Вячеслав Багров

ПУТЬ В БЕЗДНЕ

Часть первая

Пришельцы

Глава первая

Исход. Время реальное

Корабль — сверкающая металлом башня, стоял на плоской вершине холма. Обожженная земля, вокруг него, дымилась.

На могучих ногах-амортизаторах, играло низкое, утреннее солнце.

Пахло гарью.

Сквозь клубы дыма, на его полированном боку, виднелись желтые буквы названия корабля — «Гром». Корпус корабля уже перестал раскачиваться, упираясь амортизаторами в каменистую твердь, стоял ровно. Замер.

«Гром» сел на холме в близи быстрого ручья, где они оставили машину, и теперь бегом, задыхаясь и хрипя, бежали, спотыкаясь, вверх по склону.

К спасению.

Мишка и бежал, и не бежал — как механическая кукла, он лишь позволял Сергею, тащить себя, вперед к кораблю.

Горькая пыль на потрескавшихся губах, пот, заливающий глаза, течет по лицу и шее.

— Шевелись, убьют, — хрипит он Мишке.

Сенчин оглянулся — две дюжины маленьких человечков с винтовками и в серых шинелях, уже переходили через ручей. Они приближались к большому черному валуну, откуда только что перестала доноситься, пулеметная очередь и стрелок стоял в полный рост, оставив оружие на земле. Смолкнув ненадолго, выстрелы опять защелкали — серые дымки вырывались из винтовок. Пули впились в каменистую землю, справа и позади беглецов.

На дальней стороне ручья, где съехавший с дороги длинный армейский грузовик отсвечивал зеленым, не было ни одного убитого, никто не корчился от боли, не кричал, прося о помощи.

Они добрались до трапа…

Глав вторая

Твердь. Весна. Тихая Гавань

Утро. Он недавно встал с постели, тяжело и неохотно умылся, перекусил на кухне двумя бутербродами, запил их стаканом крепкого, горячего чая и теперь сидел в своей комнате — три на четыре метра, с одним окном, на шатком деревянном стуле, положив руки на обшарпанный, с облезлой, грязно-белой краской, стол. За покрытыми пылью стеклами окна, разгорался весенний, субботний день. Через открытую, покосившуюся форточку, доносилось воробьиное чириканье.

Яркое солнце пробивалось сквозь ветви растущего за окном старого, ветвистого тополя, от его лучей, пыль на стеклах окна, светилась матово и уныло.

«— Надо помыть. Стыдобища,» — подумал он.

Вспоминая об этом каждые выходные на протяжении последних лет, он словно исполнял привычный ритуал, при этом оставляя все, как есть.

В дверь комнаты требовательно постучали.

— Да!

Вошел Таок — сосед из комнаты напротив. Сегодня он был трезв и чисто выбрит, в теплых войлочных шлепанцах, черных, старых трико с растянутыми, дырявыми коленками, и расстегнутой цветастой рубахе без пуговиц, под которой виднелась белая майка.

— Здорово, племянник! — это Таок ему: — Опять ты мою кастрюлю увел, давай сюда.

— Это не я.

— Конечно, не ты. А вон там, что?

Таок указал в сторону стола, на котором сразу обнаружилась эмалированная, желтая, в крупный оранжевый горох, кастрюля.

— Моя.

Конопатое лицо Таока сморщилось, он вошел в комнату, взял кастрюлю и сунул ему под нос.

— Вот отметина! Видишь? Сколько раз говорить? Кстати, твоя вообще без одной ручки. Как ты их путаешь, не пойму.

Сидя на стуле, в пол-оборота к Таоку, он неловко развел руками, сказал:

— Хм… Извини. Это я, видимо, напутал. Темно было.

— Пить надо меньше. Кстати… — Таок воровато оглянулся на закрытую дверь и, понизив голос, спросил: — У тебя ничего нет?

Видимо, его жена Гемада, была еще дома. На прошлой неделе в их комнате разгорелась короткая ссора, после которой Таок вышел в коридор с большой шишкой на лбу. Разговоры на эту тему он избегал.

— Нет. Я бросил. Вот…

— Да? — сосед недоверчиво заглянул ему в глаза: — Опять? Как-то не верится.

— Угу. Точно.

— Тогда займи, до получки. И моей ни-ни.

Он поднялся со стула, выудив из кармана коричневого, клетчатого пиджака пару медяков:

— Когда это я твоей докладывался?

— Ну ладно, давай. Это я так. Мало ли.

Таок вышел, тихо закрыв за собой дверь. Из коридора донесся его громкий смешливый голос, отвечавший кому-то:

— У кого, у кого? У племянника, одного.

В душе ворочалась противная тяжесть из обрывочных воспоминаний и унылое чувство вины, вызванное похмельем. Он снова посмотрел на свое пыльное окно, встал, под недавно заправленной кроватью, нашел засохшую, комковатую тряпку, принес из уборной общий таз с водой и минут за пятнадцать вернул, слепым от пыли окнам, былой блеск. Отнес таз назад и снова вернулся в комнату.

Давно бы так!

Невольно залюбовался непривычно четким и красочным видом из окна, за которым рос ветвистый тополь. Доносился шум проезжающей недалеко машины и галдеж детворы внизу у дома.

Вымытые стекла блестели и отражали на неровные желтые, крашенные стены комнаты яркие пятна солнечных зайчиков, от чего ему казалось, что начало новых, давно вымученных поступков, положено. Только дела обстояли таким образом, что начинать-то было, собственно, не с чего. Совсем. Пройдут два дня выходных, он вернется на работу в порт, чтобы провести еще одну бессмысленную и тяжелую неделю в пыли и грязи. Снова клепать броню старых, давно просящихся на слом, броненосцев. В понедельник броненосец «Угрюмый», который уже две недели, как закончил капитальный ремонт и стоял в оцеплении охраны, скорее всего уведут из порта, заменив на другой. На «Угрюмом» заново установили орудия и оснастку, а матросы, как муравьи, сновали по его рубкам и палубам.

Бездействие угнетало пустотой, наполняя его раздражением и злостью на самого себя.

Он сидел на стуле, смотря в пол, доски которого давно требовали покраски, когда услышал звук открывающейся двери. Пришла Тосия Вак — шестидесяти двухлетняя женщина, с некогда черными, а теперь серебристо-белыми волосами, убранными в аккуратную, короткую косу, спускающуюся на плечи. На ней было длинное, домашнее платье с красно-желтыми цветочками и бархатные тапочки вишневого цвета. Черные, большие глаза смотрели устало, с плохо скрываемой надеждой.

— Доброе утро, мой хороший, — голос у нее глубокий, нежный.

— Доброе утро, тетя Тося.

— Завтракал?

— Да.

Она подошла к окну, открыла раму.

— Что думаешь делать сегодня, золотко?

Тосия Вак не оборачиваясь смотрела на улицу, руки она спрятала в глубокие карманы платья.

«Золотко»…

Он чувствовал себя подавленно и неловко, не зная, что ответить.

«— Золотко будет трезвиться». — подумал он и сказал с наигранным весельем в голосе.

На кухне, кто-то звенел посудой.

— Пойду, развеюсь.

— Иди, иди…

Возникло минутное молчание, от которого в комнате, как будто стало темно и душно.

Он хотел сказать, произнести слова, наполнить пространство звуком и смыслом, но слова словно исчезали, не успев прозвучать. Помолчали.

— Я приберусь тут, — она все еще стояла к нему спиной, видимо собираясь сказать то, за чем пришла, не решалась.

В коридоре за дверью, раздались слова:

— Роук-то у себя?

— Да, дома — он встал, подтянув брюки.

В дверях стояла соседка из крайней комнаты — Угла Тока. Ей было около пятидесяти пяти лет, маленького роста, полная, с короткими, вьющимися волосами, цвета соломы, в махровом халате, в теплых войлочных тапках, на носу толстые очки, в громоздкой роговой оправе. Передвигалась Угла Тока с трудом и всегда с палочкой.

Артрит.

Тосия Вак повернулась к ней лицом.

— Здравствуй, Тосечка, — и ему: — Доброе утро, Роук.

— Доброе утро, Угла.

— Утреннее собеседование? — она виновато улыбнулась, словно засмущавшись:-тогда потом зайду.

— Что хотела? Заходи. — Тосия Вак подошла к ней и ввела ее в комнату: — Как ноги?

Тосия Вак работала врачом в районной больнице.

Та пожала плечами:

— Хожу. Сегодня вроде ничего, терпимо.

— Я посмотрю, позже.

— Хорошо, когда свой доктор есть и ходить никуда не надо, — Угла Тока рассмеялась смехом человека, которому часто и много отказывали в просьбах, но который вынужден снова и снова просить.

— Тебе в магазин, что ли? — спросила ее Тосия Вак.

— Да, вот хотела попросить Роука, только он и помогает мне, колченогой. — Она горько рассмеялась: — Просила как-то этого конопатого Таока, так такого наслушалась…

— Чего купить? — спросил он ее.

— Роук, — она протянула ему деньги и листок бумаги, сложенный вдвое: — Вот, тут список.

Он выслушал про хлеб, кефир и аптеку, кивал, крутя в руке ее записку, а она, улыбаясь, снова помянула «конопатого», свои больные ноги и отзывчивость Роука, за которую жизнь его в конце-концов вознаградит.

Вознаградит его, да, конечно. Именно так.

Кто-бы сомневался.

Угла Тока ушла.

— Ладно, пойду, — он развернулся к двери, когда Тосия Вак сказала:

— Постой. Я, что хотела сказать, — она подошла к нему и заговорила, стараясь скрыть волнение: — Я — врач и много чего видела. Были случаи, когда человек несерьезно болен — пустяк, но этот пустяк сводит его в могилу. Или наоборот, думаешь, что больной помрет, не надеешься уже, а он, смотришь, идет на поправку, цепляется и… Надо цепляться, золотко, даже когда нет надежды.

— Я знаю. Тетя Тося я…

Он всегда ее так называл — Тетя Тося.

— Тетя Тося! — передразнила она его, и дернула за рукав рубашки: — Бороться надо. Надеется надо. Нельзя опускать руки, и самому опускаться.

— Я уже…

— Да, ты — уже. Возьми себя в руки. Все, иди. Я приберу у тебя. Окно, смотрю, вымыл. И то хорошо.

Сняв пиджак и повесив его на горбатую спинку шаткого стула, он вышел из комнаты, взяв белую, вязанную авоську, в полутемном коридоре, освещаемым лишь окном из кухни, прошел в прихожую, обулся в свои темного цвета разбитые ботинки и через минуту оказался на улице.

