, сколько тысяч невинных погибло после того, как она принята. Не намекайте, вы попали не в Средневековье, не во дворец короля-самодура. Скорее наоборот, законы мы исполняем, причем очень скрупулезно. Поэтому вы здесь – и живы… Повязку снимите?

– Не хочу, – отрезала Мод. – Видеть вас – ни малейшего желания. То, что здесь не Средневековье, я уже поняла. На рыцарей вы никак не похожи, те не устраивают провокации. Вы больше напоминаете испанскую инквизицию, а это уже Новое время. Ловите девушек, запираете в камеру и грозитесь трибуналом. Робеспьера на вас нет!

Темнота долго молчала, наконец, послышалось негромкое:

– Напрасно вы так, мадемуазель. Вы слишком серьезно отнеслись к тому, что наговорила подследственная Оршич… Нет, мы не подслушиваем, не думайте… Ей, кстати, никто напрасно не грозит, под трибунал бы вашу знакомую отправили в любой стране и в любой армии. Представьте, что французский летчик… Ну, скажем, угнал новейший самолет и начал воздушный террор в небе Германии. Как бы к такому отнеслось ваше правительство? Без объявления войны, в нарушение всех действующих соглашений…

Эксперт Шапталь оценила, прикинув, что с таким парнем она бы непременно захотела познакомиться.

– Ваш случай совсем иной. Для начала требуются подробные показания…

Девушка рассмеялась.

– Не дождетесь! Не знаю, что за порядки на этом летающем корыте, но давать показания я буду только на территории Франции в присутствии адвоката. Точка!

– На территории Франции вы показания давать не сможете, – голос неизвестного загустел тяжелой горячей смолой. – В принципе, мы можем отпустить вас прямо сейчас. Есть такая операция – выжигание памяти. Маленький фрагментик можно удалить практически без последствий, но вы узнали слишком много. Хотите остаться растением до конца своих дней?

Мод закрыла глаза, и в темноте стало еще темнее.

– А еще можно отрезать руки, снять кожу, изнасиловать и распять на кресте.

Встала, нащупала подлокотник, сжала пальцы.

– И остаться людоедом – до конца своих дней. У вас, надеюсь, все?

– Думал, вы захотите узнать о судьбе своих спутников, – равнодушным тоном проговорил незримый.

Мод постаралась не дрогнуть лицом.

– Конечно, думали. Еще одна возможность для шантажа. Но мне почему-то кажется, что нас троих вы не проглотите.

* * *

Большая выставка Теодора Жерико должна была открыться в Лувре, в галерее Карусель. Власти подготовились основательно, предусмотрев все возможные меры безопасности. Эксперт Шапталь тоже отнеслась к делу серьезно. Все известные коллекционеры работ великого романтика занесены в картотеку, теперь же ей хотелось посмотреть на них вживую. Знакомиться не собиралась, иногда более полезен взгляд со стороны. То, что Прюдом там будет, она не сомневалась – обязан! Много работ привезено из провинциальных музеев, редкий случай увидеть все сразу. А вот похищения на этот раз почему-то не ждала. Не из-за усиленной охраны, напротив, Прюдом из тех, кто любит рисковать. Однако девушка уже начинала понимать логику своего профессора Мориарти. Выставка – праздник, нечто вроде перемирия. Неведомый ценитель неспешно, с толком, присмотрится к каждой картине, выберет, занесет в свою собственную картотеку.

Опознать его не надеялась, но в глубине души самонадеянно мечтала, что Прюдом подойдет к ней сам.

Поддельный Энгр – перчатка, брошенная ей в лицо. Картину Мод изучила очень тщательно, и сделала свои выводы. Прюдом не просто написал неплохую копию, он честно попытался понять мастера, пойти его путем – от геометрически идеального рисунка к столь же математически выверенной палитре. Не получилось, Энгр и Жерико – считай, антиподы, олимпийское спокойствие и романтическая ярость. У Прюдома в жилах – слишком горячая кровь.

На выставке Мод бывала каждый день, присматриваясь больше к людям, чем к картинам. Вернувшись домой, в квартирку о трех вагонах, записывала впечатления, пополняла картотеку. Немедленного результата не ждала, надеясь, что ворох фактов рано или поздно сложится в систему. Повидала почти всех коллекционеров с тугими кошельками, выделила из них тройку наиболее перспективных и уже приготовилась к тому, что на этом все и завершится. Поединок с Прюдомом, бой с неуловимой тенью, кавалерийским наскоком не выиграть. У профессора Мориарти имеется своя картотека, и он уже сделал нужные пометки в ее карточке.

Очередной день никаких сюрпризов не принес. Публики на этот раз было значительно меньше, только у грандиозного и страшного «Плота Медузы», как обычно, собралась толпа. Мод отошла подальше, к поздним работам. Ей они были понятней. Романтическое буйство ушло, остались горечь и безнадежность, сквозь которые проступало истинное величие умирающего мастера.

Портреты безумцев отталкивали непривычным запредельным реализмом и одновременно странно притягивали. Девушке внезапно показалось, что это и есть истинный автопортрет Теодора Жерико. Прюдом это тоже оценил…

– Такое впечатление, что он рисовал самого себя, – негромко проговорил незнакомый мужской голос, и Мод согласно кивнула. Потом опомнившись, поглядела на того, кто стоял рядом. Светло-серый смокинг, жилет, расстегнутый на верхнюю пуговицу, галстук-бабочка в тон, из нагрудного кармана, с нарушением всех приличий, выглядывает чья-то визитная карточка…

– Я вас знаю, мадемуазель Шапталь. Вас называют внучкой Энгра.

Она вновь кивнула, почему-то совсем не удивившись, посмотрела ему в лицо, не думая, прикрыла ладонью родимое пятно на щеке.

– Д-да. А вас все почему-то называют Шефом.

Он что-то ответил, завязался разговор, но Мод вдруг поняла, что не слышит саму себя. Негромко, словно предупреждая, звякнули ключи в сумочке, а затем тяжелым колоколом громыхнула в висках прóклятая кровь ее настоящего деда. Стены зала истончились, беззвучно уйдя под землю, и к раскрывшемуся над головой небу взметнулись черные крылья мельниц, начиная свой извечный ход – по кругу, по хрустальному витку. Жернова завертелись, и жизнь, рассеченная черной чертой, началась заново.

Ее визитную карточку он сунул в нагрудный карман, словно пополняя коллекцию. А вечером, немного придя в себя, эксперт Шапталь вынула из картотеки карточку иную – с его фамилией. Затем достала листок с кругом посередине, положила на стол – и ударила кулаком прямо по написанному в центре имени. Боли не почувствовала, словно рука обратилась в камень.

Господин Прюдом исчез без следа. Остался – Шеф.

4

– Да пусть говорят, чего им хочется, – махнул рукой один из «красных» (кличка – Лейпциг). – Пропаганда – она и есть пропаганда. Я в плен и сам не собираюсь.

Пили чай, настоящий, если судить по запаху, только очень бледный, почти прозрачный.

– Чего я русским товарищам скажу? Не захотел в «кацете» подыхать – и записался в ублюдки? Такое и вправду не поймут. А если уйти, да еще с оружием, да в отряд собраться…

Не договорил, на соседей покосился. Слева-то свои, «красные», а вот справа…

– И за кого драться, камрад? – вяло отреагировал правый фланг (кличка Капсюль). – За румын? В Испании хоть понятно, свои – чужие. Против русских, я, между прочим, и повоевать согласен. Но, конечно, не ублюдком.

К чаю, к всеобщему изумлению, полагался сахар, по целых два кусочка на каждого. Настроение сразу поднялось, потому и не ругались, фразами перекидывались.

С утра – пробежка, впереди – загадочная «тактика». Это ничуть не пугало, после Губертсгофа происходящее очень напоминало внезапный отпуск с усиленной кормежкой.

– Только по-настоящему воевать нам, думаю, не придется. Кому мы такие нужны? Солдата год учить надо, а уж, к примеру, разведчика или диверсанта! Будем тыловой командой, вагоны разгружать или, допустим, дороги ремонтировать.

Лонжа невольно кивнул. Расписание видел не только он, и выводы у всех совпадали. В этом не было бы ничего странного, и такие команды на войне нужны, – если бы не памятный разговор в следственном кабинете «Колумбии».

«А кого прикажете набирать? Трусов, слюнтяев и задохликов? Этот, чтобы выжить, станет драться до конца».

Серый гауптман имел в виду явно что-то другое. Может, и приплел ради красного словца, планку повыше ставил. Задохлики и трусы на войне и вправду не нужны…

«Ты еще меня возненавидишь, парень. И будет за что».

Гауптман появлялся в роте не чаще раза в день. В дела не вмешивался, разговаривал лишь со взводными и герром обер-фельдфебелем. Не кричал, не ругался, зуботычины не раздавал. За что ненавидеть-то? Ведь именно гауптман вытащил их всех из «кацета»! А между тем, сказано было так, что Лонжа поверил.

«Так и должно быть, готовься».

– Время вышло, – напомнил взводный, появляясь возле стола. – Через минуту – построение.

Окинул взглядом личный состав.

– Лонжа! Я вас не обрадую. Господин обер-фельдфебель вызывает.

– К Столбу прислонили парня, – сочувственно вздохнул кто-то.

* * *

От большой горы – большая тень. Гром гремит высоко, главное – вверх не тянуться. Гремит – и пусть себе.

– В самоволку, значит, ходим? Освоился, хитр-р-рец? А если поймаю?

– Значит – не повезет, – рассудил Лонжа. – Но ведь пока не поймали, герр обер-фельдфебель?

Гора надвинулась, задышала тяжело, дохнула жаром.

– Не спешите радоваться, цир-р-рковой. Поймать вас всегда успею, невелик тр-р-руд. Солдат без самоволки – не солдат, бегали – и бегать будут. А вы мне пока в стр-р-рою нужны.

Гром стих, привычное рычание пропало без следа.

– Моя задача, цирковой, не в том, чтобы сделать из всякой швали настоящих бойцов. Не тот материал. Вас, которые из «кацета», можно испугать только смертью. А такое действует только один раз, потом даже к смерти привыкают.

Лонжа невольно кивнул.

– Согласны? Вот я и напугаю всего один раз. Точнее, это сделаете вы, Лонжа. Но сначала скажу, что мне требуется. Вашу банду я должен слегка обтесать – и передать по назначению. Но вы – умные, умирать не хотите. Единственный выход для вас – бежать, или отсюда, или по пути следования. Правильно говорю?

Можно было и не отвечать, но Лонжа все-таки не смолчал.

– Так точно. Только отсюда – труднее.

– Это если не помогут, – голос упал до шепота. – Не только вы один круги по ночам пишете. Шнапса здесь не купишь, другое вам нужно. Может, и нащупали уже ниточку. Поэтому, Лонжа, передайте своим. За побег одного – расстреляют все отделение, сразу, без всякого трибунала. А если массовый, то всех на месте уложат, не разбирая. Таких рот, как ваша, несколько, убыток невелик.

Он помотал головой – не поверил. Но шепот был настойчив.

– Вы, ублюдки, не в Вермахте, а по лагерному ведомству проходите. Так что на бумаге это будет самая настоящая попытка к бегству. Массовый побег, ясно, цирковой? Может, и задумано так, чтобы до фронта только самые покорные дотянули. Поэтому и не станут вас пока на всякой мелочи ловить – и караулы лишние ставить. Если утром на построении кого-то не окажется, вот тогда и разберемся. А мне одно облегчение выйдет, в настоящую часть вернут. Рассказал я вам, Лонжа, все, как есть, а дальше – сами думайте.

Он закусил губу, помедлил немного – и решился.

– Герр обер-фельдфебель! А зачем такие, как мы, на фронте?

Ждал грома и молний, но вместо него услыхал лишь легкое громыхание. Начальство изволило рассмеяться.

– А я и сам голову ломаю. На подсобные р-р-работы вас ставить опасно – р-р-разбежитесь. Если бы мне в батальон такой подар-р-рочек прислали, я бы в пер-р-рвой же атаке вас из тр-р-раншеи выгнал – и пулеметами сзади подстегнул. А за вами, смер-р-ртничками, настоящие бы солдаты в бой пошли. Думаю, так оно и случится – если доживете.

«Если доживешь, мой Никодим!» – улыбнулась та, что стояла рядом.

* * *

– Тема сегодняшнего занятия – марш-бросок на дистанцию в пять километров. Цель упражнения в том, чтобы, во-первых, обучить вас правильно передвигаться, во-вторых, выработать и закрепить необходимые волевые качества и выносливость. Предупреждаю, пять километров – только начало, в дальнейшем дистанция значительно увеличится. Упражнение не слишком сложное, требуется лишь упорство – и соблюдение некоторых самых простых правил…

На тактические занятия пожаловал сам герр гауптман, в полевой форме и при стеке и монокле. Говорил ровно, почти без выражения, делая большие паузы. На подчиненных почти не смотрел, все больше вниз, на носки слегка запыленных сапог.

– Вначале тренировки проводятся без оружия и снаряжения на ровной местности, начиная с четвертого занятия – с учебным оружием и дополнительной нагрузкой. С непривычки многим захочется пить, поэтому объясняю сразу. Пить воду можно до тренировки, во время марш-броска никто не получит и капли. Сразу после можно выпить кружку воды и лишь через 30–40 минут напиться вдоволь. Для пополнения сил каждому будет выдан кусочек сахара…

Строй слушал молча. Подробности мало кого интересовали, побегут – все узнают на практике. А о более важном поговорить уже успели, коротко, но очень горячо.

– Решил всех напугать, Лонжа? И кто ты после этого?

Потом, слегка остыв, все-таки извинились. Разошлись, кто налево, кто направо, посовещались вполголоса.

– Beschießen! – вынесли резолюцию «красные». – Не Столб это решил, vermaledeit schwule, так на самом верху задумали. В «кацете» на каждый труп отписку сочинять приходится, а здесь все одним рапортом пойдем.

– Verfluchte Schieße! – припечатали «черные». – Хуже чем проволокой связали. Мы уже план начали составлять… Рихтер! Дезертир Лонжа! Чего делать, как думаешь?

Вначале он решил, что просто к слову пришлось. Но голоса стихли, и Лонжа понял, что все смотрят именно на него. Значит, надо отвечать.

– За всех не решу, – медленно, с трудом, выговорил он. – Могу лишь за себя. Пока мы вместе, один не уйду. Не хочу…

Никто не поддержал, не возразил. Вроде как точку поставили.

– …Результат определяется по последнему участнику забега. При выполнении марш-броска разрешается взаимопомощь, но передавать другим оружие и снаряжение нельзя… Вопросы?

– Герр гауптман, мы так и на пулеметы побежим? – не выдержал кто-то.

Офицер поморщился.

– Какая чепуха! На пулеметы вообще никто не бегает. Роте предстоят действия в лесистой местности при отсутствии нормальных дорог. Научитесь правильно передвигаться – выживете.

Но взгляд так и не поднял.

* * *

– Еще? – Лонжа на миг задумался. – Два клоуна готовят новый номер. Один предлагает: «Ты чего-нибудь роняешь на манеж, нагибаешься, тут выбегаю я – и бью тебя под известное место!» Второй отвечает: «Не пойдет. Слишком тонкая шутка для нашего цирка!» И еще про клоунов… Одна девушка, не из цирковых, решила выйти замуж за коверного. Отец страшно разгневался, но сразу не отказал, пошел в цирк. Вернулся и говорит: «Можешь выходить за него. Он вовсе не клоун!»

Гефрайтер Евангелина Энглерт погладила его по спутанным волосам.

– А ты не старайся, чтобы было смешно. Расскажи то, как на самом деле.

– Если на самом деле, то и вправду не всегда смешно, – согласился он. – Помню, кто-то из наших стихотворение написал:

Цирк не люблю. Вон тот сидит в пальто,

А тот жует, покуда, напрягая

Все силы крутит, смертное сальто

Девчонка в высоте. Полунагая…

Традиция оборвалась, на этот раз Лонжу не ловили и не бросали наземь. Напротив, на маленькой полянке он никого не увидел, хотя над лесом уже успел подняться тонкий серп луны. Обошел все кругом, слегка расстроился, достал пачку дареных сигарет – и только тогда услыхал негромкий смешок под самым ухом.

– Но, знаешь, гефрайтер Евангелина, и в жизни иногда смешное случается. Ну, отчасти… Как-то выступали мы в Уоллесе, штат Айдахо. Глушь страшная, нравы простые. Ночью, после представления, вышел я прогуляться, не один, с очень симпатичной девушкой. Завернули за угол, а там четверо парней. Ничего говорить не стали, окружили, один нож вынул. Девушка стала их умолять, жалобно так, мол, мы бедные цирковые, с нами незачем связываться… Те в хохот, ближе подступают. Тогда девушка подняла одного за ворот, встряхнула, потом другого. И лбами – р-раз! Воздушная гимнастка, она тогда очень тяжелый силовой номер делала.

Евангелина Энглерт подсела поближе, легко дохнула в лицо.

– А ты?

– Нож страховал. А когда отвлеклись, забрал – и двинул того типа под дых. Ну, в общем, убежали…

– Неправильный финал, – рассудила она. – Выдумал бы, что вы всех связали, провели ускоренный допрос – и вышли на след банды Желтого Билла… Тебе не очень весело, солдатик. Знаешь, мне тоже. Скоро нас перебрасывают, а полевой почты в нашей части нет. Если тебе не все равно, то пожелай мне удачи.

– Мне не все равно, гефрайтер Евангелина Энглерт, – твердо выговорил он. – А поскольку мы оба не понимаем по-английски…

Губы легко скользнули по его щеке.

– Ни единого слова…

– I have night’s cloak to hide me from their sight;

And but thou love me, let them find me here[33].

– My life were better ended by their hate

Than death prorogued, wanting of thy love[34].

Негромко вздохнула девушка.

– А тебе не будет страшно, Пауль Рихтер? Четверо парней, один с ножом… И еще рота диверсантов в придачу.

– Наверняка будет, – честно рассудил он.

5

Мод окинула взглядом череду маленьких кнопочек на панели и, чуть подумав, нажала на предпоследнюю, с одиннадцатым номером. Мокачино! Вспыхнула зеленая лампочка, в глубине стены что-то негромко заурчало. Сейчас внизу откроется окошко, и можно будет взять маленький стаканчик из неведомого твердого материала. Сахар – отдельно, в бумажном пакетике.

С кнопками и прочими чудесами девушка освоилась быстро. Не слишком удивилась, нечто похожее показывали на американской технической выставке в прошлом году. «Дом будущего», хитрая автоматика, кнопки, рычажки – и заводная механическая кошка.

Взяв кофе, оглянулась. Вероника Оршич спала, укрывшись тонким одеялом с головой. Мод, стараясь не шуметь, добралась до своей койки и достала сигареты, надеясь, что щелчок зажигалки прозвучит не слишком громко.

Государственная измена…

Прошлым днем, после полудня, за Оршич пришли. Забрали надолго, вернулась синеглазая уже перед самым ужином. Постояла на пороге, попыталась улыбнуться…

– Извините, Матильда, героиня из меня никакая.

Потом вытерла кулаком нос, выпрямилась и прозвенела ледяным голосом:

– Судить будут за измену. Я – военнослужащая, давала присягу. Значит – веревка… Теперь, Матильда, я могу выдать все тайны разом, хуже не будет. Зато господин Гитлер сможет спать спокойно. Ночного Орла больше нет…

Переспрашивать эксперт Шапталь не решилась. Вероника упала на койку, накинула на голову одеяло…

Ночью не спалось. Мод лежала тихо, глядя в темный потолок, и вспоминала истории, читанные в детстве – про хитроумных и бесстрашных узников, бежавших из своих темниц. Ничего подходящего на ум не приходило. Решеток не перепилишь, стражу не обманешь. И куда бежать? Она уже поняла, где находится. Из случайной (а, может, совсем не случайной) обмолвки того, кто вел ее саму на допрос, Мод узнала даже название – Транспорт-2, он же «Монсальват». Не земная твердь, не морская глубина – космос.

Сперва подумалось о марсианах, но вокруг все было слишком узнаваемо и привычно. Разве что кнопки слегка удивили, и то лишь поначалу. Господин Гитлер тоже без ума от чудес современной техники.

В прошлом году весь Париж зачитывался томиками в ярких обложках. Капитан Астероид и Черный Властелин, война в межзвездной пустоте, красно-фиолетовая планета Аргентина вот-вот врежется в беззащитную Землю. И было танго, тоже «Аргентина», где пелось совсем о другом, но все-таки чем-то близком. Любовь, судьба, смерть…

Над могилой

кружится ворон,

В тихом склепе

темно и пыльно,

Было солнце –

погасло солнце,

Были волны –

теперь пустыня.

Мышью память

в углах скребется,

Подбирает

сухие крошки,

Нет покоя,

покоя в смерти нет.

Ах, где найти покой?![35]

Шеф великолепно танцует танго. В отличие от нее самой…

Кофе остыл, и Мод допила его, совсем не чувствуя вкуса. Только горечь. Кажется, она забыла положить сахар. Девушка уже собралась выбросить стаканчик, когда дверь с легким стуком отъехала в сторону.

Эксперт Шапталь встала. За кем на этот раз?

– Это я! – сообщил Арман Кампо, появляясь на пороге. – Не слишком помешаю?

Мод отреагировала очень спокойно. Поманила черноволосого пальцем:

– Заходи, сокровище пропавшее! Только не шуми, люди отдыхают.

А сама смотрела, не отводя глаз. Он и есть, красавчик Кампо, и костюм его, и галстук-бабочка. С лицом лишь непорядок, на левой скуле красное пятно, почти как у нее. Сверху пудра, но все равно заметно.

Подошла к двери первая, взяла парня за плечи, в глаза поглядела.

– Молодец, что живой.

Про пятно спрашивать не стала, но взглянула.

– Это мы слегка погорячились, – беззаботно отмахнулся красавчик. – Притирка характеров. Ты тут не одна?

Девушка хотела пояснить, что к чему, но сзади послышалось негромкое:

– Добрый день!

Арман Кампо шагнул вперед, привычно расправляя плечи и белозубо улыбаясь. Мод невольно покачала головой. Неисправим!

…Остановился, замер. Улыбка исчезла с лица. Синеглазая уже встала, поправила воротничок синего трико.

– Летчик-испытатель Вероника Оршич.

Красавчик сглотнул, поглядел растерянно.

– Оч-чень… Очень рад! Извините, мадемуазель, я, кажется, забыл свое имя.

Эксперт Шапталь поняла, что кого-то требуется немедленно спасать.

* * *

– У них здесь очень странные понятия о суверенитете. Здешнее руководство считает, что вправе вмешиваться в дела почти всей Европы, кроме Восточной. Причем с монархиями пытаются договориться, а республики вообще ставят ни во что. Франция для них – земля мятежников. Санкюлотов, как сказала бы моя уважаемая прабабка.

– Европа 1400 года, – негромко уточнила Вероника Оршич. – Без монарха не может быть суверенитета.

На этот раз кофе пили втроем. Черноволосый быстро пришел в себя, вспомнив не только имя, но и пару дежурных комплиментов, и вновь стал прежним Арманом Кампо. Только смотрел все время совсем не на Мод. Если и отводил взгляд, то очень ненадолго.

– Пришлось включить тяжелую артиллерию – родственников. Послал радиограмму отцу, тот нажал на рычаги. Так что теперь все в порядке. Ну, почти. За нас заступился наследный принц Швеции…

– К-кто?! – эксперт Шапталь едва не уронила чашку.

– Густав Адольф, герцог Сконский. Здешние на нас весьма злы, но такую просьбу не могли не уважить. Следствие прекратили, закрыли дело и передали нас в ведение гражданской администрации. Поэтому я и говорю «почти». Освобождать нас пока не собираются.

Мод молча кивнула, решив принять все, как данность, даже герцога Сконского. Мало ли родственников у «бабушки Жермен»?

– Жоржа я видел. Скучает, терзает гитару и передает сердечный привет. Он тут весьма популярен, охранники со всего блока сбегаются послушать, как он поет про… Про то, в чем он кюре каялся. В общем, не все так плохо, только, боюсь, Землю мы увидим не скоро.

– Могут отправить в ссылку, – вновь вмешалась синеглазая. – На Клеменцию. Это наша планета, земные писатели почему-то титулуют ее Аргентиной, хотя настоящая Аргентина – всего лишь небольшой астероид. Обычная практика для тех землян, кто узнал слишком много лишнего, но почему-то нужен живым. Считайте, что вам повезло, Матильда.

Эксперт Шапталь хотела возразить (ничего себе везение!), но вовремя вспомнила слова о веревке. Все относительно.

– Мы еще посмотрим, – задумчиво проговорил Кампо. – Я в радиограмме отцу намекнул, и он, уверен, понял. В Европе 1400 года деньги значат ничуть не меньше, чем в современной. У всех этих благородных самое уязвимое место отнюдь не сердце, а кошелек. А когда речь идет о сотнях миллионов золотых марок…

Улыбнулся, прищелкнул пальцами.

– Еще не вечер!

И вновь поглядел на синеглазую. Та улыбаться не стала. Поднялась с табурета, кивнула коротко:

– Желаю удачи! А меня извините, прилягу.

Упала на матрас, накрылась одеялом с головой… Мод поднесла палец к губам. Арман понимающе кивнул, затем, не удержавшись, вновь дернул подбородком, уже в сторону соседней койки. Вначале Мод решила сделать вид, будто не понимает, но потом решилась – и провела ребром ладони по горлу.

Кампо встал, взглянул растерянно.

– К сожалению, да, – негромко проговорила Мод. Достала сумочку, вынула блокнот. Хуже все равно не будет.

Кампо прочитал несколько наскоро написанных строк, закусил губы, подумал. Потом тоже взял карандаш. Переписывались молча, блокнот переходил из рук в руки. Наконец черноволосый встал и резко выдохнул:

– Ясно!

Прошелся к двери, вернулся обратно.

– Если вы обо мне, то не стоит, – Вероника, отбросив одеяло, присела, взяла, не глядя, пачку сигарет. – Наследный принц Швеции, к сожалению, не поможет. Я нарушила слишком много правил, мсье Кампо.

– А какие у вас исключения из правил?

Синеглазая пожала плечами.

– Я сама – исключение. У женщин прав еще меньше, чем у мужчин. Все решает отец, опекун или муж, обычно он берет на себя защиту, в том числе и на суде. Я думала, что за меня заступится мама, но, боюсь, ей даже не сообщили. Здешние, как вы их назвали, очень злы не только на вас, мсье Кампо… Пусть слушают, мне уже все равно. Наше руководство пошло на союз с Гитлером. Научно-техническое сотрудничество, кредиты. Сотни миллионов золотых марок, как вы и сказали.

– Сходится, – негромко уронил Кампо.

– Я служила в Люфтваффе, испытывала новую технику, пока не поняла, к чему это все ведет. Попыталась что-то изменить…. И, пожалуйста, хватит об этом.

– Прошу меня извинить, – глухо выговорил черноволосый. – Только сейчас начинаю понимать, куда мы все попали. Никогда не думал, что стану сочувствовать санкюлотам…

Мод проводила красавчика до двери. У порога обернулась, поглядела в сторону соседней койки…

– Буду думать, – шепнул в ответ Арман. Чуть помедлив, уточнил:

– Буду решаться.

Улыбнулся, как обычно, белозубо и весело:

Вперед, сыны отчизны милой!

Мгновенье славы настает.

К нам тирания черной силой

С кровавым знаменем идет.

– К оружию, граждане! – усмехнулась в ответ внучка Поля Верлена.

6

Лейтенант, сделав очередную запись в маленьком блокнотике, махнул рукой.

– Господа! Господа! Не все сразу. Вопросы я записал, отвечу на каждый. Внимание! Вопрос первый: почему венгерская армия отступает…

Какому лектору не дорог интерес слушателей? Ублюдки и дезертиры в застиранной форме без погон быстро стали «господами».

Жаркий день, знакомая лесная опушка, карта на шесте.

Трансильвания…

– Начну с причин общих. При всех своих недостатках румынская армия многочисленнее. Ее боевой дух достаточно высок, особенно после того, как венгры, пройдя Брашов, вступили непосредственно на территорию «старой Румынии». Но решающим стало превосходство в воздухе. Авиационный завод в Брашове выпускал очень неплохой даже по мировым стандартам истребитель IAR-80. Этим и объясняется направление венгерского удара. Авиазавод взорван и сожжен, однако к румынам уже поступили новые французские машины, в том числе истребитель Dewoitine D.500 и бомбардировщик Bloch MB.200.

Рота слушала, не пропуская ни единого слова. Пропагандист в штатском, выступавший накануне, имел куда меньший успех. Страшная Bol’shevizija далеко, а Трансильвания, вот она, рядом.

– В свою очередь основу венгерских ВВС составляют устаревшие итальянские бипланы FIAT C.R.32 и C.R.42. К настоящему времени почти все они повреждены или уничтожены, румынские бомбардировщики летают практически в условиях чистого неба. Бомбовые удары наносятся как по фронтовым объектам, так и по тылу. Разрушены железнодорожные узлы и важные рокадные дороги. В результате венграм пришлось вновь отойти к южным окраинам Брашова… Второй вопрос вытекает из первого: где же легион «Кондор»? Господа, отвечаю честно: не знаю.

Лейтенант оказался неплохим оратором. Переждав смех, подошел к карте и молча ткнул деревянной указкой в самый центр трансильванского многоугольника.

– Удар имеет смысл наносить только концентрированно, всеми силами. Численность легиона мне тоже неизвестна… Не смейтесь, господа, это военная тайна… Но по мнению иностранных наблюдателей, «Кондор» – это восемь эскадрилий, четыре бомбардировочные, по 12 машин, четыре истребительные. Переброска, как пишут опять-таки иностранные газеты, началась неделю назад. Если все идет штатно, и погода не помешает, значит, еще дня три-четыре. А там увидим…

* * *

Совещались ночью, собравшись возле одной из палаток. Не курили, голос не повышали, даже ругались шепотом. Единственный взводный, оказавшийся рядом, проявил сознательность и отошел подальше. Ссориться сразу со всей ротой – себе дороже.

– Бунт! – предложили «красные». – Прямо здесь, на полигоне. Захватим грузовики – и к границе!

– К какой границе, камрады? – остудили их порыв «черные». – К итальянской? И далеко ли проедем?

Картой уже озаботились, обозначив на ней затерянный в лесах полигон. Компас тоже достали, но что с него толку, если почти со всех сторон – Рейх? Ни Австрии, ни Швейцарии, ни республики чехов и словаков.

– А мы с оружием!

– А где оружие?

Оружия не было. Винтовки, с которыми предстояло совершать марш-бросок, оказались деревянными муляжами. Даже господин обер-фельдфебель не носил табельный пистолет.

– Захватим!

– Как?

Вскоре и ругань стихла. Кто-то от отчаяния предложил бежать врассыпную, по одному, во все стороны. Такое и обсуждать не стали – по одному и переловят. Или передавят, как тараканов.

Подождать отправки? Запрут в вагонах, поставят караул…

Лонжа слушал молча, сказать было нечего. Единственный шанс – уйти прямо отсюда, в эту же ночь, не оглядываясь и не думая о том, что случится с остальными. Каждый умирает в одиночку.

«Хочешь совет, солдатик? Беги уже сейчас – и подальше».

Он понимал, что никуда не убежит, хотя в его собственном календаре незачеркнутых дней оставалось все меньше. Шесть тонких черточек, одна косая по диагонали… Если ничего не выйдет, это будет лишь его личным поражением, неизбежной случайностью на войне. Но если подставит других под пули – значит, Гитлер все-таки сильнее.

Голосовали, по фракциям и вместе, ругались, снова считали голоса. Выходило единственное: ждать. На территории Рейха шансов нет, но оставалась еще область Эрдей – Трансильвания.

Потому и слушали так внимательно говорливого лейтенанта.

* * *

– Относительно русских. Точных сведений об их присутствии на фронте нет. Румыния получила от СССР большой продовольственный кредит и несколько тысяч устаревших винтовок. Однако это не значит, что русских там не будет завтра. По сведениям разведки, румыны спешно строят в тылу несколько новых аэродромов. Советская авиация из района Одессы может развернуться там за два-три дня… И последний вопрос – рельеф местности. Как я понимаю, вас, господа, интересует, удобно ли там совершать марш-броски?

На этот раз шутку никто не поддержал. Лейтенант улыбнулся сам и развел руками:

– Вынужден разочаровать. В геологическом плане Трансильвания – плато высотой почти до километра. Песчаники, неогеновая глина, холмы, долины рек, много болот. На юге, где сейчас ведутся военные действия – горы. Не разбежишься!

– Ничего, – шепотком по рядам. – Разбежимся!

* * *

Два круга света, два зыбких желтых пятна, слева караульный «грибок» с часовым при фонаре, и такой же – справа. Круги почти соприкасаются, но только почти. Если нырнуть с разбега, словно в омут, можно и проскочить.

Лонжа быстро оглянулся. Лагерь спит, у ближних палаток тихо, а дальше стеной стоит тьма. Кто в ней прячется (уж не сам ли герр обер-фельдфебель?), разобрать мудрено. И времени нет.

Часовые у «грибков» – не «эсэсы» на вышках. Обычные тыловики, срочники из палаток на другом краю лагеря. Общаться с ними запрещено, однако «черные» быстро наладили контакт. Но все равно, если окликнут, плохо будет.

Ныряем!

Желтый огонь ударил в глаза. Погас. Темнота – черная густая смола – плеснула со всех сторон. Лонжа пробежал, ничего не видя, метров двадцать и только тогда остановился и присел на траву – подождать, пока привыкнут глаза. Скоро смола обратится серым нестойким сумраком, впереди зачернеет знакомая опушка, а там и луна взойдет.

Времени даром не терял – составлял план. Очередной, и как всегда, без всякой гарантии успеха.

Планы – его удел. Друг, с которым они бежали из лагеря, тогда еще скаутского, предпочитал импровизацию, на чем и горел. Лонжа подобный метод осуждал и всякое дело готовил основательно, продумывая каждый шаг – как правило, с таким же результатом. На этот раз приходилось шагать из тюрьмы в тюрьму, из лагеря в лагерь, совсем даже не скаутский. Но пересилить себя Лонжа не мог. Пункт первый, пункт второй, подпункт «а»…

Пункт третий и последний обозначился в тот миг, когда он ступил на опушку. Дорога знакомая, выучил. Между двух старых деревьев, потом чуть в сторону, затем – тропинка, тоже памятная.

– Дальше не надо, солдатик.

Лонжа понял, что не быть ему разведчиком. Гефрайтер Евангелина Энглерт ждала его за одним из деревьев, левым. А он даже не заметил.

– В лесу сегодня опасно. Не одна я охотой развлекаюсь.

Он кивнул, подошел ближе, вспоминая, какой пункт в его замысле идет первым…

…Темно-серые глаза, челка из-под кепи, острый упрямый нос, улыбка.

Тщательно составленный план пропал без следа. Губы ударили в губы.

* * *

– Я и так задержалась, пропустила контрольный срок. Что это такое, не важно, важно то, что мы с тобой, Пауль, сейчас поговорим, и я исчезну. Ты меня никогда не видел, я не видела тебя, а в лесу ты покупал шнапс. Или придумай что-нибудь еще более глупое.

– Я уже кое-что придумал…

Луна поднялась над черными кронами, и они укрылись в глухой тени. Одна плащ-палатка на двоих, сплетены пальцы, даже дыхание стало неразличимым, общим.

Глаза в глаза…

– Догадываюсь, что ты придумал, солдатик. Я называю город, ты пишешь письмо до востребования, там будет еще один адрес, тоже до востребования. Нет, мысли читать не умею, но что ты иное можешь предложить? Я знаю, почему тебе нельзя убегать, я вообще много знаю о тебе, дезертир Лонжа. Ты – типичный Ромео, тот тоже ждал, пока с ним заговорят, вызовут к балкону, предложат поискать отца Лоренцо. Все приходится делать бедной Джульетте. Вспомни! Она даже время ему дала на раздумье.

– Three words, dear Romeo, and good night indeed.

If that thy bent of love be honourable,

Thy purpose marriage, send me word to-morrow…[36]

«To-morrow» наступит где-то через три недели, гефрайтер Евангелина, может, немного раньше. А что придумать кроме письма до востребования, я даже не представляю. Есть один человек в германском посольстве в Париже, но его назвать пока не могу. Если бы мы вместе перешли границу…

Лунный серп протискивается между ветвей, словно нежданный фонарь в чужих руках. Резкий безжалостный свет падает на брошенную в траву пилотку без кокарды. Рядом – кепи защитного цвета. Лунное пятно растет, подбирается ближе, к самому краю плащ-палатки. Вот-вот настигнет…

Они не видят.

– «Ромео и Джульетта» – просто старая сказка. Мы с тобой, к сожалению, не в Вероне, но… Давай решим просто. Может, ты забудешь меня уже завтра… Молчи! А может, будешь помнить. Я поступлю как Джульетта – спрошу об этом сама. Через три недели, говоришь? Я найду тебя раньше, солдатик. Мы встретимся – и я не обижусь, если ты меня не узнаешь.

– Я тебя узнаю.

Желтый огонь падает на лица, странно похожие в эту ночь, но его не замечают. Луна потеряла силу.

* * *

– Дезертир Лонжа, не спи, завтрак проспишь! Ты хоть знаешь, чего ночью было?

Он помотал головой, пытаясь вернуться в привычный мир. Палатки, толпа в потерявшей цвет форме без погон, утренняя суета, первый взвод уже строится…

Дезертир Митте.

– Под утро в нашу санитарную палатку парня приволокли. Подрезали его очень основательно. И знаешь где? В нашем лесу. Разведчик, из тех, что здесь тренируются. Свои, говорят, и посадили на нож. Доигрались в войнушку, идиоты.

– В разведку никто не ходит безоружным, – не думая, ответил он.

7

Арман Кампо затушил сигарету, отставил в сторону стаканчик с недопитым мокачино и молвил раздумчиво:

– Итак, у них Французской революции не было. Старый порядок во всей красе.

Мод решила не переспрашивать и не перебивать. Красавчик пришел – уже праздник. Удивило лишь то, что гость как-то странно серьезен, даже смотрит не на них с Вероникой, а куда-то в себя.

– Но есть различие. Во Франции правили король и верхушка дворянства. Здесь – рыцарский орден, поэтому и в Европе они уважают только равных. К рыцарям особое отношение. Я дал честное слово не убегать и ничего не взрывать – и гуляю, где мне нравится.

Вероника Оршич сидела тут же, плечом к плечу, но слушала или нет, непонятно. Даже не закурила сигарету, так и оставила рядом с зажигалкой.

– Как я в рыцари попал, я тебе, Мод, потом расскажу, смешная история. Я же не знал, что провалюсь на пять веков назад! Зато со мной здесь разговаривают, пусть и сквозь зубы. Выходит вот что. Фройляйн Оршич приносят в жертву Адольфу Гитлеру, чем-то она ему лично досадила. Но с ней бы так никогда не поступили, будь она рыцарственной дамой.

Замолчал, поглядел на синеглазую. Та еле заметно пожала плечами.

– Моя мама и я – «Бегущие с волками». Это тоже рыцарский орден.

Кампо грустно улыбнулся.

– Для тех, кто правит на Клеменции, – нет. «Союз исконных германских традиций» – всего лишь общественная организация, в лучшем случае – добровольные помощницы. Поэтому они и вцепились. К тому же вы, фройляйн Оршич, родились в Германии и не отказывались от германского подданства. Кстати, нашел забавную ошибку: если верить здешним документам, вы появились на свет в 1863 году.

– Это не ошибка, – без малейшего выражения проговорила девушка.

Эксперт Шапталь прикусила язык, сделав еще одну зарубку в памяти. Со Временем в этих местах творится нечто странное.

– В общем, классическая история Жанны д’Арк.

– Меня называли Ночным Орлом, – синеглазая сжала кулаки. – Господин Кампо, вы и в самом деле почти во всем разобрались, но прошу вас, хватит!

Черноволосый, согласно кивнув, достал очередную сигарету. Закурил, привычно улыбнулся.

– Тогда я о себе, можно? Вчера послал отцу радиограмму, сегодня получил ответ. Меня пообещали проклясть, лишить наследства и выгнать из отчего дома. Пока лишь пообещали, приговор приведут в исполнение по возвращению.

Сообщено это было с такой гордостью, что Мод даже растерялась. Не шутит красавчик, но и печалится не слишком. Поэтому решила уточнить:

– Надеюсь, не из-за наших приключений? Если что, Арман, вали все на меня. Могу письмо написать, только ты адрес подкинь. Мне и так в любом случае достанется.

Кампо склонил голову:

– Подобной жертвы недостоин. И не поможет, не тем прогневил. Если честно, то моя… Моя дуэль опаснее во много раз. Отцу я сказал не все, старик, конечно, догадался, но посчитал, что для этих дел я человек – вполне взрослый, могу сам за себя решать. Однако есть вещи, которые должны обсуждаться всей семьей. Традиция!

– Снял деньги с отцовского счета и вложил в акции? – предположила Мод, перебрав все возможные варианты.

Арман тяжело вздохнул.

– Хуже. Сообщил ему, что женился.

Эксперт Шапталь прикинула, что все происходящее выглядит абсолютно нереальным. Небесный город, стерильно-белая камера с кнопками на стене, синеглазая девушка, которая старше ее на полвека – и женатый Арман Кампо. Неизвестно, что невероятнее.

– Сделаю, пожалуй, кофе, – рассудила она. – Кто-нибудь еще будет?

Пока она нажимала нужную кнопку и слушала жужжание встроенного в стену механизма, за спиной было тихо, словно в погребе. Но вот негромко заговорила Вероника:

– Поздравляю, господин Кампо. Очень надеюсь, что вы будете счастливы.

Красавчик ответил не сразу. Мод уже успела взять стаканчик из ниши, когда сзади послышалось слегка растерянное:

– Если можно, чуть-чуть позже, фройляйн Оршич. Я сначала должен… Извините, волнуюсь, такое со мной в первый раз.

Эксперт Шапталь прошла к своей койке, но садиться не стала. Пристроила стаканчик на табурете, взяла черноволосого за лацкан:

– Говори уже все!

– Да!

Арман Кампо вскочил, рука нырнула в пиджачный карман. Миг – и рядом со стаканчиком появилась маленькая коробочка в синем бархате.

– На самом деле я еще не женился. Но – твердо решил.

Шагнул вперед, преклонил колено.

– Фройляйн Оршич! Есть только один способ вас выручить. А посему прошу оказать мне честь – и стать моей женой.

* * *

Замуж Матильду Верлен звали дважды, чему сама она позже немало удивлялась. Впрочем, первый случай можно смело не считать. Коллега, неплохой художник-маринист, приятель, но не больше, как-то насмерть разругался с супругой. Мод на несколько дней приютила его в своей квартирке о трех вагонах, надеясь, что скоро все уладится. Случилось иначе, супруга прислала вежливого лощеного адвоката, требуя развода, художник-маринист нашел себе комнатушку на Монпарнасе, съехал, а через два дня вернулся слегка нетрезвый с букетом орхидей. Из потока сбивчивых слов девушка так и не поняла, чего тот больше хочет: любить ее до конца дней или что-то доказать «этой змее».

Второй раз предложение было уже серьезным. Именно предложение, оформленное в виде проекта брачного контракта. Пожилой вдовец-коллекционер, владелец частной галереи, звал эксперта Шапталь замуж и одновременно в помощницы. Обязанности будущей супруги были скрупулезно перечислены в предъявленном документе.

Эти два случая Мод не забыла, как весьма поучительные. Все прочее, относящееся к графе «личная жизнь», вычеркивала из памяти начисто, сразу же после завершения очередного не слишком удачного эпизода.

– Ты очень скучная, – констатировал ее последний «эпизод» перед тем, как распрощаться. – И готовить не умеешь.

Это не слишком покоробило, поскольку было правдой. Но сильно обиженный парень, уходя, не удержался:

– А главное – ты никого не любишь, даже себя.

Мод сдержалась, не ответила, но оставшись одна, взяла с трюмо маленький круглый флакон…

В хрустальном дворце ее встретило танго. Подхватило, унесло, смывая без следа и боль, и память. «Обойдись без вопроса, обойдись без ответа. Полыхают зарницы, уходит жизнь…»

Глава 8

Монсальват

Сватовство. – Железный крест. – Монсеньор епископ. – Конвой не нужен. – «Южный ветер». – Темпельгоф. – Петер Ульрих Вандаль

1

– А меня тут нет, – равнодушно проговорила Мод. – Считайте, что я мебель.

Смолчала бы, только вот беда – и Вероника, и красавчик Арман смотрели не друг на друга, на нее. Деваться некуда, разве что караульных позвать.

…И Кампо, конечно, хорош. «Забыл свое имя»! Ничего он не забыл, хитрец!..

Опомнилась, да поздно. Вероника уже стояла рядом. В синих глазах – растерянность с болью пополам.

– Матильда! Что происходит? Я была уверена, что вы и мсье Кампо… Или… Значит, вы договорились? Решили мне помочь?

Девушка посмотрела на все еще коленопреклоненного красавчика и за малый миг поняла: ничего у Армана не выйдет. Слишком высокого полета синеглазая. И не ее это дело, если бы не трибунал…

Прошла к табурету, вновь потянула черноволосого за лацкан.

– Вставай! Фройляйн Оршич тебя услышала.

Проигнорировав выразительный взгляд, взяла кофе и размешала сахар.

– Арман вам все изложил. Супругу рыцаря могут пощадить. Будем действовать по их правилам.

Поглядела на красавчика – и добавила не без души:

– Арман у нас королевского рода, герцог Сконский – его двоюродный брат, а прабабушку арестовывал сам Максимилиан Робеспьер. Мы с ним оба – посланцы Зеленого листка. Камень снов, лампа пресвитера Иоанна – и все прочее.

Кампо встал, слегка пошатнулся, хотел что-то сказать, но Мод опередила:

– Берите кольца, Вероника, говорите «да» – и под венец. И не спорьте, не так легко было сюда добраться.

Оршич с силой провела ладонью по лицу и с трудом выдохнула:

– Но… Брак – это таинство! Я католичка, никакой развод невозможен. Я… Я так не могу!

– А вас не об этом спрашивают, – Мод взяла синеглазую за руку. – Говорите «да», пилот-испытатель, а то церковь закроют, и вся операция – насмарку.

Оршич мотнула головой:

– Понимаю. Но, господин Кампо… И вы…

Эксперт Шапталь вовремя вспомнила прочитанную недавно книгу:

– Об этом я подумаю завтра.