Солнце отражалось в лужах и окнах, игриво бегало в стеклах проезжающих по дороге машин, запах влажной земли и молодой зелени, повис в прозрачном, утреннем воздухе, смешиваясь с вонью проезжавших мимо, машин. Из-за стола во дворе, где собралось несколько его соседей, слышались голоса и стук домино. Его заметили, кто-то выкрикнул:

— Роук!

Он махнул в ответ рукой и не сбавляя шаг, завернул за угол дома, пригибаясь от свисающих низко тополиных веток.

Улица встретила его шумом и движением. Стая голубей взлетела с тротуара и шурша крыльями, устремилась на крышу ближайшего барака, где утреннее солнце весело плясало в окнах второго этажа и там в сиянии отраженного солнца, подобно загадочной нимфе, круглолицая, молодая толстуха, положив на подоконник свои пышные, вываливающиеся из белого сарафана груди, щурясь, смотрела вниз на прохожих.

Люди шли с той неторопливостью, которая присуща им в выходные дни. Никто никуда не бежал сломя голову, опаздывая.

Он с наслаждением закурил первую за сегодня папиросу, двинулся по тротуару, мощенному щербатым булыжником к аптеке, что находилась с торца выкрашенного зеленой, свежей краской, двухэтажного, деревянного барака. Поравнявшись с большой лужей на дороге, он успел отскочить в сторону, когда гремящий бортами грузовик с плоской, рифленой мордой, расплескивая лужи по тротуару, проехал, оставляя после себя смрад выхлопных газов.

Ветер переносил теплый воздух, весеннее солнце радовало своим светом и блеском, обещая скорое лето.

В такие дни, настроение всегда неоправданно хорошее, кажется, будто жизнь еще улыбнется удачей и все каким-то чудесным образом наладится, хотя ты прекрасно знаешь, что чудес в этой, самой жизни, нет и быть не может…

Купив в аптеке нужную Угле Токе мазь, — маленькую, стеклянную баночку с белой от руки исписанной этикеткой, он, пройдя до перекрестка второй и четвертой улицы, заскочил в продуктовый магазин, номер двенадцать — небольшой, с высокой, грязной витриной, за которой виднелись, разложенные на лотках, фрукты и овощи. В магазине крепко пахло луком и чем-то несвежим.

Очередь из пяти человек прошла быстро, но средних лет тетка в длинном, сиреневом платье и красной шляпке, с белой ленточкой по бокам, затеяла спор с продавщицей — немолодой, полной, с ярко-накрашенными губами, и спор этот, быстро и уверенно, перерос в скандал.

Слушая перепалку двух женщин, он терпеливо ждал своей очереди, и вскоре вышел из магазина, наполнив вязаную авоську хлебом, двумя бутылками кефира и свежей зеленью.

Возвращаться домой сразу он не хотел. Закурив папиросу, и держа авоську в левой руке, он пошел вниз по улице, начав короткое утреннее путешествие.

Это был район касты рабочих в черном городе, носивший романтическое название — Ясная гавань. Черные кварталы.

Пройдя еще несколько бараков, из открытых окон которых доносилась музыка патефонов, вышел к скверу.

Под высокими кленами раскинувшими свои ветви, стояли деревянные скамейки. Народу сегодня в сквере было немного — три молодых мамы, расположились с детьми на ближайшей к нему скамейке, следующую дальше по скверу, в жидкой тени деревьев, заняла пожилая чета. Он направился в глубь сквера, шагая по булыжному тротуару, наслаждаясь окружавшим его покоем.

Прямо перед сквером, на углу просторной площади, стояла красная, видавшая лучшие времена, пожарная машина с поднятым капотом и под ним торчал тощий зад пожарного-водителя в грязных, светло-зеленых, форменных брюках. Чуть в стороне, слева, четверо молодых парней, уже навеселе, неторопливо шли к автобусной остановке, расположенной у ближайшего барака.

Ветер беспорядочно гонял по булыжникам площади, обрывки газет и прошлогоднюю листву.

Остановившись, он закурил папиросу, затянулся, медленно выпустил облако серого дыма и собрался было шагнуть к скверу, как вдруг увидел ее.

Прошло столько лет, но он узнал ее сразу. Она почти не изменилась. Девушка, превратившаяся в зрелую женщину, чуть располневшую в бедрах и груди. Те же ямочки на румяных щечках, изгиб светлых бровей, глаза…

Ее пшеничного цвета волосы до плеч колыхал ветер, она, глядя куда-то в сторону, неторопливо шла, щурясь от солнца. Белое платье, которое слегка задирал ветер, едва прикрывало обнаженные колени. Кремового цвета туфли блестели. Правой рукой она придерживала узкую лямку, маленькой, черной сумочки.

Он, растерявшийся, замер, потрясенный внезапной встречей, смотрел на нее широко открытыми глазами, разглядывая, боясь, что ошибся. Даже видя ее перед собой, он все еще не верил, что это она. Чувства его смешались и, словно не желая спугнуть призрак, он сделал в ее сторону первый, робкий шаг.

Видимо, потеряв интерес к тому во что всматривалась, женщина повернула голову. Их взгляды встретились. Она его не узнала. И вот, секундой позже, ее внимание привлекли играющие неподалеку дети.

Их разделял какой-то десяток шагов и она посмотрела на него опять.

На этот раз она всмотрелась в его лицо, и сначала в ее скользящем взгляде отразилось недоумение, смешанное с раздражительностью, но потом, спустя мгновение, она его узнала.

Они стояли в шаге друг от друга несколько мгновений, ее лицо вдруг утратило выражение жесткости, засветившись радостью:

— Ты! — произнесли они одновременно, а он едва смог сдержаться, чтобы не выкрикнуть ее имя.

Он быстро приблизился к ней.

Обнялись.

Его лицо щекотали ее волосы, он вдыхал запах горьковатых духов, крепко обнял, чувствуя тепло ее тела, зажмурился, молчал. С минуту они стояли так — обнявшись, каждый переживая свое, как близкие родственники, однажды потерявшие друг друга, и вновь обретшие.

«— Жизнь отблагодарит», — вспомнились ему слова Углы и он широко улыбнулся.

— Сережка! Сережа… — она назвала его имя в полный голос, и весь этот мир — чужой, тягостный, постылый, казалось, обратил на них внимание, прислушиваясь к словам, подозрительным, чужим здесь, произнесенным по-русски: — Нашелся…

За годы проведенные на Тверди, он — Сергей Сенчин, стал тут своим, одним целым с окружающими людьми, и сказанное вслух имя, внесло разделение между ним и всем этим миром. Почти забытый страх вынырнул из глубины души и встал перед Сергеем, как страж.

— Пойдем отсюда. — сказал он ей по-мигорски: — Светка, Светка…

Из вязаной авоськи в его руках, тек белый ручеек — он как-то умудрился разбить бутылки с кефиром, и теперь у их ног, образовалась яркая от солнца, белая лужица.

Он повел ее назад к своему дому, держа за руку теплую и сухую, торопливо шагая, смотря то под ноги, то на нее. С лица Сергея не сходила глуповатая, простая улыбка человека, который удивился, чему-то радостному, ошеломляющему.

Она что-то спросила, он что-то ей ответил. Как странно, фантастически не правдоподобно было идти сейчас, с ней рядом — Светкой Ланиной, здесь, во враждебном мире, во многих световых годах от Земли, спустя долгие, мучительные девять лет, проведенные на Тверди.

Так называли свою планету, ее жители — Твердь.

Ненавистная, удушающая, смертельно опасная, как гадюка — Твердь, о, как он ее ненавидел! И себя, живущего на ней, и ставшего ее частью. Девять лет потерянности, словно тебе вырвали душу, тупой безысходности, страха и притворства, бесплодных попыток найти выход и позорного, пьяного безумия.

— Светка!

Она спросила его по-мигорски:

— Ты куда меня ведешь, Сережка? Может пойдем обратно в сквер? Там, кажется, безопасно.

— Я живу в бараке, здесь, рядом. И больше ни слова по-русски!

Он, окрыленный их внезапной встречей, вдруг уверовал, что теперь все изменится к лучшему, что подошла к концу их «твердинскя эпопея», и каким-то еще непонятным образом, они покинут этот мир.

— Светка, мы обязательно отсюда выберемся. Вот увидишь.

В конце тинистой улицы, уже виднелся его барак, двухэтажный, как и все жилые бараки черных кварталов, с низким, дощатым забором, заброшенного палисадника.

Светлана Ланина критично, с улыбкой посмотрела Сергею в лицо. Он ожидал, что она сейчас скажет что-нибудь вроде — «ты так думаешь», или «хорошо бы, но»…

Она взяла у него промокшую от кефира авоську, глянула на ее содержимое и, покачав головой, сказала с усмешкой:

— Не обижайся, Сережка, но ты всегда был удивительным болваном.

* * *

Пили чай. Тосия Вак принесла из своей комнаты, расположенной на первом этаже, патефон и фанерную, обклеенную кусочками цветной бумаги, коробку с пластинками. Музыка, смешанная с шипением толстой, звукоснимающей иглы, наполнила собой, убогую комнату Сенчина, атмосферой уюта, которой у него давно не было.

Тосия Вак постелила на стол белоснежную скатерть, снова сходила к себе и вернулась, неся в руках блестящий жестяной поднос с фарфоровыми чашками и пузатым, в нарисованных маслом цветах, чайником для заварки. Посреди стола красовался ее же самовар. Самовар Сергея — страшный и запущенный, остался на кухне, стыдливо задвинутый Сенчиным под общий стол.

Тосия Вак спокойно, без выражения разглядывала сидевшую напротив нее Светлану. Та, держа чашку с чаем, слушала речь Сенчина, в которой он излагал историю нескольких лет, проведенных им на Тверди. Тосия изредка поправляла его, вставляя редкие комментарии, от которых Сергей, испытывая неловкость, и тут-же вносил в свой рассказ, коррективы.

Был за столом и четвертый собеседник — пятидесяти пятилетний мужчина, среднего роста, полноватый и лысеющий, кареглазый шатен, с круглым, добрым лицом. Его имя было Эвол. Эвол Кюмо. Он всегда, сколько Сергей его знал, одевался, как на праздник. Сегодня Эвол Кюмо одел серый, строгий костюм, под которым сияла белоснежная рубашка без галстука. На простом, добродушном, даже по-детски наивном лице Эвола Кюмо, застыло выражение удивления и восхищения.

Он во все глаза смотрел на Светлану, будто перед ним сидела не обычная молодая женщина, а невиданное до селе существо, залетевшее в комнату через форточку.

Эвол Кюмо работал врачом в одной больнице с Тосией Вак.

Сергей всегда обращался к нему на «вы», уважал, как надежного друга и человека не способного, по его мнению, на подлость.