…Арман Кампо опомнился только возле самых дверей. Повернулся, шевельнул яркими губами.

– Ты… Ты чего наговорила?

– Что смогла, – улыбнулась Мод. – Вдруг и в самом деле получится? Беги, спасай свою принцессу!

2

У подножия невысокого песчаного холма наконец-то прозвучало «Шагом-м!», и люди смогли немного перевести дух. Шли все равно быстро, ремни тяжелых ранцев резали плечи, деревянные муляжи винтовок так и норовили ударить по спине. И солнце, беспощадное июньское солнце! Сосновый лес отступил, отдавая тех, кто пытался укрыться под редкими кронами, во власть жаркого синего неба. Ни облачка, ни ветерка.

Губы спеклись, во рту перекатывалась горечь, острый соленый пот выедал глаза.

– Бодрее, бодрее! Не отставать!..

Отстали уже трое. Двоих подхватили и повели за руки, но третий так и упал – лицом в придорожный песок.

Лонжа старался держаться посередине, в самой гуще неровной колонны. Общее движение придавало сил, бодрило, начинало даже казаться, что ничего страшного не происходит. Всего десять километров, из пункта А в пункт Б, словно из детской задачки. Надо лишь слушать команды, глядеть под ноги и не сбиваться с ритма.

Раз-два-три-четыре! Раз-два-три-четыре! Раз-два!..

Бего-о-ом!..

Он даже не заметил, как перевалили вершину холма. Идти стало заметно легче, ремни словно подобрели, и даже удалось вдохнуть полной грудью…

– Команда: бего-о-ом!..

И они нырнули в густую жару.

Последние дни превратились в один сплошной марш-бросок. Сосны, узкая лесная дорога в две колеи, солнце и горечь во рту. Постоянно, бешено хотелось пить, но и вечером, после второй кружки чая, все равно мечталось о лишнем глотке. Вода даже снилась – в беспокойные ночные часы под застиранными старыми пологами палаток.

И тем не менее, Лонжа вдруг понял, что начинает привыкать. Не он один, никто из бывших узников Губертсгофа не роптал на судьбу. Здесь было, пожалуй, и потяжелее, но эта тяжесть казалось все же переносимой.

– Ша-а-агом!.. Третий взвод, подобрать отставшего!..

Их не убивали, над ними не издевались – учили, пусть грубо, а порой и безжалостно. Учили тому, что могло очень пригодиться. Заросшие лесом холмы, узкая дорога, мокрые от пота гимнастерки…

– Бего-о-ом!..

Пока – по приказу, под строгим контролем. Но если повезет – прямиком к свободе.

Ад позади.

Чистилище…

* * *

Пару дней назад начали привозить газеты, по одной на взвод. Иногда берлинские, но чаще местные, и те, и другие зачитывали до дыр. Необъятный вольный мир был где-то близко, за зеленой каймой леса, за неровным полем…

Но читали первым делом о войне.

Газеты, выходившее в Рейхе, Лонжа научился понимать еще за океаном. Ничего трудного, требовалось лишь привыкнуть к тому, что когда-то было языком Гёте и Шиллера. Поначалу тошнило, но потом пришел опыт. Даже в собачьем лае можно найти смысл.

Государственным министром пропаганды был теперь Рудольф Гесс, «наци номер три». Уроки Колченогого Геббельса не пошли впрок, от передовиц несло откровенной скукой и фальшью. На второй странице, внизу, появились обязательные теоретические статьи, тяжелые, словно ранцы на финише марш-броска. Меньше стало новостей, особенно зарубежных, самое важное подавалось со ссылкой на неназванные «иностранные агентства». Новый министр предпочитал прятаться за чужую спину.

«Эрдейский конфликт», как именовали войну в Трансильвании, происходил словно на Марсе. Немецких корреспондентов на фронте не было, новости передавали французы и шведы. Зато из номера в номер длился слезный плач о «трагедии немецкого населения» в утратившей всякую стабильность Румынии. Область Эрдей и Румынское королевство существовали раздельно, как будто на разных континентах. На румынской половине время от времени обнаруживалась коварная Россия, собиравшая полчища в районе Одессы, на границе с потерянной двадцать лет назад Бессарабией.

А в Трансильвании, у города Брашова, давно превратившегося в руины, шло невиданное со времен Великой войны сражение – и на земле, и в воздухе. Румынская пехота, усиленная французскими танками, обходила город, грозя взять венгров и местных «ополченцев» в котел, но в воздухе было все наоборот. Неведомо откуда взявшаяся подмога расчистила небо от румынских самолетов. Теперь бомбы падали на города королевства, в последнем номере сообщалась о ночных налетах на Бухарест.

Легион «Кондор» газеты поминали, но вовсе не в связи с войной. «Фолькише беобахтер» поместила большое интервью его командира, генерала Гуго Шперрле. Бравый ас до небес превозносил успехи своих подчиненных в боевой подготовке. О Трансильвании тактичный корреспондент даже не рискнул спросить.

Последней же новостью, сообщенной шведским корреспондентом, стало появление у румын нескольких десятков новых боевых машин. К ним тоже пришла подмога, в небо над многострадальным Брашовым поднялись И-15 и И-16 с румынскими опознавательными знаками.

* * *

– Нет, ну чего творит, а? – вздохнули под самым ухом.

Кружка воды – та самая, обещанная герром штабс-капитаном, почти допита, а вот сахара осталось целых два кусочка. Теперь после марш-броска кусочков выдавали не один, а три, причем со строгим приказом съесть их сразу, не откладывая на вечер. Если бы еще к каждому полагалась вода, хотя бы несколько глотков! К умывальникам выстроилась длинная очередь, и Лонжа, чтобы не толкаться, устроился в тени ближайшей палатки.

– Arschloch! Его бы по солнышку да с полной выкладкой!..

Смотреть не хотелось, но Лонжа все-таки оглянулся. Ничего необычного: дезертир Столб посреди плаца, при Столбе – двое в мокрых от пота гимнастерках. Положение лежа, команда «упал-отжался». То ли за грехи, то ли просто ради профилактики. Один отделался легко, уже встает, а второй продолжает сгибать локти. И-раз! И-раз! И-раз!..

Герр обер-фельдфебель занимал в роте место стихийного бедствия, вроде горного обвала на узкой тропе. Кому-то повезет, кому-то нет.

– Дезертир Лонжа! – снова над ухом, но уже другим. – После ужина – совещание, первый взвод, первое отделение.

Он молча кивнул: понял. Идти придется, хотя и на этот раз наверняка никто ничего толкового не предложит. Разве что обсудят новости из все той же Трансильвании, перемоют чужие кости. Пока что чужие… Одно хорошо, «черно-красная» ругань практически иссякла. В лагерных бараках отводили душу, а здесь – расхотелось.

…Последний раз крупно поспорили по поводу возможной сдачи в плен румынам. Никому не хотелось, у многих в Рейхе оставались семьи. А если не румынам, то кому? Русским, если они там все же есть? Даже коммунисты морщились от подобной перспективы. Побывать на родине мировой революции хоте- лось, но…

Les rubjat – schepki letjat.

Он отставил пустую кружку в сторону вовремя. Едва державшийся на ногах «дезертир», один из двух невезучих, угрюмо буркнул:

– Тебя зовет!

Лонжа спрятал последний кусочек сахара в карман. И ему не повезло.

* * *

– Тридцать семь… Тридцать восемь… Тридцать девя-я-ять…

Он напряг ноющие мышцы и оторвался от горячей земли. Столб не привечал разнообразия. Если уж влип, то глотай пыль пополам с потом.

– Сорок!

– Отставить!.. – грянуло сверху. – Полтор-р-ра!..

Руки согнуты ровно наполовину, упор лежа. Прямо перед носом – начищенные до блеска сапоги.

– Вялый вы какой-то, Лонжа. А еще цир-р-рковой! Мало бегаем, мало!.. На полную р-р-руку… Отставить! Встать. Смир-р-рно!

Пятки вместе, носки врозь, руки по швам… Если все, то, считай повезло. Не обвал, камешком по хребту задело.

– Вольно! Жалобы на условия службы имеются? Питание, медицинское обслуживание, р-р-распорядок дня, моя пер-р-рсона?

Дежурная шутка. Начальство не в худшем настроении.

– Никак нет, господин обер-фельдфебель!

Столб взглянул исподлобья, словно не веря, и заговорил тише, спрятав на время гр-р-розное «р-р-р».

– Да чего вам жаловаться, ублюдкам? Каждый вечер о побеге шепчетесь. Простые вы ребята до невозможности. Только на каждую вашу выдумку давно приготовлен болт с резьбой. Анкерный! Войдет по самые гланды, охнуть не успеете. Вы хоть это понимаете, Лонжа?

– Понимаю, – согласился он. – Но своих товарищей тоже могу понять.

– Товар-р-рищей? – грянул гром. – Р-р-разочаровали вы меня, Лонжа. Думал, вы умнее…

Герр обер-фельдфебель соизволил улыбнуться.

– То, что пр-р-ро вас меня заранее предупр-р-редили, вы, конечно, догадались. Есть в роте несколько таких, хитр-р-ро-мудр-р-рых, но насчет Пауля Р-р-рихтера, который из Америки, сказали особо. Поглядел я и выводы сделал. А потом пр-р-редставил себя на вашем месте. Пр-р-риехал из Штатов, неглупый, воевавший, почти навер-р-рняка – офицер. Пр-р-ро цирк, Р-р-рихтер, кому другому р-р-рассказывать будете.

Лонжа смотрел прямо перед собой, не на рокочущую гору – насквозь. Ответить нечего. В отличие от следователя в «Колумбии», дезертир Столб изрядно умен.

– Что бы я сделал? – рокот стих, став еле слышным шепотом. – Да наплевал бы на все – и рванул подальше. Потому что у солдата есть две цели: выполнить приказ – и выжить самому. Спасать остальных – не его дело. Следил я, как вы, Рихтер, в лес бегаете, уже ловить приготовился… Разочаровали!

– Почему? – не утерпел он. – Если бы все равно поймали?

– Потому что тогда бы вы честно исчер-р-рпали все возможности, как и полагается солдату! – грянула гора. – Вы, Р-р-рихтер, слабак и слюнтяй. А если я действительно говор-р-рю с офицер-р-ром, то прошу пр-р-ростить старого служаку!

Огромная лапища полезла в нагрудный карман гимнастерки.

– Узнаете?

Посреди ладони – Железный крест 1-го класса.

– От нашего взвода уцелел я один, и только меня нагр-р-радили. И это спр-р-раведливо, потому что именно я выполнил пр-р-риказ. На войне каждый умир-р-рает в одиночку. Согласны, Р-р-рихтер?

– Согласен, – чуть подумав, ответил он. – Но спасаются – только вместе.

3

Камера ничем не отличалась от прежней, белая, стерильная, скучная. Светильник на потолке, кнопки на панели. Две койки, пустые обе. Мод, не долго думая, бросила сумочку на правую. Пусть будет, как и раньше.

Идти довелось недалеко, шагов двадцать, значит, Вероника где-то рядом. На всякий случай девушка простучала обе стены, ответа не услышала – и решила заварить кофе. Делать все равно больше нечего.

Все предыдущие дни она ждала Армана и ненавязчиво приглядывала за синеглазой. У той были свои заботы. Каждый день ее уводили, часто очень надолго, и Мод приходилось убивать долгие часы за чтением взятой наугад книжки. Библиотека занимала две маленькие полки за белой панелью (кнопка № 11) и не отличалась разнообразием. Дамские романы, странные заумные стихи – и книги про приключения на дальних планетах. Эксперт Шапталь быстро научилась отличать плазменный двигатель от фотонного и возненавидела Темного Владыку галактики Кси. Ракопаукам же, на которых отважные герои регулярно охотились, искренне сочувствовала. Жили себе и жили на планете Большой Бернар, никому не мешали…

Зачем вызывают, Вероника не объясняла, лишь однажды передала привет от «господина Кампо». Но вчера, вернувшись поздно, не без грусти заметила, что формальностей предстоит пожалуй побольше, чем при смертной казни. Запретить не имеют права, поскольку от службы уволена и числится обычной подследственной. Зато бумаг – море, ими-то «господин Кампо» и занялся. В ином черноволосый помочь не мог. Короткое «да», сказанное в тюремном блоке, всерьез взволновало Католическую церковь. Святые отцы возгорелись искренним рвением, желая наставить и подготовить к таинству заблудшую душу.

Эксперт Шапталь, внучка своего деда, тут же вспомнила подходящую карикатуру Оноре Домье, и даже не одну. Маленький хитрый попик с бегающими глазами, пьяница-кюре с бутылкой под сутаной, похотливый толстогубый аббат… Посочувствовала и одновременно успокоилась. «Да» летчика-испытателя Оршич и в самом деле означало «да», а все прочее черные сутаны обеспечат.

Всерьез поговорили ночью, шепотом, предварительно включив радио. Неведомая станция передавала веселые фокстроты. Оршич мягко шагнула к соседней койке, присела, поднесла палец к губам…

* * *

– Я буду говорить быстро, а вы, Матильда, запоминайте. Акцент не помешает?

В первый миг Мод удивилась – привыкла и внимания не обращала. Оршич говорила по-французски безупречно, только некоторые буквы звучали иначе. Точно так же, как у… у красавчика Кампо!

Впрочем, девушка и прежде подозревала, что черноволосый – никакой не француз. И даже не американец, из эмигрантов. В присутствии Оршич он изъяснялся исключительно по-немецки, естественно, даже без тени акцента.

– Говорите, – шепнула она. – Я запомню.

– Передайте главному…

Палец скользнул по стене – вниз, вверх, снова вверх – и опять вниз. Буква «W». Мод, кивнув, тут же повторила: на горку, с горки и по новой. Дальше дело пошло легче. «A», «l», «t», «h»…

Вальтер.

Фамилия звучала странно: «Айгэ», и девушка просто запомнила буквы. Вероника сцепила пальцы на колене, на миг закрыла глаза:

– Итак…

Эксперт Шапталь прикинула, что с поручением справился бы и рыцарь Арман, которого всюду пускают, но решила не спорить. Синеглазой виднее.

– Мой аппарат захвачен, есть еще минимум два. Один у моей матери, второй в Париже. Человек в Париже должен помочь, пусть обратятся от моего имени. Вы его знаете. Адрес…

И вновь прикоснулась пальцем к стене. На этот раз дело затянулось: район, улица, дом, имя с фамилией, очень длинной, на троих хватит. Однако уже на пятой букве Мод поняла:

– Этот?

И быстро, четким чертежным почерком, написала все от начала до конца. Синеглазая, улыбнувшись, кивнула, но внезапно стала очень серьезной.

– Он обязательно выручит. Но… Не говорите, что со мной случилось. Только если спросит…

Эксперт Шапталь не удивилась, запомнила. Если спросит, скажем. Зато теперь будет легче с поисками загадочного «Айге».

– А сейчас некоторые соображения по тактике. Я считаю, что пора переходить к более решительным действиям. Иначе не успеем, большая война уже на пороге. Человеческих жертв можно избежать, если наносить удары ночью. В число первоочередных объектов предлагаю включить…

– Если можно, чуть помедленнее, – попросила Мод. – Я не слишком опытная шпионка.

И развернула листок невидимой тетради.

* * *

– Я вам завидую, Матильда. Сразу видно, что вы – из железа. А я слабая, жить захотела. Арман, конечно, настоящий рыцарь, но даже от него нельзя требовать такого. А вдруг он встретит хорошую девушку? Католическая церковь…

– Развода не дает, знаю. Ничего, у мсье Кампо очень развито чувство долга. Но сначала вас надо вытащить из петли. Отнеситесь к этому, Вероника, как к первоочередному объекту. Лишний раз обрадуете Бесноватого… И, знаете, никакая я не железная, разве что из чугуна…

* * *

После кофе пришел черед здешней библиотеки. Кнопка № 11 послушно открыла небольшую нишу в стене. Две полки, нижняя пустая, на верхней – большая черная книга плашмя. Мод догадалась сразу, но все-таки достала и поглядела на первую же, открытую наугад, страницу.

Библия. Латинский текст, две строгие колонки.

Книгу положила на место, извлекла из сумочки сигареты. Последняя пачка… Но не закурила, задумалась. Девушка уже поняла: местные ничего не делают зря. Священное Писание в тюремной камере… Намек?

Вероника обмолвилась, что ей отказали в причащении, без которого венчание невозможно. Не окончательно, однако назначили строгое многодневное покаяние. Потому и возвращалась поздно – отбывала назначенные часы в храме. Не роптала и даже созналась: грешна. Мод предпочла промолчать. С церковью у нее отношения не сложились. Отец всю жизнь прожил деистом, признающим Творца лишь «в принципе», мать ходила на службу больше по привычке и детей не неволила.

Во что верил прóклятый дед, страшно было даже подумать.

И вот Библия. Значит, либо отведут каяться на пару с синеглазой, либо… Новая камера, книга в черной обложке… Странно, в первую минуту даже не заметила: распятие, тоже черное – прямо напротив входа, под потолком!

Эксперт Шапталь спрятала сигареты. Выходит, и о ней не забыли. Сперва потомили ожиданием, затем показали, что бывает с непокорными…

Оставалось ждать.

Входная дверь отворилась через неполный час.

– Pax vobiscum[37], дочь моя!

* * *

В храм эксперт Шапталь не заходила уже несколько лет, литургическими тонкостями никогда не интересовалась, но по долгу живописной службы умела различать святых отцов во всем великолепии их. Тот, кто перешагнул порог, невеликого роста старичок с большим наперсным крестом, был черно-фиолетовый. Сутана-дзимарра с пришитой накидкой, широкий пояс, шапочка-пилеолус поверх редковолосой седой головы, кольцо с большим, в цвет, аметистом.

– Et cum spiritu tuo, монсеньор епископ.

Встала, но голову не преклонила, прикидывая как вежливее проигнорировать предстоящее лобызание фиолетового камня. Не хотелось кривить душой. Старичок же, нащупав взглядом распятие, бодро перекрестился, взглянул с интересом.

Улыбнулся.

– Не станем предавать значение формам внешним, дочь моя. Все это суета сует. Да пребуду я для вас не более чем старцем, посетившим страждущую в узилище ее.

Девушка слегка смутилась – понял. Но и отступать не захотела.

– Я не страждущая, монсеньор епископ, я искренне возмущенная. Еще недавно мне казалось, что порядки в прекрасной Франции плохи. Здесь я чувствую себя патриоткой.

Взгляд маленьких глаз оказался неожиданно молод и остер.

– И это похвально. Скажу сразу: власть светская порой негибка и даже немилосердна. Но есть власть духовная, дочь моя. Я – скромный раб божий, однако же в силах творить добро. И это мой непременный долг. На дела юридические повлиять не имею возможности, но способен исполнить нечто иное. Говорите, дочь моя.

Она ответила сразу, не думая:

– Хочу увидеть небо.

Старик отступил на шаг, покачал головой.

– Поистине, вы даже не поняли, что сказали. Пойдемте!

– Нужна повязка, – вспомнила Мод, но епископ лишь улыбнулся.

– Да станут ею мое слово – и ваше благоразумие. Vade mecum, filia mea![38]

* * *

Коридор белый, светильники под потолком желтые, форма на охранниках черная, без погон и знаков различий. Пропускали молча, перед епископом застывали камнем. Слева и справа – двери камер. Не слишком много, на коридор дюжина. В торце – тоже дверь, из двух створок-половинок тяжелого светлого металла. Пост, двое охранников, телефон на столе. И здесь пропустили.

Створки разъехались, уходя в стену. Снова коридор? Нет, лифт.

Мод шла молча, не оглядываясь, и лишь когда старик нажал нужную кнопку, не выдержала.

– Монсеньор епископ! Почему вы прячетесь от мира – и прячете ваш мир? Вы же не марсиане!

Взгляд потускневших от времени глаз внезапно потемнел.

– Это первое, о чем я спросил, когда был допущен к духовной власти. Ответ мне не понравился, как не понравится и вам. Много веков мы были слабыми и гонимыми. Потом приобрели силу – и стали гонителями. Мера за меру, Ветхий Завет заступил Новый…

Дверь лифта открылась.

– Прошу!

Небольшой полутемный зал, обшитые гладким деревом стены, под ногами – мягкий ворс ковров, желтые лампочки под потолком. Двери, тоже деревянные, по одной на стену.

– Нам налево.

И снова коридор в неярком желтом свете. Шли недолго, шагов через двадцать открылся широкий холл. Лампы исчезли, но стало заметно светлее. Желтый цвет сменился белым.

– Смотрите, дочь моя!

Вместо одной из стен – огромное окно-иллюминатор. Черный простор в ослепительном белом огне.

Звезды.

Небо.

4

Грузовики прибыли перед рассветом, в самый сладкий сон, и стали на противоположной стороне лагеря, за палатками тыловиков, обычные армейские «Opel Blitz» с серо-зелеными тентами. Автомобили появлялись и исчезали каждый день, поэтому никто на них не взглянул. Новый день начинался привычной суетой, пробежка, гимнастика, завтрак за деревянными столами. Не удивились и легковушке, на которой приехали два офицера – герр гауптман при монокле и стеке и некто незнакомый, чином повыше, постарше годами. Оберст-лейтенант… Начальство тоже навещало регулярно, но с «ублюдками» не общалось.

Время было строиться, чтобы идти на очередную «тактику», и все предвкушали который уже по счету жаркий день, безжалостное белое солнце и спасительный тенистый полог леса. На последнем занятии незнакомый майор обучал их основам маскировки. По сравнению с марш-броском с полной выкладкой это казалось праздником. Но сегодня «тактика», значит снова бежать, изредка переходя на быстрый шаг, подхватывать теряющих силы товарищей и проклинать нелепые муляжи-деревяшки за спиной.

– Ста-а-ановись!

Перекличка, легкие нагоняи за незастегнутую пуговицу и неподтянутый ремень. Появился и пропал Столб, на этот раз не удостоивший роту даже рычанием, взводные начали поглядывать на часы, но ничего не происходило. И только тогда потихоньку начало складываться: грузовики, герр гауптман, незнакомое начальство…

– Камрады, а это за нами!

Лонжа стоял на привычном месте, четвертый с левого фланга, и смотрел вперед, на близкий и недоступный лес. Всего за несколько минут можно добежать, укрыться за деревьями, найти знакомую тропу. Но поляна давно пуста, никто не ждет, не подстерегает, чтобы свалить подсечкой на старую прошлогоднюю листву.

Well, Juliet, I will lie with thee to-night.

Let’s see for means. O mischief, thou art swift

To enter in the thoughts of desperate men![39]

Много раз представлялось невозможное: гефрайтер Евангелина Энглерт, та, что не ходит в разведку безоружной, каким-то невероятным чудом вновь пересекает его путь. Было радостно и одновременно очень горько. Пути у них – разные, с собой девушку не взять. Хотя бы потому, что его разведка во много раз опаснее и безнадежнее.

Come, cordial and not poison, go with me

To Juliet’s grave; for there must I use thee[40].

У несчастного Ромео все-таки имелся выбор. У дезертира Лонжи – нет. Свой яд он уже принял.

– Внимание! Внимание!..

Герр гауптман возник внезапно, словно соткавшись из горячего недвижного воздуха. Июньское солнце блеснуло в стеклышке монокля.

– Объявляю порядок дальнейших действий. Рота повзводно отправляется для получения сухого пайка. Все, что вам дадут, должно быть уложено в ранцы. Прикасаться к сухому пайку без особого приказа запрещено. Каждому следует набрать полную флягу воды, кроме того командиры взводов получат по две пустые канистры. Воду расходовать крайне экономно…

И только тогда по рядам прокатился легкий, едва уловимый шепот.

Поняли!

* * *

Обер-фельдфебель нашел его возле одного из грузовиков. Взвод выстроен, небогатое имущество погружено, но команды еще не было. Ждали, некоторые даже решились закурить. Когда появился Столб, никто не повернул головы. Был Столб, да весь вышел. В Трансильвании своих столбов хватает.

– Лонжа! Ко мне!..

Подошел, но обычным шагом, не строевым. И докладывать согласно уставу не стал. Приложил руку к пилотке.

– Здравствуйте!

Герр обер-фельдфебель невозмутимо кивнул, словно не ожидая иного.

– Соблюдаем тр-р-радицию? Рекр-р-рут, сданный не в свой ср-р-рок, обязан кур-р-ражиться. Не возр-р-ражаю. Пр-р-режнее начальство начинаешь ценить лишь после встр-р-речи с новым. Если, конечно, останется вр-р-ремя…

Помолчал и добавил без всякого «р-р-р»:

– Мой вам совет, Лонжа. Не убегайте, а постарайтесь попасть в другую часть. Где фронт, там бестолковщина, может получиться. И держитесь всегда в середине.

Он ответил честно – лгать отчаянно не хотелось:

– Спасибо! Только не выйдет, чтобы в середине.

Лонжа ждал, что ему возразят, но гора промолчала.

* * *

Когда грузовик, наконец, зарычал и тронулся с места, Лонжа привычно осмотрелся. С этого он и начинал – в камере, в бараке, в палатке. И вот новая сцена, очередная перемена декораций: кузов под тентом, деревянные скамьи рядами, люди плечом к плечу. Он так и не узнал о них ничего, запомнил только клички. В «кацете» и в армейской палатке разговор по душам – неимоверная редкость. Тот курил в кино, этот с шуцманом повздорил. Рядом с ним – Ганс Штимме, первый, кто его встретил в лагерном бараке, «V Интернационал». А он так ничего и не узнал о парне. И не потому, что не хотелось. Каждый шел по своему пути в одиночку, никому не доверяя, ни с кем не советуясь. И он, не Пауль и не Рихтер, точно такой же, не лучше и не хуже.

Был Ад, и Чистилище было. Что впереди?

И все-таки он сделал еще один шаг! Несмотря ни на что, вопреки всему!..

Низкий гул мотора стих, сменившись звенящей тишиной. Чистое небо, горячее солнце, белые птичьи крылья…

Меня не запрут

Подвальные своды,

Напраснейший труд –

Мне вдоволь свободы…

* * *

– Гитлера лучше не свергать, куманёк, – молвил Шут, будучи в прескверном настроении. – Считал я так и этак, а выходит одно: вреда выйдет больше. Внутренний хаос и внешняя интервенция. Бесноватый – вроде гнойника, оперативное вмешательство чревато. Противно, неудобно, но лучше перетерпеть. А если лечить, то исключительно терапевтически.

Король не удивился, его друг порой впадал в пессимизм. Не слишком часто, но регулярно.

– Боятся, что Гитлер для начала подомнет под себя Европу, а потом и весь мир. А надо не бояться, а действовать. Вторая кредитная линия – не самая глупая выдумка.

– Бесноватый подобреет? – не утерпел Король. – Заключенным в лагерях увеличат пайку?

Шут поморщился.

– Не увеличат, куманёк. Но кредит – целевой. Деньги «Шрёдер, Рокфеллер и К» шли на Вермахт и Люфтваффе, это и было опасно. Франц I, твой августейший родич, поставил условие: только конкретные гражданские объекты, причем в строительстве и реконструкции должны участвовать его фирмы. Почему, понятно, хочет побыстрее вернуть деньги. Но и Гитлер не в убытке. У него грандиозные планы, одно строительство Нового Берлина чего стоит! В смысле – сколько. А в Европе он получил все, что хотел, разве что Данциг… Так отдать ему Данциг, он все равно ничей![41] И пусть строит свою Триумфальную арку в триста метров высоты. Режим уже начинает загнивать, с каждым годом немцев все труднее поднять на большую войну. Через несколько лет Бесноватого уберут свои же, с минимальными издержками. Гнойник усохнет, и тогда можно будет снова помечтать.

– Нет, не усохнет, – возразил Король. – И Данцигом все не кончится, дурачина, не надейся. Гитлер сам по себе – Большая война. А дальше, как ты и обещал: внутренний хаос и внешняя интервенция. Мечтать нужно сейчас, мечтать – и действовать. Но тебя не уговариваю, можешь отказаться. Попробую как-нибудь сам.

Шут достал бубенчик, подбросил, поймал. Не услыхав звона, крайне удивился и повторил попытку. Тщетно!

– Не считается, – решил он, пряча бубенчик в карман, – завтра новый куплю… «Как-нибудь сам» не выйдет, наш обед, он из двух блюд. Одно не нравится: наверняка кто-то предаст, причем из своих – и в самую последнюю минуту. Законы жанра, куманёк. Предадут не меня – тебя. И, между прочим, из лучших побуждений.

Наклонился вперед и проговорил вполголоса:

– Живые герои никому не нужны, они уже свое сделали. И вообще, с героями трудно, советов не слушают. Нужна светлая память о них, она будет вдохновлять новых. Понимаешь, твое королевское высочество?

– Понимаю, – улыбнулся Король. – Но я никакой не герой. Это успокаивает.

* * *

Все случилось так быстро, что Лонжа обернулся, лишь когда закричали, отчаянно, из последних сил. Поглядел – и ничего не понял. Опушка, ровный строй старых мрачных елей – и толпа, считай, весь первый взвод. Наклонились над кем-то одним, то ли на ноги поставить хотят, то ли хуже дело.

И снова крик – гвоздем в уши, такой, что и в «кацете» не услышишь.

– Убьют парня, – негромко проговорил стоявший рядом Штимме.

Подумал и добавил:

– Но я бы тоже за ним побежал. Только бить не стал.

И лишь тогда Лонжа понял. От железнодорожной насыпи до опушки всего метров тридцать. Еловый лес – не сосновый, укроет быстро.

На маленькой станции ждали уже больше часа. Грузовики уехали, рота выстроилась возле железнодорожного полотна. Вначале разрешили курить, затем – сесть на землю. Почти идиллия, если бы не полуденное солнце. И пить разрешено только по приказу, не больше одного глотка в час. Взводные на ногах, все примечают.

Конвоя нет, нет вышек и сторожевых собак. Кто-то не выдержал.

– Убьют ведь, – вздохнул Штимме. – Ну, нельзя же так!

Беглеца догнали свои же, сперва его отделение, затем весь первый взвод. Свалив ударом с ног, распластали на сухой от жары земле. Били не все, трое-четверо, но остальные даже не пытались помешать.

Каждый умирает в одиночку…

– Рота… Повзводно, в шеренгу по одному…

Гауптман стоял тут же, возле насыпи. Смотрел, время от времени ударяя стеком по носку начищенного сапога. Вмешался не сразу, подождал минуту-другую.

– Ста-а-ановись!..

Беглеца волокли сразу пятеро, еще двое подталкивали в спину. Лонжа мельком увидел то, что осталось от человеческого лица.

– Р-равняйсь! Смирно!..

Строй окаменел, даже дыхание стихло. Герр гауптман неспешно прошелся вдоль третьего взвода, ткнул стеком в чью-то сбитую на ухо пилотку, указал на недостаточно подтянутый ремень. Второй взвод… Поравнявшись с Лонжей, офицер внимательно поглядел на него через монокль. Первый взвод… И только тогда остальные решились выдохнуть. Не им выпадет.

– Отделение, шаг вперед!

Беглец не стоял, висел, придерживаемый с двух сторон. Стек взметнулся молнией, ударив в грудь.

– Ублюдок.

Без малейшего выражения, просто констатируя факт. Затем гауптман, поманив пальцем взводного, дернул подбородком в сторону белых, словно мел, людей.

– Унтер-офицер! Напомните, когда прибудем на место. А сейчас у всей роты отобрать фляги, пусть прочувствуют.

И повернулся спиной.

– И вправду, ублюдок, всех подставил, – негромко проговорил кто-то. – Мало они его!

Лонжа понял, что конвой и в самом деле не нужен.

5

Не было слов, не было даже мыслей. Матильда Верлен смотрела на то, что бездонным темным океаном неслышно дышало за толстым глухим стеклом. Черные волны, звезды-острова… Они казались близкими, невероятно огромными и очень острыми, дотронешься – руку порежешь. Холода не ощущала, Космос был теплый и живой.

Опомнилась, лишь когда почувствовала собственное, окаменевшее от напряжения тело. Выдохнула, повела шеей, вытерла слезы – и только тогда сообразила, что не одна. Обернулась. Епископ стоял в двух шагах, спокойный и безмолвный. Худые желтоватые пальцы перебирали зерна четок.

– Извините, – Мод попыталась улыбнуться. – Я, кажется, вас сильно задержала.

Старик покачал головой и молча кивнул в сторону стены, где стояли низкие мягкие кресла. Девушка прошла к одному из них, присела – и внезапно почувствовала, как болят все мышцы, словно после долгого-долгого бега. Перед глазами все еще переливался черный океан в белом огне.

Епископ сел рядом, но не торопил. Бусины четок неслышно скользили между пальцами. Эксперт Шапталь подумала, что следует непременно поблагодарить, но не успела. Черно-лиловый заговорил первым.

– Вы все еще жалеете, что попали в Монсальват, дочь моя?

В голосе – ирония, еле слышная, самым краешком. Мод подумала – и ответила честно:

– Не жалею. Другое дело, как я сюда попала. Неуютно, когда в Рай – и под пистолетом.

По бледному, потерявшему цвет лицу тенью промелькнула улыбка.

– Отнюдь не в Рай, дочь моя. И вы это прекрасно знаете. Но Господом – или, если хотите, Судьбой – вам дарована великая милость. Вы не просто узнали – увидели, что мир Земли не один в сотворенной Вселенной. Так примиритесь! Не говорю, смиритесь, но попытайтесь принять, все как есть. И тогда вы сможете узреть не только Космос, но и вторую Землю, похожую на вашу планету, но одновременно и совсем другую. А чтобы это не выглядело насилием, поступим так. Вы побудете здесь, в Монсальвате, некое время, а потом решите сами. Работа по специальности для вас на Клеменции найдется, уж вы поверьте. Не захотите, вернетесь обратно, во Францию.

Эксперт Шапталь задумалась. Все выглядело не так и плохо, если бы…

– «Некое время». Сколько? Десять лет?

Старик развел руками.

– Власть светская имеет свои резоны. Мы не слишком опасаемся разглашения наших тайн, если некто расскажет о летающих городах, межзвездных путешествиях – или, допустим, о планете Аргентина. Много ли веры сказкам про Капитана Астероида и Черного Властелина? Порой мы сами помогаем издавать подобную чепуху. Для чего, думаю ясно. Но вы, дочь моя, узнали нечто вполне конкретное, а это уже ниточка, за которую могут потянуть. Да не станет она нам всем петлей!

Последние слова прозвучали неожиданно зловеще. Даже белое сияние за стеклом померкло и потускнело.

– Поняла, – кивнула Мод. – Но, знаете, монсеньор епископ, не стану я ничего выбирать. Я – пленница, и требую освобождения. Это, естественно, касается и моих друзей. О вашем мире я знаю мало, но не хочу иметь дел с теми, кто поддерживает Гитлера.

Ей ответили не сразу. Вначале негромко заговорили четки: «Тук! Тук! Тук!..»

– Стоит ли вам, художнику, вмешиваться в политику? – мягко улыбнулся старик. – Много ли вы понимаете в ней, дочь моя? Вновь помяну предмет не очень приятный, но веревка тоже поддерживает повешенного. Мы печемся не о Гитлере, а о спасении всей Европы…

Улыбка исчезла. Маленькие глаза смотрели холодно и строго.

– Мы дали вам возможность познакомиться с Вероникой Оршич, дабы судьба ее послужила уроком. Горьким уроком, дочь моя! Оршич вознеслась в гордыне своей туда, откуда очень больно падать. Вы решили ее спасти. Пусть так! Но верный ли способ выбрали? Точнее, не способ – человека? Не погубите ли вы подругу вашу всеконечно? Не только тело ее, но и бессмертную душу?

Девушка встала. Гори огнем вся дипломатия с этикетом в придачу!

– А у вас, мсье, тут действительно инквизиция, почище испанской. Намекаете, значит? Не старайтесь, даром яд льете!

Епископ не сдвинулся с места. Четки исчезли, пальцы сплелись замком.

– Тебе не переиграть их, дочка. Ты не за шахматной доской, а на ней – бессильной пешкой. Веронику Оршич жалко, но не изгнать беса силой Вельзевула, князя бесовского. Смотришь ты, да не видишь.

Встал, поймал взглядом взгляд.

– Если бы иной спутник твой, сквернослов с гитарой, свою бы руку девице предложил, дабы от смерти спасти, я бы первый такой брак благословил. А ты поистине не ведаешь, что творишь.

Мод хотела возразить, резко и зло.

Смолчала. Испугалась.

* * *

– А вы их не бойтесь, – посоветовал Жорж Бонис. – Это вы, мадемуазель Шапталь, от неопытности, а я со всякими полицейскими приемчиками не понаслышке знаком. Винца хотите? На наше «Кло де вужо» чем-то смахивает.

Усач устроился основательно. Кроме нескольких бутылок вина с незнакомыми этикетками, камеру украшали большой календарь с портретом белокурой красавицы в красном купальнике и маленькая иконка святого Христофора, покровителя странствующих и путешествующих. Гитара занимала пустую койку, возле нее Мод и пристроилась.

– Насчет нас не беспокойтесь, – вел далее Бонис. – Выберемся! Я тут работу уже начал, дело трудное, но решаемое.

То, что усач не тратил время зря, девушка уже убедилась. Прежде всего, ей удалось к нему попасть. Выйдя из лифта, она подошла к сидевшему у телефона охраннику, дабы попроситься обратно в камеру. Тот на странном, но все же понятном французском охотно взялся проводить, но пояснил, что согласно вновь поступившему приказу «демуазель Верлен» имеет право гулять по коридору в любое время. Двери камеры закрываться не будут, но для посещения иных гостей «боковушки» требуется особое разрешение. Мод очень хотела повидать Веронику, но вовремя вспомнила о сквернослове с гитарой.

Охранник быстро оглянулся и вполголоса заметил, что к «мастеру Бонису» зайти можно и так. Но сначала надо поставить аппаратуру на профилактику.

– А чтобы не подслушивали! – усач довольно хмыкнул. – Мы об этом с ребятами быстро договорились. Помните, что наш Арман насчет Французской революции говорил? Старый порядок, есть сеньоры, а есть вилланы. А я, мадемуазель, из вилланов виллан, чистых крестьянских кровей. Вот и сошлись помаленьку. Которые нас охраняют, они даже не полицейские, рабочие, их сюда посменно ставят, вроде как на вахту. Ну, и гитара помогла. «Вспышку» нашу, кстати, в одном из ангаров пристроили, вроде бы с ней все в порядке… Так чего там с девушкой этой, с Вероникой?

Выслушал, не перебивая, подумал – и кивнул на гитару.

– А пойдемте-ка песенки попоем!

* * *

Когда аплодисменты стихли, усач раскланялся, отхлебнул из стаканчика и объявил:

– Перерыв, ребята! Пусть пальцы немного отдохнут.

Слушатели – охрана в полном составе – понимающе закивали. Кто-то выудил из-под кресла очередную бутылку с этикеткой на неизвестном языке.

– А можно и мне гитару? – внезапно попросила Вероника.

В ее камеру вход был строго-настрого запрещен, однако старшой охраны вовремя вспомнил, что подследственной Оршич позволено посещать часовню, естественно, вместе с сопровождающим. Таковые немедленно нашлись, часовня же, совмещенная с комнатой отдыха, находилась в самом конце белого коридора. Там и устроились, предварительно заблокировав входные двери и выключив все ту же «аппаратуру». Мод подивилась такой простоте, но старшой пояснил, что система охраны новая и вечно дает сбои. Оформят очередным рапортом – и все дела.

К «подследственной Оршич» отношение здесь было особое, очень уважительное, с немалой долей сочувствия. Эксперт Шапталь вспомнила о портрете на парадной лестнице. Непростая попалась ей соседка.

Гитару вручили, Бонис поспешил освободить кресло. Синеглазая взяла инструмент, положила пальцы на деку и взглянула на слушателей.

– «Южный ветер», демуазель Оршич, – попросил кто-то. Девушка кивнула, коснулась струн…

Южный ветер

рассвет приносит.

Ждем команды –

и улетаем.

Наше танго –

под небесами.

Ты ведущий,

а я ведомый…

Мод почувствовала, как кто-то взял ее под локоть. Обернулась. Жорж Бонис приложил палец к губам и кивнул в сторону двери.

Мы станцуем

за облаками,

Ты вернешься,

а я останусь.

В небе чистом

найду себе покой.

Ах, где найти покой?

Выйдя в коридор, усач достал пачку сигарет, размял одну, прикусил зубами. Оглянулся.

– Не знаю даже, мадемуазель, говорить, или нет. Дело вы затеяли доброе – человека от смерти спасти. Но, как я понял, Арман наш первый это предложил?

Закурил, головой покачал.

– Не по нему девица. Из разного слеплены. Что понравиться могла, понимаю, но чтобы замуж, да еще без наследства остаться? Не тот мсье Кампо человек, уж извините меня. Всем хорош, только очень уж себе на уме.

Ты и я

любили небо,

Но ты с землей

не смог расстаться,

Свобода на весах,

и в наших небесах,

Останусь я одна!

– Не верите, Жорж?

– Не верю.

6

То, что никто никуда не убежит, Лонжа понял сразу, как только началась погрузка в вагоны. Те оказались очень похожи на памятный ему арестантский, с зашитыми металлом окнами и при охране. Не «эсэсы», солдаты в фельдграу, но строгие и почему-то очень злые. Рассадив всех по скамейкам, старшой начертил мелом на полу ровную линию перед тамбуром. Взглянул многозначительно и рассадил по ближайшим скамейкам подчиненных. Противоположный выход оказался намертво закрыт.

Взводный унтер-офицер остался на платформе. Попрощался вежливо, но без улыбки и счастливого пути не пожелал. Конвоиры закрыли дверь, и старшой нехотя, словно сквозь зубы, принялся разъяснять правила. Разрешалось сидеть и лежать, но не занимать проход. Разговаривать можно тихо, не петь и не курить. Вставать лишь по одному, в туалет – с сопровождающим. Вода будет, но только два раза в сутки. То, что здесь не шутят, стало ясно, как только кто-то попытался закурить. Конвоир подошел и без лишних слов ударил прикладом.

Больше часа стояли, но вот послышался резкий свисток паровоза, и вагоны неспешно тронулись. Началась новая жизнь, еще одна.

Лонжа нашел место в самой середине вагона. Получилось это случайно, и уже потом он вспомнил прощальный совет Столба. То, что предложил герр обер-фельдфебель, было не так и глупо, но не Пауль и не Рихтер уже начал понимать, что игра ведется по совершенно неизвестным правилам. В наглухо закрытом вагоне везут не солдат, им ни разу не дали в руки оружие. Если и вправду на войну, значит, «ублюдки» нужны для чего-то совершенно иного. Думал он об этом неоднократно, но ниточка-мысль всякий раз обрывалась. Грузчиков и посыльных проще найти на месте, чем вытаскивать из «кацетов». А главное, Рейх посылает в Трансильванию самых лучших, чтобы испытать в деле. Бывшие узники менее всего напоминают добровольцев. На реальной войне конвоиры за всеми не уследят.

– А знаешь, Рихтер, почему мы бежать не хотим? – внезапно спросил дезертир Митте, он же Ганс Штимме, пристроившийся под боком. – Нам самую чуть, но жить позволили. Вдохнули мы воздуха, сахаром закусили – и умирать расхотелось. Я и сам не желаю, чтобы по-глупому. Доедем до фронта, осмотримся, а там уже и помозговать можно. Согласен?

Он молча кивнул, хотя думал совсем иначе. Неведомое начальство это и само понимает и наверняка уже нарезает резьбу на анкерных болтах.

Поезд то ехал, то подолгу стоял, многие, не тратя времени даром, уснули. Время словно застыло, незаметно вздрагивая в такт рельсовым стыкам. Часов ни у кого не было, охрана на вопросы не отвечала, и в вагоне воцарился вечный поздний вечер, нестойкие сумерки на пороге ночи. Сколько уже проехали, никто не знал, и нежданная новость просочилась лишь после того, как Лонжа успел вволю выспаться, впервые за долгие недели.

– Не будил тебя, – негромко проговорил дезертир Митте. – Воду я на нас двоих получил, и еще открыть сухой паек разрешили…

Оглянулся для верности – и шевельнул губами:

– На север едем, точно! Ребята Ганновер опознали. Накрылась Трансильвания!

Лонжа не стал переспрашивать, приняв все как данность. Ничего не будет, ни фронта, ни побега. Все пошло по новому кругу, только обратным ходом. Арестантский вагон уже есть, что впереди?

Мысли-ниточки оборвались, мысли-птицы сложили крылья. Время тяжелой горой рухнуло на плечи.

* * *

– Камрады! Ребята! Да нас же в «Колумбию» везут!

Кто-то попытался вскочить, но сидевший возле выхода конвоир молча повел стволом карабина. Кузов грузовика, затянутый зеленым тентом, набит чуть ли не вдвое против нормы. Кому повезло, сумел занять место на скамье, остальные сгрудились в проходе. Успокаивало одно – старшой конвоя пообещал, что дорога будет недолгой. Так и вышло. Несмотря на шум голосов и рычание моторов, Лонжа уже отчетливо различал самолетный гул, по которому успел соскучиться.

Камера, зарешеченная амбразура под самым потолком… Небо вновь открылось.

– «Колумбия»! – выдохнул кто-то, не скрывая отчаяния. – Чтоб они все сдохли, schweinehunden!..

То, что никакой Трансильвании не будет, стало ясно, когда рано утром их высадили на задворках огромной железнодорожной станции. Потсдамский вокзал опознали сразу. Берлин! Охрана не дремала, всех построили повзводно и с малым интервалом повели через пути. За серым бетонным забором уже ждали крытые грузовики.

– По машина-а-ам!

Ехали и вправду не слишком долго – чтобы услышать рев самолетных моторов.

Лонжа, не подпуская к сердцу подступивший ужас, воззвал к белым птицам. Если снова в тюрьму, то повезли бы прямо из «кацета». «Колумбия», первый круг Ада, рядом, совсем близко, но еще ближе…

– Темпельгоф!

Проговорил вслух – и смог вздохнуть полной грудью. Все-таки не по кругу!

Летать он любил с самого детства.

* * *

– Внимание! С этого момента для всех вас начинается война. Отныне у вас есть только одно право: точно, беспрекословно и в срок выполнять приказы своего командира. Любое уклонение, промедление или саботаж будут караться согласно законам военного времени. Это расстрел на месте, если еще не поняли, ублюдки!