Сенчин говорил:

— Потом, тетя Тося, помогла мне с документами, устроила в этой комнате.

— Это была та еще история, — вставила Тосия Вак: — Называется — подлог документов.

— Ну, а после я устроился в порт клепальщиком и работаю там по сей день.

Светка моргнула и спросила:

— Я чего-то не понимаю. Ты говорил, что тебя нашел Эвол, — при этом она посмотрела на последнего и улыбнулась ему: — Что значит «нашел»? На помойке, что ли, нашел? — она неопределенно пожала плечами, в ее глазах светился интерес: — Подробнее, если можно. Рассказчик из тебя…

Тосия Вак впервые за вечер, громко рассмеялась.

— Нашел. — и она покачала головой.

Сергей несколько стушевался, начал что-то невнятно и пространно объяснять, но тут вмешался Эвол.

— Ну, почему, сразу — на помойке?! Мы встретились с Сережей на улице, — говорил он старательно выбирая слова, вежливо и подчеркнуто тактично: — Он тогда был в трудном, я бы сказал, в безвыходном положении, и видя это, я решил ему помочь. Мы пришли к Тосии, а дальше вы знаете.

— Подобрал он Сергея. — вздохнув, сказала Тосия Вак: — Пьяного в подворотне, подобрал. Сережа был невменяем. Мы его долго приводили в чувства.

Светкино лицо просияло.

— Так, так, так. — сказала она: — Очень интересно.

— Ничего интересного. — промямлил Сергей: — Не стоит, тут…

— Он скромничает. — Тосия Вак взяла заварной чайник, подлила в чашку Сенчина: — Светочка, тебе добавить?

— Что? А, да, да, спасибо. — она посмотрела на Эвола, попросила: — Расскажите, пожалуйста, доктор эту… историю. Просто чудесное спасение какое-то.

Сенчин:

— Эвол, не слушайте ее.

Но Эвол Кюмо уже, видимо, что-то решил и начал говорить, глядя на Светлану, помешивая чайной ложкой, в почти пустой чашке:

— Ну, вообще-то, если уж, говорить…Одним словом — да. Я проходил мимо, было уже темно — работал допоздна, смотрю в переулке человек лежит. Бормочет что-то. Подошел, прислушался и понял, что его надо срочно куда-нибудь увести.

— Опять я не пойму. — Светка счастливо улыбалась, глядя на Эвола с обожанием: — Вы, что же, всех пьяниц к своим друзьям тащите?

— Почему же, сразу всех?! — тот даже обиделся: — Сережа был особенным…

— Да, да. Он, особенный. — она звонко рассмеялась, смотрела уже на совершенно скисшего Сергея и дотянувшись, погладила его по щеке: — Свинья ты, моя особенная. Ха-ха. Я…. Я это знала.

Сергей дернулся, произнес, обращаясь к Эволу:

— Эвол, я же вас просил. Вы ее не знаете.

Пыльная, мутная электрическая лампа под потолком освещала собравшихся тусклым светом.

— Про-о-оси-ил. — Светка Ланина давилась смехом, в ее глазах появились слезы: — Тихо, так себе лежал, никого не трогал… Э-э-э… И почему он оказался для вас таким…особенным, Эвол?

— Он говорил на чужом языке. — Эвол Кюмо с важным видом вскинул голову: — В молодости я был хирургом, работал в госпитале и приходилось оперировать многих, в том числе и пленных. Я знаю три языка — усумский, ка, и миконь. У меня способности к языкам.

— Да, что вы говорите?! — Светка заинтересованно смотрела на него.

— Говорят, уж не знаю, так ли оно, что мое произношение, особенно ка — безупречно. А Сергей говорил на языке, который я вообще не слышал и который, как я понимаю, не имеет общих корней с другими языками. К тому же, уже давно бродили всякие слухи… О вас. О пришельцах. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы сложить два и два. Я увел Сережу домой к Тосии. Хоть Сережа и говорит, что у меня плохое произношение, но я могу точно произнести его фразу, которую тогда услышал. Вот она. — и Эвол Кюмо, вдумчиво, с расстановкой, глядя поверх головы Ланиной, произнес по русски:

— Поушел ты, на хер.

На несколько секунд над столом повисла, гробовая тишина.

Сергей Сенчин сидел, как истукан, казалось, что его хватил паралич.

И тут Ланина звонко, громче прежнего, рассмеялась, расплескав из своей чашки, чай. Она чуть не упала, со своего стула — Тосия Вак поддержала ее.

— Эвол, а можно еще раз? — она была счастлива.

— Поушел ты… — Эвол говорил неторопливо.

Он очень старался.

— Хватит. — не выдержал Сергей: — Эвол, прекратите. Она над вами издевается.

Светку душил смех.

Немного успокоившись и положив руку на ладонь смутившегося Эвола, Ланина произнесла:

— Не сердитесь на меня, Эвол. Но я действительно ничего не поняла. У вас очень смешное произношение. — она перевела взгляд на Сергея и ее веселость начала быстро улетучиваться, взгляд Светки, заострился: — И это наш пилот, наша надежда, так сказать. Его все ищут, а он валяется.

Только, что перед ними сидела хохотушка, заливающаяся слезами веселья, и вдруг ей на смену, явилась другая женщина — серьезная, с колючим взглядом.

Светка Ланина, стала другой. Она посмотрела в почти пустую свою чашку, держа ее узкими, длинными пальцами, ее речь обрела жесткость.

— Значит, добрые люди тебя подобрали. Отзывчивые люди. Другим так не повезло. Обогрели, дали жилье. Даже патефончик у тебя был, пока твоя любовница не ушла от тебя, вместе с ним. Долго копили на патефон для него, тетя Тося?

Тосия Вак молчала.

— Работа у тебя в порту, говоришь, интересная. Я вот тебя весь день слушала, как ты там броненосцы клепаешь, и как тебе несчастному трудно — тяжело. — Светка хмыкнула: — Пожалеть тебя? Не хочется. Ни за что. Хорошо устроился, ладненько так. Правда, уже без патефона. Ну, это я думаю, как-нибудь переживешь.

Сергей старался не смотреть на нее — покраснел, сидел неподвижно.

— Ты должна меня понять… — сказал он.

Ланина прямо посмотрела ему в глаза, спросила спокойно:

— Ты почему нас не искал? Забыл что ли?

— Ничего я, не забыл. — огрызнулся Сенчин, и отодвинувшись от стола, хотел было встать, но передумал: — Два года искал! Два года. Я облазил все поселки вокруг места высадки. А когда власти начали высылать патрули, в радиусе километров на тридцать, вокруг корабля, так и вообще… Прочесывали там каждую деревню, облавы устраивали. Решил, что те из нас, кто остался на свободе, ушли дальше. Сумасшедшим прикидывался…Четыре раза меня хватали — бежал. Потом, вот осел в этом городе. Прибрежный городок, каких много. Тогда, какая разница? — Сергей поднялся на ноги, и отойдя к окну, открыл форточку, вынул из кармана пачку папирос, закурил: — Хм, устроился. Если бы ни Эвол и тетя Тося, сидел бы там, где все наши, сидят. Они, — Сергей указал на Тосию Вак и Эвола Кюмо: — мои родные и близкие, им я обязан всем.

— Вот, что, ребятки. — спокойно произнесла Тосия Вак: — Думаю, вам не следует ругаться, и выяснять кто кого искал. Сережа искал, но не нашел. Большая удача, что вы вообще встретились. Теперь вас двое. Я не верю в случайности, все в жизни связанно и если вы встретились, значит придут перемены. Не знаю какие, но они придут. Это как камень, если его бросить в воду, пойдут круги.

Светка смотрела на Сергея.

— Нас трое. — сказала она.

Сенчин не сразу понял смысл сказанного ею, посмотрел на Ланину ошарашенно, спросил:

— Трое? Кто?

— Мишка. — ответила Светка и улыбнулась торжественно, взгляд ее потеплел: — Мишка Горин. И его тоже нашла я. Похоже, у меня талант вас отыскивать.

— Чего же молчала? — взвился Сергей, и Тосия Вак предупредительно показала ему жестом руки, чтобы он говорил тише: — Зачем весь этот цирк? Мишка!

— Решила оставить на десерт. — ответила Светка: — Мишка живет у жены в горах. Его Вимма из белой касты, так что он устроен замечательно. Я приходила к ним проситься на работу, у них в десяти километрах от усадьбы имеется большая ферма. Думала, чем дальше от больших городов, тем лучше. Он вышел из дому прямо на меня, представляешь? Жила у них долго. А вот в этом году решила продолжить поиски. Мишка с Виммкой отговаривали, до скандала. Тот даже чуть драку со мной не затеял, можешь себе представить? Наш Мишка! Так меня за руку схватил, что синяки неделю сходили. Денег дали, я — богачка теперь. — она рассмеялась: — Обещала к концу лета, что обязательно вернуться.

— Ну, и как… они живут? — спросил ее Сергей.

— В смысле — как? — усмехнулась Светка: — Не официально, детей не имеют. Как тебя угораздило пилотом-то стать, не пойму?! Удивительный ты все-таки болван, Сереженька. — и она вспомнив о чем-то, залилась смехом: — Осо-обе-енны-ый!

* * *

Гости давно ушли.

Наступила глубокая, весенняя ночь.

Сергей постелил Ланиной на своей, скрипящей пружинами кровати, а сам лег в углу комнаты, возле шкафа, на старом, местами протертом до дыр, матраце.

Он вспомнил недавние слова Светки и его рот, невольно, растянулся в улыбке.

— Сережка, — сказала она ему, когда ложилась спать, а он стоял у стены, чтобы выключить свет: — скажу, чтобы знал — полезешь — дам в морду. Не обижайся, хорошо?

Дам в морду.

Светка Ланина.

Через приоткрытую форточку в оконной раме, проникал остывший за вечер воздух, от чего в комнате, становилось прохладней. Сергей натянул до подбородка толстое, ватное одеяло.

— Сережа. — произнесла из темноты Светка: — Не спишь еще?

— Нет.

Кровать скрипнула пружинами, наверное, Ланина повернулась в его сторону.

— Прости меня, за сегодняшнее. Я иногда бываю занозой. Простишь?

— Ясное дело. — сказал он.

Помолчали.

— Я очень рада. Просто фантастика, что мы встретились.

— Угу.

Еще минута тишины.

Где-то далеко на улице, нарушая сон ночи, прогрохотала машина и ночная птица крикнула — уныло и одиноко.

— Ты думаешь они живы? — спросила Ланина.

Сенчин ответил не сразу — он сам хотел это знать.

— Думаю, что их не трогают. — сказал он.