Впервые на памяти Лонжи серый гауптман повысил голос, сразу же ставший похожим на злой хриплый лай. Руки в черных перчатках вцепились в стек, который офицер держал перед собой, словно воздвигая невидимый, но прочный барьер.

В огромном пустом ангаре царил неожиданный для лета холод, пробиравший до самых костей. Рота слушала молча, словно одевшись камнем.

– Порядок действий таков. Сейчас вы повзводно избавитесь от всех своих вещей и одежды. Повторяю: от всех, включая кольца и нательные кресты. Взамен вам выдадут форму, снаряжение и оружие. В карманах и в вещевых ранцах могут находиться документы и письма, их не трогать, все эти бумаги должны постоянно быть при вас. Каждый получит польский карабин «м1929», он похож на наш, «Маузер Кар98к», разберетесь быстро. Патроны будут выданы позже… Пр-р-риступить!

Завертелось. Незнакомые унтер-офицеры развели взводы по разным концам ангара, пересчитали, делая какие-то пометки в записных книжках. С негромким рычанием под своды вкатились три грузовика.

– К разгрузке приступить! Быстро, быстро, быстро!..

* * *

Удивляться было некогда, но Лонжа все-таки удивился. Не тому, что именно выдали, иному. Все оказалось по размеру: брюки с короткими обмотками, шнурованные ботинки из некрашеной кожи, серо-зеленый мундир льняной ткани. Не новое, однако чистое и выглаженное. В нагрудном кармане хрустнула бумага, он расстегнул пуговицу, взглянул. Письмо. Марка со штемпелем, адрес…

– Отставить! – вмешался бдительный унтер-офицер. – Потом изучите! Шевелитесь!..

Ни погон, ни петлиц, ни кокарды на странном головном уборе с четырехугольным верхом и мягким простроченным козырьком. Но форменные пуговицы остались, как и метки на ботинках. Новый, пахнущий маслом карабин довершил дело.

– Я такое в кино видел, – сообщил Ганс Штимме, вертя головной убор в руках. – Название – язык сломать можно. Так что же это выходит? Нас в поляки записали?

Нужное слово Лонжа вспомнил: «rogatyvka». Орлы на пуговицах, буквы на конверте, почтовая марка, карабин… Что спрятано в брезентовом ранце, проверить не успел, но все сомнения исчезли. В Трансильвании воевали венгры с румынами. Польской армии делать там нечего…

– Взво-о-од! В колонну по одному!.. Еще раз проверить вещи и оружие… Бего-ом марш!..

* * *

Пилот оказался смешлив. Прошелся вдоль строя, покрутил головой, хмыкнул:

– Ну, орлы, воронья стая! Откуда только сбежали? Хуже марокканцев, ей-богу! Летать не боитесь? Имейте в виду, парашютов на вас не хватит, можете вставить себе по перу, вдруг поможет?

Посерьезнел, повернулся к стоящему сзади самолету.

– Ориентирую! Это, парни, Ju.52 по прозвищу «Тетушка Ю». Машина надежная и проверенная, эту лично обкатал в Испании. Ничего в полете не случится, только штаны не замарайте. Летим с пересадкой. Вначале – с комфортом, штатно, по дюжине голов на машину. А потом, готовьтесь, забью в салон целый взвод. Колени к подбородку, карабины между колен, язык в заднице, дышать через раз. Ничего с вами не случится, в Испании мы по сорок марокканцев перевозили. Лететь придется долго, так что не обессудьте. А сейчас можете перекурить, следующий раз – нескоро.

* * *

Лонжа лежал на мятой истоптанной траве и смотрел в небо – безоблачное, как в Испании. «Тетушку Ю» он уже видел и даже хорошо запомнил голос ее мотора. Лететь было не страшно, напротив, радостно. Земля отпускала, пусть и не на долгий срок. Отпускал и Рейх, в пределах его границ не нужна польская форма без знаков различия. Война почему-то не пугала, напротив, он впервые за много дней ощутил странное ледяное спокойствие. Ничего не изменить, нужно просто сделать то, зачем он сюда прибыл. Дней, не зачеркнутых косой линией на календаре, оставалось пугающе мало, но и это не страшило. Впереди всего один рывок, последний, на остатках дыхания. Выдержит? Выдержит!

– Ты забыл обо мне, Никодим! – послышалось за левым ухом. – У тебя свой календарь, у меня – свой. Ты мне должен танец, оркестр ждет, в зале горят огни. Не нравится танго? Давай станцуем вальс. Тебе никуда не уйти от меня, мой Никодим. Не убежать, не улететь, не спрятаться… Пора!

Он улыбнулся – вопреки всему.

– Извини! Немного опоздаю.

7

Арман Кампо не вошел – ввалился, ударившись плечом о белую гладкую стену. Поглядел растерянно, моргнул.

– Мод! Я… Она, Вероника… Помоги, а?

Девушка встала, отложив в сторону тяжелый том Священного Писания. В первый миг подумалось, что красавчика крепко отлупили, да так, что ноги не держат.

– Я… Я договорился обо всем… Бумаги… Она же при тебе «да» сказала!..

И тут Мод начала понимать. Не удивилась. В глубине души знала: так и кончится. Стало горько, и вовсе не из-за расстроенного всеконечно красавца Армана. Перетерпит как-нибудь, не сахарный. Она тоже хороша, вообразила себя за шахматной доской. Правда, до Вельзевула, сына бесовского, черноголовый явно недотягивал. Не тот калибр.

– Пойдем!

Возле входа в камеру Оршич дорогу заступил охранник. Не велено! Но потом, быстро оглянувшись по сторонам, сменил гнев на милость. Пустил – но только на минуту, при этом выразительно поглядев на часы.

– Я вас подвела, – негромко проговорила синеглазая, как только гости переступили порог. – Вы ни в чем не виноваты, дело во мне. Только не требуйте объяснений, ладно? Господин Кампо, вы очень хороший человек, но некоторые вещи нельзя делать по приказу.

– Но я не по приказу! Я… Я вас… – отчаянно воскликнул Арман, однако эксперт Шапталь вовремя схватила его за руку. Сжала до боли.

– Можно, Вероника. Например, попытаться спасти человека, пусть даже такой ценой. Судебное убийство куда более аморально, чем фиктивный брак.

Рука черноголового дернулась, и Мод вновь стиснула покрепче пальцы.

– Чем бы все ни кончилось, но скажем честно: хуже не будет.

– Будет, – очень спокойно ответила Оршич. – Я и сама поняла не сразу. Но, если даже у нас все получится, мне предстоит жить дальше…

Помолчала, вскинула голову.

– Вы ни в чем не виноваты, господин Кампо. Есть человек, которого я люблю. Однажды я предала его, сама не понимая, что делаю. А теперь предам его вновь, уже из расчета. Жить после этого… Нет, не смогу. И полюбить кого-нибудь другого – тоже. Простите! А когда вас спросят обо мне, расскажите все, как есть. Жаль, я очень мало успела. Пусть повезет другим!

Правый локоть вздернут, сжат кулак.

Rotfront!

* * *

За Мод пришли на следующий день. Не местная охрана, другие, в непривычной синей форме. Ничего не объяснив, велели поспешить. Старший достал знакомую повязку.

– Наденьте!

Мир вновь исчез за плотной черной тканью. Вначале повели коридором, миновали пост охраны. Знакомый лифт, легкое гудение мотора. Ехали недолго, но девушка поняла, что зал с окном-иллюминатором остался внизу. Снова коридор, поворот, еще поворот…

На этот раз повязку снять не просили – сами сдернули с глаз. Свет оказался неожиданно ярок, и Мод невольно зажмурилась.

– Прошу прощения за меры предосторожности, – без малейшего выражения проговорил незнакомый голос. – Причины вам известны, повторяться нет нужды.

Кабинет, полированные панели, чей-то портрет в тяжелой раме. Стол, зеленая столешница, бронзовый письменный прибор. За столом некто средних лет в мантии, похожей на ту, что надевают по праздникам университетские профессора. Золотая цепь, маленький серебряный щиток, на нем – два всадника верхом на одном коне.

– Здравствуйте, дочь моя!

А это из кресла, что в углу. Монсеньор епископ при полном черно-фиолетовом параде с четками в руках.

Девушка ответила и поглядела на того, что за столом.

– Представляться излишне, – изрекло начальство. – Называйте меня «господин министр», это приблизительно соответствует моему здешнему статусу. Садитесь, мадемуазель Шапталь!

Ближе к стенам стояли тяжелые мягкие кресла, перед столом же – обычный, не слишком новый стул явно из другого гарнитура. Намек ясен.

– Вы отказались сотрудничать со следствием, – все так же скучно, без всякого выражения, заговорил господин министр. – Более того, попытались вмешаться в наши внутренние дела, напрямую касающиеся вопросов государственной безопасности. И как прикажете с вами поступить после всего?

– Выгнать за плохое поведение, – столь же равнодушно предложила внучка своего деда. – И больше сюда не пускать.

Господин министр кивнул, словно и не ожидая ничего иного. Достал из ящика стола папку, раскрыл, бегло перелистал бумаги.

– Допустим. Отдавать под суд вас не за что, задерживать – оснований нет. Кроме одного – обеспечения секретности. Обычная процедура – интернирование на несколько лет. Но ваш случай особый.

Взял одну из бумаг, поднес ближе.

– Вас и ваших спутников просят отпустить ввиду важности вашей миссии, которую мы были вынуждены прервать. Мотивировка серьезная, и мы готовы пойти навстречу. Но – гарантии? Мы должны быть уверены, что вы не проговоритесь.

И посмотрел в глаза – холодно, чуть брезгливо.

Эксперт Шапталь споткнулась на слове «миссия». Это их поездка за картинами – или вся выставка сразу? Звучало настолько нелепо, что «отпустить» как-то проскочило мимо. Наконец, Мод сумела догнать легкий глагол, осознать, почувствовать, как похолодели кончики пальцев. «Просят отпустить». «Отпустить»…

– Господин министр! Я и мои спутники – разумные люди. О том, что с нами случилось, мы не скажем ни слова. Нам вполне достаточно приключений. По-моему, это убедительная мотивация.

Человек в черной мантии поморщился.

– Я тоже – разумный человек, мадемуазель Шапталь. Мотивация может измениться. Кроме того, наш разум силен на уловки. Вы будете честно молчать – и молча напишете подробный отчет. Или нарисуете, уверен, у вас хватит таланта…

Мод вспомнила картины в пустом доме, альбомы на столе. Неведомые планеты, незнакомые люди. Отчет Франсуа Трамбо.

– Кроме того, у вас, скажем так, обостренное чувство справедливости. А перед этим даже разум отступает. Некоторые ваши деяния…

Пальцы пробежались по зеленой столешнице, словно играя неслышную гамму.

– Почему вы решили, что свадьба с первым встречным спасет жизнь Вероники Оршич? Уверен, состав трибунала оценил бы данный поступок, как не слишком удачную уловку. Шансов подсудимой это точно бы не прибавило.

Поглядел снизу вверх, и усмехнулся, впервые за весь разговор.

– В конце концов, вы имеете право сами составить прошение для трибунала. Его вполне могут учесть, вы – человек посторонний, а значит, в какой-то мере объективный. На суде оценивают не только деяние, но и личность. А теперь представьте, в каком свете предстала бы вся эта затея со свадьбой?

И тут Мод растерялась, тоже впервые. А как же Старый порядок с рыцарями и сословиями? Красавчик Кампо обещал, он был твердо уверен!..

Тот есть говорил, что уверен…

– Наша гостья запуталась, – негромко молвил епископ, не отрывая глаз от четок. – Да не поставим мы это ей в вину!

Четки исчезли. Черно-лиловый уже не сидел, стоял. Голос окреп, раздались плечи.

Помолодел…

– На мой скромный взгляд власти светской должно проявить милосердие. Не только к мадемуазель Шапталь, наших обычаев не знающей, но и к великой грешнице Оршич, столь прикипевшей к сердцу ее… Вы сказали «мотивация», дочь моя. Станет ли мотивацией жизнь подруги вашей? Не мне предугадать приговор, но как власть духовная обещаю: Вероника Оршич не будет казнена, пока вы и спутники ваши останетесь похвально молчаливы. Вас не обманут, Оршич получит право время от времени слать вам весточки из узилища своего. Достаточно ли этого, дочь моя?

В висках тяжелым гулким колоколом знакомо ударила дедова прóклятая кровь. Сердце захлебнулось бессилием, сжались и разжались кулаки.

– Достаточно, монсеньор епископ. Мы, я и мои друзья, будем молчать. И спасибо, что просветили относительно ваших благородных обычаев!

Подождав, пока приумолкнет колокол, повернулась к тому, кто сидел за столом.

– Господин министр! Я могу узнать, кто именно попросил за нас?

Зашелестели бумаги, слегка дрогнули плечи под мантией.

– Странный вопрос, мадемуазель. Естественно, тот, кто за вас отвечает. Пьер Вандаль, ваш начальник.

Мод закрыла глаза, надеясь укрыться в спасительной темноте.

Шеф…

* * *

Пьер Вандаль блистал в узком «свете» любителей искусств, не пропускал ни одной парижской выставки, коллекционировал немецких экспрессионистов. Красив, экстравагантен, ярок – и не слишком серьезен. «Плейбой!» – отмахивались истинные знатоки, дилетант с деньгами, какие часто встречаются в Столице мира.

А еще гольф, автогонки, казино – и светские красавицы табуном. Таким ли быть зловещему господину Прюдому?

Эксперт Шапталь не спешила. Теперь она сама стала пауком, терпеливо ожидающим, пока еле заметно дрогнет сеть. Вначале ничего, пустые слухи, подробности беззаботной жизни улыбчивого плейбоя. Ривьера, Ницца, Монте-Карло…

Лихтенштейн!

Именно там родился и вырос любитель экспрессионистов. Французское гражданство получил десять лет назад, но и от прежнего не отказался. Пьер Вандаль – и Петер Ульрих, тоже Вандаль.

Мод решилась – и съездила в Вадуц.

В маленьком княжестве оказались прекрасные музеи. Более того, в столице издавался серьезный искусствоведческий журнал. Эксперт Шапталь взяла в библиотеке подшивки за последние годы. Перелистала – и грустно улыбнулась. Экспрессионисты? Петер Вандаль, выпускник Берлинского университета, искусствовед и художник, писал о Теодоре Жерико. Одна статья, вторая, третья…

Не подвели и музеи. В одном из них девушка увидела знакомую фамилию – на табличке в нижней части рамы. Отошла на шаг, слегка прищурилась, закусила губу… Рисунок, цвет, композиция. И мазок – то, что вернее всякого отпечатка пальцев.

Со свиданьицем, Шеф!

Черные крылья мельниц вонзились в самое сердце, но эксперт Шапталь даже не почувствовала боли.

Глава 9

Вайсрутения

Небо над кронами. – Нибелунг. – «Новички». – Любитель авантюр. – Семеро из одиннадцати. – Тарантелла. – «Узнай меня, солдатик!»

1

Он ступил на землю, пошатнулся и глубоко-глубоко вдохнул. Пахло старым сырым лесом и немного бензином. Вокруг – серый предрассветный сумрак, разрезанный желтым огнем прожектора. Люди-тени и тени-самолеты. Из чрева одного он только что исторгся, второй стоял в стороне, выступая из сизой мглы, третий с низким рокотом и гулом заходил на посадку.

– Не садиться! Размять ноги, приготовиться к марш-броску. Проверить оружие и снаряжение. Командиры взводов – ко мне.

Голос Лонжа узнал – все тот же серый гауптман, его вечный спутник.

«А кого прикажете набирать? Трусов, слюнтяев и задохликов? Этот, чтобы выжить, станет драться до конца».

Кажется, началось. Драться, впрочем, еще не с кем, а о том, что будет дальше, не хотелось пока даже думать. В ушах все еще стоял несмолкаемый гул моторов, мускулы занемели и никак не хотели слушаться.

– Не стоять на месте! Ходить! Можно снять ранцы и проделать дыхательные упражнения!..

Лонжа скомандовал сам себе «Полтор-р-ра!», коснулся руками влажной земли, замер на минуту, а потом принялся считать. Раз! Два! Три!.. После двадцати отжиманий слегка полегчало. Вот и пригодилась наука дезертира Столба!

– Взво-о-од, стройся!..

* * *

Первый перелет прошел почти незаметно. Мягкое кресло, иллюминатор под боком, за ним – земля в разрывах молочно-белых облаков. В салоне на много голосов спорили, куда держит путь трудолюбивая «Тетушка Ю». Общими усилиями определились: северо-запад, к западу ближе. А потом, когда за иллюминатором промелькнула серая морская гладь, все стало ясно. Восточная Пруссия, где-то возле Пиллау. Никто уже не удивлялся, привыкли. Лонжа вспомнил говорливого лейтенанта с его сказками о далекой Трансильвании и оценил простоту замысла. Венгры, румыны, русские самолеты… Даже он поверил.

Море исчезло, и машина пошла на посадку, вскоре коснувшись колесами влажного после дождя бетона. Военный аэродром, долгие ряды самолетов, сигнальная вышка, вымпел, трепещущий на ветру. Осмотреться не дали. «Бегом!» – и роту поглотил огромный пустой ангар, на этот раз очень надолго. Ворота заперли, приставили часовых.

– Отдыхать!

Время тянулось мучительно долго, за стенами слышался моторный гул, и никто даже не пытался гадать, что будет дальше. Восточная Пруссия – перекресток, лети хоть в Швецию, хоть в Латвию. Польская форма? Но зачем в Польше толпа ряженых?

Несколько раз роту строили, проводили перекличку, незнакомые офицеры сверяли какие-то списки, переговариваясь с вездесущим гауптманом. Потом время вновь останавливалось – и по новой, до следующей команды. И лишь однажды Лонжа вздрогнул – среди военных мелькнул серый цивильный плащ. В анга- ре царил полумрак, но ему показалось, что он узнал этого человека.

Карел Домучик…

После очередного построения увели первый взвод. Никто даже не успел попрощаться. «Бего-о-ом!» – и ворота захлопнулись.

Их очередь наступила через два часа, уже глухой ночью.

– Грузитесь! – усмехнулся знакомый пилот. – Заранее сочувствую, ребята! Напоминаю: колени к подбородку, оружие между колен. Пить не советую, до ближайшего сортира несколько сот километров. Ну, сельди, полезли в бочку!..

И сельди полезли в бочку. Кресел в салоне уже не было, их встретил голый холодный металл. Вначале просто садились, потом втискивались, после уже трамбовались. С резким лязгом закрылся люк…

После нескольких неудачных попыток Лонжа убедился, что дышать все-таки можно. Успокоился – и закрыл глаза. Рев моторов стих, уступив место знакомым аккордам. «Ни к чему объясненья, все закончилось к сроку…»

* * *

– Нале-во! Бегом марш!

Ранец надавил на плечи, польский карабин ударил в спину… К счастью, бежать довелось не слишком далеко – к ближайшей кромке аэродрома. Белесая мгла слегка поредела, и сквозь нее проступили неясные силуэты высоких старых деревьев. Взлетная площадка находилась посреди леса. Кроме трех «Тетушек Ю» Лонжа заметил два биплана, стоящие чуть в стороне. Возле одного на земле лежало нечто, издали похожее на длинный мешок.

– Взвод, стой! Напра-а-во! Равняйсь, смирно!..

Герр гауптман тоже изменился. Исчез стек вместе с привычной формой. Польский офицерский мундир без погон и петлиц, четырехугольная «рогативка», тяжелая кобура на ремне. Монокль остался.

– Ублюдки! Последний раз я обращаюсь к вам именно так. Взвод будет расформирован, но прежде чем я скажу, кем вы стали, взгляните сюда!

Острый белый луч фонаря скользнул по близкой опушке, высветив чью-то руку в зеленой гимнастерке. Лицо, перекошенный, открытый в неслышном крике рот, темное пятно на груди. Рядом с ним другой, лицом вниз, рядом втоптанная в землю пилотка. Еще один, еще…

– Дороги назад для вас нет. Это солдаты большевистской Красной армии, уничтоженные нашей диверсионной группой этой ночью, при захвате аэродрома…

Лонжа вспомнил длинный мешок, лежавший возле биплана.

– В случае попадания в плен всех вас ждут пытки и расстрел, будь вы трижды коммунисты. Я доходчиво объясняю?

Строй молчал, многие пытались смотреть в сторону, кое-кто сжал кулаки.

– Вижу, поняли! – офицер белозубо усмехнулся. – А теперь о том, куда вы попали.

Затянутая перчаткой рука взметнулась вверх, к серому рассветному небу.

– Это – Вайсрутения, одна из республик СССР. Живущие здесь поляки, литвины и немцы восстали против власти евреев и большевиков. Во главе движения – военный лидер Вайсрутении генерал Булак-Балахович[42], ему помогают поляки. Мы – добровольческий отряд…

Строй неслышно колыхнулся, словно от удара волны.

– Добровольческий, ублюдки! Я силой вас из «кацета» не тащил… Мы прибыли для защиты мирного немецкого населения – и будем его защищать всеми возможными методами. Два других ваших взвода тоже здесь, в Вайсрутении, и уже вступили в бой. Это все, что вам нужно знать. На всякий случай еще раз напомню: вы – не солдаты, на вас чужая форма, вы прибыли сюда без объявления войны. Единственный шанс выжить – беспрекословное подчинение командирам. А теперь, когда вы все поняли… Первое отделение – нале-е-ево!..

И снова – бегом, на этот раз к другому краю аэродрома. Там уже строился взвод – незнакомые парни в такой же форме без погон. Хмурый здоровяк с тяжелым пистолетом-пулеметом за спиной быстро осмотрел прибывших и указал на крайнего слева.

– Остаешься! Остальные – в строй. Командирам отделений распределить новичков.

Судьба вновь улыбнулась – рядом с Лонжей остался все тот же Ганс Штимме.

– Называйте меня «герр фельдфебель», – сообщил командир взвода. – Все остальное – потом. Перекурите, если охота, но имейте в виду – сейчас будет марш-бросок. Отставших пристрелю сразу.

Небо над кронами стало белым, в близком лесу несмело подали голос первые утренние птицы.

Рассвет…

* * *

– Все равно перекурю! – Ганс Штимме щелкнул зажигалкой. – Ну и гадость нам выдали!

Сигареты они получили вместе с формой, по две пачки. На красно-белом фоне – черные буквы: «Klubowe». Что написано на зажигалке, Лонжа смотреть не стал. И так понятно.

– Была рота – нет роты, – вздохнул дезертир Митте. – Вот тебе и убежали… А что вообще происходит, Рихтер? Ты хоть понимаешь? Гитлер напал на Россию?

Говорить не хотелось, но Лонжа все же ответил:

– Не Гитлер – Польша. Нас тут нет. Найдут только трупы в «рогативках». Как отреагирует Сталин, не знаю, но Бессарабии ему точно не видать. Мы с тобой защищаем не местных немцев, а нефть в Плоешти.

Это он понял, как только примерил польскую форму. Большая война ползла на восток.

– Румынам сейчас приходится кисло, и русские нацелились на Бессарабию, свою бывшую провинцию. Гитлеру от этого ни тепло, ни холодно, но за Бессарабией – нефтяной район. Сталин собрал войска возле Одессы, а тут – мы… А еще есть Польша. Если начнется война, у кого ей просить помощи?

Штимме помотал головой:

– Сумасшедший дом! Надо было чаще на политзанятия в нашей ячейке ходить. Только и помню, что мировой империализм и поджигателей войны… А про Булак-Балаховича нам рассказывали, это русский белогвардеец, «kontra».

Привстал, поглядел по сторонам.

– Рвануть бы отсюда! К русским и в самом деле идти не стоит, расстреляют, причем за дело. Но лес большой… Что скажешь, Рихтер?

Лонжа думал недолго.

– Сначала – оружие. С пустой винтовкой не навоюешь… Лес, конечно, большой, но за ним – Польша. Как думаешь, нам там будут рады?

Тот, кто курил в кинозале, только вздохнул в ответ.

– Ста-а-ановись! Взвод, приготовиться к марш-броску!

Деревья беззвучно шагнули навстречу…

2

Городишко наш – стар он и мал,

Тут меня знает и стар, и мал.

Бешусь я или же тих и нем,

Я все равно слыву невесть кем.

Зла не чинил никому, ни в коем,

Просто быть хотел я самим собою…

Жорж Бонис перебирал струны гитары, Мод сжимала в руке кружку с недопитым вином, красавчик Кампо устроился прямо на брезенте, брошенном на редкую сухую траву. Вокруг плескалась ночь, рядом темнел проселок, а в нескольких километрах – Солнечное шоссе, дорога на Париж.

Свободны. Не верилось.

Но люди обычно не любят таких,

Кто хоть чуть-чуть не похож на них –

Ругали все наперебой,

Кроме немых, само собой.

В праздник я не шел ликовать,

А оставался спокойно спать.

Марши, музыка в окне –

Все это было ну не по мне.

Но люд честной не любит тех,

Кто чем-то не похож на всех –

В меня всяк тычет палец свой,

Кроме калек, само собой.

Дорога назад, на подзабытую Землю, показалась эксперту Шапталь необычно долгой, хотя все было, как и в прошлый раз, только наоборот. Пластинку прокрутили в обратную сторону: лифт, голоса в коридоре, гулкий звук схлопывающихся металлических створок, долгое-долгое ожидание, вежливый командир «шлюпки», скребущее чувство страха, когда тело внезапно потеряло вес, дрожь металлического корпуса. Наконец, тишина – и запах свежей земли.

Что будет дальше – легко уяснить,

Не нужно пророком для этого быть,

Вот только покрепче отыщут пеньку,

И буду болтаться я на суку.

Их высадили в сорока километрах южнее Парижа. Намек ясен: колесить по прекрасной Франции более не рекомендовалось. Никакого слова не требовали, подписку о неразглашении под нос не совали, но Мод прекрасно понимала, что и как. Ее спутники тоже. С той минуты, когда с них сняли повязки, о случившемся не было сказано ни слова. Разожгли костерок из сухого придорожного хлама, Бонис сбегал в кемпер, принес бутылку знакомого «Кло де вужо» с оборванной этикеткой и кружки.

Я им не попутчик, и злятся пуще,

Что иду дорогой, не в Рим ведущей.

Все поглазеть придут толпой,

Кроме слепых, само собой.

Так и сидели, глядя, как гаснет огонь. Мод понимала, что от нее, неудачливого командора, ждут каких-то речей, но никак не решалась заговорить. И о чем? О деньгах, которые теперь могут не выплатить? О полиции, весьма вероятно уже поднятой на ноги? О картинах? Кому они нужны, эти холсты, испачканные маслом?

Жорж Бонис, отставив гитару, провел ладонью по густым усам.

– Да не расстраивайтесь вы так, мадемуазель!

Угли умирающего костра внезапно вспыхнули, плеснув ярким веселым огнем.

* * *

– Давайте-ка я для ясности сосчитаю, нагляднее будет. Увидели такое, что и во сне не приснится. Не знаю, как вам, а мне понравилось. Это, стало быть, раз. Второе… Вырвались! Я, пока в камере скучал, о многом служивых расспросить успел. Для нас, для тех, которые с Земли, эти камеры. Но движение одностороннее – сначала в предвариловку, бумаги оформить, а потом к ним на планету. А мы правила нарушили. Ха! Я дюжину бутылок этого пойла захватил на память. Вроде компенсации, чтобы, значит, не зря время потратили. Сосчитали? Это, стало быть, три. А картины… Так успеем еще, а если нет – сами нарисуем. Я хоть сейчас таракана изображу – с усами, как у меня самого.

Эксперт Шапталь заставила себя улыбнуться. Дожила! Утешают, словно ребенка. Допила вино, не чувствуя вкуса, поставила кружку на землю.

– Вы – молодцы, парни. С работы нас вероятнее всего выгонят – и еще по шее дадут, но деньги вы получите, обещаю. А по поводу раз, два, три… Прибавьте сразу четыре и пять, Жорж. Мы не дали убить хорошего человека. Хотелось сделать больше, но силы слишком не равны. А еще мы поняли, что в этом мире – много миров. Ради такого и головой рискнуть можно.

Она поглядела на сидящего рядом Кампо, но красавчик, обычно говорливый, молчал, глядя куда-то в сторону.

– А насчет мадемуазель Оршич я тоже кой-чего узнал. Но такое, что и не верится даже.

Усач оглянулся по сторонам и заговорил вполголоса:

– У них она – героиня, про нее в каждом учебнике написано. К звездам летала! Не на Марс, не на Юпитер – к звездам. Полвека ее, Вероники Оршич, не было, а вернулась такая же молодая. Только дома не сиделось, решила с Гитлером воевать…

Арман Кампо встал и, не говоря ни слова, ушел в кемпер. Негромко хлопнула дверь. Бонис поглядел ему вслед.

– Вот ведь, голубая кровь! Оно и к лучшему, не хотелось при нем…

Усмехнулся, подбросил в костер последнюю ветку.

– Помните, говорил я вам, мадемуазель, что я работу начал? Многое не успел, но с парнями договорился. Если что, весточку переслать будет можно – и ответ получить. Как именно, не спрашивайте, не мой секрет. И еще… У Вероники Оршич друзья есть, и немало. Может, и придумают чего. Не любят там всяких рыцарей. На этой Клеменции классовая борьба почище нашей.

– Придумают, – повторила девушка. – Неплохо бы и нам что-нибудь придумать.

Перед тем, как лечь спать, эксперт Шапталь достала из сумочки невесомую розу резной слоновой кости. Отошла подальше – и выбросила в ночь.

* * *

…По Рю Скриб, привычным размеренным шагом, не оглядываясь, не глядя по сторонам. Тяжелые, не по сезону, ботинки, пиджак и юбка только что из-под утюга. Тяжелый узел на затылке тщательно уложен, поверх родимого пятна – пудра толстым слоем, помада Lancоme, розовое масло, в сумочке только что купленная пачка «Gitanes Mais» с силуэтом цыганки. Эксперт Шапталь прекрасно чувствовала время – и очень этим гордилась. До стеклянных дверей «Гранд-отеля» три минуты неторопливого хода, еще пару минут, чтобы пересечь холл, потом на второй этаж, еще две с половиной… Черные крылья мельниц рассекали небо-циферблат, Время двигалось по кругу, по хрустальному витку, возвращаясь к своим истокам. Бар на втором этаже, столик у стены наверняка свободен, до встречи с шефом почти два часа, можно никуда не спешить, собираясь с силами перед неизбежным. Матильда Верлен с детства не любила проигрывать, но раз уж довелось, следовало заранее привыкнуть. Поединок с неуловимым Прюдомом, ее профессором Мориарти, и отношения с работодателем Пьером Вандалем (визитная карточка – вместо платка) существовали в разных, не пересекающихся мирах. В одном нашла преступника, подвела хорошего человека – в другом…

Негромко, в такт шагам, стучала кровь в висках, на душе было горько, а главное – ничего уже не изменить. Много раз эксперт Шапталь представляла себе грядущий разговор с неуловимым пауком, притаившимся в центре идеально ровного круга. Но теперь подделки и похищения казались мелочью по сравнению с тем, что открылось в черной бездне, освещенной острым блеском граненых алмазов-звезд. Пьер Вандаль существовал и там, в только что открывшемся ей мире. Пространство беззвучно отступило назад, освобождая поле для поединка. Еще почти два часа, можно никуда не спешить.

«Гранд-отель», гигантская игрушка-«фукурума», жил своей обычной жизнью. Холл, вечный людской водоворот, мраморные ступени лестницы, открытая дверь бара, привычная полутьма. Столик у стены, оба места пустуют.

– Коньяк, пожалуйста.

И только отхлебнув первый глоток, Мод сообразила: что-то не так. Чужой взгляд, пристальный и очень внимательный, почувствовала, еще садясь за столик, но не обратила внимания, о своем думая. Теперь взгляд оброс плотью. Высокий, белокурый, в светлом приталенном костюме, молод – и очень опасен.

– Добрый день, фройляйн Шапталь! Вы говорите по-немецки?

Ликом – нибелунг с киноэкрана, голубые глаза, яркие, резко прочерченные губы. Левая рука – на ленте-повязке, из-под манжеты выглядывает бинт. Повоевал, нибелунг!..

– Добрый день. Могу и по-немецки. Садитесь!

Присел, поглядел прямо в глаза, еле заметно улыбнулся.

– Называйте меня Зигфрид.

Она ничуть не удивилась.

…Перекресток, зеленое поле, немецкое авто у обочины – и три силуэта посреди грунтовой дороги. Красавчик Арман без шляпы, в сером костюме, двое в легких плащах, тоже серых, широкополые шляпы, у того, что ближе, у Зигфрида, руки в карманах.

Секундант.

* * *

– Фройляйн Шапталь, мы с вами знакомы заочно. Пистолет малого калибра, вероятно испанский. Спасибо, что не взяли что-нибудь потяжелее. Остался бы без руки!

Девушка пожала плечами.

– Вторая у вас еще есть. Пришли продолжить?

Зигфрид-нибелунг стер улыбку с лица.

– Ни в коем случае. Я здесь, чтобы извиниться. Арминий не имел право втягивать вас в нашу…

– Вендетту, – охотно подсказала Мод. – Или дуэль. На войну все это как-то не тянет.

Сама же сделала очередную зарубку в памяти. Арминий… Редкое у красавчика имя. Нет чтобы просто «Герман»!

– Дуэль? – светлые брови взлетели вверх. – Увы, фройляйн, время турниров прошло. Скорее, вендетта. Две семьи, близкие родственники – и одно наследство на двоих. Пополам, увы, не делится. Самое смешное – или трагическое, даже не знаю, в том, что практического значения эта… затея не имеет. Но – дело принципа, чести, если хотите.

Девушка понимающе кивнула. Пистолет-пулемет BMP-32, Gaumenspalte – «Волчья пасть», темные зубы-клинки, белая сталь. И острые осколки стекла в волосах.

Оборотни!

– Очень надеюсь, фройляйн, что наш с вами… конфликт исчерпан. Я не воюю с девушками. Арминий – известный хитрец, но пусть отвечает за себя сам. Право и обычай на моей стороне, и у меня хватит сил, чтобы остановить самозванца.

Эксперт Шапталь мысленно одела нибелунга в золоченую раму. Хорош! Еще бы доспех – и меч в правую руку. А на левую – ту, что на повязке – красное, еле заметное пятнышко.

– Знаете, Зигфрид, имя вам подходит.

Белокурый неожиданно смутился.

– Что вы говорите, фройляйн! Мы же не на сцене!.. Это все отец, он большой поклонник Вагнера. Из-за этого господина наша семья и перессорилась. Мой дальний родственник чуть не разорил страну, потакая прихотям маэстро. Вы бы видели роспись бюджета, один театр в Байроте стоил, как целый город! Хорошо еще, прадед вовремя вмешался! Но отцу Вагнер очень нравится… Ничего, имен у меня целых пять, в нужный час выберу более достойное. Только не Людвиг, от него одни неприятности.

– Я с вами солидарна, – улыбнулась Мод. – Не выношу Вагнера!

3

Перекличка – вполголоса, головы не подняв. Шапка-«рогативка» под затылком, синее летнее небо – перед глазами.

– Дезертир Бомба… Дезертир Затвор… Дезертир Пфальц… Дезертир Митте…

Команда – «спать». Гауптман соизволил пояснить: отныне будет именно так, день вместо ночи. Но – не спалось. Команду тем не менее выполнили, постелили шинели, тоже польские и тоже без погон, посреди широкой поляны. Свои к своим, три «дезертирских» отделения.

– Дезертир Калибр… Дезертир Нюрнберг… Дезертир Потсдам…

Остальные не мешали, лишь двое парней с карабинами пристроились поодаль, на самой лесной опушке. Эти точно спать не будут.

– Дезертир Лонжа…

Счет не сходился. Из чрева «Тетушки Ю» их вышло тридцать два, неполный «дезертирский» взвод. На поляне – только тридцать. Минус два – тот, кто остался с гауптманом на аэродроме, и еще один, из нынешнего третьего взвода.

До поляны не добежали – доползли на остатке сил. Марш-броски на полигоне казались теперь сказкой, воскресным отдыхом. Троих вели под руки, одного едва сумели поднять. Взвод Лонжи, первый по номеру, первым и пришел. Отдышались, дождались команды и упали. Где-то через час появился и второй, еле живой от усталости. Этим пришлось побегать больше, полчаса лежали, уткнувшись носом в траву, а потом наверстывали, не жалея ног.

Третий взвод пришел последним. Неполный – двое со свежими повязками, минус один «дезертир».

Над лежащими – громкий отрывистый шепот.

– Возле дороги… Залегли… Наших, «дезертиров», – в лес, подальше. Уложили и караульного приставили… Целый час – ничего, а потом моторы загудели. И стрельба. Две гранаты кинули. Когда наших подняли, одного не досчитались, когда увели, и не заметили. Не убежал, точно, эти даже не удивились…

К «этим» уже успели присмотреться. Обычные парни, крепкие, с щетиной на подбородках. В разговор не вступают, спросишь – отвечают без всякой охоты. Одно ясно – свои, немцы, хоть и в польской форме.

Минус два… И спросить не у кого, разве что у герра гауптмана.

«Ты еще меня возненавидишь, парень. И будет за что.»

– Ребята! Камрады! Зачем мы здесь, как думаете?

Есть вопрос – нет ответа. Лишним их не нагружали, только и довелось, что один ящик по очереди волочь. Патроны не выдали, лопаты и те в руки не дали…

– Разговоры отставить! Спать! Командирам взводов проследить, чтобы в дальнейшем не собирались вместе. Нечего!..

Герр гауптман… Монокль в левом глазу, пистолет-пулемет на ремне. Бдит!

Куда же без него?

* * *

Лонжа смотрел в горячее летнее небо, пытаясь собрать разлетевшуюся стаю белых птиц-мыслей. Думалось плохо. Их, бывших заключенных Губертсгофа, вставили спицами в колесо. И – завертелось каруселью. Не вырваться, даже головы не поднять…

Лес рядом, густая сырая пуща. Но уйти не дадут, стерегут крепко. Ночью? Но здесь она вместо дня, следить станут вдвое зорче. Но даже если повезет скрыться, утонуть в зеленой шелестящей кронами пучине… Куда? Без документов, денег, патронов, компаса? В вещевом мешке – три банки мясных консервов с содранными этикетками. Все…

Он уйдет – а остальные? Обещание герра обер-фельдфебеля никто не отменял.

Колесо бесшумно вращалось перед глазами, спицы сливались в сияющий летним солнцем круг. Не проскочить…

Он уже спал, но не знал об этом. Поляна и близкий лес оставались с ним, только исчезла стража, и Лонжа начал неспешно строить очередной, уже сотый по счету, план побега. Главное – оружие, без него шансов нет. Хотя бы горсть патронов…

Потом поверх всего легла карта, обычная с точками-городами и узкими линиями дорог. Лонжа понял, что уже опаздывает. Даже если сесть в поезд, прямо сейчас, встав с травы, он успеет впритык, в последнюю минуту.

Самолет?

Он увидел себя за штурвалом. Машина была старой, «Boeing 95», почтовая лошадка. Ферма из дюралевых труб, деревянный набор крыльев. На этом биплане он учился летать. Потом пересел на «Boeing N2B», тот был поновее, настоящий учебно-тренировочный, двигатель звездообразный поршневой, скорость – полторы сотни километров в час…

Небо рядом, совсем близко. Он бы успел, непременно успел. Только бы оторваться от земли…

* * *

Бой начался на закате, когда синева над кронами уже начала темнеть. Шли уже около часа, не слишком быстро, сберегая силы. Два взвода остались на поляне, первый подняли и повели по еле заметной лесной тропе. Вскоре вышли на просеку и двинулись точно на запад – закатное солнце было впереди.

Перед выходом здоровяк-фельдфебель выстроил «дезертирское» отделение и предупредил: они – «новички». Именно так к ним будут обращаться, поэтому слушать внимательно и повиноваться беспрекословно. Никто не возразил – привыкли. Заключенные, ублюдки, дезертиры. Судьба с легкостью меняла имена, оставаясь сама собой.

– Новички! Отделение, стой!..

Фельдфебель бегло осмотрел неровный строй и кивнул тому, кто стоял в центре. «Дезертир Бомба» – вспомнил Лонжа.

– Ты – со мной! Остальные – десять шагов назад. Сидеть тихо, не разговаривать, места не покидать!

Исчез, его сменили трое молчаливых небритых парней. Один махнул рукой в сторону близкого леса. Шевелись, мол!

Ушли недалеко, на десять шагов. Еще не лес, подлесок, густой кустарник, невысокие молодые деревья. Дальше – малинник стеной, не пройти. Сели на траву, небритые разошлись по сторонам, тоже присели, положив карабины на колени. Один достал сигареты, поглядел на сбившихся в кучу новичков. Те поняли, кое-кто поспешил последовать примеру.

– Одного опять забрали! – Ганс Штимме, по привычке устроившись рядом, пододвинулся к самому уху. – Знаешь, Пауль, думаю, мы его уже не увидим.

Лонжа промолчал, хотя и сам это понял.

– Но почему? – не отставал дезертир Митте. – Они что, нашими в бою прикрываются?

Вместо ответа он расстегнул нагрудный карман и показал письмо. Адрес, хоть и на польском, но понятен: из Варшавы во Львов. Дата на печати месячной давности.

– У каждого из нас такое. А еще форма, сигареты, оружие. Если найдут, что подумают?

– Ах ты!..

Сидевший неподалеку небритый взглянул выразительно. Штимме прикрыл рукой рот, а затем не прошептал, прошелестел:

– Так они… Они трупы с собой таскают? Ходячие?

И тут ударили первые выстрелы, веером, гулкой резкой дробью. Вначале карабины, затем подал голос пулемет. Снова карабины… Кто-то привстал, но был тут же усажен обратно.

Граната… Легкий ветер прошелестел в густой вязи кустарника.

И снова – пулемет.

* * *

Просека выходила на лесную дорогу, такую же просеку, но вдвое шире. На перекрестке низким желтым огнем горел броневик, черный чад поднимался к темнеющему небу. Рядом два трупа в форме, чуть дальше еще один, тоже в форме, но командирской. А дальше трупы лежали прямо на дороге, не меньше десятка. Трое погибли в кювете, возле разбитого взрывом гранаты пулемета.

Темнота уже накрыла лес, и убитые на дороге казались одного цвета – серого. Черной была кровь.

Небритые деловито обшаривали мертвецов. Принесли и положили на землю пробитую пулей командирскую сумку.

– Вашего убили, – сообщил фельдфебель, кивая в сторону дальнего кювета. – Попрощайтесь, если хотите. Хоронить не будем, некогда.

Подошли, постояли несколько долгих тяжелых секунд. Дезертир Бомба лежал лицом в придорожную пыль. Карабин и вещевой ранец рядом, словно напоказ.

– Взво-од, стройся!

– А если прямо сейчас, в разные стороны? – выдохнул кто-то. Ему не ответили.

– Внимание! Приготовиться к марш-броску. Командирам отделений проверить наличие личного состава, оружие и снаряжение. Новички! Вам – приготовить и предъявить имеющиеся при вас бумаги, письма и документы…

Лонжа расстегнул нагрудный карман польского мундира. Наверняка у того, кто лежит возле кювета, все бумаги на месте. Польский язык, польские печати…

Никаких тайн уже не осталось. Два года назад умер маршал Пилсудский, твердой рукой правивший Польской республикой. Его преемники, люди калибром много меньше, приняли трудное наследство. На западе Гитлер, на востоке Сталин. И немцы, и русские на словах обещали соблюдать все подписанные соглашения, но Рейх уже фактически наложил лапу на «нейтральный» Данциг, а Советский Союз не мог забыть поражение 1920 года. Единственной надеждой оставалась союзная Франция, но Париж менее всего хотел воевать, тем более ради живущих на краю Европы «панов зацных».

За последний год отношения с СССР обострились до предела. По всему Союзу арестовывали поляков: НКВД разоблачил очередной «националистический военный заговор». А Польша, почти не таясь, подкармливала мечтающих о реванше и мести эмигрантов.

Бои в Вайсрутении – Советской Белоруссии – начались в самый разгар многолетней вражды.

– Взво-од! Слушай мою команду! В колонну по одному!.. Бего-о-ом, марш!..

4

Ключи в сумочке молчали, прóклятая дедова кровь спала, черные крылья мельниц замерли, прервав свой вечный ход под небом-циферблатом. Перед нею – самая обычная дверь, белая с бронзовым номером посередине и фигурной ручкой. Крыло «люкс», сердце игрушки-«фукурумы». Ничего сложного, надо лишь постучать, дождаться ответа, войти – и получить по полной. С тем, что рассчитают, Мод уже смирилась, но оставалась проза – деньги для ее спутников. Потому и пришла, переломив себя, иначе бы просто позвонила по телефону.

…Пудреница, зеркальце, помада. Несколько решительных мазков поверх красного пятна. Губы… Узел волос на затылке…

Покрытое гладкой белой краской дерево не отозвалось на первый стук. Девушка закусила губу и ударила костяшками пальцев, что есть силы, до боли в локте.

– Заходите, мадемуазель!

Светлый пиджак, верхняя пуговица рубашки расстегнута, в нагрудном кармане – две визитные карточки, темные волосы так и просят гребешка… Мсье Стиль, куратор-работодатель, профессор Мориарти с двумя паспортами, знаток и ценитель романтика Теодора Жерико.

– Здравствуйте, шеф!

Не слишком юная швабра в темном пиджаке и светло-серой юбке перешагнула порог номера «люкс», не чувствуя почти ничего. Речь отрепетировала заранее, очень короткую, чтобы не сбиться.

Два шага вперед, к письменному столу, взгляд – мимо его плеча, прямо в приоткрытое окно.

– Все документы по нашей поездке пришлю вечером, шеф. Большая просьба: заплатите моим помощникам, мсье Бонису и мсье Кампо. Эти люди рисковали жизнью. Понимаю, что из-за моей ошибки, но сами они ни в чем не виноваты…

Темные глаза взглянули странно, еле заметно дрогнули складки у губ.

– Это все?

– Нет! – выдохнула эксперт Шапталь. – Вы говорили о доверии, шеф, о том, что выставка нужна Франции. Там, на Клеменции, поддерживают Гитлера. Я думала, что вы просто воруете и подделываете картины, а оказывается это действительно политика! Я буду молчать, и вы наверняка знаете почему. Считайте, что вы победили. И… Я не хочу вас больше видеть, шеф!

В висках гулко стучала кровь, пальцы подернулись льдом, лишь губы продолжали жить своей жизнью.

– И я вас больше не люблю!

Острые крылья мельниц дрогнули, осыпаясь осенней листвой. Небо-циферблат померкло, ключи в сумочке умерли, став обычным холодным металлом.

Не слишком молодой мужчина в расстегнутом пиджаке стер с лица улыбку, самую удачную из его коллекции, «домашнюю», искреннюю, поглядел прямо в глаза.

– Даже так… Боюсь, вы сейчас ничего не услышите, мадемуазель Шапталь. В такие минуты человек слушает лишь самого себя. У меня нет даже шанса. Жаль…

Сгорбился, сразу став ниже ростом, отвернулся.

– Я вам ничего, абсолютно ничего не смогу толком объяснить. Не имею права! Кстати, именно из-за вас сорвалось мое самое удачное ограбление. Помните выставку в Лувре? Я уже прицелился, почти все продумал, оставалась лишь пара штрихов. И тут – вы! То, что это не случайность, почувствовал сразу, навел справки. Вы, оказывается, очень хороший детектив, мадемуазель. И я понял, что лучше остановиться… Присядьте, пожалуйста, у вас такой вид, будто вы у расстрельной стенки.

Мод понимала, что правильнее просто повернуться и уйти, но внезапно для себя послушалась. Шеф присел рядом. Достав пачку сигарет, покрутил в руках, отложил в сторону.

– Авантюры я любил с детства. Лихтенштейн – страна маленькая, такому, как я, там душно. Вы уже, вероятно, поняли, что действовал я не ради денег, хотелось кое-что доказать самому себе – и слегка удивить приличное общество. Но сейчас – совсем другой случай. И я, и вы – часть одной очень сложной операции, которая затевается именно ради Гитлера. Но вовсе не для того, чтобы ему помочь. Это все, на что я могу намекнуть… В конце концов, мне проще было оставить всех вас в Монсальвате, и сейчас не пришлось бы объясняться с девушкой, которая сама не понимает, чего хочет… Это хоть вы услышали?

Мод пожала плечами:

– Услышала. Но, знаете, это не убеждает. Вероятно, вы просто опасались скандала перед открытием выставки. Нас бы непременно стали искать, и мало ли что могло всплыть? Но я вам очень благодарна, шеф, не за себя – за другого человека. Вы его… ее спасать даже не думали, но спасли. Поэтому я никому ничего не скажу, все свои записи относительно вас уничтожу и постараюсь забыть… А намекать не надо, в таких делах никогда не говорят правду. Давайте поставим точку, шеф. Я уволена?

– Нет, вы не уволены.

* * *

Эксперт Шапталь опустила пустую рюмку на стол, но звука не последовало. После второй попытки раздался не слишком громкий стук.

– Услышала, – с удовлетворением констатировала она, обращаясь к заступившему мир сизому туману. – Что с того?

Какой была рюмка по счету, она не помнила. Бутылка точно – второй. Марсельский коньяк, не слишком дорогой и в меру противный. Как раз под настроение.

Когда заказала сразу две бутылки, бармен за стойкой взглянул странно, почти как ее шеф, Петер Ульрих Вандаль. Смолчал. «Гранд-отель», игрушка-«фукурума» вместил в себя множество миров-судеб. Места хватит на еще одну.

– Значит, работаем, мадемуазель? – поинтересовался туман голосом Жоржа Бониса. – Машина в порядке, можем хоть завтра выезжать.

– Придется, – вздохнула она. – Иначе не заплатят ни сантима. Южная часть маршрута, от Лиона и дальше, надо найти хотя бы полсотни полотен. Уклоняться никуда не будем, а то попадем куда-нибудь на Венеру… Жорж, как вы думаете, на этой Клеменции можно устроить революцию? У нас же во Франции получилось…

– И что из этого вышло? – возразил туман голосом Армана Кампо. – Без Французской революции не было бы ни Сталина, ни Гитлера. Для тех, кто живет на Клеменции – мы опасные выродки, поэтому с нами и не желают знаться… Вы напрасно мне не верите, Мод. Бастилию я бы не взял, но Веронику обязательно выручил. Потому они и давили, и на нее, и на вас…

Мод придвинула бутылку поближе.

– Понимаю. Вы – часть одной очень сложной операции. Очень-очень сложной… Разберитесь сначала с наследством, Арминий! Кстати, почему вы не Герман? Чтобы с Герингом не путали?

– Отчасти, да, – негромко ответил туман. – С наследством я уже почти разобрался, поэтому и поеду с вами на юг. Постараюсь, чтобы моя…моя дуэль вас не коснулась. Мод, может не стоит больше пить? Не поможет, по себе знаю.

Мод всмотрелась в сизый сумрак.

– Ничего-то вы не знаете, Арминий. Поможет! Я свалюсь здесь, прямо за столиком и не смогу дотянуться до маленького круглого флакончика. Он вообще-то фаянсовый, но иногда становится хрустальным. А я не хочу! Ясно?

В сизой глубине о чем-то спорили, но девушке было уже все равно. Бутылка оказалась почти пуста, однако все-таки сжалилась и плеснула на дно рюмки. Мод поняла, что сейчас сползет со стула, уцепилась за мокрое липкое стекло… Не упала. Чьи-то руки, подхватив и крепко взяв за плечи, усадили обратно в кресло.

– Так и думал, что найду вас здесь, мадемуазель Шапталь. Не смутит, если я оттащу вас в свой номер? Там есть отдельная комната, уложу вас на диване.

– Можно просто на коврик, герр Вандаль, – вздохнула она. – И вообще, если я призналась вам в любви, это не значит, что вы мне чем-то обязаны. Всю жизнь стараюсь никому не навязываться…

Пол ушел из-под ног, но Мод это даже не заметила. Вцепилась в чужую руку, попыталась привстать.

– Мне с вами не повезло, шеф. Я искала преступника, а нашла… Нашла вас. Но вы не виноваты. Не обращайте внимания и спокойно занимайтесь своей очень-очень важной операцией… Одного не пойму, почему вам нравится именно Жерико? У него во всех работах форма не соответствует содержанию. Может быть, из-за этого?

* * *

Хрусталь исчез, став тяжелым холодным гранитом. Дворец вырос, ощетинился острыми зубьями надвратных башен, темные окна мертво смотрели в ночь. Но музыка продолжала играть. Знакомое танго, невыразимо прекрасное, каким и положено быть последнему в жизни танцу.

Ни к чему объясненья,

Все закончилось к сроку,

Он богат и прекрасен,

А я – никто.

Матильда Верлен переступила порог огромного, наполненного черной пустотой зала и протянула руку. Тот, кто ждал во тьме, подхватил и повел, сначала медленно, потом резко ускоряя темп. Шаг вперед, в сторону, в бок…

– Мне уже все равно, – шепнула девушка темноте. – Не стала художником, и сыщика из меня не вышло. Даже стихи писать не умею, как мой дед. Лучше бы мне с Вероникой обменяться. Она хоть знает, за что придется умирать.

– Так узнай, – ответила темнота. – И тогда тебе будет не все равно.

Лишь одно воскресенье,

О другом не прошу я,

День любви и улыбок,

Мой лучший день…

5

К следующей ночи в их отделении остались только семеро из одиннадцати. Один исчез еще на аэродроме, второго, дезертира Бомбу, потеряли в бою у перекрестка. Еще одного фельдфебель забрал с собой днем – поднял и увел, не сказав ни слова. Вначале не поняли сквозь сон, а потом поздно было спрашивать. С вечерней зарей построили, провели переклички, проверили бумаги в карманах и рюкзаках.

Где остальная рота, никто не знал. Взвод тоже стал меньше, на перекличке не досчитались троих. И снова ни вопросов, ни минуты молчания, ни «пал смертью храбрых…».

– Бего-о-ом!..

На этот раз не по просеке, а прямо через густой, поросший колючим малинником лес. Где-то за кронами светила Луна, но внизу царила глухая тьма. Поэтому бежали не спеша, то и дело переходя на шаг. Новички в середине, между двумя «настоящими» взводами. Минут через сорок сделали короткий привал, упав на сырую холодную траву, затем снова «Бего-о-ом!», теперь по узкой, еле различимой тропинке.

А еще через полчаса Лонжа увидел, как бежавший перед ним (дезертир Штурм) на миг остановился, чуть не сбив его с ног, и, резко повернувшись, бросился влево, в самую чащу. И тут же сзади негромко крикнул один из небритых. Там тоже пусто – дезертир Затвор исчез, кинувшись направо, прямо сквозь колючие кусты.

– Стой! Садись!.. На землю, на землю!..

В лицо ткнулся ствол карабина. Небритые действовали быстро и четко, десяток окружил новичков, остальные, не сговариваясь, кинулись в разные стороны, вдогон.

– Не предупредили, – шевельнул губами дезертир Митте. – Сразу видно, «черные»! Теперь нас всех…

Лонжа посмотрел наверх, на еле различимый за густой листвой лунный диск. Если что, все равно лучше тут, чем в расстрельном подвале или на лагерном плацу. Жаль, что карабин пуст…

Первым привели дезертира Штурма. Волокли двое, еще один подталкивал в спину.

– Становись!

Беглеца поставили на колени, фельдфебель расстегнул кобуру, достал пистолет. Затем взглянул на неровный строй «новичков».

– Бежать не имеет смысла, ребята. Вас не учили. И уже не научат.

Выстрел… Тело завалилось на бок, дернулось. Затихло…

Еще через десять минут четверо приволокли Затвора, уже мертвого. Бросили у тропинки, пнув для верности тяжелым ботинком. Выстрелов не было, управились тихо. Значит, учили не зря.

– Напра-а-аво! Командирам отделений проверить оружие и снаряжение.

– У меня есть патрон, – шепнул Ганс Штимме. – На аэродроме поднял. Винтовочный, но к карабину не подходит.

– Бего-о-ом!

Минус двое. Семеро побежали дальше.

* * *

Ближе к полуночи перешли на шаг, а там и вовсе остановились – на этот раз в неглубоком, заросшем высокой травой овраге. Сразу же стало холодно, и кое-кто поспешил достать шинели из скаток.

– Можно курить, – разрешил фельдфебель. – Разговаривать тоже, но тихо.

Лес окружал их со всех сторон, где-то в глубине перекликались ночные птицы, глухо ухнул филин – раз, другой, третий.

– По наши души, – проговорил кто-то.

Лонжа присел на свернутую шинель чуть в стороне. Достал сигарету и размял между пальцами. Огонь зажигалки на миг осветил смятую, перепутавшуюся траву. Птицы-мысли остались где-то очень далеко, под ясным синим небом и ярким солнцем. Он попытался увидеть все со стороны: лес, овраг и тех, кто в овраге, их, семерых из Губертсгофа, чужую форму без погон, пустые карабины. Выхода нет, ни бежать, ни взбунтоваться. Те, кто послал их сюда, учли практически все. Даже если каким-то чудом побег будет удачен, доказать ничего не получится. По документам все они наверняка где-нибудь в Заксенхаузене, в одной из рабочих рот. Там их и списывают по одному. Бесноватый лишь разведет руками: убежали, ловите!..

Надежда исчезла, но Лонжа вопреки всему продолжал считать дни в календаре. Отряд плутал по лесам, писал круги, но двигался в одном направлении – на запад. Польская граница где-то неподалеку, а значит, шанс еще есть. Надо лишь изменить правила игры, для начала в какой-то мелочи, в пустяке.

Он подтянул поближе бесполезный карабин, достал шомпол. Оружие настоящего героя – если верить приключенческим романам. Подобраться к спящему фельдфебелю и воткнуть прямо в ухо.

Шомпол вставил на место, взвесил карабин в руке. Есть еще приклад.

Чужая сигарета горчила…

Ничего не происходило, в овраге плавала тишина, и фельдфебель, не ведая о грозящем ему шомполе, разрешил спать.

Проснулись через час, все сразу без всякой команды. Совсем рядом стреляли – сначала одиночными, потом длинными пулеметными очередями. Глухо ударил взрыв, потом другой. Гранаты…

– Становись! Первое отделение… Второе отделение…

Где-то рядом шел бой.

* * *

В село вошли рано утром, когда первые лучи июньского солнца уже пробивались сквозь нестойкий белесый туман. Уже одно это странно, день – заповедное время, его пережидали в глухой чаще. И бой оказался неожиданно долог, больше двух часов. Что-то у небритых пошло не так.

Единственную улицу преграждал маленький, иссеченный пулями зеленый грузовичок. В кабине было пусто, но из кузова свешивалась чья-то рука, еще один труп в уже привычной красноармейской форме лежал возле задних колес. Винтовка, очень длинная, со штыком… Останавливаться нельзя, и Лонжа мог лишь скользнуть по оружию завистливым взором. Снять хотя бы штык!.. Нет, и это не годится, полуметровый стальной штырь не спрятать.

Село словно вымерло, даже собаки не лаяли. За редкими, словно старая гребенка, заборами темнели большие бревенчатые дома. Крыши под слоями старого камыша, маленькие подслеповатые окна, резные двери. Церковь тоже была деревянной, с высоким изящным куполом. Пока шли, Лонжа пытался понять, что здесь произошло. Выходило одно – передовой дозор ночью втянулся на улицу, и тут его встретили. Три тела в старой польской форме без погон лежали сразу за грузовиком.

В центре села – небольшая площадь, в торце еще один дом, но не деревянный, кирпичный. У крыльца – затоптанный сапогами красный флаг. И снова трупы, на этот раз в штатском, трое мужчин и женщина. Пахло гарью и порохом.

– Быстрее! Быстрее!..

Дальше вновь потянулась улица между рядами бревенчатых домов, но смотреть по сторонам стало некогда. Фельдфебель то и дело подгонял, и Лонжа успел заметить только лежавший посреди дороги мотоцикл. А дальше снова трупы в зеленой форме с петлицами, прямо под ногами, приходилось их обходить, а иногда и переступать. Командир взвода злился, ругаясь сквозь зубы.

– Не останавливаться! Быстрее…

И тут сухо ударил выстрел. Фельдфебель умолк на полуслове, затем сложился, словно картонная игрушка, пополам…

– Падай!.. – отчаянно заорал кто-то.

Не успели. Выстрелы! Еще двое небритых упали в сухую дорожную пыль.

– Снайпер! Снайпер!..

* * *

Лонжа лежал носом в землю, старясь не двигаться лишний раз. Задело еще двоих, на этот раз не смертельно – небритого и дезертира Кельна. Теперь стреляли в ответ, много и без всякого толка. Фельдфебель мертв, а заменивший его унтер-офицер явно растерялся. Лонжа прикинул, что снайпер наверняка один, и на прежнем месте его давно нет. Да и незачем неизвестному стрелку искать близкого знакомства с недостреленными. Лес рядом, сразу за стоявшими позади домов бревенчатыми сараями.

Он приподнял голову и быстро осмотрелся. Половина взвода лежит, вторая жмется к заборам. Унтер-офицер перебегает вдоль улицы, пытается командовать. Что еще? Еще – труп, очередной, тоже в красноармейской форме. Лицом в пыль, шапка-буденовка пробита пулей, винтовка на земле, вещевой мешок, подсумки…

Лонжа приподнялся на локтях и быстро, одним рывком, прополз вперед. Винтовку трогать не стал, сразу расстегнул один из брезентовых подсумков. Пошарил рукой… Патроны. Подтянулся, подполз ближе. Второй подсумок. Есть! Граната!

– Спасибо, парень!

Он уже хотел отползти подальше, но на всякий случай вновь окинул взглядом убитого. Рядовой, если по-русски, «красноармеец». Пистолет не положен, боевой нож – тоже, его у русских носит только разведка.

Не положен… Плохо в жизни без ножа! Где его носят, если не по уставу?

Из правого голенища выглядывала плексигласовая наборная рукоятка. Лонжа, боясь спугнуть удачу, перекатился по земле, скользнул рукой по сапогу… Нож был похож на финский. Палец лег на острую кромку заточки.

Отлично!

Пора уходить, стрельба стихала, лежавшие на земле уже начали вставать. Он быстро отполз назад…

– В колонну по одному! Бего-о-ом!

Голос унтер-офицера сорвался на визгливый фальцет.

На ближайшем привале после переклички стало ясно, что взвод растаял на треть. Раненых в строю не оказалось – исчезли сразу после того, как село осталось позади. Не было и дезертира Кельна, значит, еще минус один.

Шестеро…

– Подпалили им хвост, – мрачно ухмыльнулся Ганс Штимме. – Verfluchte! Жаль, не увидим как всех этих гадов – к ногтю!

Лонжа попытался представить, что происходит сейчас в лесах Вайсрутении. В первые дни русские наверняка растерялись, но теперь очухались и начали стягивать войска. Белорусский военный округ – один из самых сильных в СССР. Потому и держит отряд курс на запад, прямиком к границе.

– Ничего, дезертир Митте. Постараемся увидеть.

6

Распятый у дальнего занавеса паук – черный многоногий тарантул – взлетел над сценой, разрывая невидимые путы. Стоящий рядом человек в ярко-синем трико поспешно отступил на шаг. Поздно! Тела сплелись, упали многоцветным клубком… Вскочили, держась за руки, замерли… Музыка не стихла – оборвалась на высокой ноте.

Аплодисменты ударили тяжелой волной. Девушка в черном трико – смертоносный тарантул – улыбнулась, попытавшись присесть в поклоне, но внезапно покачнулась, словно не чувствуя ногами сцену. Стоявший рядом обхватил ее за плечи, притянул к себе и помахал залу свободной рукой.

– Браво! Браво!..

Мод не аплодировала, благо на нее никто не смотрел. «Тарантелла: жизнь и смерть», номер-сенсация кабаре «Paradis Latin», ее не слишком впечатлил. Работу актеров оценила, восхитилась четкой графикой танца, но – не больше. Тарантелла показалась излишне напыщенной и странно холодной. Жизнь и смерть, тщательно рассчитанные на логарифмической линейке.

Зал продолжал хлопать, на сцену несли букеты, и эксперт Шапталь решила, что самое время уходить. Путь за сцену, к артистическим уборным, был ей хорошо известен. Один из ее кратковременных «случаев» работал именно в «Paradis Latin». Не танцором, заведующим костюмерной. Тоже художник, как она сама – и тоже в прошлом.

Она пришла не первой – у нужной ей двери уже собралось несколько поклонников. И снова цветы, очень много. Мод стала по другую сторону коридора и принялась ждать. Нидерландец с очень длинной фамилией (чертежным почерком по белой гладкой стене), которому она позвонила из холла «Гранд-отеля», узнав, что дело спешное, пригласил прийти прямо в кабаре. Что делает там Йоррит Марк Альдервейрельд, помощник Марка Шагала, куратора выставки «Искусство Свободной Германии», девушка даже не рискнула себе представить – пока не увидела афишу. Поразилась, но потом решила, что из всех недавних открытий это – не самое невероятное.

На этот раз аплодисменты прозвучали негромко. Не потому, что людей в коридоре мало – возвращение артистов не слишком походило на триумф. Девушка в черном трико еле шла, опираясь на костыль, парень в синем костюме придерживал, не давая упасть. Возле двери остановился, улыбнулся, но уже не заученно, как на сцене, а искренно и очень устало.

– Извините! Если можно – немного позже.

Взял один из букетов, поблагодарил кивком и распахнул дверь, пропуская партнершу. Мод шагнула вперед и подняла руку.

– Мсье Альдервейрельд! Марек!..

Заметил! Подошел быстрым шагом, кивнул коротко.

– Если очень срочное, говорите прямо здесь, мадемуазель Шапталь. Анне плохо, сейчас буду делать укол.

Акцент очень заметен – немецкий, точно такой же, как у красавчика Армана, только чуть более резкий. У Армана – и у шефа, Петера Ульриха Вандаля…

Что случилось, спрашивать не стала, успеет. Быстро оглянулась по сторонам.

– Вероника Оршич. У меня от нее новости.

Парень на миг закрыл глаза. Открыл, поглядел недоверчиво.

– Простите, от кого именно?

Мод растерялась, не зная, как ответить. Никакого пароля ей не дали. Напомнить про синие глаза? Нет, лучше иначе.

– «Южный ветер рассвет приносит. Ждем команды – и уле- таем…»

– Да, – резко выдохнул Марек. – «Наше танго за облаками»… Мадемуазель Шапталь, мы не могли бы встретиться через час? И не здесь, внизу, где стоянка машин. Мою узнаете сразу – «Lorraine Dietrich 2 °CV», модель 1932 года, кофейного цвета. Очень извиняюсь, но Анне нужно прийти в себя.

«Как же вы танцуете?» – хотела спросить она, но вовремя прикусила язык.

– Запомнила. Кофейного цвета.

* * *

Мансарда словно сошла с подмостков оперы великого Джакомо Пуччини. «Богема» во всей красе: медный колокол у двери, картины вдоль стен одна другой страшнее, брошенные прямо на пол матрацы, закрытое фанерным листом окно.

И кофе – такой, что не в каждом ресторане найдешь.

– Что еще можете вспомнить, Матильда?

Анна устроилась в кресле, поставив под правую руку тяжелую трость. Гостье достался обычный стул вместе с чашкой ароматного черного напитка. Говорили по-немецки, хозяйка ничего не записывала, лишь время от времени кивала, запоминая. Марек сидел поодаль, у маленькой газовой печки, возле которой выстроились парадом три медные джезвы.

– Много всякого, – вздохнула Мод. – И нарисовать могу, невелик труд. А это поможет?

Серые глаза взглянули строго:

– Когда-нибудь – наверняка. Но говорю сразу: спасательную экспедицию мы организовать не в силах. Пока…

Обращаться без «мадемуазель» и «фройляйн» предложила сама хозяйка, но вовсе не из желания сократить дистанцию. Имена звучали строго, словно конспиративные клички. Вблизи стало ясно, что актриса заметно старше, чем ее гостья. На лице обозначились резкие складки, лоб рассекла морщина, веснушки на носу выцвели и поблекли. А еще стал заметен шрам на лбу, чуть выше левого глаза. Взгляд же был откровенно неприятен – острый, цепкий, совершенно лишенный эмоций. Так смотрит прозектор на свою работу.

– Все то, что вы рассказали, Матильда, мы постараемся передать Вальтеру Эйгеру. Но тоже не сразу. На этом, пожалуй, все…

Марек еле заметно подался вперед. Анна подняла руку.

– Я сказала: все. Госпоже Шапталь незачем рисковать. Наша гостья имеет право спокойно спать по ночам и не проверять наличие слежки каждое утро.

Кто здесь главный, Мод поняла после первых же слов. Не удивилась, вспомнив бьющегося в конвульсиях тарантула – и деревянный костыль под мышкой. Сероглазая выкована из железа.

– Слежку я проверять научусь, – улыбнулась эксперт Шапталь. – А вот спать по ночам спокойно не смогу, и не только из-за Вероники Оршич. Считайте, что теперь это и мое дело.

Анна и Марек переглянулись.

– Решили заняться нелегальной работой? – хозяйка вздернула светлые брови. – Знаете, какая вас ждет перспектива? Имя в картотеке, агентурная кличка, личный номер – и приказы, которые приходят, как правило, после полуночи. Живите нормальной жизнью, Матильда, она у вас очень интересная. Я бы сама с удовольствием ловила жуликов, ворующих картины. Выпотрошить такого – пять минут дела.

Сказано было так, что девушка внезапно ощутила страх. Не за себя – за Петера Ульриха Вандаля.

«Выпотрошить…»

– Меня все равно не оставят в покое. Когда в город входят кирасиры, самое безопасное место – в глубине строя. В политике я не очень разбираюсь, но то, что Франции придется воевать с Гитлером, понимаю. До недавнего времени я, как и все, надеялась на линию Мажино. А потом побывала в Монсальвате. Даже не представляю, что будет, если эта громадина зависнет над землей…

– Мы представляем, – очень спокойно заметил Марек. – Анна! Надо рассказать нашей гостье, что к чему, иначе она начнет свою собственную войну.

Сероглазая царапнула взглядом.

– Это было бы не слишком разумно. Ладно, в самых общих чертах… Вальтер Эйгер руководит организацией, которая называется «Германское сопротивление». Именно с нею сотрудничала Оршич. Проблема в том, что организацию, скорее всего, создали сами нацисты. Это самая настоящая адская кухня, Матильда. Вам будет неприятно услышать, но Вероника Оршич, того не зная, выполняла приказы Генриха Гиммлера.

Марек попытался что-то сказать, но Анна вновь подняла руку.

– Иногда кошку приходится называть кошкой. Кстати, Матильда, если вам случайно встретится двойник господина Альдервейрельда, будьте с ним очень осторожны. Он – офицер СС и фактический глава Германского сопротивления. Не пытайтесь понять, запомните – и все.

Мод поглядела на странного нидерландца, но тот не дрогнул лицом. Просто кивнул.

– Оршич мы постараемся помочь. Монсальват позволяет себе вмешиваться в земные дела, значит и нам нечего церемониться. А вот тут кое-что зависит от вас.

Она поглядела на Марека. Тот понял, подошел ближе, к самому столу.

Наклонился, взглянул в глаза.

– Матильда! Сейчас у вас есть выбор. Самое разумное – отказаться от сотрудничества с Пьером Вандалем, причем публично, с заявлением в прессе. Этим вы сохраните свою репутацию – и сможете избежать целой кучи неприятностей. Не скрою, мы заинтересованы в обратном: чтобы вы работали с Вандалем и дальше. Но портить вам жизнь не хотим. Думайте!

Эксперт Шапталь сложила в уме два и два. «И я, и вы – часть одной очень сложной операции, которая затевается именно ради Гитлера. Но вовсе не для того, чтобы ему помочь».

– Выставка как-то связана с политикой? С нелегальной работой? Пьер Вандаль – иностранный разведчик?

– Вы сами все сказали.

7

Ближе к вечеру, когда взвод отлеживался в сыром сумраке старого елового леса, заговорила артиллерия. Не слишком близко, но очень увесисто. Залпы следовали один за другим, словно там, за лесом неустанно бил тяжелый стальной молот. Кто спал, проснулся. «Дезертиры», не сговариваясь, сгрудились возле одного из деревьев.

– Интересно, чья, – негромко проговорил кто-то.

Его тут же поправили:

– Главное – кого.

Лонжа сразу понял – гаубицы. Значит, неизвестного «кого-то» домолачивают, прежде чем брать в штыки. Кого именно – выбор не слишком велик, едва ли диверсанты притащили с собой тяжелую артиллерию. Если, конечно, не заговорила граница. И у русских, и у поляков могли не выдержать нервы.

В самый разгар стрельбы над еловыми кронами послышался очень знакомый звук. Лонжа даже не стал поднимать головы. Самолет, причем не один. Идут низко, над самым лесом. Кажется, за них взялись очень всерьез.

Все ждали команды, однако ничего не происходило. Унтер-офицер, новый командир взвода, объявил очередной «прием пищи», то ли ужин, то ли завтрак, но костры разводить не позволил. Консервы открыть было нечем, холодное оружие «дезертирам» не полагалось, но по уже заведенной практике ради такого случая нож был выдан во временное пользование – один на всех. Спешить некуда, поход явно откладывался.

Свои трофеи Лонжа скрыл на дне ранца. Не слишком надежно, только прятать больше негде. Оставалось надеяться, что командованию сейчас не до личных обысков.

– Кого-то ждем, – предположил дезертир Митте, без всякого удовольствия глотая скользкое холодное мясо. – Я краем уха услышал, как эти говорили про какую-то пограничную заставу. До нее то ли тридцать километров, то ли сорок. А зачем нам застава? Границу будем переходить?

Лонжа пожал плечами.

– Границу лучше переходить подальше от заставы. Только куда? Там Польша. Весь наш маскарад раскроется сразу.

– А может нас обратно – «Юнкерсами»? – без всякой уверенности предположил Штимме. – Знаешь, Пауль, я уже согласен в «кацет» вернуться. У меня срок – полгода, два месяца оставалось. Дьявол меня тогда дернул! Поманили вольным ветром…

Он отмолчался, понимая, что никаких «Тетушек Ю» не будет. Билет в один конец получили не только «дезертиры», но вся рота. Точнее, роты – в Вайсрутении их забросили никак не меньше трех. Разве что герра гауптамана вытащат, дабы в Берлине отчитался. «Ты еще меня возненавидишь, парень. И будет за что». Но, может, серому служаке только пообещали, невелика шишка, чтобы лишний раз рисковать, посылая самолет через две границы.

– А если мы к полякам перебежим? – не отставал дезертир Митте, перейдя на еле слышный шепот. – Ведь уже понятно, что Гитлер хочет их с русскими стравить. А мы – свидетели! Потом политическое убежище попросим.

Лонжа и сам продумывал этот вариант. Для него самого он подходит, хотя и со скрипом. В Польше наверняка задержат, и надолго. Для него – не для других.

– У тебя семья в Гамбурге осталась?

Ганс Штимме помрачнел и ничего не ответил.

На лес навалилась ночь. Многие вновь легли спать, ловя редкие часы отдыха. Набегались! Гул артиллерии стих, и в сырой тишине стал слышен даже негромкий шепот. Унтер-офицер бодрствовал – мерил широкими шагами маленькую полянку, то и дело поглядывая на светящийся фосфором циферблат наручных часов. Наконец, сразу после полуночи, издалека послышался топот множества ног.

– Взвод, подъем!.. Стройся!..

Успели вовремя, как раз в ту секунду, когда из-за деревьев проступили знакомые темные силуэты. Второй взвод, третий… Не шли, бежали, явно из последних сил. Никто не сказал ни слова, увидев своих, тут же падали на землю. Лонже показалось, что вернувшихся слишком мало, хорошо если половина.

Герр гауптман шел последним, бодрый и подтянутый. Взглянув на выстроившийся взвод, шагнул ближе, небрежно подбросил ладонь к «рогативке». Унтер-офицер заспешил навстречу, начал рапортовать.

– Отставить, – отмахнулся «серый». – Вижу! Не уберегли командира, раззявы!

Расставил пошире ноги, усмехнулся недобро.

– Две новости, парни, и обе очень хорошие. Первая – операция близится к завершению. Нам осталось выиграть один серьезный бой…

Оглядев строй, остановился взглядом на поредевшем «дезертирском» отделении.

– Живы, ублюдки? Вторая новость для вас. Пора становиться солдатами! Перед боем получите патроны и будете действовать в составе подразделения. Отличившиеся…

Покачал головой и уточнил:

– Уцелевшие по возвращении в Рейх получат свободу и будут награждены. Даю слово офицера! А сейчас пользуйтесь случаем, отдыхайте. Объявляю дневку, ваши камрады за эти дни набегались. Завтра вечером побежим дальше.

* * *

Прибывшие заснули сразу, тяжелым тревожным сном. Исключением не стал и герр гауптман, несмотря на свою показную бодрость. Караульных выставил первый взвод, однако не слишком бдительных. Смотрели больше по сторонам, прислушиваясь к лесным шорохам. На спящих и бодрствующих внимание обращали меньше. «Дезертиры» вновь собрались вместе, вставать не решились, перешептывались лежа. Перед тем, как уснуть, собратья по беде из других взводов успели поделиться новостями. Слова шелестели еле слышно, угасая в вязкой прохладной темноте:

– Второй взвод… Аэродром атаковали, сожгли самолеты. Половина наших, «дезертиров», легла, их на пулемет послали, без патронов. Один отказался, так его гауптман на месте положил. Теперь в отделении только четверо.

– Третий взвод в селе на засаду нарвался, почти как мы. Командира тоже убили, и еще чуть не десяток. Какие-то цивильные на крышах засели. Когда их всех положили, дом подожгли, потом пожар на соседние перекинулся. Тушить запретили… И еще, один наш газету нашел, русскую, он немного понимает. Пишут, будто бы по всей границе стрельба, советский ТАСС заявил, что Польша войну начинает… А в Трансильвании война, вроде, кончилась, замирились!

Смех тоже походил на шелест, горький и безнадежный. Где она теперь, Трансильвания?

Кто-то, не выдержав, повысил голос:

– Камрады! Рвать надо отсюда, все равно куда, хуже не будет! Прямо сейчас, пока спят… Гауптмана, суку, придушить!

– Наши тоже спят, – прошелестело в ответ. – Хуже будет, прямо тут и перестреляют, им терять нечего. А гауптмана не осилим, не позволят.

Лонжа, подтянув ранец поближе, нащупал лежавшую на самом дне гранату. Обычная противопехотная, если бросить прямо сейчас, в гущу спящих, многих оглушит, немногих убьет. Пока очухаются, пока сообразят, можно уйти, прихватив тех, что поближе. Только куда? На границе наверняка ждут, лес тоже стерегут, недаром отряд в самую чащу забился. Русские разбираться не станут, встретят огнем, а уцелевших возьмут в крутой оборот. Не оправдаться… Поляки? Поляки далеко.

И захотят ли «дезертиры» уходить? Наверняка начнется спор, кто-то вспомнит обещание герра гауптмана. Тот не солгал ни единым словом. «По возвращению в Рейх…» Главное, правильно подобрать слова.

Ничего не придумывалось. Мысли-птицы перекликались тревожными голосами. Лонжа привстал, поглядел на близкую лесную темень. Караульный смотрел в сторону. Но он все равно обернется, в десяти шагах – еще один, дальше еще. Без шума не убрать, а при первом же крике проснутся все остальные.

Он лег на спину и закрыл глаза. «Нет мыслям преград. Они словно птицы над миром летят, минуя границы…» Любимая песня внезапно показалась наивной и глупой. Можно думать и мечтать о свободе где угодно – в камере, в бараке, у расстрельной стенки. Станет ли легче напоследок?

Было горько и обидно, и Лонжа даже не сразу почувствовал прикосновение чужой руки. Просто потеплела ладонь. И тут же стало легче, словно кто-то незримый щедро поделился силой. Удивиться не успел, теперь потеплело возле уха, там, где висок.

– Узнай меня, солдатик!

Какой-то миг он не мог поверить, но затем улыбнулся:

– Извини, гефрайтер Евангелина. Весь Шекспир из головы вылетел.

* * *

– Застава? Вчера уже такое было, ваши захватили одну, в сорока километрах севернее…

– Они не мои, разведчица Энглерт. Ты, кстати, за поляков или за русских?

– Прости, Рихтер, не твои, ты прав… За кого я, тебе пока знать ни к чему, а застава им нужна, чтобы с советских постов обстрелять территорию Польши, так вчера и сделали. Никто, кстати, не ушел, окружили – и передавили всех до единого. Но шум начался страшный, на весь мир, того и гляди война начнется. Я бы тебя сейчас вытащила, солдатик, но не могу. Буду рядом, поглядывай по сторонам. И держи подарок, пригодится… Все, пошла!

– Погоди!..

– Дезертир Лонжа! Я на задании, мне не положено заниматься личной жизнью. Отпусти!..

– Не отпущу.

Глава 10

Граница

Немцы в родне. – Забегали! – Жанна и Архангел. – Агнешка. – Шоффай. – Коллега. – Цех подмастерьев.

1

Прямо возле стеклянных дверей «Гранд-отеля» Мод услышала знакомое: «Война! Война на второй странице!» Мальчишки-газетчики спешили сбыть с рук тираж. Утреннюю «Matin» девушка уже успела просмотреть, поэтому реагировала спокойно. Воевали пока еще «на второй странице». В Трансильвании перемирие, а Россия и Польша обмениваются нотами протеста, гневными, но без запаха пороха. Газеты она читала не слишком часто, в сегодняшнюю же заглянула в смутной надежде разобраться с делами собственными. Выставки в Париже, шпион Пьер Вандаль, она, эксперт при шпионе, и все это – политика. Ничего подходящего не нашлось, кроме корреспонденции из Рейха. В нескольких немецких музеях произведено изъятие произведений «дегенеративного искусства», оскорбляющих германскую нацию. Противно, однако не ново. Вспомнились картины, стоящие возле стены в пропахшей кофе мансарде. Нидерландец с непроизносимой фамилией определенно из числа «дегенератов» и их пособников. Выставка «Искусство Свободной Германии» открывается очень вовремя. И Свободную Францию неплохо бы встряхнуть, шеф рассудил верно. Если это и политика, то правильная. Разведка? Эксперт Шапталь представляла себе шпионаж несколько иначе. Впрочем, у нее пока еще нет ни агентурной клички, ни личного номера, ни карточки в картотеке сероглазой Анны.

Не разобралась и закрыла вопрос – временно, пока само не разъяснится. В «Гранд-отель» же пришла не по собственной воле. Пьер Вандаль желал напутствовать ее перед отъездом.

Идти не хотелось. Пробуждение на чужом диване вспоминалось хуже ночного кошмара. У шефа хватило такта выйти из номера, пока она бестолково возилась в ванной. Пришлось надеть чужой, пахнущий мужским одеколоном халат, волосы никак не хотели складываться привычным узлом, ускользая из-под пальцев, пятно на щеке пылало, словно след от пощечины. Кофе, заказанный шефом, не лез в горло. Пьер Вандаль, проявив милосердие, молчал и смотрел в окно.

А если она еще и храпела ночью?

Жить не хотелось, но жить было надо. Экипаж «Вспышки» ждал внизу, на стоянке машин. Выезд через два часа, вторая попытка.

* * *

– Рад вас видеть, мадемуазель Шапталь! Знаете, начинаю к вам привыкать.

Шеф вновь наклеил улыбку на лицо, ту самую, искреннюю, домашнюю, но Мод не обманывалась. Девушки в номере Пьера Вандаля наверняка ночевали, но едва ли столь оригинально. Экспрессионизм в чистом виде.

– У меня к вам большая просьба. Не уклоняйтесь в сторону от маршрута. А если я пришлю телеграмму, примите ее, пожалуйста, к сведению.

Мод покорно кивнула, представив, как выглядят со стороны ее покрасневшие уши. Теперь она понимала, что чувствует сигарета, когда ее вдавливают в пепельницу.

– У вас есть вопросы?

Таковых не полагалось, ей давали последний шанс. Но просто так уйти эксперт Шапталь не могла. Шеф во всем прав, это совершенно ясно. Но и Марек-нидерландец не бросал слов на ветер.

«Сейчас у вас есть выбор. Самое разумное – отказаться от сотрудничества…»

– Я кругом виновата, шеф, можно не намекать. Но у меня действительно есть вопрос.

Запнулась на миг, мысленно проведя еще одну черту поперек жизни. Пути назад не будет.

– Я могу быть уверена в том, что мои сотрудники не пострадают? Имею в виду не поездку, шеф, а то, что случится после. Ваша выставка – это политика, вы сами сказали. А в политике первым делом сшибают с доски пешек. Мсье Бониса и мсье Кампо не арестуют, допустим, за шпионаж?

– Наша выставка, – мягко поправил Пьер Вандаль. – Или вы хотите уволиться, мадемуазель?

Улыбка оставалась все той же, искренней, сердечной. Добрый человек с добрыми глазами…

– Хочу, но не уволюсь. Почему – мое дело, шеф. Можете считать, исключительно из симпатии лично к вам. Я спрашиваю не про себя.

Шеф кивнул, словно ничего иного не ожидая.

– Ценю ваши чувства, мадемуазель. По поводу же вами помянутых… Мсье Кампо, насколько мне известно, скоро отбывает за границу. Он иностранец, французские дела его не коснутся. Мсье Бонис – шофер. Какие могут быть претензии к шоферу? В шпионаже их не обвинят, говорю точно. А по поводу симпатии… Знаете, мадемуазель, она целиком взаимна. Вы настолько последовательно пытаетесь меня разоблачить, что всякое сердце растает. В связи с этим вопрос есть и у меня.

Поглядел в глаза и… Подмигнул? Да, именно подмигнул.

– У вас есть в родне немцы? Я, уж извините, навел справки по поводу вашей бабушки…

Мод сглотнула.

– Н-немцы? Какие-то были, поэтому ее и назвали Матильдой…

Опомнилась, хотела переспросить, но вспомнила вчерашний разговор в мансарде.

– По-моему, у шпионов это называется вербовкой. Хотите, шеф, чтобы я поработала на Фатерланд? На Адольфа Гитлера?

– Нет, – очень спокойно ответил Пьер Вандаль. – На меня лично. И против Гитлера.

* * *

Машины шли по шоссе в четыре ряда, и «Вспышка» не без труда втиснулась между автобусом, обклеенным рекламными плакатами, и стареньким «Рено». Приходилось терпеть, с габаритами кемпера на обгон не пойдешь.

– Так до самого Осера будет, – не без сожаления констатировал Жорж Бонис. – Ничего, потом наверстаем. Хорошо, хоть не сезон отпусков, тогда бы вообще ползли не быстрее черепахи. А у этих ребят в Монсальвате такие леталки имеются, прямо завидно. Куда там нашим самолетам! Мне фотографии показали, между прочим, цветные. За полчаса бы до Лиона добрались.

– Это если бы только у нас леталка была, – лениво откликнулся красавчик Кампо. – А если бы у каждого? В воздухе такое бы началось, что даже регулировщик с крыльями не справился.

Ехать в кемпере черноголовый не захотел и устроился на заднем сиденье, прихватив с собой внушительных размеров кулинарную книгу. Ее и листал, время от времени вступая в разговор.

Мод сидела на командорском месте справа от усача и честно старалась бодриться. Они снова на маршруте, значит, все проблемы можно отложить на потом. Если не все, то по крайней мере личные. Сперва надо закончить работу.

– Я, кстати, поваренные книги пролистал, – сообщил Арман, откладывая в сторону тяжелый том. – Очень интересно! Мясо на их планете самое обычное, а вот овощи совсем другие. Я, правда, все до конца не понял, на Клеменции говорят и пишут на старофранцузском. Жаль, не добрался до учебника истории!

Эксперт Шапталь посмотрела на бесконечный ряд окутанных чадом машин, прикидывая, не пресечь ли опасный разговор. Раздумала. Красавчик и усач – люди взрослые и прекрасно понимают, с кем можно и с кем нельзя говорить о случившемся. Скоро они расстанутся, и тогда уже придется молчать.

– Учебник я видел, – откликнулся Бонис. – Детский, с картинками. Там все просто. Миром правят Бог и Дьявол, Бог больше на небе, а супостат на Земле. Христос пришел, но его очень плохо слушали. После Крестовых походов почти вся Европа к Дьяволу подалась, даже Папа Римский не устоял.

Мод пожалела о том, что была столь нелюбопытной. Но кого расспрашивать? Синеглазой Оршич не до экскурсов в старину.

– Тогда все праведники собрались в Провансе и Северной Италии и там решили жить по своим законам.

– Альбигойцы и катары, – вставил черноволосый. – Учебника я не видел, но догадаться несложно. Когда начался Альбигойский крестовый поход, кто-то им здорово помог. Сначала переправил в Пиренеи, в Монсальват – не тот, что летает, а наш, земной. А потом каким-то образом открыл дорогу на Клеменцию.

Усач хмыкнул:

– Ангел! Регулировщик с крыльями. Там даже отдельная картинка имеется. Стоит такой с перышками и мечом – и на мост в небесах пальцем указует. А как на самом деле все случилось, не только детям, но и взрослым не говорят. Сплошная поповщина, даже противно. Между прочим, когда у нас Бастилию взяли, многие аристократы на Клеменцию подались. Неудивительно, что они к нам так относятся!

– Но почему – Гитлер? – не выдержала Мод.

Бонис промолчал, лишь дернул широкими плечами. Откликнулся Кампо.

– У них другая логика. Если в мире существует Дьявол, приходится с ним считаться. Типичное манихейство! Враг рода человеческого воцарился на Земле, и час войны с ним еще не пробил. Значит, надо сотрудничать, чтобы умягчить зло и спасти праведных. На Клеменции уверены, что война с Гитлером уничтожит Европу. Как ни странно, я с ними в целом согласен.

– Вероника Оршич считает иначе! – отрезала Мод.

– Она просто не разобралась, – очень спокойно возразил Арман. – Вероника – летчик-испытатель, а не политик. Ее очень долго не было на Земле…

«1863 год рождения», вспомнила эксперт Шапталь.

– А когда Вероника вернулась, начальство, не подумав, направило ее инструктором в Люфтваффе. Она и насмотрелась. А потом связалась совсем не с теми людьми. Террором сейчас Гитлера не возьмешь.

Мод хотела возразить, но вспомнила слышанное на мансарде. «Оршич, сама того не зная, выполняла приказы Генриха Гиммлера…»

Адская кухня!

– Ты очень спокойно рассуждаешь, Арман! – вздохнула она.

– А я уже отволновался. Ты же сама увидела, Мод, кавалерийским наскоком их не взять. Между прочим, моя… моя дуэль тоже со всем этим связана. Будем решать проблему по частям.

– Леталку бы их угнать, – усмехнулся усач. – Столько дел наворотить можно! Они там, что в Монсальвате, что на Клеменции, непуганые.

Девушка представила Жоржа Бониса за штурвалом неведомой «леталки». Картина получилась хоть куда. Однако будет ли толк? «Со всем этим» связана не только дуэль красавчика Кампо, но и любитель Жерико Пьер Вандаль, и будущая выставка, и она сама. Только эксперт Шапталь уже пуганная. Но поворачивать назад поздно, остается одно – навстречу.

Мы станцуем

за облаками,

Ты вернешься,

а я останусь…

2

– Давай-ка еще раз, куманёк, и поподробнее, – попросил Шут. – Учти, все это придется повторять не раз, и мне, и тебе.

Взвесил на ладони бубенчик, спрятал в карман. Шутки кончились.

– Поподробнее? Можно, – согласился Король. – Итак, Бавария – суверенное государство. Это зафиксировано в договоре 23 ноября 1870 года о присоединении королевства к Северогерманскому союзу. Собственная дипломатия, вооруженные силы, почта, телеграф, железные дороги, система налогообложения, полная самостоятельность в вопросах о подданстве и праве поселения. Это же было подтверждено Конституцией Германской империи, принятой 18 апреля 1891 года. Бавария имела в Империи те же права, что и Пруссия, хотя Берлин неоднократно хотел все переиграть.

– Но твои предки упирались, – кивнул Шут. – Дедушка Людвиг, помнится, целый скандал устроил.

– Да, в Москве, в 1896 году. Дед приехал на коронацию Николая вместе с принцем Генрихом Прусским, и какой-то местный умник привселюдно причислил его к свите. Мол, прусский принц – и прочие принцы при нем. Дед и высказался. Газеты потом целый год кости перемывали. Так или иначе, но Бавария сохраняла все свои права до ноября 1918 года.

– Вот! – Шут ткнул в потолок острым пальцем. – Здесь тебя и остановят, куманёк. 13 ноября твой дед отрекся от престола, хоть мой дед ему искренне не советовал. Бавария стала республикой, жизнь потекла дальше… И при чем здесь ты?