— Так считаешь?

— Посуди сама. Местным упырям, очень нужен корабль, чтобы добраться до «Странника» — это логически.

— Оружие.

— Наше оружие, наши возможности.

— Думаешь, их держат, где-нибудь в тюрьме — кормят, поят, уговаривают? Сережка, ты действительно в это веришь?

— Да. — ответил Сергей: — Корабль на месте. Я ездил туда зимой, смотрел, издали, разумеется. Они обнесли его деревянными стенами, вроде башни такой. Из высадившихся на Твердь есть только двое, кто может поднять корабль — это капитан и я. Раз корабль на месте, значит шиш им с маслом, а не «Странник». До звездолета не доберутся. А планетолет наш никуда не полетит. Я уверен. Капитан — кремень, его голыми руками не возьмешь. Живы они.

Помолчали.

Сергей лежал и думал, что шансов добраться до планетолета практически нет — его охраняют, наверное, так как не охраняют ничто в этом мире, а оставшиеся на звездолете, почему-то не предпринимают никаких действий. И это было самое странное для него.

— Как он там, мой Семен? — спросила вдруг Ланина, обращаясь к немой ночи: — Муж мой. Примет ли он меня, если мы с ним когда-нибудь увидимся? Любит ли? Иногда болит в груди, как будто у меня вырвали сердце как будто пусто. Понимаешь?

Примет ли он меня.

Слова Ланиной заставили его спросить и спросив, Сергей уже жалел об этом.

— Как ты жила все это время? Как вообще?

— А ты хочешь это знать? — было в голосе Светки, что-то незнакомое ему в ней, какой-то жестокий холод: — Очень важно, Сережа, умереть вовремя.

Он уже хотел сказать ей — не надо, не хочу знать, забудь, но Ланина продолжала тихо, говорить:

— Я боюсь боли. До паники. Сколько раз я собиралась идти сдаваться, чтобы быть с ним, с моим сердцем. С моим сердцем. Но останавливает меня не страх пыток. Моя жизнь — пытка. Вдруг он меня не примет…Такую? Я не стану молчать, скажу ему.

Сергей хотел прервать ее, остановить, но Светка уже не могла замолчать, словно слова сами собой вырывались из ее груди — чужие, мертвые, не ее.

— Ты спрашивал меня, как я жила. Хочешь знать, что было со мной?

— Света, послушай…

— Какая я стала? Рассказать тебе, как меня поймали солдаты, когда я пряталась в лесу у поселка? Рассказать, как потом скиталась от поселка к поселку, прося кусок хлеба? Рассказать тебе как… — она ненадолго умолкла и вновь заговорила: — Вытащи нас отсюда, Сережа, а если я останусь здесь, если не смогу выбраться, то ты выжги их города, убей их солдат! Сделай это ради меня, пожалуйста.

И она, уткнув лицо в подушку, зарыдала надрывно, тяжко, не останавливаясь, а он лежал застывший, как бревно, глядя в окно, где качались тени тополя, слушал ее мучения, беспомощный, не в состоянии отвести от нее боль.

Светка Ланина — зажигательная, своим неистребимым оптимизмом, та, которая прощала ему, когда они были еще детьми, обидное для нее прозвище «Пушок», никому не прощала, а ему — прощала. Светка, которая всегда находила слова утешения в те дни, когда удушающая тоска, мучила и не давала покоя. Та самая Светка, что первой, показавшись в открытом люке шлюзовой камеры Тора, там в смертельной пляске пустоты и света, после катастрофы на Ледовой, сказала ему:

— Я знала, что это будешь ты.

Светка Ланина, как будто снова и снова, умирала сейчас в темноте.

Он вспомнил планету с унылым названием Ледовая, и воспоминание это, каким-то мистическим образом, передалось Ланиной и она, затихающая, спросила его из темноты:

— Ты помнишь как мы клялись?

— Помню.

— Никогда не предавать друг друга и то, во что мы верим. Я это говорила тогда…Помнишь какими мы были?

Он помнил.

— Мы никогда не вернемся назад. Никогда не станем прежними…

— Я обещаю, Света, я сожгу здесь все.

— Что это изменит?

Она уснула под утро и Сенчин в конце-концов, тоже уснул. Ему снились звезды, впервые за много лет. Далекие, сверкающие огни, они звали его.

Они его звали.

Глава третья

Твердь. Тот же день, утро. Его благородие, капитан департамента дознания, Фолк Сток

Весеннее солнце, врывалось в просторный кабинет через два больших окна, освещало чистый, недавно покрытый лаком, паркет.

Фолк Сток — мужчина среднего роста, тридцати двух лет, в белом офицерском мундире и начищенных до блеска хромовых сапогах, стоял напротив сидевшего за письменным столом генерала, и смотрел в дряблое, генеральское лицо. Генералу Ежи Суму, давно перевалило за семьдесят, но несмотря на свой возраст он, на удивление подчиненных, держался бодро, подтянуто и как всегда был смертельно опасен.

Фолк никогда не испытывал иллюзий по поводу генеральской манеры общения — покровительственной, с этаким налетом отцовского участия.

Генерал Ежи Сум, побарабанил пальцами правой руки по полировке массивного, из красного дерева стола, и глядя Фолку в глаза, произнес, сухим, невыразительным голосом:

— Фолк, сынок, я очень хочу, чтобы ты не подвел меня — старика. — генерал, чуть скривил свой тонкий, старческий рот на бок, что означало его улыбку, бесцветные глаза, смотрели холодно: — Я должен быть уверен в своих людях. Выполнишь задание — станешь одним из нас. Пока твои документы в работе… Но думаю — майорские погоны у тебя в кармане, сынок.

Сынок.

— Будет сделано, ваше высокопревосходительство!

— Не сомневаюсь, сынок, не сомневаюсь. Пару-тройку дней, повозишься с неприкасаемыми, а там глядишь и твои документы из министерства придут. Заменишь майора Рими. Старый Рими… — во взгляде генерала появились жестокие искорки: — Мне нужен свой, надежный человек на базе содержания пришельцев, а наш старый дуралей Рими, видимо, продался Длинному Носу. Есть у меня такая мыслишка. — Длинным Носом, генерал Еже Сум называл начальника департамента юстиции, генерала Оода Млея: — Доклады Рими стали уж очень слащавыми и ты, сынок, развеешь или подтвердишь мои подозрения. Я хочу знать обо всем, что там происходит. Быть в курсе событий. Наш департамент должен получить пришельцев со всеми потрохами, и роль наблюдателя мне осточертела. Ты найдешь и дашь мне зацепку, повод отодвинуть департамент юстиции, заполучить право на пришельцев. — взгляд генерала стал туманным: — Длинный нос и его господа министры, скоро отойдут в прошлое, а мы станем хозяевами. Хозяевами… Ладно, об этом потом. Придут документы, твое повышение-тогда и обсудим. А пока… — генерал провел ладонью по своим седым, пепельного цвета волосам: — Отправляйся в Тихую Гавань, разберись с неприкасаемыми. Сдашь их в порту майору Софу. Думаю, недели на этот городишко — хватит. После передашь погрузку неприкасаемых лейтенанту Оолу Шику. Все, сынок. Ступай.

Сынок.

Фолк козырнул, развернулся на каблуках и вышел из кабинета генерала, тихо закрыв за собой черную, тяжелую дверь. В небольшой приемной секретарь генерала краснолицый, полный майор Шум, даже головы не поднял от своих бумаг — писал что-то, сидя за столом со стопкой серых папок с одной стороны и бронзовым бюстиком господина Первого Офицера, с другой.

Фолк вышел в коридор, и направился к лестнице в конце этажа.

Сынок.

Каждый раз когда он слышал от генерала слово «сынок», Фолк испытывал острое желание свернуть его дряблую шею.

Сынок…

Так его называл отец.

Завтра он уедет в Тихую Гавань, прочь от этих унылых, удушливых стен департамента, а очень скоро он увидит пришельцев.

Он подумал о том, что в его жизни наметился поворот.

Пришельцы.

Глава четвертая

Звездолет «Странник». Девять лет до высадки на Твердь. Ледовая

Прошло две недели, как «Странник» вышел на орбиту, коричневого карлика — Спрятанной. И уже две недели люди высадились и работали на второй планете системы — Ледовой. Ледовая по размеру и массе, относилась к земному классу и вращалась вокруг коричневого карлика — тусклой звезды, которая так и не стала звездой в привычном смысле этого слова. Недостаток массы и гелия в ее составе не позволили Спрятанной — такое название ей дал экипаж «Странника», разгореться, термоядерный синтез в ней не родился, только имеющиеся тяжелые элементы, словно тлеющие угли в угасшем костре, подогревали эту, почти звезду, придавали ей тусклое, малиновое свечение.

Для высадки выбрали вторую планету Спрятанной, звездолет совершил маневр на сближение и люди Земли впервые оказались в другой звездной системе.

Вчера у Сергея Сенчина был день рождения, ему исполнилось шестнадцать лет.

А завтра на Ледовую уходит «Тор-2», без Сергея.

Он лежал на койке в своей каюте, не раздевшись, как был в синем, повседневном комбинезоне, положив руки за голову и смотрел в белый, глянцевый пластик потолка.

Остановка у Спрятанной не входила в план полета и о ней, до неожиданного обнаружения, вообще ничего не было известно. Сергей готовил себя к размеренной жизни на «Страннике», на котором в течении нескольких лет предстояло учиться и осваивать пилотирование малых кораблей и планетолетов звездолета, подолгу пропадая в отсеке тренажеров.

Пока не появилась Спрятанная.

И вот завтра грузовой модуль «Тор-2» улетает к Ледовой, вместе с такими же дублерами, как и он сам — Ланиной и Кисловским. Но не с ним.

Круглая, световая пластина под низким потолком каюты, ярко освещала помещение теплым, желтым светом.

Сергей перевалился на правый бок, уперся взглядом в большой овал иллюминатора на противоположной стене.

В черноте иллюминатора пылали звезды.

Дверь в каюту открылась и в нее без стука вошли двое дублеров — Мишка Горин и Ганс Вульф. Оба в синих комбинезонах.

— О, — Мишка показал на Сергея пальцем, расплылся в широкой, торжественной улыбке: — Лежит, убивается.

Ганс не улыбался, прошел к стоявшему у небольшего письменного стола креслу и сел в него, закинув ногу на ногу.

— Чего так, по-свински поступаешь? — спросил Мишка, Сергея.

Он встал перед кроватью, на которой лежал Сенчин, заложил руки за спину. Сергей молчал.

— Нас тоже не берут. Ну и что? — Мишка пожал плечами: — В истерике биться, как некоторые, не буду.

Сенчин молча перевернулся на другой бок.

— Ганс, нас просят удалиться. Игнорирует. — было слышно, как Мишка Горин презрительно хмыкнул: — Его завистливое высочество не расположено, оно, видите ли — хандрит.

— Серега. — произнес из кресла Ганс: — Брось ты это. Пойдем. Сегодня собираемся у Светки. Нехорошо получится. Она завтра улетает.

Левая лодыжка у Сенчина зачесалась, он почесал ее носком правой ноги, хотел было ответить Вульфу, но промолчал. К горлу подступил ком, хотелось заорать на них обоих, что-нибудь грубое.

— Подумаешь — Светка. Плевать он хотел на Светку. — продолжал Мишка: — Его, понимаешь ли, не берут, а ты про Светку какую-то там…

Сергей не выдержал и повернувшись в их сторону, сел на кровати, заговорил:

— Я — пилот? Кто должен был лететь туда? Я, понятно тебе? Когда теперь такая возможность будет?

Мишка смотрел на него своими черными, круглыми глазами, усмехнулся издевательски и сказал:

— Кто это здесь пилот? Ты, что ли?

— Я! — выкрикнул ему Сергей, и, встав на ноги, ткнул себя в грудь указательным пальцем: — Пилот!

— Сказал бы я тебе кто ты, так ведь опять…

— Ребята. — Ганс, тоже встал с кресла, остановился между ними, сказал, почему-то глядя только на Сенчина: — Опять поссоритесь.

— У меня на тренажере «отлично» за вождение «Тора»! Я бы, я… — Сергей не нашел, что сказать еще, задохнулся.

— Герой. — Мишка усмехался, придвинулся к Сенчину: — Скажу, обидишься, пилот.

— Мишка, — Ганс смотрел теперь на Горина: — Хватит.

— Ну? — Сергей с вызовом выпятил подбородок, щеки его покраснели.

Горин сказал спокойно:

— Ты не пилот. Ты, как и все мы, пока еще, старший помощник, младшего говночерпия. Хе… Тоже мне — гений недоделанный, оставили его, видите ли. Теперь для него все — говно. Пошли Ганс, зря пришли.

Они подошли к двери возле которой Мишка не поворачиваясь, бросил Сергею:

— Извиняться потом придешь…

…Сергей догнал Мишку и Ганса в коридоре, пошел рядом с Вульфом.

Тот улыбнулся Сенчину, похлопал его по плечу, сказал:

— Плюнь. Наше время придет.

Мишка выглянул из-за Вульфа и сказал:

— Не надо было заходить за тобой. Сам потом краснел бы от стыда. Кстати, Кот о тебе с капитаном поговорить собирается. Это насчет реального выхода на «Торе».

Сергей даже шаг замедлил:

— Реальный? — спросил он: — Я? Обо мне? Шутишь?

— Ты, ты, — и Мишка совсем не обидно заржал: — Ты же у нас пилот. Недоделанный.

Их отражения шли рядом с ними в металлическом блеске стен, белые, длинные лампы под потолком придавливали их маленькие тени к полу — серому, матовому. Пройдя по коридору до библиотеки, свернули к лифтовым шахтам.

Пока ждали лифт Сергей, стараясь не подать вида, внутренне радовался услышанному о себе.

Реальный выход на «Торе»!

Это тебе не тренажер — настоящий полет и он будет пилотировать!

Пришел лифт, вошли в кабину — цилиндр двух метров в диаметре из коричневого пластика с металлической панелью управления.

Зная характер Мишки-тот и наврать может без злобы, ради смеха, Сергей недоверчиво глянул на стоявшего рядом Горина, спросил:

— Честно? Не врешь?

Мишка только фыркнул в ответ, провел рукой по своей короткой черной прическе.

— Степан Игоревич говорил с Германом о тебе. — сказал Вульф: — Я сам слышал.

Сергей всмотрелся в светлобровое лицо Ганса, тот был серьезен, спокоен.

Вообще-то Ганс не трепло, как некоторые, если сказал, что-нибудь, то можно верить. Это точно.

— Я сам с радостью бы полетел, но… — Ганс пожал своими покатыми плечами: — Приехали.

Лифт плавно остановился, и они вышли на пятом ярусе, первым Вульф, за ним Сенчин, последним вышел Горин.

По коридору мимо инженерного зала они прошли до перекрестка, свернули направо и сразу оказались у широкой, открытой двери в кают-компании. У двери их поджидали Светка Ланина, стройная, улыбающаяся, и черноволосая с короткой прической, высокая — Ирма Розен. Обе были одеты в оранжевые комбинезоны. Говорили о чем-то.

Ребята приблизились.

— Привели. — констатировала Ирма.

— Сильно расстроился? — спросила Светка.

Сергей постарался непринужденно улыбнуться, и сказал:

— Просто прилег. Может человек просто прилечь?

— Он был в соплях и жалок, — бросил Мишка и вошел в кают-компанию.

— Трепло. — Сергей глубоко вздохнул: — Ну, пошли, что ли?

В просторной, как игровой зал, кают-компании за длинным, сверкающим розовым пластиком столом, уже собрался экипаж — старшие и дублеры. На дальней стороне стола капитан Стрижов, о чем-то разговаривал со вторым пилотом экипажа Котом Стапаном Игоревичем, ближе к выходу сидели Василий Юрьевич Герман, Галина Сергеевна Вяземская и Галя Романова.

Остальных Сенчин, стоявший в коридоре, не видел.

Он был рад, что Мишка и Ганс не дали ему «поступить по-свински», рад, что Светка все поняла и не обиделась, но Сергей больше радовался и внутренне стыдился этого, что возможно скоро будет пилотировать настоящий, пусть и небольшой, но все-таки космический корабль.

Он принял непринужденный вид, и шагнул в кают-компанию.

* * *

Защитный броне-щит беззвучно отошел в сторону, словно гигантский монстр, разинул прямоугольную пасть, открыв взгляду усыпанную не мигающими звездами, бесконечную черноту.

— Люк открыт. — произнес Сергей бодро, по-деловому: — Штанга и ферма свободны. Закончил ввод команд. К старту готов.

Он сидел в кресле пилота грузового «Тор-1».

Прямо перед ним располагалась панель управления — серебристая, с пятью рядами подсвеченных переключателей, мониторы показателей приборов, внутренних и внешних систем корабля. На рельефной, шершавой поверхности штурвала мигали индикаторы двигателей ориентации, а выше панели управления, находился лобовой, обзорный иллюминатор — плоский, широкий, два метра длинной, по краям которого шли боковые иллюминаторы.

Сергей ласково провел рукой по штурвалу, посмотрел на экран связи.

Эх, жаль, что Галя сейчас не видит его.

Он широко, счастливо улыбнулся, посмотрел на свой белый комбинезон пилота — настоящий! Как у капитана или Кота.

На правом нагрудном кармане комбинезона красовалась эмблема «Странника» — идущий по Млечному Пути человек в длинном, стального цвета балахоне и сразу под ним надпись синими, закругленными буквами — «первый пилот — Сенчин Сергей», звездолет «Странник».

— Что, уснул? — голос Степана Игоревича неожиданно возник в тихой атмосфере пилотской кабины — резкий, раздраженный: — Сенчин!

— Слушаю вас. К старту готов.

— Готов он. Замечтался, что ли?

— Да…

— Еще раз пропустишь вызов — полету конец. Ясно выражаюсь, дублер?

— Так точно, Степан Игоревич.

— Смотри мне, мечтатель. — второй пилот звездолета несколько секунд молчал, потом произнес: — Как выйду из ангара, займу позицию, сообщу. Стой, жди.

— Слушаюсь.

Сергей перевел дыхание.

Хорошо все-таки, что Галя не слушает, вряд ли она сейчас находится в командном отсеке, а то из-за полученного Сергеем нагоняя от Кота, со свету сживет своими насмешками.

Степан Игоревич Кот был дядькой добродушным и веселым, но во время тренировок на тренажере мог и наорать на Сенчина и крепкое словцо употребить. А тут не тренажер — настоящий выход в космос.

По сути дела, космос уже окружил «Тор-1», когда внутренние системы корабля откачали из ангара воздух и открылся броне-щит, а «Тор» Сергей перевел в автономный режим. Он ждал команды на выход корабля из ангара «Странника».

«Тор-1» и «Тор-2» являлись «грузовиками» для перевозки грузов при предполагаемых исследованиях малых планет, на которых отсутствует атмосфера. С виду эти малые космические корабли могли показаться громоздкими и неуклюжими жуками, с плоскими платформами и «ящиками» грузовых отсеков, но, на самом деле, были проворными, быстроходными кораблями ближнего сообщения. Освоив управление «Тором», Сергей иногда, когда рядом не было старших членов экипажа, хвастался, что управлять модулями для него «плевое дело». Хотя умалчивал о том, что водит «Тор» на «отлично», не учитывая взлет-посадку. Последнее он «заваливал» на тренажере и его условные посадки на поверхность условных же планет часто заканчивались аварией.

Об управлении кораблем типа «Гром» — планетолет тяжелого класса Сергей пока даже и не мечтал.

Еще на «Страннике», помимо «Торов» и планетолетов — «Гром» и «Буря», имелись пассажирские малые корабли — «Скат-1», и «Скат-2», но до их пилотирования Сергею было далеко.

В пилотском отсеке возник голос штурмана Василия Юрьевича Германа:

— Степан, как закончите, слетай до второго амортизатора четвертого лобового щита, похоже, датчик врет.

— Гляну. — ответил Кот и уже Сенчину; — «Тор-1» — на выход. Выйдешь несколько маневров и домой.

— Вас понял, выхожу.

В эфире раздался чей-то кашель. На экране связи, справа от пилота, изображение Кота. Второй пилот «Странника» деловито осматривал приборы перед собой, сказал Сергею:

— Отойдешь на десять тысяч.

Появился голос Германа:

— Только что говорил с Яковом. На Ледяной уже готовы к приему, ждут.

— Подождут. — ответил Кот, и снова Сергею: — «Тор-1», как у тебя?

— Нормально.

Сергей убрал магнитные опоры «Тора», одновременно задействовав маневровые двигатели — чуть вверх и вперед, его корабль послушно приподнявшись со стартовой платформы, неторопливо двинулся к выходу из ангара.

Мигающие красным и зеленым габаритные огни корабля осветили стальные кромки люка, серебристые, трубчатые фермы ангара.

На экране слежения светилась желтым немигающим огоньком отметка «Тор-2». Снизу горели цифры, указывающие дистанцию между Котом, «Странником» и Сенчиным.

— Дистанция десять тысяч. — сказал Сергей.