– А при том, – наставительно заметил Король, – что в 1934 го-ду Гитлер Баварию просто отменил. Федеративное устройство Германии ликвидировано, баварская территория разделена между несколькими областями Рейха. Значит, Конституция республики утратила силу. Возник, извини за выражение, юридический вакуум.

– Тогу богу, – согласился его друг. – Пусто-пустынно, как и сказано в Писании. Но Конституцию королевства тоже отменили, как и Конституцию Второго Рейха. Что остается?

Король улыбнулся.

– Остается, дурачина, договор от 23 ноября 1870 года. Его никто не отменял, он – юридическая основа единой Германии. А там суверенитет Баварии прописан во всех деталях, как и было сказано. На его основе и следует восстановить наше королевство. Сначала – юридически – гласно, законно и с соблюдением всех формальностей. Даже если после этого меня пристрелят…

Шут поспешил скрестить пальцы.

– …Дело будет сделано. Включается закон о престолонаследии, а всех Виттельсбахов Бесноватому не достать. Правитель Баварии де-юре сможет просить помощи у дружественных держав. Между прочим, у Баварии есть союзный договор с Французской республикой, его никто не денонсировал. Но самое главное, оппозиции будет на что ориентироваться. Монархия в Баварии до сих пор популярна, многие поддержат короля только потому, что он король. Иррациональное чувство верноподданного!

– Аллилуйя! – без всякой радости заключил Шут. – Отламываем у Рейха одну ножку и бьем ею Гитлера по голове. Пристрелят, куманёк, не только тебя, но и меня, как только мы начнем уговаривать этих трусов. Но даже если уговорим. Кому из нас ехать в Мюнхен? С налету такие вещи не делаются, надо всех собрать, озадачить, посмотреть на их кислые физиономии. Это работенка как раз по мне, ты же знаешь, куманёк, я мертвого уговорю. А тебе лучше подождать, причем не в Париже, а где-нибудь в провинции, чтобы не светиться. Туда, во Францию, можно будет вызвать твоих баронов и графов из тех, что наименее сговорчивые. Соберешь их где-нибудь в замке, выйдешь к ним в горностаевой мантии…

Король посмотрел другу в глаза.

– Подумаю и решу. А пока вообрази себя шляпой.

– Уже, – Шут несколько раз старательно моргнул. – Можно фетровой? Спасибо… А зачем?

– А затем, дурачина, что если шляпа будет знать все мои планы, я ее сожгу.

* * *

Ночь опять стала ночью, и это казалось очень странным. Лонжа лежал на постеленной поверх травы шинели, смотрел в небо и никак не мог заставить себя решиться. Все сроки вышли, все мосты сгорели, остался последний шаг, последний рывок…

Обойдись без вопроса,

Обойдись без ответа…

И все равно, чего-то не хватало – или, напротив, привалило с избытком. Хотелось думать не о том, что предстоит, а о темно-серых глазах гефрайтера Евангелины Энглерт, разведчицы, которая не ходит на задание безоружной. Секунды уходили, сливаясь в минуты, в небе беззвучно мерцали равнодушные звезды, а он пытался представить, что и как скажет маме. Дома его, считай, уже сговорили, очередная невеста должна прислать письмо, отец очень горд, что наконец-то нашлась достойная партия. Его другу невесту тоже подыскали, даже успели познакомить, три дня ходил кислый, от вопросов отмахивался…

– Дезертир Митте! Не спишь?

Спросил еле слышно, шепотом. Не ответит, отложим дело.

– Выспался уже.

Не отложим…

– Передай по цепочке всем нашим. Идем на прорыв при первой же возможности. Иначе поодиночке сгинем. Потом скажешь, кто согласен.

В ответ долго молчали. Наконец…

– А если спросят, куда? К полякам или к русским? Пауль, я к полякам не хочу. Я же член компартии, а для таких у них свой «кацет» имеется, похуже чем Дахау. Береза Картузская, не слыхал?

Лонжа догадывался, что так и будет. Ответа не знал, понимал лишь, чем закончит тот, кто останется.

– Сначала уйдем, потом пусть каждый решает. По крайней мере, будем свободны.

В темных кронах шумел ветер, в чаще привычно перекликались ночные птицы, слова, сказанные негромким шепотом, обрываясь, исчезали без следа.

– Ладно… А как насчет оружия? Будем ждать, пока патроны выдадут?

Лонжа невесело усмехнулся. Он и сам в первый миг поверил герру гауптману.

– Никто нам патронов не даст, Штимме. Для того и пообещали, чтоб мы ждали до последней секунды. Но у тебя же патрон есть?

Теперь засмеялся дезертир Митте, тоже еле слышно, тающим шелестом.

– Точно! От русской винтовки «Наган»[43].

– Держи, резерв будет.

Рука нащупала руку. Металл противопехотной гранаты был холоден и тяжел.

– Ох, ты! – выдохнул Штимме. – Совсем другое дело! А ты?

– Имеется кое-что.

Подарок гефрайтера Лонжа изучил на ощупь, предварительно спрятав в ранце. Пальцы привычно расстегнули кожаную кобуру. Nagant M 1887, шведский, шесть патронов. Из такого он когда-то стрелял. Интересно, отчего шведский? Возможно, по той же причине, что и польская форма на его плечах.

– Понял… Значит, Рихтер, я всем скажу так: план есть, оружие есть, командир есть. Правильно?

– Правильно.

* * *

Первый выстрел ударил ровно в полночь, отсекая минувшие сутки. Его Лонжа проспал, и открыл глаза лишь когда прогремело вновь, уже трижды:

– Ррдаум!.. Ррдаум!.. Ррдаум!..

Он приподнял голову, но ничего не увидел. Вначале из-за темноты, а потом в глаза ударило горячей пылью.

Граната!

Звуки тоже исчезли, пусть и ненадолго. Сквозь тьму проступали какие-то тени, исчезали, пускались в дикий пляс. Сквозь ночь прорывались пятна желтого огня, то пропадая, то возникая вновь. Наконец, тишина оборвалась отчаянным:

– К бою! К бою-ю!..

Он вскочил, отряхивая с лица землю, оглянулся, все еще не понимая. Поляна, люди с оружием, люди на траве, оружие на траве.

– Лонжа! Лонжа!..

Ганс Штимме тряс его за руку, но понадобилось еще несколько секунд, чтобы мир вернулся на место.

– Оглушило слегка… Что?

Дезертир Митте наклонился к самому уху.

– Из наших, из первого взвода, согласны двое, если нас не считать. Остальных спросить не успели, спали, как убитые. Что будем делать?

Стрельба не стихала, гремела со всех сторон.

– Ррдаум!.. Ррдаум!.. Тох!.. Тох!.. Тох!..

– Первый взвод ко мне! Занять позицию на опушке, оружие к бою!.. Второй взвод…

Два и два… Из Губертсгофа их уехала почти сотня. Лонжа понимал, что именно сейчас – тот самый нужный момент. «Буду рядом, поглядывай по сторонам», – обещала гефрайтер Евангелина. Паника скоро уляжется, тех, кто стреляет из темноты, совсем немного – трое, максимум четверо. Их тоже четверо, в остальных взводах – еще дюжина.

Умирают в одиночку, спасаются – вместе.

– Надо спросить всех, и только тогда… Падай, дезертир Митте, тут без нас разберутся.

Теперь уже стреляли в ответ, яростно, из десятков стволов. Ночной воздух стал кислым от сгоревшего пороха. Вновь ударило, но слабее – граната разорвалась за первым рядом деревьев. Небритые шевелились, готовясь к атаке, «дезертиров» отогнали к центру, не забыв приставить караульного, герр гауптман вошел в голос, отдавая приказ за приказом.

Лес не отвечал, сказав свое слово. На траве – одиннадцать недвижных тел, еще столько же перевязывают раны.

– Завтра, – чуть подумав, решил Лонжа. – Боя дожидаться не будем.

– Р-рота! Приготовиться к марш-броску! Разобрать вещи, раненым – закончить перевязку. Всем выпить воды, следующий привал нескоро!..

Он не удержался от злой усмешки.

Забегали!

3

– Помилуйте, мадемуазель Шапталь! Разве мы все – не Свободная Франция? И, смею вас уверить, Николя Бежар был достойнейшим сыном нашей прекрасной родины. Да-да, поистине достойнейшим!..

Директор картинной галереи и сам оказался хорош: высок, вальяжен, в меру хмур, безупречно выбрит и облачен в сшитый по моде десятилетней давности костюм из дорогой ткани. На лацкане – красная розетка Почетного легиона, в глазах – буря и натиск. Голос же казался отзвуком иерихонских труб.

– И разве его картины – не современное искусство? Мсье Бежар – наш достойный современник, герой Великой войны, и, между прочим, советник городской мэрии. Ваш уважаемый куратор, мсье Вандаль, проявил к его творчеству немалый интерес, и это вполне, вполне заслуженно!

Мод слушала, стараясь не дрогнуть лицом. Директор, как уже довелось узнать, приходится покойному Бежару родным племянником. Его пыл вполне понятен, неясно иное. Висевшие по стенам зала полотна современным искусством никак не являлись. Зачем ее сюда направил шеф? Дилетантов, причем более чем «достойнейших», полным-полно и в Париже.

– Хорошо, – рассудила эксперт Шапталь. – Мы все изучим, причем самым внимательным образом.

Стоявший рядом Арман Кампо поспешил принять суровый вид. Директор, отчасти успокоившись, все же взглянул с подозрением.

– Родственники мсье Бежара надеются, что при отборе будет учтен глубокий и искренний патриотизм его работ!

– Будет, – каменным голосом пообещала Мод.

Кемпинг на окраине славного города Дижона, бывшей столицы Бургундского герцогства, нашелся быстро. Там и пристроили «Вспышку», а с утра, оставив Бониса на хозяйстве, выбрались в центр. Мод очень хотелось первым делом заглянуть в музей изобразительных искусств с его уникальным собранием старонидерландской живописи. Когда еще придется выбраться? Но – работа есть работа. Точка на маршруте: Дижон, частная галерея совсем рядом с герцогским дворцом, собрание картин покойного Николя Бежара.

– Надо будет здешней горчицы купить, – заметил красавчик, когда они, наконец, остались в зале одни. – Дижонская, лучшая во Франции. И обязательно достать рецепт. А больше в этом городишке, если честно, ничего и нет.

Поглядел на картины, сморщил нос.

– Мазня, как я понимаю?

Эксперт Шапталь пожала плечами.

– Изучим.

В современной живописи она и сама не очень разбиралась. Как-то поспорила с Дали. Тот, подкрутив усики, начал говорить что-то о сверхизысканных, необычных, сверхэстетических образцах конкретной иррациональности. Девушка терпеливо выслушала, а потом попросила перевести на понятный язык понятными словами. Испанец взглянул снисходительно.

– Понятный вам, мадемуазель? Цветная фотография, вот и все.

Матильда Верлен не обиделась, удивилась. Цветная фотография и так существует, зачем копировать ее в красках?

– Ради наслаждения! – соизволил пояснить Сальвадор Дали, закрывая вопрос.

* * *

Три полотна изучили в полном молчании. Прорвало на четвертом.

– Жанна д’Арк, – констатировал Кампо. – Во всяком случае, так написано на табличке. Кто это рядом с ней? Ах, да! Михаил-архангел. А чего такой странный?

Мод лишь вздохнула в ответ. На соседней, только что увиденной картине, красовалась Аллегория Франции на фоне военных трофеев. Эта выглядела поскромнее: девушка с прялкой в руке и висящий над нею голый крылатый мужчина, стыдливо задрапированный в белое облачко. Лицо сидящей украшали нос до самого подбородка и тяжелые надбровные дуги, взгляд же был стеклянно пуст. Мужчина, напротив, таращился так хищно и жадно, словно являлся не предводителем небесных воинств, а навязчивым ухажером. Правая рука, державшая меч, изображена с явным знанием анатомии, но почему-то вывернута под невероятным углом. Все остальное пространство затянуто серым дымом, из которого выглядывала закованная в рыцарский доспех нога.

– Как ни странно, он, Николя Бежар, чему-то учился, – рассудила Мод. – Вполне приличный уровень для детской студии. Но почему так? Какая-то… конкретная иррациональность.

– Возьмем? – предложил красавчик. – Мы и хуже видели. Хотят современное искусство – пусть получат.

– Не понимаю! – выдохнула эксперт Шапталь. – По какому принципу шеф подбирал адреса? У него этим целая группа занималась, по всей Франции письма рассылали. Шагал берет на свою выставку картины тех, кого в Рейхе посчитали «дегенератами». А тут кому предпочтение?

Дева Франции вопрос не услышала, равно как и архангел, излишне ею занятый. Откликнулся черноголовый.

– Сбегаю-ка я все же за горчицей. А заодно постараюсь узнать, чем этот Бежар успел отличиться?

* * *

Кофе плескался в эмалированной кружке. Возле вечернего костерка остались двое, усатый Бонис и мадемуазель командор. Красавчик отбыл в кемпер, заявив, что намерен поработать над книгой. Рецепт непревзойденной горчицы был обнаружен, причем в двух разных вариантах.

Жорж Бонис, расчехлив гитару, завел нечто душевное и невероятно печальное:

Скоро семь лет, как тебя нет,

Старый Леон,

Но как живой слышится твой

Аккордеон.

Баловень муз, ты в рай искусств

Отбыл… Окрест

Лучшего Бог выбрать не мог

В райский оркестр…

Мод молча курила. В такие минуты, когда со всех сторон подступают вечерние сумерки, а пламя начинает жаться к багровым угольям, мир становится очень маленьким и понятным. Все странное осталось вдалеке, за непроницаемым темным занавесом, и не хочется думать ни о чем, разве что о судьбе райского аккордеониста Леона – и еще о кофе. Сама варила, старалась, но до того, что пришлось испробовать на мансарде, как до прорезавшихся на небе первых звезд. Талантливый он парень, Йоррит Марк Альдервейрельд – или кто он там на самом деле?

Может, тебя, слышь, старина,

Тянет домой,

Если у дам прекрасных там

Веселый нрав?

Вряд ли ты, черт, был огорчен,

В ящик сыграв,

Если в цене в той стороне

Аккордеон,

Чем там не рай? Пой да играй,

Старый Леон!..

– Вы его знали? – поинтересовалась она, когда усач отложил гитару. – Этого Леона?

Жорж Бонис задумчиво кивнул.

– Да, еще застал. Я как раз тогда только-только в Париж приехал. Знаменитость улицы Ванв и площади Забав. Пил, правда, не в меру, оттого и помер. Кстати, мадемуазель, у нас еще пара бутылок осталось того, небесного. Если хотите…

– Спасибо, в следующий раз.

Маленький мир у вечернего костерка слишком хрупок. Одно слово – и нет его. Есть земля, небо над нею – и те, что в небе. И не хочется, а поневоле заговоришь.

* * *

– Они там все очень умно объясняют, мадемуазель. Мол, сами мы на Земле во всем и виноваты. Господь нам ее, планету, вручил, а мы не уберегли, невесть во что превратили. А тех, кто пытался помешать, травили и изгоняли. Нашу прошлую войну они во всех деталях знают и в пример приводят. Вот, де, до чего люди дойти способны, если их Нечистый ведет. Вроде бы они тогда помешать пытались, но не получилось, потому как мало на Земле праведников, словно в Содоме. У них на Клеменции целый музей войны есть, там, говорят, такие ужасы…

– Да… Собака на дереве, помню.

– Если бы только собака, мадемуазель!.. А все к одному сводят: честь мы потеряли и не по чести живем. Если кто и остался на Земле, то это рыцари, вроде нашего Армана. С ними они, как с равными, советуются, а порой и помогают. И Гитлера они не сразу поддержали, а лишь после того, как немецкие рыцари дали свое согласие. Вот я думаю, что за рыцари такие у них в Рейхе?

– Бастилию брать не собираются?

– Эти, на Клеменции? Трудящиеся массы, которые? Не думаю, им с детства вдолбили, будто революция – самое худшее, что в мире может случиться. Тихий народ, прямо как у нас где-нибудь в Оверни. Почти все…

– Значит, все-таки почти?

* * *

Арман Кампо разбудил ее среди ночи. Приложил палец к губам, кивнул в сторону двери. Мод поежилась, но не стала спорить – накинула на плечи одеяло и, стараясь не шуметь, вышла наружу. Черноволосый мягко спрыгнул следом.

От сигареты девушка отказалась, поглядела со значением.

– Что на этот раз, Арминий? Кайся!

На «Арминия» красавчик не реагировал. Щелкнул зажигалкой, покосился в сторону кемпера.

– Не хотел при Жорже. Захочешь, расскажешь сама… Каяться мне пока что не в чем, а вот тебе, Мод, боюсь, скоро придется. Таракана помнишь?

– Неврологический санаторий «Обитель святой Маргариты», – усмехнулась Мод. – Тебя там чуть в пациенты не определили. Что, по ночам снится?

Черноволосый улыбнулся в ответ.

– Не снится пока, повезло… В Дижоне когда-то был монастырь Шанмоль, картезианский. Ты не знаешь случайно, что там сейчас?

Эксперт Шапталь помотала головой.

– Т-ты… Арман, с тобой все в порядке? В годы революции монастырь снесли, уцелело одно крыло, в нем теперь психиатрическая лечебница…

– …Где и окончил свои дни достойнейший сын нашей прекрасной родины Николя Бежар. Спятил он еще на войне, несколько раз лечили, он даже в мэрии работал. Но потом пришлось присылать санитаров. Ты спрашивала, Мод, кому твой шеф отдает предпочтение. Вспомни список, там сумасшедшие – через одного, это только те, о ком нам известно. Вот тебе и ответ.

– Дегенеративное искусство, – медленно, по слогам, проговорила Мод. – Но… Те, которые в Германии – совершенно нормальные люди!

Красавчик Кампо согласно кивнул:

– В Германии.

4

На этот раз не бежали – шли, делая короткие, на несколько минут привалы. Четверых раненых вели под руки, прибавилось и груза, ящики и мешки распределили между уцелевшими. Лонжу вначале удивил странный гуманизм герра гауптмана. До этой ночи раненые, тем более не способные ходить, в роте не задерживались, исчезая без следа. Но, подумав, догадался о причине. Впереди – последний рывок, последний бой, и командир хочет быть уверенным в каждом из бойцов. Пусть видят, что своих не бросают.

Близкая лесная чаща дышала сырым холодом, даже накинутая шинель не грела. Зато оказалась полезна иным, скрывая пристегнутую к ремню кобуру. Нож пришлось повесить рядом за неимением голенища. Пока сходило с рук, выручили темнота и спешка. Но рассвет не так далек.

Никакого конкретного «плана», помянутого дезертиром Митте, у Лонжи не имелось. Вот он план, по обе стороны от узкой лесной тропы! Зато появилась надежда. «Буду рядом, поглядывай по сторонам». Если гефрайтер Евангелина успеет до того, как взойдет солнце…

– Р-рота, стой! Привал пять минут. Командирам взводов выставить охранение…

Трава была мокрой, и лечь он не рискнул. Сел, подперев спину ранцем. Пять минут отдыха – и пять минут смертельного риска. В его взводе двое «дезертиров» отказались уходить. Значит, рассчитывают выжить. Если так, могут и доложить по команде, понадеявшись, что зачтется. В «кацете» держались, но здесь хуже, чем «кацет». Слишком близко Она, совсем рядом, в лицо дышит.

– Я здесь, мой Никодим! – шепнули за левым ухом. – Оркестр уже играет, нам будет светить луна…

Он сделал вид, будто не слышит. Если не повезет, увидит все сразу, и белые колонны, и черный мрак вместо свода.

Полыхают зарницы,

Уходит жизнь…

– Лонжа!.. Рихтер, ты чего, заснул?

– Нет, – превозмогая ледяную оторопь, выговорил он. – Докладывай, дезертир Митте!

– Значит так… Во втором взводе согласны четверо – все, что остались. А в третьем плохо. Там почти все «черные», они говорят, что своих нельзя предавать. Не выдадут, но с нами не пойдут. В общем, из всех – двое.

Подсчитать оказалось просто. Десяток, неполное отделение. Нож, граната и один револьвер.

– Рота, подъем! Разобраться по взводам. Быстро, быстро!..

Быстро не выходило, больше половины так и не успели толком выспаться. Пока строились, пока поднимали на ноги раненых, Лонжа успел передать по цепочке свой первый и последний приказ:

«Пусть смотрят на меня!»

И сразу же стало легче, словно с плеч упала неподъемная тяжесть. Он улыбнулся, закинул за спину ранец, поправил кобуру под шинелью – и внезапно почувствовал легкий удар. Неведомо откуда прилетевший сучок скользнул по уху.

«Ты убит, солдатик».

Все еще не веря, оглянулся. Совсем рядом – два высоких старых дерева, сросшиеся словно буква «V». Надо сделать всего два шага. Один… Второй…

– Уходим, солдатик?

* * *

– …Хорошо, постараемся забрать всех. Вы начинайте, а мы прикроем. Какой будет сигнал?

– Смотри на меня, гефрайтер Евангелина Энглерт.

– Агнешка.

– Август…

* * *

Все просто и одновременно очень сложно. Ночь, бледный свет луны над темными кронами, тропа в пять шагов шириной, слева и справа сырая стена леса. Люди на тропе – растянулись на полсотни метров. Рота уже на ногах, герр гауптман впереди колонны, около него взводные – получают последние указания перед маршем. Все туда и смотрят, ожидая команды. Карабины за плечами, мыслями уже не здесь, а в пути…

Гефрайтер Евангелина… Агнешка слева. Значит, туда и уходить. Еще один шаг, может быть, самый трудный.

– Дезертир Митте! Наших из отделения – сюда.

Посылать гонцов некогда и опасно. Взводы уже построены, чужого, «дезертира», могут перехватить. Надежда лишь на то, что те, кому надо, увидят и услышат.

– Штимме, запал у гранаты на сколько секунд?

– Н-не помню. Секунды четыре.

Он еще раз все взвесил. Ничего толкового не придумать. Ночь, лес, узкая тропа. Смерть…

– Слушай внимательно. Правой рукой возьмись за рукоятку. Там есть кольцо, оно должно быть у тебя между средним и безымянным пальцами. Рычаг боевого взвода… Он внизу, на рукояти. Его – слегка утопить… Нажать… Потом большим пальцем сдвинуть предохранительную чеку – влево и до отказа. Бросишь туда, где гауптман, как только услышишь выстрел. Делай!

Свою цель он уже наметил – одного из небритых с пистолетом-пулеметом через плечо. Расстегнул кобуру и, уже не таясь, достал шведский «Наган». Вдохнул поглубже – и командирским, до рези в легких:

– Внимание, дезертиры! Кто хочет жить – правое плечо вперед. В лес!

Отдача ударила в плечо. Последний раз он стрелял в Испании, под Мадридом.

* * *

А потом все почему-то удвоилось. Взрыв ударил в уши, когда он уже был за деревьями, но не один, а два, с малым перерывом. Тугая волна толкнула в спину, Лонжа пригнулся, ставя затвор пистолета-пулемета на боевой взвод, присел и быстро развернулся в сторону тропы. Система оказалась знакомой – «Суоми» с дисковым магазином. Значит, сорок патронов, если все на месте.

Сорвал с плеча и бросил на старую прошлогоднюю листву бесполезный карабин и залег, вовремя вспомнив, что при стрельбе «Суоми» нельзя придерживать за магазин, дернул ствол навстречу первой же метнувшейся в его стороны тени.

– Тох!.. Тох!.. Тох!..

Если стрелять короткими, патронов хватит на две-три минуты. А это – почти вечность, пусть нестойкая и зыбкая. Могут обойти, могут бросить гранату.

– Тох!.. Тох!..

И тут же, нежданным эхом, откликнулся второй «Суоми», справа. Он даже не успел удивиться.

– Тох!.. Тох!.. Тох!.. Тох!..

И голосом, очень знакомым:

– Od ośmiu do dwunastu!

Понять не понял, догадался по смыслу. Его сектор обстрела – все, что по левую руку. Если считать нос за полдень, от восьми до двенадцати.

– Тох!.. Тох!.. Тох!..

Тени удваивались, расходились в разные стороны, потом в уши тугой пробкой ввинтился грохот еще одного взрыва, как раз на девять часов, на голову посыпалась мокрая земля.

– Тох!.. Тох!..

Одна из теней подобралась совсем близко, она оказалась хитрой и гибкой, никак не желая встречаться с пулей. Падала, ползла вперед, стреляла навстречу…

– Тох!.. Тох!.. Тох!.. Тох!.. Тох!..

Длинная очередь справа вовремя поставила точку. Тень исчезла, слившись с темной землей, но справа появились еще две.

– Padnij! Пригнись!..

Взрывная волна хлестко ударила в затылок. На какой-то миг он перестал слышать, и только вздрогнул, когда его резко дернули за плечо.

– Уходим! Уходим, солдатик!..

Понял лишь с третьего раза. Приподнялся, направил ствол в сторону тропы, где теней погуще, нажал на спусковой крючок, и, не слыша выстрелов, повернулся лицом к тьме-спасительнице.

– Biegnij, żołnierz!

Он снова понял все без переводчика. Беги, солдатик, беги!..

Выручай, Мать-Тьма!

* * *

Они лежали на земле лицом в бледное рассветное небо, Лонжа держал ее за руку и слушал, как медленно затихает плещущий в ушах морской прибой. Дышать уже мог, и каждый глоток холодного утреннего воздуха доставлял неимоверное, несравнимое ни с чем наслаждение.

Нет ничего слаще свободы…

Проснулись мысли-птицы, рассекли белыми крыльями чистый, ни облачка, зенит.

Я выпивку чту

И девушек тоже…

Говорить еще не пытался, слишком вязкой была скопившаяся во рту горечь, а фляжка давно опустела. Так бегать еще не приходилось. Нет ранца и шинели, сброшена шапка-«рогативка», при нем лишь оружие – и гефрайтер Евангелина Энглерт.

Агнешка…

Но прежде всех ту,

Что жизни дороже.

Первой сумела привстать она. Сняла с пояса флягу, взболтнула и, не открывая, протянула мужчине.

– По глотку еще осталось. Ты – первый.

Он подчинился, и, дождавшись, когда растворится вязкая горечь во рту, выдохнул:

– Кажется, мы с тобой уложились в норматив.

Девушка опустилась на землю, к нему поближе, провела ладонью по его липкому от пота лбу, заглянула в глаза.

– И что мне теперь с тобой делать, солдатик по имени Август?

Сама и ответила, скользнув губами по щеке.

* * *

– Тогда, на полигоне, едва убежала. Наш брат-разведчик чуткий, унюхали чужачку. А я все пыталась понять, в какую такую Трансильванию хотят отправить дезертира Лонжу? Не сходилось! Только здесь, на кресах восточных, и сошлось. Я первая сюда попросилась, надо же было Джульетте выйти на балкон.

– Ты не одна?

– Уже ревнуешь, Ромео? Разведывательная группа, я с напарником и радист. Дела плохи, русские уверены, что мы начинаем войну. В трех точках обстреляли нашу территорию, по всем кресам листовки разбрасывают – от имени белорусского правительства в изгнании. Форма, оружие… Armia Czerwona выдвигается к границе, наши вот-вот объявят мобилизацию…

– Ваши?

– Не кажись наивным, солдатик. Я – сержант Войска Польского. А вот кто ты такой, дезертир Лонжа? Допросила бы с пристрастием да с огоньком, но жалко. Выходит, зря выручала… И перестань целоваться, у меня губы напухли, увидят. Помаду, извини, не захватила… Кстати, ты действительно Август?

– Ну, не сентябрь же! Вообще-то у меня четыре имени, но это нравится больше. Тоже на «а», как и твое, Агнешка.

– Целых четыре? Кого же это я поймала?

5

«…Отрицание со стороны правительства Польши факта возмутительных обстрелов польскими войсками советских войск, повлекших за собой жертвы, не может быть объяснено иначе, как желанием ввести в заблуждение общественное мнение и поиздеваться над жертвами обстрелов…»

Мод нащупала лежавшую на столике пачку «Gitanes Mais» и, не глядя, вытряхнула сигарету, уже третью подряд. Сама и виновата – сходила перед утренней чашкой кофе в киоск при кемпинге, куда только что завезли свежие газеты. Хотела взглянуть, не пишут ли о будущей выставке. Первую страницу пропустила, открыла вторую. А там, что уже стало традицией, война…

«Только отсутствие чувства ответственности и презрительное отношение к общественному мнению могли продиктовать попытку объяснить возмутительный инцидент с обстрелом ответом на якобы враждебные действия советских войск, выразившиеся в стрельбе с советской территории. Все эти утверждения не имеют ничего общего с действительностью».

Косноязычность русской ноты не мог сгладить даже перевод. Польская, помещенная выше, составлена не в пример глаже, но говорилось в ней о том же. По всей границе – стрельба, и уже не понять, кто начал первым.

«Отказ правительства Польши отвести войска, совершившие злодейский обстрел советских войск, и требование об одновременном отводе польских и советских войск, исходящие формально из принципа равенства сторон, изобличают враждебное желание правительства Польши и в дальнейшем держать территорию СССР под постоянной угрозой…»

Сигарета потеряла вкус, кофе горчил, несмотря на лишний кусок сахара. Собственные неприятности казались теперь сущей мелочью по сравнению с тем, что вот-вот могло грянуть. Эксперт Шапталь редко интересовалась политикой, но то, что Франция и Польша – союзники, знала даже она.

«Отказавшись отвести войска хотя бы на 20–25 километров после происшедших злодейских обстрелов советских войск и мирного советского населения со стороны польских войск, правительство Польши показало, что оно продолжает оставаться на враждебных позициях в отношении СССР, не намерено считаться с требованиями подписанных ранее договоров и соглашений и решило и впредь держать территорию СССР под угрозой. Но правительство СССР не может мириться с этим…»

Эпитет «злодейский» повторялся с мрачной холодной методичностью. Москва явно гневалась, причем не на шутку.

Заметки о новостях культуры следовало искать вслед за войной, на четвертой странице, перешагнув через третью, но Мод решила взглянуть на пропущенную первую. Под самым заголовком, крупным кеглем – «Заявление правительства Французской республики». В первой же фразе говорилось о Польше. Ниже передовица с гремящим названием «Гроза на востоке».

Эксперт Шапталь отложила газету в сторону и допила холодный кофе. Спешить некуда, «Вспышка» и ее экипаж терпеливо ждали шофера. Усатый Бонис отпросился в Дижон сразу, как только проснулись. Зачем, уточнять не стал, командор же предпочла не переспрашивать. Кажется, у всего экипажа завелись тайны. Если вспомнить их поездку, то немудрено.

Из Дижона, бывшей герцогской столицы, они отправились на юг, в Макон, город ничем не славный. Очередная частная картинная галерея. Времени в обрез, хорошо еще наследники Николя Бежара, достойнейшего сына и патриота, взялись сами переправить отобранные полотна в Париж. Жанну д’Арк в объятиях архистратига Михаила Мод, поразмыслив, включила в список. Пусть шеф тоже порадуется!

– Привет! Уже читала? Ничего себе, компот заваривается!.. Кстати, Мод, кофе можно у тебя попросить?

Красавчик Арман объявился сонный, в одной рубашке, но с газетой в руках. Тоже не поленился сходить в киоск.

– Попросить можно, – рассудила девушка. – За результат не ручаюсь. Взял бы сам – и заварил. Избаловали тебя твои поклонницы!

Кампо отреагировал вяло. Бухнулся на свободный стул, бормотнув: «От них дождешься!», и сунул нос в газету. Первая страница, страница вторая, третья…

– Ах ты!

Тряхнул головой и прочел вслух:

– «Имперское министерство авиации разъяснило, что генерал Гуго Шперрле находится в Варшаве с частным визитом, не связанным с событиями на польско-советской границе. Строительство же новых аэродромов на востоке Польши никак не касается интересов Рейха и является внутренним польским делом».

Эксперт Шапталь могла лишь удивиться.

– И что? Кто такой этот Шперрле?

Красавчик тяжело вздохнул:

– Не художник. Командир легиона «Кондор». Его из Венгрии начали выводить два дня назад. Вот, значит, куда клюв нацелили!

Мод представила себе клювастую птицу с распростертыми черными крыльями. Белая шея, острые перья вразлет…

– А что такое легион «Кондор»?

* * *

Разговор с Сальвадором Дали потом вспоминался не раз. Поразмыслив, эксперт Шапталь признала мысль о «цветной фотографии» вполне здравой. Великие, такие как Энгр, творят свои собственные миры. Подобное подвластно немногим, остальные лишь копируют сотворенное не ими. А в этом деле многое зависит от фотоаппарата, то есть мастерства и опыта, и от взгляда на мир – стеклянной пластинки с эмульсией. У Дали, горячего испанца, негативы оплывают, и мир начинает таять, подобно восковой свече. У иных пластинки с браком, тусклые, с трещинами и пятнами. А некоторым нравится разбивать стекло вдребезги, на мелкие осколки. Тр-р-ресь! Был мир Божий, а стал – абстракционизм.

С адептами нефигуративного искусства Мод никогда не спорила, принимая их, как есть и даже иногда сочувствовала убогим. Легко ли жить в расколотой, потерявшей форму Вселенной?

В городе-коммуне Макон, что стоит на берегах широкой, медленно текущей Соны, абстракционистов нашлось целых двое, оба пожилые, бородатые и худые. Полотен у каждого оказалось за сотню, и поначалу Мод даже испугалась такому обилию. Потом, рассудив, что хуже не будет, предложила бородачам самим отобрать по десятку «самых-самых» картин. Под личную персональную ответственность, ведь их увидит весь Париж, вся Франция!

Художники сурово нахмурились, осознав грандиозность задачи, а девушка, пообещав зайти через час, отправилась гулять по городу. Ничего примечательного не увидела, разве что древний каменный мост через Сону. На одной из предъявленных ей картин он тоже присутствовал – в виде цепочки разноцветных пятнышек.

Вернулась, взглянула на «самые-самые», честно пытаясь сохранить серьезный вид, и отправила творцов на почту. Пусть сами отправляют свои пятнышки с кубиками в Париж!

– И рецептов тут никаких нет, – резюмировал Арман Кампо. – Предлагают молочный десерт с бенгальскими огнями. Я воздержался.

Кемпинга в Маконе тоже не нашлось, и «Вспышку» временно пристроили за рекой, в Сен-Лоране. Отсюда открывался прекрасный вид на все тот же мост, ночевать же в этом месте никак не хотелось. Река, песчаный пляж – и дома в сотне метров. Даже костра не зажжешь.

Выход предложил Жорж Бонис. Раскрыв карту, поводил пальцем и уверенно указал на проселочную дорогу, ведущую от шоссе к маленькому кружку с надписью «Шоффай». Что это такое, он и сам не знал, однако резонно предположил, что в этакой глуши можно спокойно выспаться. Что-то в его тоне показалось странным, но девушка решила не спорить. Шоффай так Шоффай!

* * *

– Интересно, зачем Жорж нас сюда завез? – как бы между прочим поинтересовался красавчик, допивая чай. В кемпере их было двое, усач отправился прямиком в ночь, как он выразился, перекурить и осмотреться.

Что именно можно увидеть в этих местах, Мод даже не представляла. Глушь действительно оказалась глушью. С шоссе свернули уже на закате. Дорога вилась среди полей, затем миновали небольшую рощицу и остановились на берегу маленькой речушки. Никакого Шоффая, чистое поле, ни домика, ни сарая. Тут-то Мод и задумалась, представив себя на месте шофера. Почему именно здесь? Заночевать можно и перед рощей, тем более последние километры пришлось ехать в полной темноте, включив фары дальнего света.

– Не у одного тебя есть тайны, – решила она. – Пистолет можешь не доставать, я Жоржу верю.

– А мне? – все так же, словно невзначай, уронил черноволосый.

Эксперт Шапталь поняла: спрошено не зря. Оглянулась для верности, поглядела на входную дверцу…

– Тебя я, Арман, не понимаю. Слишком ты разный. То жиголо, то наследный принц. Мне епископ в Монсальвате намекнул, что моя доля – по доске пешкой ходить. Вот я и думаю, кто за доской сидит?

– Это ты из-за Оршич, – Кампо сжал тонкие губы и еле заметно поморщился. – Ладно, расскажу, как есть. Мне она действительно очень понравилась. Замечательная девушка! И насчет женитьбы я не шутил, не тот случай. В чем моя выгода?

Тоже оглянулся – и перешел на шепот:

– Вероника Оршич связана с Германским сопротивлением. Это сейчас самая сильная подпольная организация в Рейхе. Мне нужно с ним договориться, но лучше – стать там своим. Мужу Оршич поверят больше, чем просто человеку со стороны. Это война, Мод, иногда приходится забывать о щепетильности. Тем более, я действительно мог бы ей помочь в суде. Ты бы на моем месте отказалась?

Эксперт Шапталь вспомнила разговор с господином министром. «Состав трибунала оценил бы данный поступок, как не слишком удачную уловку. Шансов подсудимой бы это точно не прибавило».

Тогда она поверила. Сейчас верила Арману. Хотела верить. В конце концов, в Монсальват они попали по ее вине.

Думала так и сказать. Не успела. Входная дверца с легким стуком отворилась…

– А не прогуляться ли нам? – вопросил Жорж Бонис, возникая из густой тьмы.

6

– Р-равняйсь! – выдохнул он, стараясь, чтобы получилось не хуже, чем у герра обер-фельдфебеля. – Смир-р-рно, дезер-ртиры!

Восемь человек, восемь карабинов. Кто-то успел разжиться патронами. Поделили честно – по обойме на каждого. Он – девятый, «Суоми» с пустым магазином и шведский «Наган» у пояса. Пять патронов в барабане, пачка в запасе.

– Вольно!

Командовать построение Лонжа не собирался, но подчиненные настояли. На войне – как на войне. Из десятка вызвавшихся уцелели семеро, еще один пристал в последний момент. Почти все «красные», клички – сплошная география. Дезертир Потсдам, дезертир Нюрнберг, дезертир Пфальц… На правом фланге – дезертир Митте. Куда же без него?

Девять немцев, трое поляков. Те не мешают, в сторону отошли, к самому краю поляны. Не враги, но и не союзники. Враги врагов… Сержант Агнешка старшая, при ней два крепких парня, белокурый и чернявый. Немцы в «рогативках», поляки в русских пилотках. У тех и у других ни погон, ни кокард.

Лонжа понимал, что от него ждут каких-то слов, но ничего в голову не лезло. Поздравить? Помянуть тех, кто не дожил? Напомнить о бараках Губертсгофа? Незачем, все и так понятно без всяких речей. Выручил, как всегда, устав. Пункты боевого приказа одинаковы во всех армиях.

– Докладываю обстановку. Мы находимся в двадцати километрах восточнее государственной границы СССР и Польши. С нами – разведывательная группа Войска Польского. Противник…

Он замолчал на малый миг, вновь увидев утонувшую в ночной мгле тропинку. О бое ему уже успели рассказать. Даже если срезать цифры вдвое, положили они многих, включая всех взводных. Но герр гауптман уцелел, видели его, живехонького.

– …Находится южнее приблизительно в пяти километрах. Сегодня на рассвете они должны были атаковать советскую заставу с целью ее уничтожения и последующего обстрела польской территории. Русских успели предупредить, но больше ничего нам пока не известно. Части Красной армии рядом, в нескольких километрах. Польская разведывательная группа в ближайшие часы будет выдвигаться к границе, чтобы с темнотой ее форсировать. Нас обещали взять с собой. Что будет с нами в Польше, не знаю. Все! Остальное решать вам. Я, как старший, свое мнение выскажу последним.

Договорил – и словно сбросил с плеч неподъемный груз. Был командир и весь вышел. Для себя Лонжа уже все решил, но тем и прекрасна воля, что каждый может сделать собственный шаг. Между одной бедой и другой, но все-таки выбор.

Над головами – малый клочок горячего летнего неба, вокруг все тот же лес, но дышится уже иначе. Сладок глоток свободы.

– Дезертир Запал!

«Черный», стоящий в центре строя, сделал шаг вперед.

…Штурмовые отряды, шарфюрер.

– Камрад Лонжа! Камрады! Ни к русским, ни к полякам идти нельзя. Не помилуют – и будут правы. Выход один: прорываться на север, к латвийской границе. Перейти ее – и сдаться. Знаю, что почти невозможно, но только почти. Берусь возглавить группу.

– Дезертир Пфальц! – эхом, из строя. – Камрады! Надо к русским. Мы – свидетели, расскажем все, как было. Крови на нас нет, это обязательно учтут.

И – тишина. Все смотрели на него, на командира. Лонжа пригладил светлые, слипшиеся от пота и грязи волосы.

– Мое предложение вам не понравится. Я – к полякам. Смогу ли там кому-нибудь помочь, не уверен. Но все-таки мы воевали не на их территории. Для СССР мы враги, для Польши – беженцы, если перейдем без оружия. Не слишком приятные, но Рейху выдавать нас не станут, почти наверняка.

Поглядел на неровный дезертирский строй. Убедил? Едва ли, для всякого немца лучше Иван, чем Янек. Нужных слов не найти, и времени в обрез.

– Равняйсь! Смир-р-рно! Кто за предложение дезертира Запала, два шага вперед! За предложение дезертира Пфальца – шаг вперед!.. Кто пойдет со мной – на месте… Марш!

Трое – и пятеро. Нет, один в последний момент раздумал, вернулся обратно. Ганс Штимме, из Гамбурга, портовой рабочий.

«V Интернационал» един, как никогда.

Судьба!

* * *

А потом опять был лес. Тропинки исчезли, приходилось продираться через кусты, то мокрые, то колючие, небо укрылось темным пологом, под ногами едва слышно шуршала потревоженная прошлогодняя листва. Надо идти очень тихо, след в след, и он постарался сосредоточиться только на этом. Новый шаг сделан, направление выбрано верно, однако в душе пульсировала гулкая тревожная пустота. Никому уже не помочь, никого не спасти. Кто убит – убит, кто ушел – ушел. Не он, дезертир Лонжа, начал войну в белорусских лесах, но это не успокаивало. Спасаются только вместе, а приходится выручать лишь себя самого. И дезертира Митте, хоть малое, но оправдание.

На коротких привалах он падал на холодные, остро пахнущие листья и закрывал глаза. Рядом каждый раз оказывалась сержант Агнешка, разговоры не заводила, искала пальцами его ладонь. Лежали тихо, ловя драгоценные минуты покоя.

– Пора, солдатик. Сейчас побежим.

Ему было легче, чем прочим, без ранца, шинели и патронов. Пустой «Суоми» уговорили бросить – запасных дисков уже не осталось. Но все равно пришлось собирать последние силы, волочь карабин дезертира Митте, потом его самого. Наступил вечер, лес все не хотел заканчиваться, ноги превратились в заплывшие болью обрубки. Команду «Стой!» он услыхал не сразу, пробежал, пошатываясь, лишние метры и упал лицом в густые камыши.

Граница…

Вода в реке казалась ледяной, течение быстрым, и Лонжа даже не обратил внимание на пулеметную очередь – рой желтых огней, перечеркнувших ночь. Вода пошла мелкими фонтанчиками, негромко вскрикнул один из поляков, а он наконец-то нащупал ногами вязкое дно. Снова камыши, еще одна очередь, вдогон, не прицельно, густой запах потревоженной тины, а потом камыши кончились, и он кинулся помогать Агнешке, волочившей раненого радиста. Пуля угодила белокурому парню в плечо, и они успели закончить перевязку, прежде чем беглецов окружили люди в форме.

А дальше все пошло как-то очень быстро. Под душем он едва не задремал, не глядя, переоделся в чистое и сухое, потом его вел конвоир, суровый паренек в знакомой «рогативке». Узкая комнатушка, решетка на окне. Лонжа вспомнил «Колумбию», рассудив, что все идет по кругу, словно в зале с белыми колоннами под черным небесным сводом.

Упал на показавшийся неимоверно мягким матрац – и заснул с открытыми глазами.

* * *

– Что можете к этому добавить? – поинтересовался польский офицер, перечитывая только что подписанный протокол допроса. Назваться пришлось все тем же Рихтером, дабы не множить лишние сущности.

– Добавить нечего, – рассудил Лонжа. – Спросить бы хотелось. Чем все кончилось, господин майор?

Тот взглянул невесело.

– Пока ничем. За рекой стреляют, была атакована еще одна русская застава. Но по нашим данным, русские взяли нескольких разговорчивых пленных. Может, и разберутся, что к чему. По крайней мере, до ультиматума и мобилизации дело не дошло.

Лонжа подумал о тех, кто сейчас пытается уйти на север, к латвийской границе. Жаль, если даже не придется узнать об их судьбе. С теми, кто сдался русским, он уже мысленно попрощался.

– Дайте, пожалуйста, листок бумаги и карандаш.

Несколько букв, несколько цифр. Он повторял их почти каждый день, даже в «Колумбии». Его единственный шанс.

Майор долго молчал, глядя на неровную карандашную запись, наконец, поднял взгляд.

– Значит, союзник? Французы нас предупредили, но я даже не думал, что кто-то из ваших сумеет внедриться в диверсионную группу. Отличная работа, коллега!

Лонжа с трудом сдержал улыбку. Хорошо иметь родственников во французском Генеральном штабе! Пусть даже очень дальних, седьмая вода на разведенном киселе.

– Работа еще не закончена, господин майор. Самое важное – впереди. Мне нужны документы, деньги – и самолет до Мюнхена. Кстати, мое командование не против, если операция будет совместной. Уверяю, не пожалеете! Скоро о том, что случится, заговорит вся Европа. А вы узнаете первыми, даже раньше, чем Париж.

Когда надо, он умел быть очень и очень убедительным.

* * *

– Это нечестно, солдатик! Почему я должна подчиняться какому-то рядовому? Со мной, между прочим, уже беседу провели насчет польско-французских отношений и морального облика. Там все из-за тебя кругами забегали, никогда такого не видела. Ты кто вообще такой, Август?

– Попадем на место, узнаешь, сержант Агнешка. Должен же я чем-то тебя заинтересовать? Заодно и повидаем отца Лоренцо. Без его благословения я ничего не смогу тебе предложить. Не имею права.

– Зато наше командование имеет. По документам мы с тобой будем мужем и женой. Ясно, солдатик? Для начала придется выучить хотя бы дюжину польских слов. Хотя разведчик из тебя…

– Никакой, сержант Агнешка. Всего-то и требовалось – попасть в Германию, проехаться без всякой спешки по нескольким адресам, кое-кого уговорить – и заглянуть на один летний праздник. Все завалил! Но… Не жалею!

– Твои хитрости, Август, в рогоже спрятаны. Сейчас скажешь: «Потому что встретил тебя».

– Потому что встретил тебя, Агнешка. А еще сумел понять, чего действительно стою. Результат, признаться, не слишком радует, но цирковой всегда доводит номер до конца. Прожектора включены, вот-вот вступит оркестр, публика жевать перестала…

– А ты не готов?

– Абсолютно.

7

Хорошо, догадалась – надела свитер. Красавчик Кампо в своем сером пиджаке через дюжину шагов принялся стучать зубами. Жорж Бонис, напротив, держался бодро. Улыбался, поглаживал густые усы.

– Жорж! – не выдержал черноволосый, когда кемпер утонул в густой ночной мгле. – Зачем нам куда-то идти? Вы же не шпион, в конце концов. Зарезать нас можно прямо на месте!

– Не скажите, – загадочно молвил усач. – Мне умные люди объяснили так. В нашей «Вспышке» наверняка ухо оставлено. А слух у них, у штукарей, хороший, за сотню метров все учуют… Ну, вроде пришли.

Остановился, достал из-за пояса фонарик.

– Два длинных, два коротких строго в зенит. Пробуем!

Белый луч ударил в черное небо. Исчез, появился снова, еще, еще…

– А теперь и перекурить можно. Сигарету, когда горит, издалека видно. Стало быть, включаем маяк.

Мод решила ни о чем не спрашивать. Удивляться – так на полную катушку. Достала из сумочки синюю пачку с пляшущей цыганкой, принялась искать куда-то исчезнувшую зажигалку…

Легкий стук… Сигареты упали на землю и в тот же миг с небес беззвучно обрушились черные тени. Мод вскрикнула, рука Кампо скользнула под пиджак.

– Не надо, Арман! – улыбнулся усатый Бонис. – Это свои!

Своих оказалось двое, один повыше, второй невысокий, эксперту Шапталь вровень. Но рост гостей она оценила потом, вначале увидела глаза – огромные, стрекозьи. То, что это очки, поняла лишь когда разглядела шлемы. А еще ремни, плоские ранцы за спиной, несколько коробочек на широких поясах. Все прочее не рассмотреть, темно.

– Добрый вечер, демуазель! Добрый вечер, синьоры!..

Поздоровался тот, что повыше. Голос показался знакомым, когда же гость снял очки, девушка без труда вспомнила. Белый коридор, стражи у дверей. И старшой – тот, что устроил концерт в часовне.

Второй держался подальше. Очки не снял и не подал голоса.

– Вы… Вы прямо так? Из космоса? – растерянно проговорил Кампо. Гости негромко рассмеялись.

– Нет, конечно, – пояснил старшой, подходя ближе. – Мы шлюпку в стороне посадили, чтобы с дороги не было заметно. Это обычные ранцы. У вас на Земле они уже есть, но не для каждого. Генералы наверняка для войны придержали.

Мод невольно кивнула. Еще одно стеклышко в мозаику.

«– У вас, Вероника, были крылья?

– Красноречиво молчу…»

– Мы ненадолго, – продолжал небесный гость. – У моего товарища поручение к демуазель Шапталь. Извините, представить его не могу, он у нас секретный.

«Секретный» молча развел руками. Затем поглядел на девушку, кивнул и шагнул в темноту.

Арман Кампо выразительно вздохнул и отвернулся.

Отошли недалеко, шагов на двадцать. «Секретный» остановился, оглянулся по сторонам.

– Можно здесь. Извините, демуазель, плохо говорю французским современным.

«На Клеменции говорят и пишут на старофранцузском», – вспомнила Мод.

– Прежде всего, некая вещь. Украшение. Оно оставлено вам быть с целью. Датчик, сигнал нахождения.

Эксперт Шапталь улыбнулась.

– Уже нет. Роза из слоновой кости, редкая пошлость. Никак не могла вспомнить, откуда она у меня – и на всякий случай выбросила.

– Это есть разумно весьма, – кивнул «секретный». – Дело мое такое быть, демуазель. Я из Цеха подмастерьев. Подполье, секретная работа. Демуазель Оршич знать имеет, что вы тоже подполье. Руководство ищет возможные связи с друзьями на Старой Земле. Очень нужно!

Мод лишь вздохнула. За ложь приходится платить. Но тут же вспомнила мансарду – и сероглазую Анну. Она уж точно «секретная работа» во плоти.

– И второе по счету. Имею послание к вам, демуазель. Нужно слушать, а потом стереть без следа.

На ладони – маленькая черная коробка. Красная лампочка, неяркий огонек.

– Кнопку сбоку нажать извольте. Я отойду.

Ей почему-то подумалось, что неведомее устройство будет очень горячим. Ошиблась, в руку словно вложили кусок льда.

* * *

«Здравствуйте! Извините, что не обращаюсь по имени. Если перехватят, пусть теряются в догадках, у меня, к счастью, много друзей. Новости такие. Был трибунал, меня приговорили к пожизненному заключению без права помилования. Но не это важно. Передайте друзьям в Германии вот что… Меня бы приговорили к смерти, но внезапно вмешался лично Герман Геринг. Почему, не знаю, но он ничего не делает без согласия своего главного. Значит, что-то идет неправильно, где-то измена. Предупредите пока не поздно! За меня не волнуйтесь, справлюсь. Будьте счастливы – и вспоминайте!»

Голос Вероники Оршич умолк. Мод нажала кнопку и поглядела вверх, в бездонное ночное небо.

Глава 11

Август

Макс-Йозеф-плац. – Песня для овернца. – «Scrutinium». – Швейцария. – Да здравствует Король! – Фрибурские Альпы. – Канатная дорога. – Стальной шарик.

1

Он не вышел – выбежал из огромных дверей Главного почтамта, на миг остановившись на первой ступеньке мраморной лестницы. До сих пор не верилось, новый мир не устоялся, контуры размыты и смутны. Но глаза не лгали: площадь, вымощенная булыжником с берегов Изара, Национальный театр, резиденция монархов, памятник первому баварскому королю Максу I Йозефу при жезле и лавровом венке. Лонжа даже без труда вспомнил фамилию скульптора: Иоганн Баптист Штигльмайер. Все настоящее, реальное, залитое лучами горячего летнего солнца. И все равно в сердце, на самом донышке, плескался страх. Еще шаг, и мир исчезнет, скрывшись за густым лесным туманом, подернется пороховой гарью, обернется глухими стенами барака с цифрой «5» на стене. Слишком все невероятно.

Макс-Йозеф-плац, самое сердце Мюнхена. Бавария, его земля.

Лонжа заставил себя поверить. Все так и есть, он вернулся домой. Не встречают? Не беда, еще встретят.

Сержант Агнешка ждала у подножия лестницы, неузнаваемая в модном сером, в цвет глаз, платье с резко подчеркнутыми плечами. Узкая талия, широкая, слегка укороченная юбка, легкомысленная шапочка, миниатюрная сумочка-конверт. Край шляпки слегка сдвинут к носу, защищая то ли от солнца, то ли от любопытных взглядов. Предосторожность излишняя, народ спешит дальше, обтекая мраморные ступени бывшего дворца Тёрринг, и никому нет дела до двух молодых людей, встретившихся посреди дневной суеты.

– Przepraszam, pani Michnik, zatrzymał! – улыбнулся он, попытавшись выговорить фразу на чужом языке как можно тщательнее. Не угодил, девушка, взяв его под руку, оглянулась.

– Больше так не делай, солдатик. С твоим акцентом только фермы грабить. «Matka! Kurkа, jajka, mleko!» До сих пор не понимаю, как тебя такого могли на задание отправить?

Он поглядел вокруг и успокоился уже окончательно. Нет, не мираж. Бавария, Мюнхен и суровый сержант в качестве конвоя. Все-таки прорвался.

* * *

Лонжа был уверен, что в Германию его перебросят тайно и уже представлял, как легкий биплан без номеров и опознавательных знаков приземляется на ночной поляне где-нибудь в лесу, скажем, южнее Нимфенбурга. Но вышло совсем иначе. Военный самолет доставил их в Познань, тот самый Позен, откуда родом родители гефрайтера Евангелины Энглерт, а затем они, переодевшись и заглянув в свои новые документы, на самом обычном такси поехали в городской аэропорт. Молодожены пани и пан Михник отправлялись в романтический свадебный вояж, арендовав новенький, только что с завода, пассажирский моноплан Hopfner HV.8/29GR. В салоне на шесть мест их ждал большой букет белых лилий и бутылка французского шампанского.

В аэропорту Мюнхен-Рим, тоже новом, открытом лишь в прошлом году, к чете новобрачных отнеслись с пониманием, даже не став осматривать багаж. Пограничник поставил печати в паспорта и пожелал приятного путешествия, не забыв улыбнуться. Все оказалось слишком просто, но сержант Агнешка пояснила, что так обычно и делается. Но простота эта кажущаяся, в сумочке-конверте ждет своего часа еще пара паспортов, на этот раз немецких. В детали же она посоветовала не вникать, все равно из дезертира Лонжи разведчика не получится.

Вникать не стал, поверил. Разведчик из него и в самом деле никакой.

* * *

– Очень повезло, Агнешка. Когда все задумывалось, я точно наметил день, когда приеду в Мюнхен. По часам расписал. Именно сегодня я должен отправить телеграмму в Париж, что все идет по плану. Иначе бы сорвалось.

– Какой дилетант готовил вашу операцию? Таких из разведки метлой гнать нужно!

– Метла? Что-то новое. Я и готовил, точнее, мы с другом. Самое трудное не это, следовало уговорить нескольких упрямцев. Кажется, удалось.

– Твой друг прислал телеграмму до востребования? У меня нет слов, солдатик. Ну, что у нас сейчас? Встреча со связным? У него будет в зубах свежая газета, а в руке красный воздушный шарик?

– Нет, сержант Агнешка, мы пойдем к отцу Лоренцо.

– Ты… Ты не шутишь?

– «Hence will I to my ghostly father’s cell, his help to crave and my dear hap to tell…»[44] Нет, не шучу. Правда, со времен Шекспира кое-что изменилось. Скромный монах переехал в столицу Баварии и стал архиепископом Мюнхенским и Фрайзингским. Дворец Хольнштайн, совсем недалеко отсюда. Посторонних не пускают, но я зайду с черного хода.

* * *

Лестница ничем не напоминала дворцовую – узкая и темная, несмотря на высокие стрельчатые окна. Второй этаж, два пролета, посреди маленькая площадка-пятачок. Можно взбежать за минуту, даже меньше, нацепив тяжелый ранец и повесив на плечо пистолет-пулемет «Суоми» с полным магазином. По сравнению с тем, что уже пройдено, даже не шаг, полшага всего.

Лонжа перешагнул первую ступеньку. Остановился, вытер пот со лба. Только сейчас, у самой цели, он вдруг понял, на что замахнулся. Мечты, разговоры с другом, тяжелые споры с родителями, планы и надежды, все это касалось лишь его одного, эмигранта, прожившего почти всю короткую жизнь вдали от Родины. Мечтать может каждый, никому не запретишь войти в построенный из грез дворец. И даже то, что с ним случилось: тюрьмы, лагерь, муштра на полигоне, война в чужой земле – только подробности собственной биографии. Время мира – бурная река – несла, не спрашивая, от одного камня к другому, и счастье, что удалось уцепиться за берег. Сейчас же он сам шел сквозь Время, с трудом преодолевая ступень за ступенью. Воздух сгустился, став вязким и тяжелым, ступени неслышно уходили вниз, проваливаясь в бездонную трясину. Память невиданной тяжестью давила на плечи, заставляя вновь и вновь сомневаться и в себе, и в успехе того, что задумано.

– Мы с тобой оба спятили, – сказал ему друг, прощаясь.

– Безумцам иногда везет, – ответил он, даже не понимая до конца, что говорит.

Героев из мифа призывают на подвиг, многословно и красноречиво. Лонжа, циркач-неудачник, пришел сам, без спросу. Не герой, и в мифы не запишут. Только вот других не нашлось.

У высокой черной двери остановился. Еще не поздно повернуть назад… Нет, поздно!

Стучать не стал, потянул за холодную бронзовую ручку и шагнул навстречу Судьбе.

– Я пришел.

Иных слов не нашлось. Но и этих хватило.

* * *

Когда-то это был просто герцогский замок, звавшийся Нойвест. Суровые зубчатые башни, высокие стены, ров, полный воды. Красоты не искали, думали о защите. Но шли века, Время брало свое, герцоги стали князьями-курфюрстами, и вокруг замка, подобно кольцам на дубе, начали расти дворцовые корпуса. Каждый строил свое, соизмеряясь с духом столетия. Бывший замок прирастал садами и музеями, выплескивался зеркальными залами, тек долгими рядами галерей. Время копило сокровища, бережно собирая их в кунсткамеры и дворцовые кладовые. Потом пробил час королей, и возникла Мюнхенская Резиденция династии Виттельсбахов. Выпало же им править чуть больше столетия, не очень мало, но и не слишком долго.

Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918…

7 ноября, в годовщину штурма Зимнего, точно день в день, вооруженная толпа ворвалась в Мюнхенскую Резиденцию. Не нашлось даже юнкерского караула, решившегося защитить законного монарха. Дворец пал и сгинул, уйдя в память и став обычным зданием о двух сотнях комнат и залов. Германия – не Россия, победители не грабили и не жгли. Запечатали двери, поставили охрану с пулеметами, взяли все на строгий учет. А через два года Свободное государство Бавария постановило открыть музей. Даже не один, целых три, слишком велико оказалось наследие павших. Время работы – с 10 до 17-ти, входной билет – 10 марок, детям и студентам – скидка.

В день, когда супруги Михник прибыли в Мюнхен, музеи работали. На следующий день тоже, а дальше – выходной. Большой церковный праздник – День Каменной Девы Баварской.

* * *

Мысли-птицы улетели за горизонт, слово путалось за слово, и он даже не успевал понять, о чем его спрашивают.

– План музея у тебя есть? Нужно заранее наметить план отхода, а еще лучше самим сходить и поглядеть. Солдатик, солдатик, не спи! О чем ты думаешь?

Он ни о чем не думал. Губы стали каменными.

– Нет у меня плана, сержант Агнешка. Ничего, не заблужусь, нам надо в храм Всех Святых, там есть ход из королевских покоев. Архиепископ получил разрешение отслужить праздничную мессу. Власти пошли навстречу, в Баварии стараются не ссориться с Церковью.

– Август! Сейчас я отведу тебя в отель, привяжу к кровати и накалю нож на огне. О чем ты говорил со своим отцом Лоренцо?

Надо было улыбнуться, и Лонжа сумел сделать это.

– Естественно, о венчании.

– «If that thy bent of love be honourable, thy purpose marriage, send me word to-morrow…»[45] Могу узнать, с кем, солдатик? Меня ты пока не спрашивал.

На душе было горько и пусто. Не спрашивал. И не спросит.

– Венчают не только будущих супругов.

– Август! Ты меня не пугай!..

Ему очень хотелось сказать что-то иное, но с языка сорвалась правда:

– Мне самому страшно.

2

За окном кафе вздымались ввысь неровные струи фонтана, над ними возвышалась четырехугольная башня под черным крестом – колокольня приюта Милосердия, слева зеленел сквер, справа, впритык, громоздились скучные серые дома. Лион, площадь Антуана Понсе, как раз между площадью Белькур и набережной Роны. Недопитый кофе давно остыл, в пепельнице скучали окурки, а красавчика Кампо все нет и нет. Мод, впрочем, не скучала, размышляя о том, что жизнь куда сложнее, чем кажется. Мысль глубоко не новая, однако актуальная. Повод лежал здесь же, на скатерти, слева от чашки – желтый, сложенный вдвое бланк телеграммы. Таковых было две, однако первая, от шефа, не таила загадок. Профессор Мориарти одобрял сделанное и желал дальнейших успехов. Вторая же заставила задуматься, причем всерьез.

На почтамт, что расположился слева от башни с крестом, они зашли с красавчиком вместе. В окошке «До востребования» Арману ничего не досталось, и он, ненадолго задумавшись, попросил обождать. Договорились встретиться в кафе, где уже бывали этим утром.

Жорж Бонис и «Вспышка» обживали кемпинг в пригороде Венисьё, им же предстоял очередной поход за современным искусством. Три адреса – частная галерея и две коллекции, тоже частные. Государственные и муниципальные музеи шеф по-прежнему игнорировал.

До местного культурного наследия дело пока не дошло, однако телеграмма, полученная из Парижа, тоже имела прямое отношение к искусству. Коллега-художник, которому Мод поручила сделать копии с десяти картонных этюдов, не успевал в срок, и эксперт Шапталь попросила дать знать, как только работа будет окончена. Маршрут коллеге известен, и вот телеграмма попала в Лион.

Мод, не удержавшись, вновь развернула помятый бланк. И как это прикажете понимать?

«Закончил. Проверился. Не псих».

Новость обнадеживала, но оставляла слишком большой простор для догадок. Рисунки девушка помнила. Арман Кампо увидел на них бабочку, усатый Бонис – чей-то позвоночник и женщин у колодца, ее же саму куда больше заинтересовало, как это сделано. Покойный Герман Роршах, совершенно ей неизвестный, был без сомнения очень и очень талантлив. Коллега, кажется, тоже это оценил, но в какой-то излишне экстравагантной форме.

Эксперт Шапталь спрятала телеграмму в сумочку и достала блокнот, дабы занести факт в историю. Мельком подумалось, что красавчику Кампо, пугавшему ее заговором сумасшедших, пора бы уже объявиться. Коснулась карандашом бумаги, записала фамилию коллеги-художника…

– Добрый день, фройляйн!

Нибелунг Зигфрид на этот раз был не один. За его спиной – еще двое, такие же рослые и светловолосые.

– И вам добрый, – вздохнула эксперт Шапталь. – Уже дважды вы не даете мне спокойно допить кофе. В прошлый раз мы с вами помирились. Что теперь?

Подумала и кивнула на свободный стул.

– Присаживайтесь, раз пришли.

Прежде чем сесть, нибелунг сделал знак свите, и те поспешили отойти к дверям. Начинать разговор не спешил, вынул пачку незнакомых сигарет (острый силуэт самолета на темно-синем фоне), покрутил в руке, спрятал.

– Именно поэтому я пришел, фройляйн Шапталь. Не хочу, чтобы вы пострадали. Мне вообще не нравится то, что приходится делать, но отступить, к сожалению, не могу.

– Наследство, – кивнула девушка. – Помню. Большое, не делится, практического значения не имеет. А может быть все-таки договоритесь с… с Арминием?

Зигфрид поморщился.

– С Арминием – не о чем. И воевать я с ним больше не собираюсь. Дело в другом, фройляйн. Ваш спутник наверняка втянет всех вас в авантюру. Выдумает что-нибудь благородное, в духе рыцарей Круглого стола, но все сведется, как вы и сказали, к вендетте. Он, может, и уцелеет, верткий, а все пули достанутся вам и герру Бонису. Не рискну советовать, но спутник вам попался очень опасный.

Девушка невольно кивнула. «Сейчас я очень опасный спутник, друзья», – сказал им Арман Кампо.

– Только не думайте, фройляйн, что Арминий защищает какое-то правое дело. Он, к сожалению, не из тех, к кому можно повернуться спиной. Не верите? Тогда подумайте о том, зачем ему путешествовать в вашей компании? Не проще ли взять собственный автомобиль? Не хочу будить в вас злобную химеру подозрительности, но – попытайтесь догадаться.

Эксперт Шапталь представила себе Химеру, какой ее рисовали на греческих вазах. Голова льва, туловище козы, змея вместо хвоста. Чем не сюжет для Сальвадора Дали?

Хотела так и сказать, но когда подняла взгляд, за столиком было пусто. Нибелунг Зигфрид исчез, не попрощавшись.

* * *

Пусть этой песне грош цена,

она тебе посвящена,

тебе, овернец, что в пургу

бродягу пустил к очагу.

Ночь они встретили втроем. Горел костерок, Жорж Бонис перебирал гитарные струны, Арман Кампо, прищурившись, что-то пытался разобрать в толстой тетради с рецептами, а Мод просто смотрела, как весело пляшут бесенята-огоньки. Она вдруг поняла, что уже успела привыкнуть – и к своей команде, и к тому, что работать приходится до поздних лучей вечерней зари и даже к их очень странному путешествию. В Париже, в пустой квартирке о трех вагонах, будет что вспомнить – и о чем пожалеть. Не все повторяется в жизни.

Ты дал мне кров и связку дров,

когда с порогов и дворов

достопочтенных торгашей

меня выгоняли взашей.

Не бог весть что – согреть того,

кто замерзает в холода,

но я запомнил навсегда

тепло очага твоего.

На сегодня работа закончена, полотна отобраны, отправлены на почту, шеф завтра получит очередную телеграмму. Можно просто смотреть в огонь, ни о чем серьезном не вспоминая и не пытаясь ничего решать. Еще успеется…

Когда, овернец, в свой черёд

тебя Господь наш приберёт,

твой чистый дух да будет сущ

среди райских кущ…

– А дальше? – удивилась она, заметив, что усач прячет гитару. Бонис улыбнулся, развел крепкими ладонями.

– Пока еще не придумал, мадемуазель. Это про моего квартирного хозяина, без него я бы в Париже пропал. Хочу что-то большое написать, чуть ли не поэму.

– «Илиаду», – непонятно в шутку или всерьез согласился Кампо, не отрывая взгляда от записей. – Вы, Жорж, единственный из нас, заняты чем-то полезным. Кулинара из меня явно не получилось, вообще, не при вас, французах, сказано, здешняя кухня совершенно не вдохновляет. Все протертое, взбитое, ненастоящее, потерявшее вкус.

Девушка невольно вздрогнула. «Не при вас, французах». Акцент, обычно незаметный, внезапно стал резким, лающим.

– А так оно и есть, Арман, – ничуть не обиделся усач. – От бедности это. Я ведь про дрова не зря спел, в иной деревне неделями без огня жили. Очаг только у богатеев и горел. Вот и пристрастились к затирухам.

Красавчик закусил губу.

– Все равно я вас обидел. Извините! Настроение, признаться, не из лучших. А еще на твои картины насмотрелся, Мод. Но тут уже не Франция виновата, у нас этой… субстанции хоть грузовиками вози. Гитлер – сволочь и ублюдок, но здесь он в чем-то прав.

– Моя очередь, значит, – кивнула эксперт Шапталь. – Тебе серьезно ответить?

Кампо дернул плечами.

– Может, не надо? – осторожно заметил Бонис. – Ну, захотелось богатеям в Париже этой… субстанции, вот мы ее и собираем, вроде как золотари. А что? Всякий труд почетен.

Мод невольно сглотнула.

– А то, что с души воротит, не беда, перетерпим. Вот, наша мадемуазель Шапталь, молодцом держится.

– Кидаю лопату за лопатой, – согласилась девушка. – Дело не во Франции и не в Германии. У меня был хороший учитель, очень умный человек. Он считал, что все началось еще до Великой революции. Случилось то, что можно назвать «Гибелью богов» – есть, если помните, такая опера у Рихарда Вагнера…

Она покосилась в сторону красавчика, но тот намека не понял. Или сделал вид. Про визит нибелунга она, конечно, рассказала, но Кампо воспринял новость без малейших эмоций.

– Раньше верили и знали, что наш мир – многослойный, состоящий из очень многих миров. Одним из них была мифология, она и питала настоящее искусство. А потом миф исчез, осталась плоская реальность – как стена, как груда кирпичей. Все стало слишком понятным и осязаемым. Имитировать веру невозможно, в любом случае это будет подделка, а рисовать одну и ту же стену, кирпич за кирпичом – скучно. В конце концов пришел Малевич и написал «Черный квадрат». Своего рода декларация: искусство кончилось! Глобальная деформация, слом, кубики с пятнышками. А если так, то все позволено. Дадаизм, сюрреализм – и поскакало…

– Между прочим, мир не один, – очень серьезно заметил Бонис. – И мы все это с вами видели. Так что берите кисть, мадемуазель, и забудьте про пятнышки с кубиками.

Девушка грустно улыбнулась. «Мод Шапталь» – желтой охрой в правом нижнем углу. Последняя картина…

Усач вновь взял гитару, поглядел на свою спутницу, еле заметно улыбнулся.

Пусть этой песне грош цена,

она тебе посвящена,

тебе, хозяйка, что в мешок

мне сунула хлеба кусок,

глоток воды в сенях дала,

когда в других дворах села

смотрела свора обирал,

как с голоду я умирал.

Если это и был намек, то эксперт Шапталь его не поняла. Мир, ее собственный мир, за последние недели стал и вправду неимоверно сложен, да так, что и не разобраться. От острого звездного огня в черной пропасти Космоса до темной пропасти в ее сердце. И не было уже мельниц, расчертивших своими крыльями небо-циферблат, молчали ключи в сумочке, а впереди нет ничего – и никого. Наследство прóклятого деда, не отказаться и не отдать другому.

Не бог весть что – призреть того,

с кем ходит об руку нужда,

но я остался навсегда

в долгу у куска твоего.

Когда, хозяйка, в свой черёд

тебя Господь наш приберёт,

твой чистый дух да будет сущ

среди райских кущ.

Перед сном Арман Кампо попросил показать карту маршрута. Смотрел долго, но так ничего и не сказал. Мод не стала переспрашивать. Все шло по плану, после Лиона путь лежал на восток.

Швейцария, Лозанна, кантон Во.

3

Они встретились в час дня там же, где и в прошлый раз, у подножия каменной лестницы, ведущей в бывший королевский дворец, разжалованный в почтамты. Лонжа был весел, одарил сержанта букетом белым хризантем, и они, взяв здесь же, на Макс-Йозеф-плац, такси поехали, как и положено новобрачным, развлекаться. Луг Терезы, место ежегодных мюнхенских Октоберфестов, огромное колесо обозрения, легкий свежий ветер, белые перистые облака в зените.

Никто даже не спросил, чем был занят каждый из них утром. День казался слишком хорош, хризантемы прекрасно смотрелись на фоне серого платья, а с вершины медленно движущегося колеса прекрасно виден Мюнхен, единственный, неповторимый, незабываемый.

Ему двадцать три, ей на два года меньше. Оба выжили.

* * *

– Так и договоримся, герр Первый. Конспирация не слишком серьезная, но не стоит лишний раз повторять фамилии и титулы. Надеюсь, никто не будет в обиде.

В комнате с яркими витражными окнами их собралось трое. Одного Лонжа знал, с другим познакомился уже здесь. Оба намного, чуть ли не вдвое старше, и считаться в этой компании Первым было очень неуютно.

Солнце только-только встало, лучи, пробиваясь сквозь цветное стекло, оживляли старые, много повидавшие стены.

– Мы все решились, герр Первый. Нас не требовалось убеждать, все мы – преданные слуги дома Виттельсбахов. Но есть и другие, особенно среди тех, кто не помнит правильные времена. Что нам им сказать? Просто «честь» и «верность» – этого, к сожалению, мало.

Герр Второй – самый старший, его Лонжа помнил с самого детства. Давний друг покойного деда.

Что сказать?

– Скажите им о нашей Баварии…

* * *

– Собор Святого Павла, неоготика, не слишком интересно, – перечислял он то, что открывалось перед ними. – А вот за ним собор Святого Петра, это совсем другое дело. Его зовут «Старина Петр», стоит уже семь веков. Там есть статуя апостола со съемной тиарой. Ее убирают, когда умирает Римский Папа. А еще уникальные фрески…

Она слушала, улыбалась, время от времени поднося цветы к лицу. Когда колесо повернуло вниз, легко коснулась ладонью его руки.

– У тебя счастливый вид, солдатик. Не хочу тебя огорчать, но в Мюнхене я бывала, и прекрасно помню, что самое высокое здание в городе – Фрауенкирхе, ровно 99 метров, а на Мариенплатц когда-то проводились рыцарские бои. Кстати, сегодня утром купила билет и честно осмотрела Резиденцию. Храм Всех Святых мне не понравился, только два выхода, и оба очень легко перекрыть. А еще я подобрала тебе пистолет, очень удобный. Австрийский «Spatz», маленький такой «воробушек», можно спрятать в любой карман.

Поцеловала парня в щеку, погладила по светлым волосам.

– Венчайся спокойно, солдатик. Я буду у тебя за спиной.

И он успокоился.

* * *

– …После того, как Бавария будет юридически восстановлена, мы создадим законное правительство в изгнании. Франция согласна нас принять, там очень опасаются Гитлера. Нас признают де-факто, мы сможем воспользоваться частью финансовых авуаров, оставшихся со времен монархии. А главное, будущее Баварии станут обсуждать именно с нами, а не со случайными людьми из Берлина.

– Это если и будет, то нескоро, – негромко возразил Третий, чья штатская одежда не могла скрыть военной выправки. – А сейчас? Мы все против революций. Я могу согласиться на военный переворот, чтобы свергнуть Ефрейтора, однако до этого еще далеко. Что можно сделать сегодня?

Лонжа, герр Первый, невольно кивнул. Он и сам думал об этом, и в Штатах, и в бетонном пенале одиночки, и в темноте лагерного барака.

Сегодня…

* * *

– Когда-то это называлось «Scrutinium», – сказал дезертир Лонжа сержанту Агнешке. – Обязательное испытание, трудные вопросы и мудрые ответы. К примеру, сколько стоит монарх во всем величии его?

– Наверняка дорого, – улыбнулась она, но светловолосый парень ответил серьезно:

– Христа оценили в тридцать монет. За Его помазанника дадут слегка поменьше.

Они сошли на землю и не спеша направились мимо шумных аттракционов к стоянке такси. Дел у каждого еще много. Колесо обозрения – маленькое окошко посреди суеты.

– Меня с детства пугала судьба Людвига, Второго сего имени, может быть лучшего короля из всех Виттельсбахов. Он сделал почти невозможное – сохранил страну, когда вокруг все стало рушиться. А еще вложил деньги в Будущее, и Бавария по сей день богатеет благодаря его замкам и театрам. Это куда выгоднее, чем строить сталелитейные заводы.

– Который с Вагнером дружил? – вспомнила девушка. – Фестиваль в Байроте, конечно! Но ведь его признали…

Лонжа грустно улыбнулся.

– Безумцем? Ты когда-нибудь слыхала, чтобы консилиум проходил без осмотра больного? Эти лекаришки даже не стали соблюдать формальности. Все просто, сержант Агнешка. Людвига убрал Бисмарк, германский канцлер. Король слишком рьяно защищал интересы Баварии. А безумие его состояло в том, что он любил оперы Вагнера – и считал своих лучших друзей изменниками. Они его и предали.

Она остановилась, сжала его локоть.

– Не смей об этом думать, солдатик. Нельзя!

– Нельзя, – согласился Лонжа. – Бисмарка уже нет, а друг у меня всего один. Не предаст, из другого слеплен. А еще есть ты…

Давний королевский указ, изданный еще до Бисмарка, строго запрещал всякое публичное «изъявление чувств» в пределах славного города Мюнхена. Двое молодых людей о нем даже не слыхали. Но если бы и знали, все равно бы нарушили.

* * *

Ночью он вновь пришел в залитый лунным огнем белоколонный зал. Неровная черная тьма под ногами, она же вверху, за колоннами, со всех сторон. Но теперь Лонжу встретила тишина. Исчез оркестр, смолк голос невидимого дирижера, никто не приглашал на танец. Он вышел на самую середину, поглядел вверх, в безвидную тьму, улыбнулся – и кликнул белокрылых друзей. Негромко, знал – услышат.

Нет мыслям преград,

Они словно птицы…

Звуки живого голоса пошатнули и рассыпали белый строй колонн, превращая их в черные кроны, окутанные серым предутренним туманом. А за ними неслышно из самых глубин памяти встало пережитое. Пахнущая свежими стружками арена, обгорелые руины мадридских предместий, тюремные коридоры, серые стены лагерного барака, бесконечные лесные просеки, холодная вода пограничной реки. И люди, люди, люди – живые и мертвые, все, кого довелось повстречать на пути.

Над миром летят,

Минуя границы…

Тюремщики и узники, конвоиры и заключенные «кацета», солдаты в форме цвета «фельдграу» и другие, в красноармейских буденовках и польских «рогативках». Друзья и враги: блокфюрер Фридрих по кличке Медведь, заключенный Михаэль Куске по кличке Гном, хитрец Карел Домучик и светловолосая девушка за пишущей машинкой, герр гауптман и герр обер-фельдфебель, неровный строй братьев-«дезертиров» и вечный спутник Ганс Штимме, портовый рабочий из гамбургского района Митте. В эту ночь к нему пришли все, не было лишь гефрайтера Евангелины Энглерт – и той, что звала его Никодимом.

Ловец не поймает,

Мудрец не узнает…

Тени появлялись и пропадали без следа, короткая июньская ночь катилась к рассвету, а он так и не мог понять, почему его оставили Любовь и Смерть. Нестойкая колдовская явь рассыпалась темными клочьями, сон исчерпал себя до дна, даже собственный голос стал еле различимым шепотом. Нет, не пришли.

Будь он хоть Сократ:

Нет мыслям преград!

Лонжа ошибся – в эту ночь о нем не забыли. Смерть ждала на самом пороге белоколонного зала, но войти не смогла. Сержант Агнешка стала у нее на пути.

4

О том, что впереди граница, сообщил Жорж Бонис. Уменьшил скорость, недоуменно хмыкнул и проговорил с некоторым сомнением в голосе:

– Все-таки граница. А чего же тогда в газетах пишут?

Позади Бельгард, крохотный городок, последний на французской территории, впереди, в нескольких километрах, Женева. И пограничный пост со шлагбаумом. Двое в форме проверяют старенький красный «Рено», еще двое, уже заметив «Вспышку», шагнули навстречу.

Мод удивилась меньше. В газетах писали всякое. Официально объявлено, что Швейцарская Конфедерация перестала существовать, как выразился сам премьер Леон Блюм, «показав свою полную историческую несостоятельность». Четыре западных кантона отныне находились под защитой прекрасной Франции. Все прочее, кроме италоязычного кантона Тичино, забрали себе немцы, упиравшие, правда, не на «защиту», а на единодушное желание местного немецкого населения, о чем свидетельствовал молниеносно проведенный плебисцит. Тичино подгреб под себя Муссолини, воздвигнувший по этому поводу мраморный монумент в самом центре Рима. О пышных торжествах в столице Италии журналисты не преминули сообщить, а вот что творилось в самой бывшей Конфедерации, понять было мудрено. Франция заявила, что предоставляет «своим» кантонам особый временный статус, приравняв их к заморским департаментам. Швейцарцам были обещаны безопасность, гарантии местного самоуправления и полное процветание. Первым следствием этого стало ограничение въезда, о чем тоже упоминалось в прессе, но как-то походя.

– Цель поездки? – мрачно вопросил пограничный чин, и, не дожидаясь ответа, продолжил заученной скороговоркой: – Везете ли оружие? Наркотики? Агитационную литературу?

Окинул недоверчивым взглядом кемпер и подвел итог:

– Прошу всех выйти из машины и приготовиться к осмотру.

На этот раз эксперт Шапталь удивилась всерьез. В прежней Швейцарии, еще вполне исторически состоятельной, она бывала несколько раз. Граница пересекалась без малейших проблем, паспорт в окошко и «Счастливого пути, мадемуазель!» Кое-что и в самом деле изменилось. Оставалось порадоваться, что пистолет, маленький «испанец», остался в Париже. Подсказал все тот же шеф. «У них там что-то непонятное, – молвил он, глядя на карту маршрута, – лишнего лучше с собой не брать».

– Значит, недаром болтают, – задумчиво молвил усач, глядя как служивые ретиво устремились к кемперу, предварительно заглянув в кабину и не найдя там крамолы. – Армия Гизана, слыхали?

Красавчик Арман пожал пиджачными плечами.

– Я думал, это журналистские байки. Немцы тоже пишут про подполье во французской зоне. Поэтому и туристов перестали пускать.

Про оберсткомменданта Анри Гизана, уроженца кантона Во, что сразу же за кантоном Женева, Мод действительно слыхала. Говорили разное, но большинство склонялась к тому, что «боевое крыло швейцарского Сопротивления», им возглавляемое, на самом деле одно из подразделений французской военной разведки. Прекрасная Франция старалась в меру возможностей осложнить жизнь соседке за Рейном. Очередной бюллетень Сопротивления появлялся в газетах, как правило, в дни очередного обострения франко-германских отношений.

Но Анри Гизан далеко, а вот за черноголового Мод начала серьезно волноваться. То, что иностранец, ладно, но красавчик едва ли забыл в «Гранд-отеле» свой пистолет.

– Прошу открыть сумочку. Извините, мадемуазель, порядок есть порядок. Разрешите взглянуть на вашу пудреницу? Спасибо! Какую сумму денег везете?

Когда ее, наконец, оставили в покое, эксперт Шапталь поспешила к своим спутникам. Возле мрачного насупленного Бониса стояли двое в форме, причем один, званием постарше, внимательно изучал какой-то длинный машинописный список. Кампо, напротив, улыбался, несмотря на то, что пограничник держал в руках знакомый браунинг 1906 года.

Рука нырнула в карман. Бумага, чуть примятая, сложенная вчетверо. А поверх ее – небольшая книжица с приметным белоголовым орлом.

Мод уже устала удивляться. Американский паспорт. Вот, значит, из какой Лотарингии пожаловал таинственный Арминий!

* * *

– У них там списки всяких нежелательных, – без всякого энтузиазма пояснил Бонис, затягиваясь сигаретой. – Я уже расстраиваться начал. Не пустят, ладно, а если руки крутить станут? В последний раз мне следователь много чего наобещал.

Далеко не отъехали, остановились в паре километров после поста, уже на территории кантона Женева. Закурили все трое, сразу же как вышли из машины. Девушка чувствовала себя странно, вроде бы и не виновата ни в чем, а все равно неприятно. Красавчик Арман выкрутится, даже если его остановят с ручным пулеметом, а вот усача подставлять никак не хотелось. Если и нагрешил, то уж никак не перед нею.

– Мод, а зачем нам в Лозанну? – как бы между прочим осведомился Кампо, косясь куда-то в сторону.

Эксперт Шапталь тоже взглянула – и не без упрека. Опять у черноволосого перебои с памятью? Хорошо, хоть не собственное имя забыл, и не на паспортном контроле.

– Мы с тобой вместе маршрут прорабатывали. Лозанна, частная галерея и еще два адреса. Художники – граждане Французской республики, поэтому их работы…

– Извини, но это не так.

Арман Кампо повернулся, ударил взглядом наотмашь.

– Художников я сам выдумал – вместе с галереей. Помнишь, я говорил тебе, что в конце маршрута мне придется кое-куда свернуть? Мсье Вандаль по ряду причин пошел навстречу. Читай!

Карманы серого костюма оказались поистине бездонными. На этот раз – письмо в знакомом конверте с эмблемой будущей выставки. И почерк сразу узнать можно.

– И кто же вы после этого, мсье Кампо? – задумчиво вопросил усатый Бонис. – А если бы нас на границе загребли?

– Погодите! – поморщилась Мод. – Сейчас все узнаем.

«Дорогая мадемуазель Шапталь! Важные обстоятельства, которые не могут быть доверены бумаге…»

Прочитала раз, другой, наконец спрятала письмо обратно в конверт.

– Шеф настоятельно советует отдохнуть пару дней в Лозанне и непременно посетить Музей кантональных изящных искусств, там очень хорошая подборка Феликса Валлотена… А также по возможности выполнить некоторые пожелания присутствующего здесь мсье Кампо.

Бросила конверт в сумочку, резко затянулась сигаретой.

– Мы тебя слушаем, Арман!

На этот раз улыбка красавчика показалась лишь тенью его прежней, неотразимой. Глаза смотрели серьезно, строго.

– То, что наша выставка – не просто очередной вернисаж на потеху господам парижанам, ты, Мод, уже знаешь. Каждый борется с Гитлером, как может. Марк Шагал хочет поддержать своих друзей в Германии и заработать для них деньги. Петер Вандаль задумал иное, куда более сложное. Комбинация в несколько ходов, причем конечная цель неизвестна даже мне. Но, как я догадываюсь, начнется здесь, в Париже, а закончится в Берлине…

Мод невольно вздрогнула. «У вас есть в родне немцы?»

– Моя задача иная, более скромная. Нужно помочь одному хорошему человеку. Послезавтра он должен нелегально перейти границу недалеко отсюда, в кантоне Фрибур. Как и я, немец, но для Гитлера – крайне неудобный соотечественник. В Лионе, когда ты меня ждала, я позвонил в Париж, в «Гранд-отель», там на мое имя пришла телеграмма. У меня его паспорт, деньги, адреса, в общем, все что требуется. А еще это мой друг, единственный, второго не будет… Вам рисковать не придется, довезете до Лозанны, а там возьму автомобиль напрокат. А за то, что пришлось пережить в пути, простите. Я и не думал, что этот придурок Зигфрид сорвется с цепи.

– Оборотни? – вспомнил Бонис. – Которые с перчаткой?

Кампо дернул щекой.

– «Gaumenspalte», бесчестная память о бесчестных предках… Вот, собственно, и все. А пожеланий у меня нет. Хотел попросить, чтобы подбросили ближе к месту, от Фрибура меньше часа езды, но – не стану. Слишком я опасный пассажир.

Эксперт Шапталь посмотрела на усача. Тот, немного подумав, пожал крепкими плечами.

– В Лозанне останавливаться нет нужды. Если ищут, там и найдут. Лучше прямо до Фрибура, но заночевать не в городе, а где-нибудь поблизости. Движение не бог весть какое, «хвост» заметим сразу. А в кемпере человека и спрятать можно, это в автомобиле он на виду.

Мод на малый миг задумалась «У меня к вам большая просьба. Не уклоняйтесь в сторону от маршрута», – велел ей Пьер Вандаль. Один раз она это уже сделала и чуть не погубила всех разом.

Зато Вероника Оршич жива!

– Покажите-ка мне все это на карте, Жорж.

* * *

Когда серая гладь Женевского озера осталась позади, дорога начала петлять, обходя череду невысоких покатых холмов. Повеяло свежестью, а к вечеру на горизонте проступили острые силуэты далеких гор.

Альпы…

Воздух был прозрачен и чист.

5

Она проводила его так, как провожают на фронт, поцеловала строго, холодными сухими губами, перекрестила и даже не попыталась улыбнуться. Им предстояло увидеться очень скоро, всего через два часа на праздничной воскресной мессе, но Лонжа знал и предупредил: под сводами храма Всех Святых будет уже не он.

– Noli me tangere[46], – кивнула девушка. – Вот, значит, все и кончилось, солдатик.

Август, Первый сего имени, ответил твердо:

– Ничего не кончилось. Вернусь, как только снова оживу. И вообще, кто-то, кажется, обещал прикрывать мою спину, сержант?

Они простились на пороге номера, и он сбежал вниз по ступенькам, торопясь к выходу, возле которого ожидало авто. Хлопнула дверца… А дальше все пошло должным чередом, и он отстранился, предоставив суетное – суетному. Торжественная служба еще не началась, однако он уже слышал слова начального псалма: «Lavabo inter innocentes manus meas» – «Умываю руки свои между невинными».

Земля мягко ушла из-под ног, он кивнул, прощаясь, и шагнул прямо в черную бездну, озаренную колючим сиянием звезд. Первый день Творения, начало начал. Увидел Землю, лучшее из творений Божьих – и другую Землю, созданную ей в укор. Клеменция-Аргентина, далекая планета, горящая фиолетово-красным огнем, угроза и надежда.

«Confiteor» – «Покаяние». Его предки тоже виновны в великом расколе, отделившем не правых от неправых, а всего лишь побежденных от победителей, гонителей от гонимых. И теперь ему, как и прочим, рожденным в первые годы века, предстояло поднести к устам горькую чашу.

«Kyrie eleison» – «Господи, помилуй». Теперь перед ним простиралась Европа, древний континент, цитадель веры и мудрости, к которой со всех сторон подступал огонь. Еще немного, и пламя взовьется над соборами, дворцами и жилищами бедняков, не разбирая и не щадя. Он понимал, что остановить беду почти невозможно, но именно это требовалось от него, одного из многих, шагнувшего в немногие. Выход есть, грядущий Ад все-таки не был неизбежен, просто за спасение требовалось очень многим заплатить.

«Gloria» – «Слава в вышних Богу». Месса была воскресной, праздничной, и хор радостно вступил, славя Творца. И он, эмигрант, отказавшийся стать американцем, увидел то, что дороже всего на свете – Родину, свою Баварию, леса и горы, замки и города. Даже сейчас, под чужим флагом, под чужой пятой она оставалась прекраснейшей из прекрасных. У тех, кто жил на этой земле, есть все, кроме свободы. В этот миг он, не герой и не честолюбец, с кристальной ясностью понял, что именно ему придется возглавить всех остальных. Званых много, избранный – лишь он.

«Sanctus, sanctus, sanctus» – пел хор. Дороги назад нет, там холод камеры и сырость бараков, пороховой дым и гарь сожженных домов под камышовыми крышами. Можно только вперед, в неизвестность, в звенящую пустоту. Его уста обрели хлеб причастия, разом придав новых сил. А потом чела коснулся священный елей, отделяя светловолосого парня, не слишком приметного среди прочих, от миллионов его сверстников и сообщая ему дары Духа Святого. «Некогда говорил Ты в видении святому Твоему, и сказал: „Я оказал помощь мужественному, вознес избранного из народа. Я обрел Давида, раба Моего, святым елеем Моим помазал его…“»

Прочли «Agnus Dei», и он увидел Корону Виттельсбахов, золотое чудо, память о первом баварском монархе. На плечи легла горностаевая мантия, руки затяжелели под весом скипетра и державы.

«Рука Моя пребудет с ним, и мышца Моя укрепит его. Враг не превозможет его, и сын беззакония не притеснит его…»

Древние короли преклоняли колена. Виттельсбахи, птенцы Наполеонова гнезда, унаследовали иной, гордый обычай. Господь благословляет, но власть государь берет сам.

Он поднял Корону повыше, подержал несколько мгновений, проводя последнюю черту – и возложил на свои светлые волосы.

– Amen!

Короткое слово прозвучало еле слышно, но эхо грянуло близким тяжелым громом:

– Да здравствует Король! Да здравствует Король! Да здравствует Король!..

«Сокрушу пред ним врагов его и поражу ненавидящих его».