Держа штурвал, он большими пальцами рук, слегка давил на гашетки управления тягой маневровых двигателей, переключив управление двигателями ориентации на штурвал, поправлял движение «Тора» штурвалом.

Еще несколько секунд и вот «грузовик» плавно выплывает из ангара, как лебедь, еще мгновение — и он на просторах вселенной.

Это не был бездушный тренажер — Сергей залюбовался звездами в лобовом иллюминаторе и сам того не замечая, улыбнулся им, как друзьям.

— Молодец, Сергей. — голос Кота: — Слежу за тобой.

Модуль отошел от «Странника» на три сотни метров.

Сергей остановил движение. Его захватило неописуемое чувство восхищения тем, что он видел сейчас. И было, что-то еще, нечто, в том, в чем он старался разобраться, всматриваясь в черноту космоса.

Это было похоже на чей-то пристальный взгляд, словно кто-то наблюдал за Сенчиным, оставаясь при этом не открытым, невидимым, следил за появившимся человеком со стороны.

Сергей минуту-другую прислушивался к своим чувствам, он безо всяких сомнений знал о реальности наблюдавшего за ним. Несколько ошеломленный, взволнованный неожиданным, невозможным открытием, Сенчин, глядя в глубину открывшейся перед ним бездны — нестрашной, но такой притягательной, не удержался от восклицания и тихо произнес, буквально выдохнув слова:

— Я здесь! Я здесь!

Он знал, что услышан, знал, что сидя в крошечном, космическом кораблике он не один.

Сергей сильно разволновался, хотел что-то сказать этой бездне, но слов не нашлось, кроме все того же, вновь и вновь повторяемого:

— Я здесь! Я здесь…

Мириады далеких, недосягаемых миров смотрели на него, освещая бездну разноцветными, немигающими огоньками, они видели его, смотрели, может быть, приветливо, может, даже звали Сергея в свой недоступный, далекий свет, а он не в силах оторвать от них взгляд, напрасно искал в себе слова, чтобы выразить им свои внезапные, нахлынувшие на него волной, чувства. Он словно каким-то непостижимым образом оказался дома, будто здесь и был его настоящий дом. Казалось, если подольше вслушиваться, то можно услышать то, что говорит ему эта ожившая бездна. Звезды — яркие, не мигающие смотрели на него, и Сергей в одно неуловимое мгновение не то услышал самим сердцем, не то сам придумал себе услышанное, но слова спокойные, ясные пришли из этой ожившей бездны и прозвучали во всем его существе:

«— Мы ждем тебя.»

— Сергей! — голос Кота ворвался в тишину отсека: — У тебя что, паника?

— Я… Осматриваюсь. — он ошеломленно таращился в бездну.

— Слежу за тобой.

Сергей надавил на клавишу тяги — «Тор» послушно, плавно двинулся вперед, увеличивая скорость, как фантастический железный зверь, он пошел навстречу бездне и представив корабль чем-то живым, Сенчин улыбнулся ему приветливо, счастливо.

Не считая звездолета за своей спиной, крошечные красно-зеленые огоньки «Тора-2» далеко впереди, Сергей был один в безбрежном «нечто», лицом к лицу со Вселенной.

Она звала его.

Она была с ним рядом.

Потеряв счет времени, он поймал себя на том, что улыбается и рассмеялся весело и свободно. Это было прекрасно и это была его жизнь, то, что невозможно объяснить, передать словами.

Этот день он запомнит навсегда.

Он был счастлив.

Как никогда ранее.

— Мы ждем тебя…

— Я здесь.

* * *

— База, база, ответьте! — Нико Грассо повернулся к сидевшему в метре от него Вяземскому, сказав: — Молчат.

В комнате, где они сидели — небольшой аппаратной, раздавались скрип и шум радиопомех, звуковые пластины под полированным, дюралевым потолком раздражающе действовали на нервы.

Василий Вяземский пожал широкими плечами, ответил не оборачиваясь в его сторону — рассматривал что-то в мониторе электронного микроскопа:

— Нико, можешь заняться чем-нибудь другим. Эта радио-блокада уже обычное здесь дело. Должен был привыкнуть. Все-таки не верю. Смотрю, вижу, и не верю.

Грассо провел рукой по своим черным, прямым волосам, потом потрогал небритый подбородок, вздохнул и, повернувшись к аппаратуре связи, продолжил вызывать.

— Вызываю базу.

Вяземский оторвался таки от монитора, и раздраженно заговорил:

— Нико, не будет связи! Две недели такая катавасия, помехи пройдут и они сами с нами свяжутся.

Неожиданно его прервал зазвучавший под потолком комнаты голос:

— Слышу тебя, Нико. Хорошо слышу, помехи прошли.

Действительно помехи, словно по мановению волшебной палочки, пропали, радиосвязь стала опять возможна.

Ледяная для радиосообщений была непредсказуема, связь пропадала каждый день на час, бывало чуть дольше и также появлялась снова, причем никаких электромагнитных возмущений или радиации на планете не регистрировалось. Разве что обычный, естественный фон. Экспедиция со «Странника» находилась на Ледяной чуть больше двух недель.

Голос в эфире принадлежал Клиффорду Роберсону, начальнику «Базы -1». Грассо и Вяземский находились на «Базе-2», в нескольких сотнях километров от «Базы-1», начальником здесь был Вяземский. Саму «Базу-2» после долгого и утомительного монтажа, открыли шесть дней назад, но оборудования не хватало — ждали грузовой «Тор» со звездолета.

Вяземский сорока трехлетний, начавший лысеть, полнеющий мужчина, спросил:

— Давай к делу, Клиф. Степан уже у вас?

— Прилетел два часа назад.

— Когда привезете нам оборудование?

— Завтра, ждите часам к двенадцати. — ответил Роберсон: — Вот, Степан тут просится.

— Просится! — возник голос Степана Кота: — Просятся на горшок. Привет отшельникам!

— Здорово, бродяга, — сказал Вяземский.

— Здравствуй, Степан, — произнес Грассо.

— И я не один.

Вяземский нервно забарабанил пальцами руки по белой поверхности пластикового стола, повторил за Котом:

— Не один. — Он посмотрел на Грассо, сказал в пол-голоса: — Я был против.

Нико Грассо не ответил.

При голосовании на «Страннике» посылать дублеров на Ледяную или нет он, как и Вяземский проголосовал против.

— Здравствуйте! — ворвался в эфир звонкий голос Светы Ланиной: — А мы уже здесь.

— Добрый день. — этот голос, сдержанный, по юношески высокий, принадлежал дублеру — химику Семену Кисловскому.

— Добрый вечер, ребята. У нас на Ледяной уже вечер. — Грассо добродушно улыбнулся, глядя в стену перед собой: — Вас только двое?

— Нет. — ответила Ланина со смехом и Вяземский с Грассо, услышали, как она говорит кому-то: — Ты чего там встал столбом? Иди же.

Короткая пауза.

— Его в последний момент отправили. — снова голос Ланиной.

— Здравствуйте. — произнес голос Ганса Вульфа, дублера-инженера «Странника».

— Привет, Ганс, — поздоровался Грассо: — Как вам база?

Вяземский что-то пробурчал себе под нос, Грассо не расслышал.

— Впечатляет. Мы еще не все видели. — Ганс Вульф говорил спокойно.

— Это просто фантастика! — воскликнула Света Ланина: — Мы на планете другой звездной системы!

— Детский сад, штаны на лямках. — пробурчал Вяземский.

— Мы вам очень рады. — Грассо повысил голос, опасаясь, что слова его напарника будут услышаны на другой стороне связи: — Дядя Вася тоже очень вам рад, ребята.

— Детям ведь врешь, Нико. Нехорошо. — сказал Вяземский: — Спроси лучше про карантин.

— Ребята, а Степан Игоревич далеко?

И через секунду голос Кота:

— Слушаю.

— Вася интересуется о карантине. — сказал Грассо: — Ничего опасного в образцах не найдено, мы с ним хотим отправить их на «Странник».

— Дохлый номер. — ответил Степан Кот: — Сергей запретил категорически. Наложил, так сказать, капитанское вето.

— Это он не вето наложил, а в штаны! — вспылил Вяземский: — Исследовать надо, а не дурью маяться. Артефакты совершенно нейтральны, их надо доставить на корабль.

— Вася. — спокойно сказал Кот: — Капитан приказал оставить все, что найдете на Ледяной. Без вариантов. Исследуйте все на месте.

— Но ты мог на него как-то повлиять.

— Он не мальчик, чтобы влиять на него. — отрезал Кот: — На «Тор» ни одной вашей находки не возьму. Точка. — и он хохотнул: — Здесь смотрите — крутите.

— Дурдом какой-то. — Вяземский смотрел на Грассо, хмурился: — Работать не дают, еще и детей привезли. Какого, спрашивается, мы вообще сюда высадились? Хороводы водить? Степан, нужны многолетние исследования, многолетние, понимаешь? Что мы можем узнать за месяц? Ну, за два. Все нами найденное нейтрально ко всему, не излучает, не токсично. Мы это уже выяснили. Я тебе так скажу, за каким…

— Тут дети! — предостерег Степан.

— И дети еще! — щеки Вяземского покраснели: — Послушай, Степан. Давай мы с тобой сделаем так — привезем часть образцов на «Странник», покажем их Стрижову, объясним на месте, что и как, а если он упрется, то выбросим все артефакты к чертовой матери.

— Правильно Галя о тебе говорила — упрям. Полный запрет на вывоз с планеты чего-либо. Баста. Не обсуждается, — сказал Кот: — Вопрос закрыт.

— Ну ладно, закрыт. — Вяземский встал на ноги, начал медленно прохаживаться по аппаратной: — Но вот, скажем, твое личное мнение?

— Я в ваши дела не лезу, у меня своих по горло, — ответил ему Степан: — У Германа, к примеру, тоже теория имеется на этот счет…

— Герман — штурман, что он может иметь в науке? — Василий Вяземский «завелся»: — Я тебе, как ученый говорю — это единственная возможность, шанс сунуть свой нос так далеко, как не удастся еще, может быть, миллион лет! Если у человечества вообще есть этот миллион лет.

— Нос прищемить не боишься? — и Степан опять хохотнул, сказал: — Вася, вопрос закрыт.

— Хорошо, — Вяземский глубоко вздохнул, сказал: — Раз вы решили привезти сюда дублеров, дело ваше. Командир «База-1» — Роберсон, вот он пусть за них и отвечает, а здесь командир я, и я категорически против того, чтобы вы устраивали у нас экскурсии. Пасите дублеров у Клифа, а мне надо работать!

— Не тебе решать. — произнес Кот: — Завтра в обед ждите. Со мной прилетят Ланина и Алла. Все.