* * *

– Я, Август, Первый сего имени, Король Баварский, Герцог Франконский и Швабский, Пфальцграф Рейнский, а также иных земель владетель и оберегатель, принимаю престол своих предков в тяжкий для Отечества час. И да будет моя королевская клятва залогом того, что не имею я забот иных, чем счастье моего народа и моей земли…

* * *

Июньские ночи коротки и похожи, словно братья-близнецы. Торжествующее царство дня торопит, подгоняет близкой белой зарей. Оттого так черны эти недолгие часы, Мать-Тьма торопится взять свое, ее покрывало кажется как никогда густым и тяжелым. Забылись сном горные вершины, опустели дороги, даже листья в лесу замерли, тщетно ожидая друга-ветерка. Тихо и покойно в Божьем мире.

Подожди немного, отдохнешь и ты…

Но в эту воскресную ночь немногие, оказавшиеся на безлюдных улицах предрассветного города, увидели, как небо на востоке вспыхнуло, рассеченное нежданной беззаконной зарницей. Беззвучное пламя упало на крыши домов, осветив шпили древних соборов, прокатилось по площадям.

Это длилось совсем недолго, всего несколько биений сердца.

Тьма вернулась. Рассвет еще не наступил.

* * *

– Извините, монсеньор, я сейчас ничего не соображаю, – вздохнул он, тщетно пытаясь открыть глаза. – Давайте завтра!..

Кресло было мягким, и Лонжа понимал, что еще немного и заснет прямо здесь, в архиепископских покоях. Рубашка пропиталась потом, сердце никак не хотело войти в обычный ритм, и очень болели плечи, словно недавно сброшенную мантию вырубили из камня.

– Сын мой! Это важно.

Он улыбнулся, помотал головой.

– Ваше величество!

Мокрая ткань, прилипшая к коже, заледенела. Он открыл глаза. Худой потерявший счет годам старик, сидевший в соседнем кресле, тоже усмехнулся, вздернув краешки бесцветных губ.

– Очень сочувствую, но есть то, что государь обязан узнать незамедлительно. Коронация – таинство, однако лишь монарх и Церковь, пекущаяся о нем, ведают, в чем состоит истинный секрет. Помазание дало вам не только власть, но силу, не подвластную иным людям.

Боль отступила, исчез холод, и он снова смог думать.

– Монсеньор! Об этом я читал, французские короли обретали способность лечить золотуху, кастильские своим прикосновением обращали свинец в серебро. Но все это если и было, то очень давно.

Старик взглянул чуть снисходительно.

– И вновь сочувствую, сын мой. Плоды неверия отравили даже вас. Однако скажу, что должен. После обряда каждый монарх получает коронационный дар – некую способность, доступную лишь ему. Что именно, он должен понять сам.

Спорить не хотелось, да и силы были на исходе, но Август, Первый сего имени, все-таки не сдержался.

– Интересно, какой дар получил бедняга Людвиг Второй? Способность понимать музыку Вагнера?

Маленькие, утонувшие под надбровными дугами, глаза взглянули серьезно.

– Говорят, ему открылся некий новый мир, настолько прекрасный, что вашему родичу стало не под силу жить на грешной земле. Распорядитесь мудро, сын мой, тем, что даровано вам.

– Обещаю! – легко согласился он. – И… Монсеньор, подскажите, пожалуйста, своему королю, где в его столице можно купить цветы в четыре часа утра?

* * *

Она встретила его на пороге, молча взяла букет белых роз, отступила на шаг и попыталась улыбнуться.

– Так бы и спросила: где ты шлялся ночью, małżonek?

Лонжа взглянул виновато:

– Так бы и ответил: начальство задержало.

Сержант Агнешка положила розы на стол, взяла позднего гостя за руку, усадила на кровать. Стащила пиджак, развязала и бросила на ковер сбившийся на сторону галстук.

– Забудь пока обо всем, солдатик. Поспи два часа, а потом мы уезжаем. Поменяем паспорта на немецкие – и в Котбус, я уже взяла машину напрокат. Оттуда нас переправят.

Он грустно улыбнулся.

– В Польшу? А ты запросила министерство иностранных дел? Представляешь, что начнется, если немцы узнают о визите баварского монарха в Варшаву? Понимаю, что звучит несерьезно, но я попытаюсь все-таки быть королем.

Первый раз на его памяти разведчик Агнешка не нашла, что ответить. Взглянула растерянно. Кажется, только в этот миг она поняла все до конца. Август погладил девушку по щеке.

– Я сам еще не привык. Мне помогут уехать во Францию, там меня ждут. А потом…

– Ты назовешь мне адрес, – кивнула она. – И я раз в год смогу поздравлять его величество с тезоименитством. Мне и самой надо срочно уезжать, о некоторых вещах командованию следует докладывать лично. Получу благодарность в приказе… Все закончится совсем иначе, чем у Шекспира, но это, вероятно, к лучшему. Ромео станет герцогом Вероны, а Джульетта погорюет, но в конце концов образумится. Так, солдатик? Но лучше пусть так, чем в соответствии с логикой и жизненной правдой. Время королей прошло, Август…

Они сидели рядом, плечом к плечу, но между светловолосым парнем и девушкой с темно-серыми глазами уже воздвигалась черная ледяная стена. Не пробить, не достучаться…

– Нет, – выдохнул он. – Нет, нет, нет!

Черный лед не дрогнул.

* * *

– Тебе не за что извиняться, Август. Я рада, что смогла помочь, но больше нам встречаться незачем. И дело не в том, что panu królowi найдут королеву с голубой кровью, просто теперь тебе будет не до меня. В твоем новом мире нет места для польской шпионки. Постарайся выжить, сейчас у тебя это задача номер один. И я тебе, увы, ничем не помогу… Ничего, пойду в училище, стану офицером. С детства мечтала.

– А я мечтал о цирке… Не смог, попросту струсил. В моем новом мире места для арены тоже нет… Не бросай меня, Агнешка! Я попытаюсь… Нет, я изменю этот мир, не понимаю еще как, но изменю! Только не уходи!..

– Бедный смешной солдатик… Хорошо, Август, я тебя найду. Мы встретимся…

– И я тебя обязательно узнаю.

– «With love’s light wings did I o’erperch these walls; for stony limits cannot hold love out…»[47]

– «…And what love can do, that dares love attempt»[48].

6

Остановились у перекрестка, возле древнего, выщербленного временем каменного столба. Когда-то на нем была надпись, но годы и стихия стерли буквы, оставив лишь неясный темный след.

– Налево, – рассудил Кампо, глядя на сложенную вчетверо карту. – Сейчас будет подъем, это дорога к Вайсенбуру, но там уже немцы. Нужный поворот километров через пять.

Жорж Бонис, не оборачиваясь, протянул руку. Красавчик, передав ему карту, откинулся на спинку сиденья.

– Только бы не поставили на выезде патруль. Охранная зона – два километра, но еще неделю назад там никого не было.

– Река, – сообщил усач, оценив увиденное. – Название какое- то странное. Зензе? Прямо как в Африке. И, как я понимаю, течет она в ущелье.

Черноволосый кивнул.

– Пропасть. Сколько вниз не знаю, но падать долго. А через нее канатная дорога для лыжников, там дальше небольшой пансионат. Новая граница проходит как раз по реке.

– И дорогу не охраняют? – поразилась Мод.

Все на своих местах, Бонис за рулем, красавчик Арман сзади, и она на своем командорском. Только карта другая, с надписями на немецком. Кампо достал ее из чемодана вместе с компасом на широком кожаном ремешке.

– Дорога работает только зимой, сейчас на ремонте. Питание отключили и даже разобрали мотор. Но этой ночью все должны были наладить. Ничего сложного, я поднимусь наверх, встречу, а вы подождете внизу. Надеюсь, за нами никто не увязался.

Мод посмотрела в зеркальце заднего вида. Никого. С тех пор, как они покинули маленький, но шумный Фрибур, город-университет, дорога опустела. Предгорья были безлюдны, по пути встретились лишь две небольшие деревеньки по десятку домов под красной черепицей. Ехать некуда – путь, уходящий в глубь Фрибурских Альп, перерубила граница.

Теперь, когда сворачивать назад стало поздно, девушка совершенно успокоилась. Будь что будет! Тем более, они ничего не нарушают, до пограничных постов еще далеко, а ездить по швейцарским дорогам никто не запрещал. Предупреждение белокурого Зигфрида она не забыла, но, поразмыслив, отбросила подозрения прочь. Бонис прав, в кемпере беглецу проще спрятаться. А то, что красавчик – хитрец из хитрецов, не беда. Есть с кем сравнивать, шеф, ее профессор Мориарти, даст парню сто очков форы.

И вновь, в который уже раз вспомнилось. «У вас есть в родне немцы?» Начнется в Париже, в Берлине закончится… Но почему? Неужели искусство Свободной Франции придется по душе герру Гитлеру?

– Ясно! – рассудил Бонис, отдавая карту. – Ну, с Богом!

«Вспышка» грозно рыкнула и не спеша тронулась с места.

* * *

Ночью она видела сон, тревожный, заставивший дрогнуть сердце. Матильда Верлен вновь стояла на хрустальных ступенях, ведущих в залитый неземным огнем дворец, но теперь она была не одна. Кто-то ждал ее на самом верху, недвижный, молчаливый, одетый в черный сгусток тьмы. Девушка хотела остановиться, повернуть назад, однако ноги сами несли вверх. Ступенька, ступенька, еще ступенька… Темная фигура росла, приближалась, а вместе с ней из глубин души поднимался вязкий, тяжелый страх. Не разойтись, не свернуть. И вот он уже рядом, мертвый и прóклятый. Из черноты медленно проступила обтянутая желтой кожей рука. Поль Верлен приглашал в гости свою внучку.

Залы блистали хрусталем, таким же мертвым и холодным, как и пальцы, лежавшие на ее локте. Лунный свет клубился, рождая из глубин еле различимые лики. Но вот впереди открылся еще один зал, отличный от прочих. Храм… Странный храм без распятия у алтаря. Воздух вздрогнул от мощного голоса органных труб, и Матильда увидела, как навстречу им шагнул некто, соткавшийся из лунного огня. Мертвый поэт улыбнулся белыми губами и подвел ее к незнакомцу. Тот, кивнув, протянул руку. Ее, Матильду Верлен, отдавали, безвозвратно и навеки.

На Петере Ульрихе Вандале ладно сидела черная форма. «Сигель»-руны в петлицах, на фуражке, кокардой – Мертвая голова.

– Нет! – хотела крикнуть она, однако рот сковало льдом. Лицо шефа оказалось совсем рядом, но сквозь привычные черты уже начал медленно проступать желтый оскал нагого черепа.

Мертвец вручил ее мертвецу.

Сон был милостив, уйдя из памяти за миг до пробуждения. Осталась лишь легкая боль в сердце, но и она вскоре забылась.

* * *

– Я не слишком долго, – заметил Арман Кампо, глядя на часы. – Если мой друг так же пунктуален, как обычно, минут через сорок вернемся.

Возле нужного поворота никого не оказалось. Узкая дорога поднималась резко вверх, исчезая в редком хвойном лесу. «Вспышка», не без труда одолев подъем, остановилась на круглой, словно проведенной циркулем, поляне. Дорога исчезла, дальше – только тропа.

Заглушили мотор, красавчик, выйдя из кабины, предложил перекурить. Никто не отказался. В эти минуты Кампо, словно сбросив тяжелый неподъемный груз, вновь стал самим собой, веселым, улыбчивым, всегда готовым пошутить. И только когда настала пора идти, взглянул очень серьезно.

– Ты понимаешь по-русски, Мод? Нет? Очень жаль.

Девушка даже не успела удивиться. Черноволосый сжал кулаки, нахмурился.

– Не понимаешь… И никто меня не понимает, только он один. Но лучше бы и он…

Tvoe odinochestvo veku pod stat’.

Ogljanesh’sja – a vokrug vragi;

Ruki protjanesh’ – i net druzej;

No esli on skazhet: «Solgi», – solgi.

No esli on skazhet: «Ubej», – ubej.

Ушел…

7

Альпинистская куртка оказалась чуть-чуть великовата, зато все прочее, брюки, рубашка, легкие спортивные туфли, подошло идеально. Лонжа взглянул в зеркальце заднего вида, поправил горное кепи, чуть сдвинув его к левому уху.

– Паспорт, – напомнил сопровождающий, немалых лет мужчина, одетый тоже как турист, но не в кепи, а в тирольской шапочке с пером. Лонжа достал документ из только что снятого пиджака, переложил в боковой карман и застегнул пуговицу.

Имен не называли, он по-прежнему оставался господином Первым и даже начал привыкать. «Герр Эрстен» звучало вполне естественно и никого не могло удивить.

Прежде чем отдать старую одежду, он вынул из внутреннего кармана маленький, в кулак спрятать можно, пистолет. «Spatz» – «воробушек», подарок сержанта Агнешки.

Сопровождающий оглядел его с головы до ног и остался доволен.

– Можем идти, герр Эрстен. Тут недалеко, километра три. У канатной дороги нас уже ждут.

Лонжа кивнул и первым ступил на узкую горную тропу. Три километра – пустяк. Последний шаг, самый-самый последний…

До новой границы добрались без особого труда, по крайней мере, так показалось ему самому. За окном автомобиля мелькали и уходили вдаль города – Аугсбург, Ульм, Штутгард, Карлсруэ – сами машины тоже менялись, а он впервые за все последние недели мог просто смотреть на мир. Лонжа понимал, что все происходит не само собой, его поездка – результат усилий многих, ему неизвестных людей. Подполье действительно существовало, и он в который уже раз задумывался о том, что следует делать дальше.

За него уже все решили. Пресс-конференция в Париже, затем в Лондоне, а потом возвращение в Штаты. Именно там, вблизи подлинных центров силы и власти, надлежит пребывать монарху. В Баварии же следует оставить наместника, и ему уже подсказали несколько имен.

Тропа неторопливо тянулась вверх, кустарник сменился редким еловым лесом, солнце спряталось за набежавшее облако. Идти легко, рюкзак за плечами почти ничего не весил, и было даже странно вспоминать выматывающие все силы марш-броски. В эти минуты, вдыхая чистый альпийский воздух, Лонжа понял, что не жалеет о пережитом. Без «Колумбии», Губертсгофа и белорусских лесов, он бы дал себя уговорить. Король в изгнании – безопасно и почетно. Отец будет горд, а мама наконец-то сможет заснуть без снотворного.

…А потом ему подберут невесту самых чистых кровей. Джульетта, конечно, погорюет, но в конце концов образумится.

Не дождетесь!

Король Август Первый поглядел в горячее летнее небо и поблагодарил судьбу за то, что она была именно такой. Теперь он не ошибется. Белые птицы, верные друзья, подскажут остальное.

Ловец не поймает,

Мудрец не узнает,

Будь он хоть Сократ:

Нет мыслям преград!

Оставался пустяк – дойти до конца тропы.

* * *

Друга он увидел сразу, как только зашел на смотровую площадку. Сопровождающий попросил обождать, а сам скрылся в домике машиниста, где ждал тот неведомый, кто должен запустить канатную дорогу. По всем канонам виденных им голливудских фильмов именно сейчас из-за камней должны выскочить вооруженные до зубов враги и устроить финальную перестрелку. Но все шло по плану, без задержек и сбоев, и он мог без всякого страха помахать рукой тому, кто стоял на другой стороне пропасти. Высокий черноволосый парень в сером костюме, заметив, вздернул вверх длинные руки и начал семафорить корабельной азбукой:

– «Г» «д» «е» «т» «ы» «б» «ы» «л» «к» «у» «м» «а» «н» «е» «к».

Вопрос поставить забыл, но догадаться оказалось несложно. Король сбросил рюкзак и тоже поднял руки.

– «С» «п» «р» «о» «с» «и» «у» «д» «а» «н» «т» «е».

Где-то рядом негромко и сердито загудел мотор, стоявшая на краю кабина дрогнула и медленно отправилась в привычный путь над пропастью. Подошел сопровождающий, мягко тронул за локоть.

– Пора, герр Эрстен.

Он поблагодарил, пожав руку тому, чье имя он никогда не узнает, и легко запрыгнул в следующую кабинку.

* * *

Шут был гневен, позабыв о всяком этикете. Обнять обнял, но тут же стиснул крепкими пальцами плечи, заглянул в глаза:

– И не стыдно? Мне твоя мать каждый день телеграммы шлет. Что я должен ей отвечать? Погиб смертью храбрых? Про меня можно, конечно, не вспоминать, я пташка мелкая, у меня сердце из резины… Говорил я тебе, Август, мне следовало ехать, все подготовить, а потом уже звать тебя.

– Кругом виноват, – согласился Король. – Но ведь… Получилось-таки?

Шут посмотрел странно.

– Еще не знаю. Вот когда твое величество будет в полной безопасности, тогда и успокоюсь. Пошли! С коронацией потом поздравлю, как надену колпак.

Здесь тоже была тропа, такая же узкая, только вела она не вверх, а вниз. Круг первый, круг второй, третий… четвертый…

8

Сначала Мод услышала голоса, очень похожие, словно кто-то беседовал сам с собой. Немецкая речь, мягкий южный акцент, такой же, как у белокурого нибелунга. Затем увидела двоих, плечом к плечу на тесной тропе. Тот, кто шел рядом с Арманом Кампо, показался ей странно непохожим ни ростом, ни цветом волос, ни лицом, словно красавчик после долгих поисков нашел-таки свою полную противоположность. Она даже прикинула, как их можно нарисовать. Серый лесной сумрак и два силуэта рядом, тот, что пониже, светлый, а справа от него… Нет, не силуэт, темное пятно.

Темное? Девушка удивилась, но потом рассудила, что все дело в освещении. Красавчика скрывала густая тень.

– Вот и мы! – возгласил Кампо уже по-французски, появляясь на поляне. – Рад представить: Август, мой друг, он же Одиссей, вернувшийся из-под Трои. В отличие от меня, человек полностью положительный и очень скромный.

А далее, если не суждено вмешаться силе, превосходящей человеческую, все произойдет так.

От края поляны до черного бока кемпера – шагов десять, не больше. Недолгий путь Король и Шут пройдут вместе, но не до конца. Арман задержится в двух шагах, остановится, улыбнется немного растерянно и зачем-то расстегнет пиджак. Этого никто не заметит, и Мод, и усатый Бонис будут смотреть на гостя. Тот подойдет к самому кемперу, повернется влево, где стоит девушка, попытается что-то сказать, но эксперт Шапталь его опередит.

– Здравствуйте, Август! На правах командора приветствую вас от имени нашего экипажа. Жантильом с усами – Жорж Бонис, это большое и черное – «Вспышка», а я…

Именно в эту секунду Арман Кампо выхватит пистолет, все тот же бельгийский браунинг 1906 года.

Три цели, все рядом, бей на выбор.

Палец на спусковом крючке. Рука еле заметно дрогнет, наводя «бельгийца» на первого, кому предстоит умереть. Август Виттельсбах, он же Пауль Рихтер, он же Лонжа, он же просто куманёк.

В затылок!

Случится все очень быстро, в малую секунду, однако люди на этой, круглой, словно из-под циркуля, поляне и вдалеке от нее, кое- что все-таки успеют.

Жорж Бонис сунет руку в правый карман пиджака, где ждет своего часа горсть стальных подшипников, нащупает один, сожмет в кулаке, но на прочее времени не хватит.

Матильда Верлен успеет сложить мозаику из хрустальных обломков. Последним камешком ляжет «И никто меня не понимает, только он один. Но лучше бы и он…» Горько пожалеет о том, что не догадалась раньше – а больше не успеет ничего.

Лонжа ощутит леденящий холод, ноги скользнут по черному полу зала с колоннами.

– Никодим… Никодим!

Светлая перчатка на желтой кости, легкая невесомая ткань, ладонь – у его плеча.

– Никодим!

И первые такты знакомого танго – танго Смерти.

Обойдись без вопроса,

Обойдись без ответа,

Полыхают зарницы,

Уходит жизнь…

А очень далеко отсюда, в сотнях километров, девушка в военной форме, светловолосая и сероглазая, вдруг поймет, что сердце перестало биться, превратившись в холодный мертвый камень. Она успеет помянуть Богородицу из Ченстохова, бросая в черную бездну тонкую спасительную нить молитвы, но времени окажется слишком мало.

– Ррдаум!.. Ррдаум!.. Ррдаум!..

Три пули подряд. Ствол вновь дернется, уже в сторону Матильды Верлен, но в этот миг Жорж Бонис бросит первый подшипник. Второго не понадобится – стальной шарик угодит Шуту точно в висок.

И только тогда Мод вскрикнет.

Глава 12, она же Эпилог

А. То, что было

Лучший рекламный агент. – Обстоятельства изменились. – Первый шаг. – Двойник. – «Перед казармой у больших ворот….»

1

Адольфу Гитлеру, великому фюреру германской нации, удавались далеко не все речи, но сегодня он поистине в ударе:

– Отныне мы будем вести беспощадную очистительную войну против последних у нас элементов культурного разложения. Я заверяю вас, стоя на этом самом месте, что клика болтунов, дилетантов и обманщиков от искусства будет выкорчевана и обезврежена!..

На этом самом месте… Мюнхен, столица Баварии. Бывшей Баварии, ее больше нет, как и Австрии, Чехословакии, Швейцарии. Есть самый коричневый город Рейха, именно здесь национал-социализм дает последний решительный бой шайке дегенератов.

– Кубизм, дадаизм, футуризм, импрессионизм не имеют ничего общего с немецким народом… Я хочу во имя немецкого народа запретить то, чтобы вызывающие жалость несчастные, которые страдают острым расстройством зрения, плоды своего болезненного видения пробовали навязать окружающему миру или даже пытались возвести это в ранг «искусства»…

Выставка уже готова, картины распяты на штукатурке, скульптуры прислонены к стенке. Несметные толпы ждут лишь команды, чтобы добить и затоптать.

– Они стараются оскорбить нашу нацию этим безобразием, насмешкой. Такие поступки относятся к области уголовного наказания! Эти представители доисторического каменного века в искусстве, эти художественные заики могут отправляться назад в пещеры своих предков и там заниматься своими примитивными космополитическими каракулями. Дегенератам не позволено позорить величайшую из наций мира!..

– Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль!..

Все, что можно запретить, уже запрещено. Картины изъяты из музеев, люди – из жизни. Эмиль Нольде, Макс Бекман, Оскар Кокошка, Георг Гросс… Рейх уже чист, но это только начало. Есть еще Пикассо, Гоген, Матисс, Сезанн, Ван Гог, есть Теодор Жерико, вырождающаяся музыка и формалистическая архитектура, неправильные черепа и чуждая кровь. По всей Европе, по всему миру!

– Руководители государства обязаны бороться против того, чтобы сумасшедшие могли оказывать влияние на духовную жизнь целого народа. Предоставить свободу такому «искусству» означает играть судьбами народа. Этому не бывать!..

– Зиг хайль! Зиг хайль!..

Мод Шапталь, повернув переключатель диапазонов, поймала легкий, чуть старомодный фокстрот и смахнула платком пот со лба. Речь Гитлера передавали второй раз подряд. Страшен был не столько лающий голос художника-неудачника, сколько раздающийся в ответ утробный рев сотен глоток. Таких не переубедить, не заставить думать, они просто ничего не услышат.

Музыка немного успокоила, и девушка нашла новую волну, к которой уже успела привыкнуть за последний месяц. Радиостанция «Свободная Германия», Брюссель…

– …Немецкий Союз офицеров потребовал убрать с выставки позора картины известных импрессионистов Августа Маке и Франца Марка, мотивируя это тем, что художники, с честью павшие на полях Великой войны, были не только офицерами германской армии, но и кавалерами высшего ордена – Железного креста 1-го класса…

Сразу же стало легче. Значит, не все молчат. Может, и остальные услышат, начнут размышлять, попытаются рассудить здраво…

* * *

Выставка «Искусство Свободной Франции» открылась неделю назад, на следующий день после «Искусства Свободной Германии». Эксперт Шапталь опасалась скандала, но все прошло чинно, даже скучновато. Длинные речи, бокалы с шампанским, шеф в новом, с иголочки костюме. Пресса тоже откликнулась, но без особого рвения. Франция – колыбель свободы, надо ли доказывать это лишний раз? Картины? После импрессионистов Париж уже ничем не удивить.

Посетители были, хотя и не слишком много. Никто не спорил, смотрели – и шли себе дальше. Интерес и даже некоторый ажиотаж вызвали лишь картины никому не ведомого Германа Роршаха, швейцарского немца, каким-то образом затесавшегося в компанию галлов. Рецензенты спорили, а посетители оставляли в книге записей свои версии того, что изображено на полотнах.

Шеф улыбался и уверял: все идет штатно. После открытия в Мюнхене выставки «дегенератов» к ним повалят толпами. Гитлер – самый лучший рекламный агент. Мод не спорила, мечтая о том дне, когда залы Люксембургской галереи закроются, и можно будет обо всем забыть. Политика? Гори она огнем, такая политика!

А еще ей хотелось взять в руки кисть. Пару раз заходила в мастерскую, смотрела на чистый, давно уже приготовленный холст – и вновь запирала дверь на ключ.

Краски молчали.

– Хотела написать ваш портрет, – сказала девушка Жоржу Бонису, когда «Вспышка» затормозила у входа в «Гранд-отель». – Не судьба. Может, когда-нибудь потом.

Усач понимающе кивнул.

– Не заслужил еще. Сначала я напишу – песню про шута, над которым никто не смеялся.

Невесело вышло.

Несколько раз девушка подходила к фаянсовому флакону, ждавшему на полочке у трюмо, протягивала руку. Открыть или выбросить, не понимала сама. Но так и не решилась дотронуться.

2

О восстании в лагере Бёргермор радиостанция «Свободная Германия» сообщила в семичасовом вечернем выпуске. Вначале без всяких деталей, более того, как подчеркнул ведущий новостей, «по непроверенным данным». Однако уже в полночь все подтвердилось, естественно, со ссылкой на «источник в министерстве юстиции, пожелавший остаться неизвестным». Прозвучало не слишком убедительно, однако вслед за этим диктор прочитал отрывки из рапорта коменданта лагеря самому Генриху Гиммлеру. На этот раз подробностей хватало.

Лонжа слушал радио с приглушенным звуком. Маленький отель неподалеку от кладбища Пер-Лашез, в котором он остановился, имел фанерные стены. За той, что слева, ссорилась влюбленная парочка, справа же доносился густой тяжелый храп. Но вдруг кто-то чуткий проскользнет коридором? На него, американца с немецким паспортом, и так глядят с подозрением. В славном городе Париже не переваривают «бошей»…

Услыхав о восстании, он вначале не поверил. Охрана на вышках, «фризеры» в каждом бараке, уголовники с зелеными винкелями, которым совершенно незачем рисковать жизнью. А главное, даже вырвавшись за проволоку, свободу не обретешь, вокруг на сотни километров – Рейх, не убежать и не спрятаться. Однако отрывки из рапорта заставили задуматься. Побег случился неделю назад во время перевозки части контингента в Заксенхаузен. Болотные солдаты при помощи сочувствующих из охраны захватили несколько грузовиков. Бежали, понятно, не все, перепуганный комендант особо подчеркивал, что бóльшую часть, более двух сотен, удалось «обезвредить». В Бёргермор перебросили два батальона «Тотенкопфа», «мертвые головы» начали прочесывать окрестные болота, но все же кому-то удалось уйти. Руководил же восстанием начальник штаба Германского сопротивления Харальд Пейпер. Его не оказалось ни среди убитых, ни среди схваченных.

Длинноногий скрылся – и не один.

Не томись тоской бесплодной,

Ведь не вечен снег зимы,

Будет родина свободной,

Будем с ней свободны мы!

Песня оказалась вещей.

Лонжа прикинул, какие у беглецов шансы. На первый взгляд, близкие к нулю, однако намек на «сочувствующих» все менял. Если помогли в лагере, могут помочь дальше. Немецкая бюрократия с ее бесчисленными ведомствами и никому не подотчетными структурами почище всякого болота. Отвезут беглецов, к примеру, на памятную лесную поляну, уже обжитую «дезертирами». И кто внимание обратит? Что те «дезертиры», что эти.

Под утро он все-таки уснул, однако даже на самой границе яви какая-то мысль не отпускала, не позволяя забыться. Наконец, Лонжа понял, в чем дело. По мнению знающих людей, Германское сопротивление – изобретение Гиммлера. И это очень похоже на правду, быстроногий Пейпер намекнул вполне понятно.

«Нас интересует вариант, при котором Генрих Гиммлер остается у власти».

Но – восстание? Или у рейхсфюрера СС что-то пошло не так – или это тоже намек для самых-самых понимающих. Сегодня восстал Бёргермор, завтра, если понадобится, «сочувствующие» поднимут весь Рейх.

Но ведь это шанс! Или… Ловушка?

Смерть привычно ждала его возле зала с колоннами, и Лонжа кивнул ей, как старой знакомой, едва внимание обратив. Привык!

Кажется, Костлявая обиделась.

* * *

– Надеюсь, с Арманом все в порядке? Знаете, успела к нему привыкнуть. Такой воспитанный юноша!..

Лонжа не удивился. Друг детства, если захочет, может очаровать кого угодно. Дама в бриллиантах с прической под Бэт Дэвис не первая – и не последняя тоже.

– Неделю назад мы виделись в Швейцарии, – честно ответил он, не дрогнув лицом. – Жив, здоров и в хорошем настроении.

Почти не солгал. Пара синяков не в счет, а настроение? Шут по натуре – изрядный оптимист.

– Бывшей Швейцарии, – не думая, больше по привычке, уточнила женщина. – Не будем забывать о реальности… Заходите, Пауль!

Попасть в самое сердце «Гранд-отеля», в средоточие номеров «люкс», не так и просто. Помогла предусмотрительность. Перед тем, как уехать в Германию, Король нанес Ильзе Веспер визит и был представлен. Естественно, как эмигрант Рихтер, друг и товарищ очаровательного Армана.

И вот теперь – пригодилось.

Огромный номер был пуст, пахло табаком и дорогими духами. На столе сиротела полупустая бутылка виски в компании двух стаканов с плоским дном. Лонжа присмотрелся: «Dallas Dhu», неплохо! У фрау Веспер отменный вкус.

– Не пьянствую, – улыбнулась женщина, уловив его взгляд. – Но когда работаю, помогает, концентрирует внимание. И – никаких последствий, даже голова не болит. Мы с вами собрались работать, так что если хотите…

– Н-нет, – на миг растерялся он. – Я вообще пью мало. В последний раз напоили – шнапсом, так страшно вспомнить.

Из жестяной кружки да еще в компании Саксонского Медведя!.. «Пальцы еще можешь загибать, „униформа“? Ладно, сам тебе загну».

– Берите пример с Армана! – наставительно молвила хозяйка номера. – Он хоть и молод, но всегда знает, когда следует остановиться…

Лонжа вновь поглядел на полупустую бутылку. Выходит, потребляли на двоих? Впрочем, чему удивляться?

– …Так что пить мы не станем, а документы я уже приготовила. Арман просил взять на контроль два вопроса. Жаль, что его сейчас нет, речь пойдет о финансах, тут требуется экономист. Вы кто по образованию?

«Цирковой», – чуть не ответил Король. Сдержался, развел руками, улыбнулся виновато.

– Ладно, – вздохнула женщина. – Попытаюсь объяснить, чтобы вы поняли. Садитесь!

* * *

Запах духов исчез, утонув в табачном чаде. Женщина курила одну за одной, пачка красных «Gauloises» опустела, госпожа Веспер, не глядя, взяла с края стола следующую, открыла, толчком выбила сигарету.

– Повторить? Или вам надо еще проще?

– Давайте попытаюсь сам, без трудных слов, а вы меня поправите. Вторая кредитная линия для Гитлера действительно открыта, однако эти деньги ничем не помогут экономике Рейха. Фюрер получит средства на свои любимые игрушки – новые кварталы Берлина, стадионы, Купольный дворец и Триумфальную арку. Единственная польза – новые рабочие места.

– Совершенно верно, Пауль. Возможно, отдельная линия будет выделена под проект «народного автомобиля», но он запланирован как убыточный, машины продают практически по себестоимости. Банкиры Лихтенштейна здорово рискуют своими деньгами, значит их выгода в чем-то ином. Возможно, цена всему – сохранение независимости княжества, а значит и свободы финансовых операций.

– Выходит, экономика Рейха по-прежнему висит на ниточке – на кредитной линии «Шрёдер, Рокфеллер и К»?

– Все-таки не поняли! Давайте совсем просто. В этом году экономика Рейха переступила черту. Никакие кредиты ее уже не спасут и даже не удержат на плаву. Падение началось, его можно будет скрывать и сдерживать еще пару лет, но изменить ничего невозможно. В любом случае, банкротство, а еще точнее – дефолт. Запишите это слово, пригодится.

– Дефолта не будет, госпожа Веспер.

– Вы правы, Пауль. Будет война, и теперь уже наверняка. Если, конечно, не случится чудо.

Новая сигарета. Негромкий щелчок зажигалки, синий бензиновый огонек.

– Так вот, о нашем чуде. Прежде чем Его Величество Август Первый прибудет во Францию, он должен кое о чем узнать. Обстоятельства изменились. Это, как я понимаю, мой второй вопрос.

3

– Иду, иду! Уже иду!..

В дверь позвонили совсем не вовремя, Мод только-только начала собираться. Дела на выставке намечались ближе к вечеру, предстояла встреча с одним из коллег-экспертов, соизволивших обратить внимание на искусство Свободной Франции. Пока же на ней махровый халат, тапочки – и полотенце на мокрой голове.

Уже в самом конце коридора рассудила – соседи, некому больше. Полотенце все-таки сняла, наскоро скатала и – бросить некуда – взяла в правую руку.

– Кто там?

Спросила, не думая, уже нажав кнопку американского замка. Ответ пришел, когда дверь открылась. Мод сглотнула, отступила на шаг.

– Я войду, – молвил шеф, почему-то без привычной улыбки. Темный костюм, узкий, не по моде, галстук, портфель в руке…

Девушка поспешила запахнуть халат, взглянула на старые растоптанные тапочки и чуть не заплакала. Поняла – поздно и покорно поплелась, указывая дорогу гостю. В первой комнатке-вагоне все вверх дном, во второй – того пуще…

Пьер Вандаль, тактично не глядя по сторонам, прошел прямо к столу. Мод, поспешив бросить полотенце в угол, сняла со скатерти не вовремя оказавшийся там утюг.

– Можете не торопиться, – негромко проговорил шеф. – В Люксембургскую галерею ехать, думаю, уже незачем.

Поставил портфель на стул, щелкнул замочком.

– Вы сильный человек, мадемуазель Шапталь. Любого другого я попросил бы принести сердечные капли. Нет, не для меня… Сначала поглядите на это.

На стол лег газетный лист. Нет, гранки, обратная сторона, как успела заметить Мод, без текста.

– Завтра это напечатают сразу несколько изданий. Сегодняшний выпуск мне удалось задержать.

Девушка с опаской протянула руку. Обычно шеф не слишком считался с прессой. Мелькнула знакомая фамилия. Жермен де Синес, «кальмар пера». Заголовок прочитался лишь со второго раза. «Люксембургский…» – что?

«Люксембургский бедлам»…

Пальцы похолодели, противно заныла шея, халат же, словно почуяв слабость, расстегнулся на самом невыгодном месте. Мод поспешила присесть и запахнуться. Пятно на животе! Только его не хватало…

Буквы тоже взбунтовались. Эксперт Шапталь, с трудом одолев первый абзац, помотала головой:

– Если можно, скажите все сразу. Я же не собачий хвост, чтобы пилить в три приема. Добивайте, шеф!

Пьер Вандаль тоже присел, положил руки на скатерть.

– Все сразу… Синес подсчитал, сколько среди тех, кого мы экспонируем, пациентов психиатрических больниц и просто людей со всяческими отклонениями. Кстати, не так и много, но после его статьи все признáют нас филиалом лечебницы соответствующего профиля.

Мод словно воочию узрела черного таракана, мохнатого и трехглазого. «А чего ты хотела? Табличку на воротах видела?»

– Вывод же мсье Синес делает простой: Гитлер решил предъявить миру дегенератов, а мы с вами – душевнобольных. И назвали все это не как-нибудь, а «Свободной Францией». Кстати, он и про Роршаха раскопал.

– Роршах? – недоуменно моргнула Мод. – Картины с пятнами?

– Это психодиагностический тест для определения нарушений функций головного мозга. Покойный Роршах был не только художником, но и врачом.

Эксперт Шапталь задумалась… Осознала.

– А мы поставили эксперимент над всем Парижем. Все, шеф? Можно вешаться?

Он придвинулся ближе, посмотрел прямо в глаза.

– Вешаться вы не станете, но больно, к сожалению, будет. Синес написал и про вас, про наркотики и про клинику. Узнал все, даже то, что тому причиной. Фамилию вашего учителя все-таки не назвал, хватило совести. Что написал про меня, не так и важно, но в результате…

– Не надо…

Небо-циферблат рассыпалось на мелкие осколки. Черные крылья мельниц беззвучно рухнули, погребая под своей неподъемной тяжестью.

– …Хватит!

Мод встала, закусила зубами кулак. Хотелось броситься в третью, последнюю комнату, к трюмо, схватить флакончик, открутить легкую невесомую крышечку, взбежать по хрустальным ступеням – и не возвращаться никогда.

– Уй-ди-те, про-шу. Про-шу вас…

Выговорила, давясь словами, с трудом протолкнула в горло глоток воздуха.

– Вы… И так сделали со мной все, что хотели. Что вам еще от меня надо, шеф?

Пьер Вандаль помолчал немного, а потом бросил, резко и холодно:

– Я в гостях, мадемуазель Шапталь, и не могу распоряжаться. Иначе бы оттащил в ванную, сунул голову под кран и подождал, пока вы станете немного похожей на себя-настоящую. Ни один мужчина не сможет полюбить ноющий кусок мяса.

Кровь, наследство прóклятого деда, колоколом ударила в виски, багровым огнем вспыхнуло пятно на щеке. Матильда Верлен выпрямилась и посмотрела на своего врага.

– Вы правы. Прошу извинить, я сейчас.

Нырять под холодную струю не стала, просто умылась и вытерла лицо докрасна. Возвращаясь из ванной, взяла с комода пачку сигарет с пляшущей цыганкой. Присела, пододвинула пепельницу.

– Благодарю, что рассказали, шеф. Могу поздравить с победой – эксперта Шапталь вы уничтожили. Теперь мне никто не поверит, даже если я поймаю вас за руку и приведу в комиссариат.

Щелчок зажигалки прозвучал словно выстрел.

– Так-то лучше, – Вандаль впервые за весь разговор позволил себе улыбку. – Замечу, однако, что в ближайшее время вам в Париже станет неуютно. Я исчезну, а рвать на куски начнут вас, мадемуазель Шапталь. Поэтому позволю себе напомнить о своем предложении. Мне нужен помощник. Ночью я улетаю в Амстердам и хочу взять вас с собой. Вечером, около десяти, заеду за вами. Много вещей не берите, все, что требуется, купим на месте.

Наклонился, поглядел, чуть прищурившись.

– А все остальное зависит от вас. Вы – интересная женщина. Я не пытался за вами ухаживать, мадемуазель Шапталь, исключительно из соображений личной безопасности. Теперь этот мотив исчез.

Мод понимающе кивнула. Кусок мяса… Из кипятка в прорубь и обратно. Кажется, такое называется вербовкой.

– Не затрудняйте себя, герр Вандаль. Моим любовникам со мной скучно, у меня пятно на животе, а еще я храплю, если засыпаю на спине. Я для вас недостаточно эстетична, шеф, а мне самой ни к чему иностранный шпион на соседней подушке.

– Браво! – без тени улыбки проговорил профессор Мориарти. – Вот теперь совсем другое дело. Насчет же шпиона… Вы, мадемуазель, не меньший авантюрист, чем я сам. Жизнь разведчика вам наверняка понравится. Представьте себе огромный ящик, полный марионеток, а все ниточки у вас в руках. Непередаваемое ощущение!.. Итак, ждите меня вечером.

Положил руку на плечо, крепко пожал.

– Я помогу сделать только первый шаг. Решитесь – и будете свободной.

Даже сквозь толстую ткань халата она почувствовала холод его пальцев. Но увидела ткань иную – пустой, негрунтованный холст на подрамнике. Прежняя жизнь кончилась, пора писать ее заново.

– Этот мир создан для нас с вами.

* * *

На предпоследней ступеньке она остановилась и, без всякой нужды открыв сумочку, нащупала пудреницу. Идти дальше совершенно не хотелось. Зеркало взглянуло невесело, и Мод поспешила захлопнуть крышечку. За близкой, давно не крашенной дверью ничего хорошего не ждет. Но и податься некуда, разве что в полицейский комиссариат. Там, конечно, выслушают, посочувствуют – и вызовут крепких парней с «адской» рубахой. А если поверят, и того хуже. Шпионов в прекрасной Франции слишком не жалуют.

Решилась, щелкнула замочком и, поднявшись на ступеньку, взялась за висевший слева просмоленный шнур. Дернула и дождалась, пока за дверью подаст свой голос медный колокольчик. Успела подумать о том, кто ей сейчас откроет. С Мареком-нидерландцем говорить будет легче.

Шаги, негромкий лязг цепочки. Марек!

– Добрый день! – заспешила она. – Мсье Альдервейрельд, очень хорошо, что вы дома…

Тот, кто стоял в дверях, взглянул странно.

– Герр Альдервейрельд сейчас на выставке. Но – заходите, фройляйн. Я как раз заварил кофе.

По-немецки… Это она поняла, все прочее – нет, однако слово «кофе» тут же взбодрило. Переступив порог, окинула взглядом мансарду. Картины, стоявшие прежде у стены, исчезли. Наверняка уже на выставке, как и сам нидерландец. Но если Марек там…

Помотала головой, прогоняя наваждение, обернулась. На нидерландце совсем иной костюм, да и сам он словно ужался, сбросив плоть почти до кости. И глаза…

– Вы не первая, – улыбнулся не-Марек. – Нас путают с самого детства. Я – Харальд, а вы наверняка Матильда Шапталь, брат мне о вас рассказывал. Узнал сразу, вы очень приметная…

Мод, не думая, прикрыла ладонью пятно на щеке. Тот, кто стоял рядом, взглянул удивленно.

– Да вы что? Родинка вам очень к лицу, если кто-то считает иначе, он просто слепой идиот. В последнее время мне везет на интересных женщин… Проходите, сейчас налью кофе.

…Голос – один в один, только звучит совсем по-другому, словно этот Марек, Марек-Харальд, старше прежнего на много лет. Близнец, но совсем другой. «Если вам случайно встретится двойник господина Альдервейрельда, будьте с ним очень осторожны…»

– Вас, конечно, предупредили, – Харальд, отодвинув стул, подождал, пока она сядет и взялся за стоящую на подоконнике джезву. – Брат – человек сдержанный, а вот моя уважаемая невестка наверняка определила меня в личные порученцы Генриха Гиммлера. Подпольщики ревнивы, словно профессиональные красавицы… Прошу, настоящий семейный рецепт!

Мод решила, что умнее всего промолчать, тем более кофе оказался невероятно вкусен. Не хуже, чем у Марека, но тоже совсем другой. Харальд присев рядом, отхлебнул из своей чашки и потянулся за сигаретами. Такую пачку девушка уже видела: темно-синий фон и самолет, раскинувший серебряные крылья. Зигфрид-нибелунг, братьям земляк.

– Скажу только одно, – близнец, щелкнув зажигалкой, глубоко и со вкусом затянулся. – Вы пытались помочь Ночному Орлу. За это – огромное спасибо. Считайте, я ваш должник.

…Белые стены камеры, девушка в синем тренировочном костюме. «Господин Гитлер сможет спать спокойно. Ночного Орла больше нет…»

– Теперь у нее очень много друзей, – горько усмехнулась Мод. – И все сочувствуют. Где вы раньше были?

Двойник пожал плечами.

– Лично я – в «кацете». Бёргермор, болотные солдаты. Не знаете, кто это, фройляйн? Считайте, вам повезло… Друзей у Вероники Оршич много, однако Ночного Орла выдумал лично я. К сожалению, с этой симпатичной девушкой приходилось общаться через посредников, меня бы она просто застрелила. Вот и не сумели ей объяснить толком.

«Он – офицер СС и фактический глава Германского сопротивления…»

– Если сумею попасть в Монсальват, – медленно, пробуя каждое слово языком, проговорила Мод. – Если сумею попасть в «боковушку», в тот коридор…

Харальд взглянул с интересом.

– Такое еще не предлагали. На провокатора вы не похожи, а мысль здравая, хотя и безумством отдает.

Девушка внезапно рассмеялась.

– Скажите, еще: наркотический бред. Будете не первый.

Близнец прищурился.

– Это вы о чем, фройляйн? Погодите, брат перед тем, как убежать, что-то сказал по поводу выставки. Ах, да! Живопись сумасшедших, эксперт – прямиком из психиатрической клиники, куратор – нацистский агент. Я его, между прочим, предупреждал. Петер Вандаль – хороший знакомый нынешнего министра пропаганды Рудольфа Гесса, еще с начала 20-х. Не удивлюсь, если окажется, что вся ваша выставка – инициатива лично Адольфа Гитлера. Фюрер, как известно, художник в душе.

– Нацистский агент, – не думая повторила Мод. – Петер Вандаль.

Харальд пожал плечами:

– Никто еще не провел точную границу между разведкой и тайной полицией. У меня есть подозрения, на кого он действительно работает, но тут мы вступаем в дебри. Едва ли вы слыхали о банках Лихтенштейна и о бюро Кинтанильи.

Мод прикрыла глаза, вспоминая. О чем-то подобном говорил и красавчик Арман.

«Глава Дома Лихтенштейнов, вторая линия кредитов, „Структура“, дорога в Монсальват – и Планета Зеленого Солнца…»

– Спасибо, Харальд. Кажется, начинаю что-то понимать.

* * *

Третий этаж, звонок слева от двери, немолодая, скромно одетая женщина на пороге.

– Добрый день, мадам! Мне нужен Ростислав Колчак.

Последнее дело…

– …Невероятно! Мадемуазель Шапталь, я как раз собирался завтра к вам ехать. Друзья дали адрес…

– Мы уже встречались, мсье Колчак. У меня осталась пометка в записной книжке, там же адрес фотоателье. Но я ничего не помню об этом. И судя по всему, вы тоже.

Рисунки, исчезнувшие без следа, Мод вспомнить так и не смогла и очень огорчилась.

– Фотоателье… Сходится. Хороший знакомый моего покойного отца недавно напомнил мне о нескольких фотографиях и рукописи, которые я отдал ему на хранение. Но сам я об этом ничего не знаю, совершенно ничего!.. Может, и в самом деле забыл? Но почему? Как такое вообще может быть? А документы оказались очень любопытными, особенно снимки. Вы – эксперт по живописи и частный детектив…

– К сожалению, уже в прошлом. Но вашим делом все-таки займусь.

Всю жизнь Матильда Верлен пыталась жить по чужим правилам. Настало время придумать свои собственные – и следовать только им.

4

Зрителей пришло не слишком много, и зал оказался заполнен хорошо если наполовину. Летние концерты, даже в столице, редко проходят с аншлагом. Этот, правда, особенный, во втором отделении должна петь сама Марикка Рёкк, бесподобная и неповторимая. К ее выступлению, после перерыва, все и придут, пока же под сводами Драматического театра, что на Жандарменмаркт, просторно. Лонжа невольно посочувствовал тем, кому пришлось выходить на сцену. Невелика радость – служить довеском к славе залетной венгерской дивы. Сам он сидел в третьем ряду, кресла слева и справа пустовали, и он пристроил на одном из них купленный в маленьком цветочном магазинчике букет белых орхидей.

На сцене двое, похожие словно близнецы, танцевали степ, истово, в лучших традициях Голливуда, вбивая каблуки в деревянный пол. Костюмы в полоску, шляпы сдвинуты на левое ухо, в руках – легкие тросточки. Покойный рейхсминистр Геббельс старательно выкорчевывал с эстрады все чуждое, не имеющее национальных традиций, но после его смерти правила несколько смягчились. По слухам, Рудольф Гесс собирался разрешить даже джаз, естественно, чисто немецкий и под иным, не столь одиозным, названием. Приумолкли и юмористы, начисто забыв о тупости недалеких «амис». Танцоры на сцене выстукивали каблуками ритм новой эпохи.

Хлопали больше из вежливости. Отделение подходило к концу, курильщики уже посматривали в сторону выхода, все прочие же предвкушали близкое явление великой Марикки. Лощеный конферансье, прекрасно это понимая, объявил следующий номер так, словно извинялся за досадную оплошность. Тоже певица, но совершенно неизвестная, и песня с незнакомым названием, и композитор не из первой десятки.

Кто-то все же зааплодировал не иначе из сочувствия к той, чья песня заранее казалась лишней и ненужной. Вспыхнули софиты, белый огонь высветил узкий круг на пустой сцене. Оркестр взял первую ноту, и певица выступила из темноты. Скромное серое платье, короткая стрижка, белые огоньки ожерелья на тонкой шее.

Лонжа облегченно вздохнул. Она! Пусть имя другое, и лицо не сразу узнать под гримом…

Узнал!

Девушка в сером платье повернулась к залу, взглянула, но не на сидевших в креслах, куда-то поверх голов.

Перед казармой

У больших ворот

Фонарь во мраке светит,

Светит круглый год.

Словно свеча любви горя,

Стояли мы у фонаря

С тобой, Лили Марлен…

Легкий шелест, круживший по залу, стих. Люди слушали, хотя пока что ничего необычного в песне не было. Разве что слово «казарма», его не часто встретишь на вычищенной до белых костей берлинской сцене.

Обе наши тени

Слились тогда в одну,

Обнявшись, мы застыли

У любви в плену.

Каждый прохожий знал про нас,

Что мы вдвоем в последний раз,

С тобой, Лили Марлен.

Песня ступала мягко, не сотрясая зал, но в тихих шагах чувствовался близкий грохот орудийных залпов, свист падающих бомб, отчаянные крики тех, кому скоро предстоит умереть.

Девушка пела песню Войны.

Фонарь во мраке ночи

У ворот горит.

Твои шаги он знает,

А я уже забыт.

Сердце болит в краю чужом –

Вдруг ты с другим под фонарем,

Моя Лили Марлен.

Дезертир Лонжа смотрел на певицу, что стояла в беспощадном огне прожекторов, но видел старый вековой лес, деревья, поросшие седым мхом, и недвижные тела в чужой форме без погон. Солдатик – и Та, которая его встретит, положит на плечо руку в светлой перчатке, позовет по имени. Не крестильному, а тому, что знаменует победу – Ее победу.

– Никодим! Никодим!..

И никого уже не защитит нестойкая тень девушки возле горящего во мраке фонаря.

В тесной землянке,

Укрывшись от огня,

О тебе мечтаю,

Милая моя.

Снова наступит тишина,

И к фонарю придет она

Ко мне, Лили Марлен.

«Бедный смешной солдатик… Хорошо, Август, я тебя найду. Мы встретимся…»

На этот раз Лонжа сам ее нашел.

* * *

Возле дверей гримуборной было пусто, как и во всем коридоре. Второе отделение уже началось, и все, зрители и артисты, слушали голосистую Марикку. Лонжа постучал, и, дождавшись ответа, перешагнул порог.

Девушка в сером, в цвет глаз, платье, попыталась улыбнуться.

– Ты сидел в третьем ряду, солдатик. Из-за тебя я чуть не забыла слова.

Он стоял у двери, все еще не решаясь подойти.

– Извини. А я слушал и боялся, что тебя арестуют после первого же куплета.

Сделал шаг, другой, третий, поклонился, вручил букет. Она взяла орхидеи, не глядя, положила рядом с трюмо. Потом проговорила очень медленно, тщательно подбирая каждое слово:

– Так не бывает, солдатик. Тебя убили. Оттуда не возвращаются. Газетам я не верю, но мне сообщило командование. Август, король Баварии, погиб при пересечении границы.

Он тоже попробовал улыбнуться, но губы не слушались.

– Считай, что я в отпуске, сержант Агнешка.

Она покачнулась, но справилась. Стала ровно, поглядела в глаза.

– Измени этот мир, Август! Не хочу больше с тобой прощаться.

Их тени слились одна в одну. И наступила тишина.

В. То, что могло быть

События даны в обратной последовательности. Новости культуры. – Сеятель. – Отъезд. – Мельник. – Цех подмастерьев. – Коннетабль. – «Почему ты живой?»

7

Эксперт Шапталь сделала очередную пометку в тетради и повернула рукоять настройки, ловя уходящую волну. «Свободная Германия» передавала выпуск последних известий. Теперь это стало ее работой, не слишком сложной на первый взгляд. Однако новости еще следовало перечитать, рассортировав, словно полотна перед выставкой, а потом уже заняться серьезным анализом. Тоже экспертиза, если подумать.

Она уже хотела выключить «Telefunken», однако диктор начал читать иную сводку – новости культуры. Это стоило послушать. Шум вокруг «выставки-провокации», как теперь именовали ее детище, начал понемногу стихать, но, может, скажут еще что-нибудь, в довесок? Два дня назад «Искусство Свободной Франции» помянул сам фюрер. Вождь германской нации очень сочувствовал соседям-французам.

Боль уже ушла, оставшись в той, прежней жизни. К новой разведчица Шапталь только начала привыкать.

Однако в этот раз говорили не о выставке, а о новой песне, прошумевшей над Рейхом подобно внезапной грозе. Уже хотят запретить, несмотря на то, что многим понравилось, особенно военным. Какая-то станция, разошедшись не на шутку, передает ее каждый день вместо позывных.

Слова фронтовика Великой войны Ганса Лайпа, музыка Норберта Шульце, оперного дирижера. А о первой исполнительнице уже спорят. То ли весьма популярная Лала Андерсен, то ли никому не известная певица из польского Позена.

Мод отодвинула тетрадь и приготовилась слушать. Странное название у песни, сразу два имени… Эфир на какой-то миг сделался безмолвен, но вот прозвучали первые такты, и женский голос негромко запел:

Перед казармой

У больших ворот

Фонарь во мраке светит,

Светит круглый год…

6

– Чего смеешься? – обиделся Ганс Штимме. – Идея правильная. Обычные качели, на одном конце доски ведро с водой, на дне – дырочка. А на другом – пачки листовок. Вода, стало быть, вытекает из ведра, равновесие нарушается, и листовки постепенно падают на улицу. Мы такое на крыше магазина Карштадта установили. Только с дыркой я слегка не рассчитал, вот все сразу и посыпалось. Ничего, в следующий раз для листовок вентиляционную установку приспособлю. Красиво получится!

«V Интернационал» снова вместе. Бывший дезертир Митте ничуть не изменился – охотно болтает о пустяках, скажем, о тех же рухнувших с крыши «качелях», о серьезном же помалкивает. Подпольщик!

Встретились – словно вчера расстались. Подпольный ЦК КПГ прислал связного. Каким ветром принесло в Берлин именно его, гамбургский рабочий уточнять не стал. Лонжа не настаивал, он и сам не спешил откровенничать. Чудо, что вообще пересеклись. Тесен Божий мир!

– Карлштрассе, – Штимме кивнул на белую табличку с номером. – Вроде, здесь. Я тебе… Фу, ты, чуть «дезертиром» не назвал. В общем, камрад, не нравится мне эта идея. Соглашения, компромиссы, уступки… Хотите бороться, вступайте в Германскую коммунистическую!

– Это ты Медведя боишься, – рассудил Лонжа. – Ничего, главное, ты его Саксонским не назови. Пошли!..

* * *

Фридрих-блокфюрер, бывший силовой акробат, встретил их в дверях. Обдав густым перегаром, почесал нависающий над брючным ремнем живот.

– Откинулись, ребята? Ну, заходите, гостям всегда рад. Особенно когда такие хитрецы на огонек заглядывают.

Лонжа понял, что встретиться с Штимме помогло вовсе не чудо. Компартия знает, кого направить на переговоры с «черным» подпольем.

– А я еще думал, кого ко мне пришлют? Я – не профессор какой, могу и с лестницы спустить.

В комнате их ждал стол с початой бутылью яблочного шнапса в окружении рюмок – и миска с вареной картошкой. Блокфюрер вел холостяцкую жизнь.

– В отпуске я, – пояснил он, наполняя скляницы. – В Губертсгоф возвращаться не хочу, не те там сейчас порядки. Вовремя вы, ребята, слиняли. Ну, за встречу!

Саксонский Медведь и в самом деле напоминал добродушного любителя меда, искренне радующегося гостям. Лишь взгляд из-под темных бровей подсказывал, что переговорам легкими не быть.

* * *

– Ты, Штимме, меня своим Народным фронтом не заманивай. Дело не в том, хорош он или плох. За вами Коминтерн стоит, а значит, Москва. Зачем в Германии русские большевики? Ты еще вспомни, как ваш Тельман в форме РККА красовался, а заодно и газеты почитай. Сейчас Сталин всех коминтерновцев, что в Москве прятались, под нож пустил. К чему нам такие союзники? Вот если КПГ из Коминтерна выпишется и привселюдно о том объявит, тогда и поговорим.

Лонжа смотрел на исходящую паром картошку, представляя себе это богатство в бараке Губертсгофа. К рокоту же медвежьего голоса почти не прислушивался. Одно и то же, в который раз! Сейчас дезертир Митте жевать перестанет – и даст ответ по всей форме. Солидарность трудящихся всех стран, мировой империализм, национал-социалисты, как его платные агенты. Но «черные» и «красные» по крайней мере свои, плоть от немецкой плоти. Другие, тоже вроде борцы, откровенно работают на иностранцев. С такими и говорить не о чем.

В подполье можно встретить только крыс…

Терпеливо выслушав многократно уже слышанное, он отставил в сторону рюмку, в которой лишь губы омочил.

– Значит, безнадежно?

Не дождавшись ответа, встал, поглядел в залитое бешеным июльским солнцем окно.

– 19 марта 1920 года Сенат Соединенных Штатов Америки отказался ратифицировать Версальский договор. Не все тогда поняли, что это значит, кое-кто подумал, будто Штаты просто не желают сотрудничать с Лигой Наций. Но причина в другом. Тот, кто реально правит страной и вкладывает деньги в войну… Гилликэдди… Он, этот Джи-из-Тени, остался недоволен ее итогами. Поэтому решено переиграть все заново, причем с этим согласны и республиканцы и демократы. С тех пор Соединенные Штаты готовятся к войне, к новой Мировой. Им нужен враг, причем такой, чтобы избиратель из самого глухого округа не сомневался в том, что воевать придется. В Европе это Гитлер. Как только он пришел к власти, Германия была приговорена.

– Так они, американцы, сами ему помогали! – не выдержал Штимме. – И сейчас помогают! Эти… Кредитные линии!..

Лонжа пожал плечами.

– Естественно. Зло должно выглядеть страшным, Гитлер таким и стал. Австрия, Чехословакия, Швейцария… А еще «кацеты», преследование церкви, интеллектуалов, евреев. Против такого врага объединится весь мир, Штаты получат свою войну, а Германия погибнет. Единственная возможность этого избежать – самим разобраться с Бесноватым. Америка найдет другое пугало, война все равно случится, но, может, мы отделаемся легче. Вот и вся цена ваших разногласий.

– Так мы же не против, – неуверенно пророкотал Медведь. – В принципе.

– Идея Народного фронта… – начал Штимме и осекся.

Август, Первый сего имени, смотрел сквозь прозрачные стекла, за которыми бушевал горячий летний день, но видел совсем другое: Ночь над Европой, черное безвидное небо и желтый оскал Той, что придет пожинать жатву. Дирижер взмахнет невесомой палочкой, послушный оркестр заиграет Последнее танго.

А потом будет вечер,

А потом будет полночь,

А потом будет вечность,

Где нет тебя!

Рай не светит нам, шагнувшим в бездну,

Новых воскресений нам не знать!

Еще не поздно это остановить. Беда, что не слышат. Не хотят слышать!

«Вышел сеятель сеять; и когда он сеял, иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то; иное упало на места каменистые, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была неглубока. Когда же взошло солнце, увяло, и, как не имело корня, засохло…»[49]

Значит, надо сеять дальше. Сеять, сеять и сеять…

– Давайте-ка еще раз, – предложил он. – Начнем с того, с чем мы все согласны, это и станет плацдармом. Пусть он даже мал, словно горчичное зерно.

5

Когда позвонили в дверь, Мод была уже готова. Чемодан у стола, легкий белый плащ на спинке стула. Как только открыла, гость первым делом посмотрел за ее плечо. Увидел, понял.

Улыбнулся.

Девушка посторонилась, пропуская его в комнату, прошла следом. Возле стола остановилась, взяла из сумочки пачку сигарет с цыганкой, подумала немного.

– Нет, курить не буду… Знаете, шеф, вы все-таки изрядный фат! «Этот мир создан для нас с вами». Вы такое всем своим женщинам говорите?

Мужчина понимающе кивнул.

– Нервничаете? Я тоже – слегка. Ничего, в самолете откроем бутылку шампанского, я захватил с собой приличный «Dom Pérignon».

Девушка поморщилась.

– Не только фат, но и пошляк. А еще вы друг Рудольфа Гесса, агент великого князя Лихтенштейна, провокатор, шпион и вор.

– Да, – невозмутимо согласился гость. – А вы, кстати, ночью не храпите. Слегка посапываете, не больше.

Бывшей эксперт Шапталь повернулась, подошла ближе, поглядела в знакомые глаза.

– Ты…Ты действительно решил бороться с Гитлером?

Петер Ульрих Вандаль еле заметно улыбнулся.

– Не решил. Уже борюсь! Гесс обещал мне должность заместителя министра пропаганды. Оцени возможности! А если предам, ты меня пристрелишь. Договорились?

Вместо ответа она взялась за плащ, но внезапно вспомнила.

– Погоди. Я быстро!..

Прошла в последнюю комнату-каюту, взяла с полочки у трюмо фаянсовый флакон, обернулась…

Поль Верлен, прóклятый дед, стоял на пороге.

– Не пускаешь? – оскалилась внучка. – Нет, оставайся сам в своем хрустальном дворце!

Пройдя прямо сквозь тень, свернула в ванную и высыпала порошок в раковину. Включила воду, подождала с минуту, а затем тщательно вымыла руки.

…Лестница с прозрачными ступенями, полупрозрачные тени, чернота коридоров, зал лунного света, белые колонны, ночное небо вместо купола – и манящий ритм танго. «Ни к чему объясненья, все закончилось к сроку, он богат и прекрасен, а я – никто….»

Прочь! Навсегда!..

Вернувшись, взяла плащ со спинки стула, перекинула через локоть. Мужчина взглянул на часы.

– Уже идем, – вздохнула она. – Только еще одно, шеф… Ящик с веревочками! Учти, больше я марионеткой не буду.

Подошла ближе, положила свободную ладонь ему на плечо:

– Если замечу – шею сверну.

И поцеловала в губы.

4

Газеты обещали толпу у входа и непременный скандал, но Люксембургская галерея оказалась практически пуста. В зале, где развернула экспозицию «Свободная Франция», собралась едва ли дюжина посетителей, внешне никак не проявлявших эмоции. Вероятно, виной тому ранний час, скандалисты подтянутся к обеду.

На больших, в изящной деревянной отделке часах, украшавших стену – 10.55. Лонжа, не думая, сверился с наручными, купленными накануне, и решил потратить оставшееся время с пользой. В современном искусстве он мало что понимал, посему предпочел не спешить с выводами. Знаменитые рисунки швейцарца Роршаха («Зеркало для безумцев», если верить газетам) он уже осмотрел, подивившись фантазии покойного доктора. Все прочее же не слишком впечатлило. Оставалась еще одна неохваченная стена, и Лонжа начал с левого фланга. Итак, что мы видим? Рама, холст, а на холсте…

– Разве плох? – гордо вопросил мохнатый трехглазый таракан, почесывая лапками брюхо. – Здесь вам, молодой человек, не Салон с его, пардон, классикой. Или вы ретроград, душитель прогресса?

Лонжа, сглотнув, попытался проскользнуть мимо – и споткнулся о мрачный взгляд многоголового чудища, оседлавшего канистру с бензином. А дальше, в следующей раме, громоздилось нечто, слегка напоминающее террикон, утонувший в густых клубах паровозного дыма. Виновники тому, маленькие паровозики с выпуклыми жабьими очами-фарами, юрко сновали возле подножия, оставляя дробный мелкий след, подобно стайке спугнутых клопов.

«Вавилон-XX!» – гласила подпись. Именно так, с восклицательным знаком.

– Зато свобода, – не без яда прокомментировали за левым ухом. По-немецки, на вполне приличном «хохе».

– Не то слово! – согласился Лонжа, прежде чем оглянуться.

…Ладонь скользнула по ткани пиджака. Пистолет, «Spatz»-«воробушек», подарок Агнешки, в правом кармане, маленький, в ладонь спрятать можно.

Обернулся – и моргнул недоуменно. Даже улыбнуться забыл.

– Не узнали? – удивился знакомый голос. – Весь пароль я, признаться, не запомнил, но вначале там про зеленый листок, потом, кажется, три кольца…

– Четыре, – поправил Лонжа, вынимая руку из кармана. – Узнал. А борода вам идет.

Не только борода. Вместо черной эсэсовский формы – светлый костюм, рубашка с яркими попугаями, узкий оранжевый галстук, в придачу же широкополая шляпа с примятыми полями. Для подобной выставки в самый раз, почти экспонат.

– Мюллер, – улыбнулся экспонат. – Просто Мельник, без всякого титулования. А вы по-прежнему Рихтер?

Лонжа кивнул, все еще не решаясь сдвинуться с места. Если для длинноногого он – всего лишь случайный знакомец из «кацета» Губертсгоф, можно и поговорить.

– Для ясности, – Харальд Пейпер, начальник штаба Германского сопротивления, стер улыбку с лица. – Мы присматриваем за госпожой Веспер. Свою фамилию вы назвали, когда дежурный звонил в номер, значит, ее не скрываете. А если бы я работал на «стапо», наша встреча, поверьте, была бы совсем другой.

Лонжа решил не спорить. Пусть длинноногий думает, что убедил.

– В Бёргерморе все так и было? Как по радио сообщили?

– Страшнее.

* * *

Возле выхода довелось задержаться – в дверь вваливались репортеры, дюжина сразу, шумные, разгоряченные, с фотоаппаратами наперевес. Пришлось отойти в сторону. Пишущая братия бойко обступила вход, фотоаппараты дернулись, нацеливаясь на порог…

Двое. Девушка в скромном сером платье с тяжелой тростью и крепкий высокий парень в темном костюме. Рука в руке, плечо к плечу. Репортеры зашумели, в глаза ударила вспышка магния, парень попытался закрыть лицо ладонью.

Лицо… Лонжа невольно сглотнул и, все еще не веря, посмотрел на своего спутника. Один Харальд Пейпер, при светлом пиджаке и бородке рядом. Второй, в темном и безбородый…

Назвавшийся Мельником еле заметно улыбнулся.

– Есть такое слово «конспирация», товарищ Рихтер.

– Мсье Альдервейрельд! – возопил голосистый репортер. – Что вы скажете по поводу последней статьи де Синеса?

Безбородый усмехнулся – точно так же, как и его двойник.

* * *

– Пусть будет «мокачино», – рассудил Лонжа, глядя в белую спину гарсона. – После Губертсгофа любой кофе пойдет.

Мельник-Пейпер согласно кивнул.

– Еще бы! Но мы в Бёргерморе сами варили. У охранника в нашем бараке дядя – спекулянт не из последних, присылал настоящий «арабико»…

Далеко не ушли – за Люксембургским дворцом обнаружилась лужайка с летним кафе. День выдался погожий, народ прибывал, но они все-таки успели занять последний пустующий столик.

– …А я семейный секрет знаю, так что чашка-другая перепадала. Этот «эсэсман» нам и помог, на деньги польстился. Недолго, правда, прожил.

Под ясным парижским небом вспоминать «кацет» было легко, но к невероятному, пьянящему ощущению свободы горькой каплей примешивался стыд. Они выжили, вырвались, но сколько еще там, за проволокой и рядами вышек!

– О Бёргерморе, если не возражаете, потом, – негромко проговорил начальник штаба. – Сейчас, Рихтер, главное. Вы как-то связаны с Ильзой Веспер и ее «Структурой», но это ваше право. У нас с вами свои дела. Письмо в Штаты я отослал и получил ответ, так что можете считать свою миссию выполненной.

Лонжа на миг прикрыл глаза, вспоминая то, с чего все началось. Камера 128, военная тюрьма, Колумбия-штрассе, Темпельгоф. Слева от обитой железом двери – еле различимое «3,5 года», справа, у самого потолка: «Черный фронт не сломить!». Двухэтажные нары, зарешеченное окно под потолком, самолетный гул. И белый танец – светлая перчатка на желтой кости…

Обойдись без вопроса,

Обойдись без ответа,

Полыхают зарницы,

Уходит жизнь…

Не зря…

– Спрашивать о ваших планах не рискну, но если думаете вернуться в Рейх… Господин Рихтер, такие, как вы, очень нужны Германскому сопротивлению. Нет, не так! Нужны именно вы, Лонжа!..

* * *

– В Губертсгофе у меня была возможность изучить документы. Ваш блокфризер расстарался, чуть ли не в каждом донесении вас поминал. Так что мне известна не только кличка – и то, что вы умудрились избить в хлам нарядчика. Вы, Лонжа, «черный», но смогли войти в доверие к «красным», а такое дорогого стоит. А главное, сумели вернуться из ада. Часть «ублюдков» отправили в Румынию, часть – в Вайсрутению, почти никто не выжил, но вы – смогли. Германскому сопротивлению требуется человек, который объединил бы подполье Штрассера и коммунистов. Сейчас это практически невозможно, но без союза «черных» и «красных» невозможна и будущая Свободная Германия. Возьметесь?

– Вы сами сказали – невозможно. Я это видел. Даже под пулями «черные» и «красные» – врозь.

– Таков приказ товарища Вальтера Эйгера. Он о вас знает, Рихтер, и верит, что вы – именно вы! – справитесь. А действовать нужно быстро, подполью грозит серьезная опасность. С контрразведкой мы уже научились бороться, но сейчас настала беда похуже. Монархисты! Кто-то очень умный решил разыграть баварскую карту. Слыхали? Принц Виттельсбах тайно короновался в Мюнхене. Понимаете, что это значит?

– Наверно… Наверно, нет. Нет!..

– Раскол! Монархисты на юге станут поддерживать Виттельсбаха, их там немало. А еще аристократия, крестьяне, часть ветеранов. Никакого единого фронта! Хуже! Как только о коронации станет известно, нацисты на всех углах начнут кричать, что подполье желает распада страны, французской интервенции и уничтожения всех демократических свобод. Лучшего подарка Гитлеру наши мракобесы преподнести просто не могли. А когда Бесноватого скинут, братья-французы аннексируют Баварию. Остальные поддержат, никому сильная Германия не нужна… Рихтер, вам я верю. Если встретите Августа Виттельсбаха – застрелите на месте!

* * *

«Но ведь это же всего лишь одна фраза!» – удивилась Ильза Веспер.

Правительство Прекрасной Франции соглашалось предоставить убежище королю Баварии Августу Первому, а в перспективе признать его де-факто. Требовалось одно – упомянуть в заявлении, что новый монарх объявляет недействительным договор от 23 ноября 1870 года о присоединении королевства к Северогерманскому союзу. Всего одна фраза…

Лонжа попытался объяснить. Несколько слов отрывали королевство от Германии, оставляя совершенно беззащитным. Те же французы при первой же возможности поспешат оказать братскую помощь народу независимой Баварии, тем более, если монарх в их полной власти.

Женщина с прической под Бэт Дэвис с ним не согласилась.

«Пауль! Вы должны объяснить Его Величеству, что если не пойти на уступки, французы его арестуют и выдадут Гитлеру. Может, вы сумеете устроить аудиенцию? Я бы постаралась убедить… Жаль, Арман не сумел приехать! Он меня уверял, что Его Величество непременно даст согласие».

В тот миг Король тоже пожалел, что рядом нет друга-Шута. «Непременно даст согласие…» Пусть бы взглянул в глаза! Интересно, что он успел пообещать под стаканчик «Dallas Dhu»? Графский титул? Ильзе Веспер пошла бы корона с девятью зубцами при жемчужинах.

Обсуждать нечего. Во Франции ему нет места.

3

– Чек хоть правильный? – Жорж Бонис недоверчиво повертел в руках маленький бумажный листок, украшенный многосложным росчерком – подписью Шефа. – Вы уж извините, мадемуазель, но после всего, чего с нами стряслось, я начальству нашему не слишком верю.

Мод не стала спорить. Фальшивый чек, конечно, мелочь по сравнению с фальшивым Жерико. Но кто его знает, этого Вандаля?

– Давайте, Жорж, сходим в банк вместе. Если не повезет, отправим начальство на Чертов остров.

Неотразимый плейбой – в кандалах и каторжной робе! Мод даже зажмурилась от удовольствия. Отчего бы не помечтать, хотя с чеком, конечно, все в полном порядке. Она же и выписывала.

– Да что вы, мадемуазель! Если что, и сам разберусь.

Конец истории очень напоминал начало. Рондо! Полупустой бар на втором этаже «Гранд-отеля», стрелка наручных часов миновала зенит (десять минут шестого), их за столиком двое, если не считать гитару в чехле. Вот только жиголо не заглянет на огонек. Был красавчик Арман – да весь вышел.

Хотела смолчать, да не смогла.

– Он… Кампо мне письмо прислал. Пишет, что сумеет все объяснить…

Усач повел крепкими плечами.

– Этот что угодно объяснит, говорлив! Только все слова – мимо, когда человеку в спину стреляют. Дуэль, как я понимаю, нечто совсем другое. А еще аристократ, голубая кровь! Я еще думал, отчего их простой народ не любит?

Поглядел на подругу-гитару, затем бросил взгляд на пустой столик, что справа, потом – на равнодушного ко всему бармена.

– Вы, мадемуазель, сидите, как сидели, я тихо буду говорить… Привет ваш той девушке, которая про летчиков поет, передали. У нее все по-прежнему, а парни без дела не сидят. Лишь бы ее из жестянки этой на их планету не перевели. Пока все понятно?

Мод Шапталь еле заметно кивнула. «Южный ветер рассвет приносит. Ждем команды и улетаем…»

Бонис наклонился вперед.

– А потому у нас с товарищами к вам вопрос. Вы, мадемуазель, намекали, что к бошам можете поехать. Так вот, Цеху подмастерьев очень нужен свой человек в Рейхе. Если согласны, объясню, как и с кем связаться.

Девушка невольно усмехнулась. Пьер Вандаль – шпион, чем она хуже? А если черное мельничное крыло догонит, значит вместе и пропадать.

– Согласна!

Ключи в сумочке еле заметно звякнули.

2

Темно-лиловый «Опель-Олимпия» (две двери, широко расставленные фары-глаза, серебряный дискобол на радиаторе) скучал в густой древесной тени. Маленькая площадка на горной дороге, густой заповедный лес, а над всем этим – голая скалистая вершина. День выдался жаркий, но здесь, вдалеке от залитых солнцем долин, царила прохлада.

Двое молодых людей в одинаковых костюмах стояли возле авто и курили. Еще двое расположились прямо на редкой траве, но чуть подальше. Один, лет двадцати, заметно выше ростом, одет модно и даже с некоторым вызовом по последней парижской моде. Левая рука – на перевязи, узкая лента, черный шелк. Второй, в простой альпийской куртке, несколькими годами старше, невысок, но пошире в плечах. Оба светловолосые, почти на одно лицо. Не спутаешь, но удивишься.

Беседовали негромко, иногда переходя на шепот. Старший казался сдержаннее, младший то и дело сжимал кулаки. Главное уже сказано, тяжелая артиллерия отгремела. Арьергардный бой.

– В Баварии я бы отдал тебя под суд, – молвил король Август Первый. – Кем ты себя вообразил, Зигфрид? Вспомнил времена рыцарей-разбойников? «Gaumenspalte»! Ты еще начни людей на столбах вешать!..

Зигфрид, граф Шейерна, невозмутимо пожал плечами.

– Входишь во вкус, твое королевское? Поздно, Август, поздно! Или слишком рано… Обидно, оба мы были всего в одном шаге! Твою коронацию я бы, конечно, оспорил. Людвиг III, твой дед, отрекся, отец тоже не принял престол, значит, достоинство переходит к иной ветви, моей… Но это, Август, теория.

Нибелунг, поморщившись, извлек из кармана серебряный портсигар, щелкнул крышкой.

– Разве ты не понял? Семейный совет Виттельсбахов заранее объявил коронацию недействительной. Кто надавил на наших стариков, даже не представляю, но пели они в унисон. Все! Никто из царствующих домов теперь не признает нового баварского короля. Вот и конец нашей вендетте.

Сказать было нечего, и Август Первый промолчал. Граф между тем, закурив, вновь скривился. Не иначе табак оказался плох.

– Между прочим, главный злодей не я, а твой младший брат. Ты его не замечаешь, а зря. Вырос юнец! Именно для него старался Арминий. И не сам он это все придумал. Тем, которые в Штатах, нужна Бавария, но с послушным правителем. А ты, Август, не любишь слушать советы.

Король наконец-то нашел силы, чтобы улыбнуться.

– Я тоже не люблю, – понял его граф Шейерна. – Но мы Виттельсбахи, наш с тобой спор – семейное дело. А твой любимчик рвется в вожди, лбом стены пробивает. При тебе он так бы и остался шутом. А так – личный королевский представитель, может даже наместник, в будущем – министр германского правительства в изгнании. Я его честно пытался остановить. Ради себя самого, однако, как видишь, для общего блага. Но все, увы, зря! Нашу с тобой Баварию просто раздавили… Впрочем, есть еще один вариант.

Бросив папиросу, встал, одернул пиджак. Август последовал за ним.

Лицом к лицу.

– Ты сейчас – король без королевства и без подданных. Тебя не признал и не признает никто. Но ты – король.

Август шевельнул губами.

– Верно.

– Значит, мы это изменим.

Правая рука – вверх. И громко, во весь голос, не жалея связок:

– Да здравствует король! Augustus rex plures non capit orbis!..[50]

Выдохнул, провел узкой ладонью по лицу.

– А сейчас… А сейчас я, Зигфрид, граф Шейерна, присягну тебе и подам коронационный меч[51]. Не удивляйся, он у меня в машине, захватил с собой. Надеюсь, ты отдашь мне его обратно?

Король на миг задумался.

– Допустим. Но тогда вне закона будем мы оба, коннетабль.

Нибелунг дернул широкими плечами.

– Зато докажем, что Бавария еще жива!

* * *

– Нужен ты не здесь, а в Штатах. Станешь моим голосом, будешь общаться с репортерами и председательствовать на собраниях. Но вначале сделай так, чтобы решили, будто я исчез – пропал без вести при переходе границы. «Стапо» не поверит, но проверка займет несколько дней. А потом я переберусь за океан, но буду скрываться, потому что от природы очень осторожный и не слишком смелый. Постарайся в этом всех убедить. И постепенно собирай всех, кто верит в Баварию. Нашу будущую армию.

– Лучше, Август, возьми меня с собой, в Германию. Коннетабль не отсиживается в обозе. Уж спину я тебе прикрыть смогу.

– На этот счет у меня есть другая кандидатура, потом познакомлю. Только учти, она разведчица и безоружной на задание не ходит.

– А твой Арминий?

– Он уже не мой.

1

Лонжа обернулся, ничего не понимая, потом взглянул на девушку, которая так и не успела назвать свое имя.

…Белое, в цвет мела, лицо, красное – кровью плеснули, пятно на щеке, капельки пота на лбу…

– Фройляйн, с вами все в порядке? И… В кого стреляли?

Девушка что-то ответила, но он не разобрал. Танго не умолкло, напротив, музыка стала громче, яркое июньское солнце померкло, и по ровному кругу лесной поляны заскользили призрачные тени. Деревья потеряли ветви и листву, готовые обернуться белыми колоннами. Его позвали три раза, на этот зов откликаются всегда.

Умоляю, подай мне

Лишь одно воскресенье,

Я умру и воскресну,

И вновь умру!

Рай не светит нам, шагнувшим в бездну,

Новых воскресений нам не знать!

Светлая перчатка на желтой кости вновь коснулась плеча.

– Чего ты еще ждешь, мой Никодим? Тебя предал единственный друг, твою душу разрубили пополам. Надо ли терпеть боль до конца дней? Зачем тебе такая жизнь?

Он шевельнул губами, даже не думая.

– Мне – уже ни к чему. Другим нужна. Потерплю.

И вернул мир обратно.

Потерплю…

Король посмотрел на недвижное тело друга, затем на пистолет, так и оставшийся в руке того, кого в шутку титуловал «дурачиной»…

– Почему? – наконец выдохнул он, все еще не веря. – Почему именно ты?

«Наверняка кто-то предаст, причем из своих – и в самую последнюю минуту. Законы жанра, куманёк. И предадут не меня, тебя».

Август провел ладонью по затылку и только тогда сообразил, что волосы слегка обгорели.

«После обряда каждый монарх получает коронационный дар – некую способность, доступную лишь ему. Что именно, он должен понять сам».

Интересно, каков его дар? Пережить измену друга?

Наклонившись к Шуту, взял за руку, нащупал тонкую ниточку пульса, подождал немного.

– Живой? – откликнулся крепкого вида усач, подходя поближе. – Надо было ему двойную порцию выдать. Я тоже хорош, только сообразил, что к чему. Сейчас и вы поймете!

Подбросил на ладони несколько стальных шариков, усмехнулся в густые усы – и скрылся в черном чреве кемпера.

– Матильда… Меня зовут Матильда Шапталь, – негромко проговорила девушка. – Очень рада, что вы живы, Август, только не пойму… Вы сами в чудеса верите?

Лонжа ответил честно.

– Не верю. Но иногда они случаются помимо нашей воли.

Слова были лишними, и Август пожалел о них. К счастью, Матильда Шапталь ни о чем не переспросила.

– Вот! Ночью увидел, случайно, когда проснулся…

Жорж Бонис появился вновь, держа в руке сверток из плотной ткани. Развернул – и бросил прямо на землю. Август взглянул и понял, что все еще способен удивляться.

– Арман зачем-то в чемодане стал рыться. Гляжу, а вещь-то знакомая! И быть ей тут вроде бы не с чего.

Латная перчатка. Темные зубы-клинки, белая сталь. «Волчья пасть».

– «Gaumenspalte», XVI век, – негромко проговорил Король. – Из коллекции моего дяди, ему такие вещи почему-то нравятся.

Девушка и усач переглянулись.

– Вы, мадемуазель, лучше бы уши закрыли, – вздохнул Бонис. – Ни к чему вам такое… А вам, мсье, скажу. Вот что здесь должны были найти… Сгоревшая машина, в ней три трупа и паспорт нашего Армана – для верности, у него он не один, уверен. А вас как бы и нет, исчезли. Перчатка, «пасть волчья» – вроде визитной карточки, приметная, сразу след укажет. И кого, мсье, примутся искать? Она, как я понимаю, совсем по другому адресу числится.

Август Виттельсбах наконец-то очнулся. Жить было больно, но он сам выбрал эту боль.

– Так и есть. Уезжайте немедленно, неизвестно кто еще знает о месте встречи. Арминия… Этого человека оставьте здесь. Пусть идет, куда хочет.

Словно отвечая, Арман Кампо внезапно застонал и, нащупав ладонью теплую землю, попытался подняться. Ему никто не помог, но Шут из рода шутов все-таки сумел привстать и крикнуть в спину тому, кого больше всего на свете любил и ненавидел:

– Почему ты не умер, Август? Так не должно быть, слышишь?! Это неправильно! Почему ты живой? Почему-у?

Авторское послесловие

«Лонжа» – четвертая книга из запланированного цикла под общим названием «Аргентина».

Автор не видит необходимости что-либо объяснять сверх того, что уже сказано в тексте. Мир «Аргентины» начал жить своей собственной жизнью, порой удивляя и даже пугая. Герои бунтуют, желая жить и умирать по своей, а не чужой воле. Автору-демиургу остается лишь порадоваться и отойти в сторону.

Андрей Валентинов

Благодарности

Автор благодарит

Тех, кто был рядом и не рядом, помогая и поддерживая

Ирину Владимировну Цурканенко.

Моих друзей Дмитрия Громова и Олега Ладыженского.

Коллегу из Штата Пеликанов.

Всех, кто помог автору своими отзывами о первых книгах цикла. Всех, живых и пребывающих в вечной Ноосфере, чьи образы, творчество и поступки позволили роману появиться на свет

Олега Ладыженского, написавшего слова танго «Аргентина» и «Последнее воскресенье».

Мишеля Леграна и Эдди Марне, авторов песни «The Windmills of Your Mind».

Жоржа Брассенса, французского шансонье с великолепными усами.

Создателей фильмов «The Thomas Crown Affair» (1999 г.) и «Combat d’amour en songe».

Курта Биллингера, автора книги «Заключенный 880» и его соратников, немецких антифашистов.

Сальвадора Дали, любителя носорогов.

Мастеров кино, одухотворивших образы героев романа: Хайнца Рюмана (Король) и Стефано Дионизи (Шут).

Тень великого Данте Алигьери.

Тень великого Поля Верлена.

Поэтов, писателей, драматургов и кинорежиссеров, чьи произведения довелось прямо или непрямо цитировать в тексте.

И еще очень-очень многих, незримо стоявших возле моего ноутбука.

Конец четвертой книги

Январь – март 2016 г., Харьков

Примечания

1

Габриэль Гарсиа Маркес. «Осень патриарха».

2

Здесь и далее песня «Die Gedanken Sind Frei» приводится в переводе Даниэля Когана.

3

Здесь и далее: в некоторых случаях обращения «мадемуазель», «герр», «мадам», «фройляйн», «фрау», «камарад» оставлены без перевода.

4

Время действия книги – весна и лето 1937 года. «Аргентина» – произведение фантастическое; реальность, в нем описываемая, лишь отчасти совпадает с нам привычной. Автор сознательно и по собственному усмотрению меняет календарь, географию, судьбы людей, а также физические и прочие законы. Исследование носит художественный, а не исторический характер.

5

Все упоминаемые в тексте автомобили, мотоциклы, самолеты, бытовые приборы и образцы оружия не более чем авторский вымысел.

6

Текст танго «Последнее воскресенье» написан Олегом Ладыженским, за что автор ему чрезвычайно признателен.

7

«Бифштексами» (коричневыми снаружи, красными изнутри) называли вступивших в НСДАП коммунистов.

8

Губертсгоф – реальный концлагерь. Его описание в целом соответствует действительности. Читатели, возможно, обратят внимание на относительно «мягкий» режим заключения, однако следует помнить, что действие происходит в 1937 году.

9

Сеньор де Ла Палис – то же, что и Капитан Очевидность. «Сеньор де Ла Палис погиб, погиб под Павией. За четверть часа до своей смерти он был еще жив» (старинная песня).

10

Здесь и далее песни Жоржа Брассенса цитируются в переводах М. Фрейдкина и Н. Стрижевской.

11

Песня «The Windmills of Your Mind». Музыка Мишеля Леграна, слова Эдди Марне.

12

Поль Верлен. «Birds in the night». Перевод Ф. К. Сологуба.

13

Здесь и далее персонажи будут использовать обсценную лексику, переводить которую автор не считает возможным.

14

Стихи Эдуарда Багрицкого.

15

Перевод Ф. К. Сологуба.

16

В «понтиаке-кемпере» 1935 года заднее сиденье отсутствовало. См. примечание выше.

17

То есть после дождичка в четверг и когда рак на горе свистнет.

18

Здесь и далее курсивом выделены цитаты из «Божественной комедии» Данте в переводе М. Лозинского.

19

Марсель Пруст. «В сторону Свана». В оригинале – «Madeleine».

20

Имеется в виду немецкая песня «Flieg, Vogel, Flieg!». Автор приводит ее русский аналог.

21

Латинские цитаты здесь и ниже: «Frustra fit per plura quod potest fieri per pauciora» – «Излишне объяснять через многое то, что можно через меньшее» (принцип Оккама); Argumentum a priori – априорный (доопытный, изначальный) аргумент; по Оккаму, вывод от причины к следствию; «A posse ad esse» – «От возможного к реальному»; «Exceptio probat regulam in casibus non exceptis». – «Исключение подтверждает правило для неисключительных случаев»; «Arbiter elegantiae» – «Арбитр изящества», авторитет в вопросах моды и вкуса.

22

О том, что действительно случилось с Братством Черного Флага и Свободным Гваяканом, можно узнать, посмотрев кинофильм «Combat d’amour en songe» (режиссер Рауль Руис).

23

Quid pro quo – «То за это» (лат.), в данном контексте – «услуга за услугу».

24

Если кто-то из уважаемых читателей не узнал текст, выделенный курсивом, автор не виноват.

25

Из фильма «Combat d’amour en songe».

26

Перевод В. Шора.

27

Автор выражения – английский поэт и критик Сэмюэль Джонсон.

28

Здесь и далее при описании конфликта в Трансильвании использована историческая альтернатива Андрея Савинкова «Сицилианская защита».

29

Еще два слова. Если ты, Ромео,

Решил на мне жениться не шутя,

Дай завтра знать, когда и где венчанье…

30

…С утра к тебе придет мой человек

Узнать на этот счет твое решенье.

Я все добро сложу к твоим ногам

И за тобой последую повсюду.

Здесь и далее трагедия Шекспира «Ромео и Джульетта» цитируется в переводе Бориса Пастернака.

31

А я пойду к отцу Лоренцо в келью

За помощью в сердечном нашем деле..

32

Что есть Монтекки? Разве так зовут

Лицо и плечи, ноги, грудь и руки?

Неужто больше нет других имен?

33

Меня плащом укроет ночь. Была бы

Лишь ты тепла со мною. Если ж нет…

34

Предпочитаю смерть от их ударов,

Чем долгий век без нежности твоей.

35

Текст танго «Аргентина» (три первых куплета) написан Олегом Ладыженским.

36

Еще два слова. Если ты, Ромео,

Решил на мне жениться не шутя,

Дай завтра знать, когда и где венчанье…

37

Pax vobiscum – «Мир с вами» (лат.). На эти слова, сказанные духовным лицом, надлежит отвечать: «Et cum spiritu tuo» – «И с духом твоим» (лат.)

38

Vade mecum, filia mea – Иди со мной, дочь моя (лат.).

39

Джульетта, мы сегодня будем вместе.

Обдумаю, как это совершить.

Как ты изобретательно, несчастье!

40

Тебя ж, мое спасительное зелье,

Я захвачу к Джульетте в подземелье.

41

Согласно 11-му разделу 3-й части Версальского договора 1919 года и в соответствии с решением Лиги Наций Данциг не являлся частью ни Германии, ни Польши. Город находился под протекторатом Лиги Наций и входил в таможенный союз с Польшей. Польша имела также особые права в городе. Большинство населения Данцига было немецким.

42

Булак-Балахович Станислав Никодимович, он же Батька Булак-Балахович (1883–1940) – авантюрист, участник гражданской войны в России. Воевал за красных, за белых, за эстонцев, за поляков и за независимую Белоруссию. Провозгласил себя главнокомандующим вооруженных сил Белоруссии, сформировал Белорусскую Народную Армию. В дальнейшем – эмигрант, жил в Польше. Считался одним из самых опасных врагов СССР.

43

В зарубежных справочниках русская «трехлинейка» именуется «винтовка Нагана-Мосина» или «русский Наган».

44

А я пойду к отцу Лоренцо в келью

За помощью в сердечном нашем деле.

45

Решил на мне жениться не шутя,

Дай завтра знать…

46

Noli me tangere. – «Не прикасайся!» Слова Иисуса Христа, обращенные к Марии Магдалине.

47

Меня перенесла сюда любовь,

Ее не останавливают стены.

48

В нужде она решается на все.

49

Мф. 13:3–4.

50

«Нет в мире места другим королям, кроме Августа!» (Лат.) – баварский коронационный девиз.

51

Часть коронационного обряда. Меч королю подавал будущий коннетабль (шталмейстер, маршал), первое лицо после монарха. Король возвращал ему меч.

Content

Андрей Валентинов
Аргентина: роман-эпопея. Кн. 4. Лонжа

Европа

Глава 1 «Колумбия»

Глава 2 В пути

Глава 3 Губертсгоф

Глава 4 Замок Шато-ля-Рокс

Глава 5 Волчья пасть

Глава 6 Эвакуация

Глава 7 Разведчица

Глава 8 Монсальват

Глава 9 Вайсрутения

Глава 10 Граница

Глава 11 Август

Глава 12, она же Эпилог

А. То, что было

В. То, что могло быть

Авторское послесловие

Благодарности

Примечания