— Степан, ты все привез? — спросил Грассо.

— «Тор» не резиновый, — ответил он: — Оборудование разделили на две партии. «Тор-2» готов и заправлен под завязку, оборудование погружено так, что вернусь на «Странник», потом сразу к вам.

— Два дня, — буркнул Вяземский.

— Как там Сара моя? — спросил Грассо.

— Любит, волнуется и ждет, — ответил ему Кот: — Все с твоей Сарой в порядке.

Грассо промолчал.

— Ладно, до завтра. Клифа дать? — спросил Степан.

— Нет, — ответил Вяземский.

— Тогда до встречи.

И связь прервалась.

Грассо посмотрел на монитор, возле которого сидел Вяземский.

На плоской поверхности монитора электронного микроскопа мягко светилась цветная картинка образца номер семь — спираль из разноцветных шариков, с прямой гирляндой в центре.

— Что думаешь? — спросил Грассо.

— Ничего не думаю, — ответил Вяземский: — Невозможный сплав, невозможный состав. Молибден, хром, прочее — это ясно, но вот и вот — он взял со стола авторучку и как указкой показал на цветную гирлянду на экране монитора — невозможно! Срок жизни этих элементов меньше секунды, а они есть и исчезать, как я вижу, не собираются. Черте-что и с боку бантик. Невозможный сплав. Должно быть что-то, что удерживает это все вместе. Хм.

Грассо промолчал, рассматривая «гирлянду».

— Понятно, что образцы неповрежденные с виду, детали чего-то. Чего именно — мы никогда не узнаем, — продолжал Вяземский: — Есть у меня одна идейка.

Его взгляд затуманился, лицо застыло.

— Если ты про контрабанду, забудь, — покачал головой Грассо: — Не позволю.

— Что? А ты об этом… Нет, пожалуй нет. Я о другом. Хм… Ладно, плевать. Тоже мне, умники нашлись. Так… Площадь каждой из найденных нами деталей не превышает четырех квадратных сантиметров, поверхность пазовая, как в детском конструкторе-мозаике, но все они разные. По крайней мере мы не нашли ни одной подходящей друг другу пары. Давай представим, что все они детали одного целого.

— Это ясно, — Грассо закинул ногу на ногу: — Для того, чтобы найти хотя бы одну подходящую пару, надо иметь сотни тысяч штук, а у нас только сотня. Хорошо. Ну, найдешь ты подходящую пару, предположим, и что? Будешь развлекаться — соединять, разъединять? Забавно.

— Нико, они должны взаимодействовать. Вот, например, элементы, которые не существуют дольше долей секунды, за счет чего продолжают жить? Может существует излучение, которое мы не можем регистрировать и оно сохраняет все эти элементы. Ну, это так, мое предположение. Не на клей же их сажали! Мы все перепробовали — и грели и облучали и электромагнитным полем… Искать надо, Нико, искать.

— У «Колеса»?

— Да, у «Колеса».

Они замолчали, глядя друг на друга.

— Нет: — сказал Грассо.

— Да.

— Авантюра. Долго мы там не пробудем — холод и на поиски нужно много часов. Околеешь. Да и где искать-то? Замерзший аммиак долбить? Смешно.

Вяземский молча, выжидательно смотрел на него.

— Смешно, говорю тебе. Даже если не брать вездеходы, а лететь на «Скате». Да, все равно чепуха получается, Вася. Такая мелочь на поверхности не валяется, найти по приборам вообще нельзя — не регистрируют.

Вяземский молчал, только откинулся на спинку раскладного, пластикового стула, ухмылялся.

Грассо задумался.

Он никогда и никуда не спешил, делал все хорошенько обдумав и, по возможности, просчитав все шаги.

Минуты шли.

— Что решил? — спросил его Вяземский.

— Суммарное время полета туда-обратно, час. «Скат» заправлен на половину.

— Этой половины хватит, чтобы слетать до «Колеса» трижды. — усмешка тронула узкие губы Вяземского: — Трижды.

— Если я сказал — «возвращаемся», значит уходим.

— Естественно.

— Где думаешь искать?

— Внутренняя сторона. Где не были. Завтра здесь будет дурдом, только успевай говорить — туда не лезь, это не трогай. Сегодня самое время.

— Летим, — Грассо согласно кивнул.

На его смуглом, слегка вытянутом лице, не было улыбки.

* * *

«Скат» — небольшой, транспортный корабль для внутри-планетарного сообщения, только что взлетел со стартовой площадки базы и набирая высоту, увеличивал скорость, в безвоздушной черноте неба Ледовой.

Оба, и Вяземский и Грассо, были одеты в скафандры среднего класса Викинг-7, сидели в креслах, рядом друг с другом, в тесной кабине «Ската».

Свет в кабине был погашен, и лишь огни приборов освещали их лица и верхнюю половину скафандров, призрачным, сине-зеленым свечением.

— Вызываю «Базу-1», как слышите? — Вяземский постарался повернуться в своем кресле к Грассо, неуклюже приподнял правую руку: — Спят уже, что ли?

Зазвучал голос Клиффорда Роберсона:

— Не спим. Что хотел? Все в порядке?

— Все замечательно, Клиф, мы летим.

Было слышно, как Роберсон издал горлом звук похожий на икоту.

— Куда летите? — голос его сразу окрасился недовольством.

— Вылетели пять минут назад, к «Колесу», хотим провести разведку его внутренней стороны.

— Авантюрист! Почему без предупреждения? Что за спешка? И вообще, я бы на твоем месте согласовывал бы…

— Мы здесь работаем или как? Это мое решение как начальника базы. Проведем разведку, вернемся обратно. Думаю к полуночи будем дома.

— Ладно. Будь на связи.

Голос Роберсона умолк.

За лобовым, выпуклым стеклом кабины, внизу под «Скатом», метрах в ста пятидесяти тянулась унылая, темно-розовая поверхность пред ночной Ледовой, справа у самого горизонта, ощетинившегося вдали пиками низких ледяных скал, уже коснулась их вершин маленькая, оранжевая горошина местного солнца. Еще не звезда, но и не планета, Спрятанная уходила во тьму.

Все видимое стало возможно видеть, лишь благодаря включенному адаптеру, который как прибор ночного видения усиливал слабый, ничтожный свет псевдозвезды, отраженный от окружающего людей холодного пейзажа, выдавая изображение, пригодное для человеческих глаз. Также были устроенны стекла скафандров и окна-иллюминаторы в жилых помещениях, вездеходах и кораблях.

Ледовая на треть меньше диаметра Земли, имела равную ей силу гравитации, совершая один оборот вокруг Спрятанной, за двадцать восемь часов.

Слева по борту, километрах в десяти, начиналась горная гряда из замерзшего аммиака, метана и гелия, сразу за ней тянулся гигантский, подобный Большему Каньону разлом во льдах, уходивший в противоположную сторону от летевшего сейчас «Ската» — розово-бурый, с черными прожилками трещин и разломов.

Местное солнце — коричневый карлик, напоследок, перед тем, как уйти за горизонт, слабо освещал бугристую поверхность внизу, а впереди уже обозначилось черными, граненными зубьями гигантское «Колесо».

Шли минуты.

«Скат» приближался к своей цели.

«Колесо» представляло из себя гигантскую, брошенную здесь, кем-то шестерню. Десять километров в диаметре, в ширину «Колесо» имело пятьсот метров, каждый раз поражало воображение своей неуместностью и архаичностью.

— Мда-а. — протянул Грассо, глядя перед собой в лобовое стекло «Ската»: — Сколько смотрю на это — глазам не верю. Хм, шестерня. Анахронизм какой-то. Начало механической эры. Сверхцивилизация и шестеренки.

— Простой способ передачи кинетической энергии. — Вяземский тоже смотрел сейчас на приближающийся артефакт, задумчиво хмурился: — Нелепо, конечно. Хотя рационально. Интересно, что такая махина могла крутить?

«Скат» слабо гудел, летел ровно и мягко.

Черная, зубчатая громада начала быстро расти, увеличиваясь, давая возможность видеть точность своих форм, черных и гладких как зеркало.

— Механизм, с которого его сняли, должен быть фантастически огромен, — продолжал говорить Вяземский: — Тысяча километров в поперечнике, десять, сто тысяч? Может с Сатурн, со звезду? Вот, где видишь реальный масштаб человечества. А, Нико? Цари природы, венцы творения, хе-хе. Научились изготавливать что-то из углеродия МТ, а шуму-то было. Ах, молодцы, ах умники! А вот лежит здесь эта хреновина — из чего, непонятно, как изготовлено, вообще… Была бы возможность я и его бы с собой уволок.

И Вяземский рассмеялся громким, высоким смехом.

— И ведь, оправдала себя наша экспедиция. До ближайшей звезды еще столько лет пилить, а уже доказано, что человечество не одиноко. А? То-то, господа-умники чесаться начнут.

— Две минуты, — сказал Грассо: — С чего начнем, господин философ?

«Колесо» выросло перед ними, сливаясь с чернотой неба, той своей частью, что находилась в тени. Точенные зубья высились, отсвечивали то зеленым, то красным, отбрасывали блики.

— Перелетай на внутреннюю сторону. Держи высоту десять метров. Сбавь скорость.

Черный край шестерни возвышался над истрескавшейся ледяной поверхностью на несколько десятков метров, большая его часть находилась в глубине льдов.

«Скат» приблизился к краю «Колеса», начал снижаться, прошел над тупым краем «зуба» на высоте ста метров и полетел над плоской, без выступов, гладкой поверхностью, направляясь к противоположному краю.

Спустя две минуты Грассо вывел корабль за край «Колеса», «Скат», плавно качнувшись, завалился на левый борт, снизился еще и опустился ниже верхнего уровня гигантской шестерни, ушел в ее тень и заскользил над невидимой здесь ледяной поверхностью.

Убрав правую руку со штурвала, Грассо коснулся одной из светящихся клавиш на приборной панели и тут же вид окружающего их мрака сменился светом и красками причудливого, чужого дня.

Адаптер сменил для глаз людей ночь на день. Внизу летела ледяная пустыня, уходила в даль за черной стеной. Звезды в черном, бездонном небе разгорелись неправдоподобно ярко, как фонари.

Видимость стала хорошей, различались малейшие детали в ледяном ландшафте и там, где черная стена уходила под лед, шла почти ровная, с редкими впадинами или возвышенностями, четкая граница.

Грассо еще снизил полет, сказал бесцветно:

— Высота небольшая, десять метров.

— Нормально.

«Колесо» не имело центральной части, только зубчатое кольцо.

— Еще сбавь.

«Скат» замедлил полет, изрезанная трещинами поверхность Ледяной — бледно-серая, поползла под ним медленно и неторопливо.

Вяземский, то кренился в кресле вправо, всматриваясь вниз через боковое стекло овального иллюминатора, то глядел на невыразительную, черную поверхность стены.

Молчали.

Прошло еще около двадцати минут полета.

Грассо произнес:

— Думаю, и дальше будет тоже самое — ничего.

Вяземский не ответил.

Грассо включил внешнее освещение и тут же в свете прожекторов поверхность льда под ними заиграла синим, зеленым и белым, как будто включили разноцветные гирлянды лампочек, уходящие то в стороны по краям трещин, то вниз.

Когда они приблизились к глубокому разлому у самой стены, Вяземский постарался заглянуть вглубь, но свет прожекторов скользнул вдоль поверхности разлома и уперся в его противоположную сторону, оставив пропасть неосвещенной.

— Глубина больше двух километров, ширина — семьдесят метров. — прокомментировал увиденное Грассо, глянув на показания приборов.

— Может…

— И не думай. За стеной смотри.

Время шло.

И вдруг.

— Стой, вернись назад! — резко приказал Вяземский.

«Скат» замер, людей качнуло вперед, потом он развернулся на сто восемьдесят градусов и медленно полетел в обратном направлении.

Через несколько мгновений оба исследователя увидели проем в черной стене.

Прямоугольной формы — сорок на двадцать метров проем этот был чернее поверхности стены «Колеса» и находился всего в десяти метрах от ледяной поверхности.

«Скат» приблизился к стене почти вплотную и завис напротив проема, свет прожекторов корабля нырнул в глубину прямоугольной пасти, отразился от плоских, черных стен, уходящих далеко внутрь «Кольца».

— Можем сесть на лед, но как карабкаться на верх? — произнес Грассо: — Удобнее, конечно, посадить модуль внутри, но у меня нет уверенности, что это хорошая мысль.

Вяземский похлопал рукой, облаченной в перчатку скафандра, по подлокотнику кресла и сказал:

— «Колесо» — просто брошенная деталь. Думаю, опасности тут никакой нет. Садись в проеме, двигатели не гаси. Оглядимся, а там видно будет.

— Можем вернуться сюда потом с летающей платформой, — предложил Грассо, неотрывно всматривающейся в проем перед ними: — Робот все облазит, а потом — мы. Чего голову совать? А?

— Двигай вперед. Потом — суп с котом. Чего ради, приперлись сюда? Деталь, давно брошенная.

— Ладно. — отозвался Грассо: — Сажусь.

Вяземский потянулся к приборной панели перед собой, коснулся перчаткой одной светящейся синим клавиши, другой, сказал с наигранным воодушевлением:

— Ни радиации, ни возмущений — тихо, как в гробу. Давно мертво, если и было активно когда-то. Клиф, слышишь меня?

— Слышу, — отозвался в гермошлеме недовольный голос Роберсона: — Нико прав, сначала надо было платформу…

— Картинку видишь?

— Вижу. Спутник транслирует нормально.

— Ну, мы идем, — Вяземский жестом руки указал Грассо вперед: — Поехали.

«Скат» тихо гудя, слегка приподняв корму, двинулся в проем «Колеса» и через несколько секунд оказался внутри. Прожектора осветили широкий, уходящий в черную глубь коридор, уперлись лучами в стены — гладкие, словно полированные, заигравшие зелеными и синими бликами.

Углубившись внутрь «Колеса» на двадцать метров, Грассо прекратил движение «Ската» и, не поворачиваясь к Вяземскому, спросил:

— Сажусь?

— Клиф, что со связью?

— Пока что порядок.

— Садись, — приказал Вяземский.

Зависший в пяти метрах от поверхности «Колеса» «Скат», плавно опустился вниз, слабо качнулся, когда лапы-амортизаторы нашли опору. Корабль замер.

— Все, — Грассо смотрел перед собой, сквозь лобовое стекло кабины в глубину загадочного коридора: — Что с двигателями?

— Гаси.

Гул двигателей стих.

Грассо отпустил серебристый, с горящими индикаторами по краям штурвал, и тот с тихим жужжанием втянулся в приборную панель, освобождая пилоту пространство для выхода.

Под серым потолком кабины загорелись бело-матовые световые панели.

— Будешь здесь, — проговорил Вяземский, поднимаясь с кресла: — На всякий случай.

Но Грассо уже встал, боком протискивался в своем скафандре между креслом пилота и штурвалом, ответил без выражения:

— Кто тебя за ноги оттуда вытаскивать будет, если что?

— Нико…

— Или идем вместе, или улетаем.

Они шагнули к люку шлюзовой камеры — Грассо впереди, Вяземский за ним, каждый вынул из боковых ниш в стене белые чемоданчики переносных лабораторий.

Грассо открыл серебристый, с маленьким круглым иллюминатором люк, и они вошли в шлюз.

— Это исторический момент, Нико: — говорил Вяземский, опуская прозрачное стекло гермошлема.

Он закрыл люк в кабину, осмотрел скафандр напарника:

— Готов?

— Да.

За стеклом гермошлема на него смотрело равнодушное лицо Грассо.

Зашипел, откачиваемый из шлюза, воздух.

— Исторический, — сказал Грассо и его голос зазвучал в гермошлеме Вяземского: — Момент… Никуда не лезь. Выйдем, осмотримся.

Тот не ответил.

Открыли выходной люк и Вяземский первым вышел на короткую, рифленую площадку «Ската», держась за круглые, стальные перила, неуклюже спустился по трапу вниз и отойдя на несколько шагов замер, ожидая напарника.

Когда Грассо остановился с ним рядом, Вяземский, сказал:

— Ну, пошли?

Яркий свет прожекторов, расположенных на гермошлемах скафандров, высвечивал их фигуры на фоне черных стен коридора, придавая всему вокруг сказочный, фантастический вид.

— Пошли, — ответил Грассо и они неторопливо зашагали, идя рядом друг с другом по уходящему далеко вперед коридору.

— Клиф все-таки прав, — произнес Грассо.

— Клив — старый перестраховщик, не любящий науку.

— Я все слышу, — раздался в гермошлемах обоих голос Роберсона.

— Он все слышит, — Вяземский довольно усмехнулся: — Вокруг только голые стены. Пока ничего интересного не вижу.

— А я знаю.

Он шел, слыша по радиосвязи звуки дыхания Грассо. В отсветах прожекторов на гладкой, черной поверхности пола шли их перевернутые отражения, стены блестели от попадающего на них света.

Грассо посмотрел на индикатор, прикрепленный к рукаву скафандра, сказал:

— Температура поверхности минус двести семьдесят два градуса по Цельсию.

Проходили минуты.

Грассо остановился, повернулся назад, увидел далеко в окружающей черноте стоявший корабль. Световые вспышки габаритных огней трехцветные, яркие озаряли небольшой участок вокруг «Ската», лучи прожекторов неподвижно застыли, упираясь в противоположные стены коридора, который теперь казался узким с низким потолком.

Грассо пошел за Вяземским.

— По радару в ста двадцати метрах, перекресток, — сказал Вяземский.

Грассо шел от Вяземского на расстоянии пяти метров. Когда свет его прожектора падал на скафандр впереди идущего, то отчетливо становились видны карманы, застежки и утягивающие пояса ярко-красные с желтой полосой.

Звуков здесь не было — вакуум.

Через несколько минут, оба достигли перекрестка.

Остановились.

Основной коридор, по которому они шли, уходил дальше вперед, терялся во мраке, его пересекал другой — пятиметровой ширины с низким, три метра высотой, потолком.

Ни где по-прежнему не было видно никаких деталей — черно, гладко и плоско.

— Наверное, обслуживающий, — предположил Вяземский, всматриваясь вправо.

— С чего решил? Обслуживающий, что?

— Кажется, что так. Разделяться не будем?

— Нет, — ответил Грассо: — Идем вместе.

— Тогда идем по малому коридору.

— По-моему, здесь все равно куда идти.

Вяземский хмыкнул, повернувшись направо, пошел по малому коридору. Грассо двинулся следом, в двух метрах от него.

Вокруг было абсолютно чисто, будто кто-то провел здесь основательную уборку. Если, конечно, было, что убирать. За все время им не попалось ни то, чтобы какого-нибудь предмета, но не было даже пыли — все светилось в свете прожекторов, той особенной чистотой, которая кажется стерильной.

— Нет тут ничего, — сказал Грассо: — Стоило из-за этого тащиться сюда, с Клифом собачиться.

Голос Роберсона тут же отозвался в эфире:

— Ну, что ты, родной. Роберсон же — известный кретин.

Вяземский довольный, улыбнулся, но ничего не сказал.

— Ноги начинают мерзнуть, — произнес Грассо.

— Прибавь обогрев.

— Уже на полную. Да и вообще быстро остываю.

— На базе разберемся с твоим скафандром. А лучше Степану заказать, чтобы новый привез. Пока терпимо?

— Нормально, — ответил Грассо.

— Тогда не ной. Ты проникся тем, где мы с тобой? По этим коридорам ходили строители планет и звезд!

— Проникся уже.

Вяземский неожиданно остановился, повернулся влево, шагнул к стене.

— Есть что-то, — сказал он.

— Что? — спросил Грассо, но через секунду, осветив стену, где остановился Вяземский, увидел сам.

Белый свет прожекторов высветил перед ними, часть стены, на которой можно было разглядеть узкие, шириной в пять миллиметров, тонкие прорези, образовывавшие, ни то рисунок, ни то узор — прямые, изломанные линии. Линии эти шли пятью рядами, и в длину имели не больше четырех метров.

— Так, так, так, — протянул Вяземский: — Уже что-то.

— Как вырезанные, — сказал Грассо.

Он, чуть присел, чтобы свет прожектора осветил глубину линий.

— Глубокие, Вася. Не вижу отражения внутри.

— Не могу толком рассмотреть, — произнес голос Роберсона: — Ага, теперь вижу.

— Глубину прорези можно проверить. — Вяземский присел, поставил на пол ящик-лабораторию, открыл крышку и недолго покопавшись в отделениях для приборов, распрямился, держа в руке короткий, стального цвета цилиндр лазерного щупа: — Сейчас выясню.

— Подожди выяснять, — сказал ему Роберсон: — Может это… Ну не знаю.

На какой-то миг Вяземский застыл в нерешительности, хмыкнул, поднял руку с щупом к линиям на стене. На маленьком экранчике цилиндра зажглись красные, яркие цифры.

— Сто пятьдесят два метра! Ого! Зачем, знать бы. Ослаблять конструкцию…

— Все-таки полез туда, — произнес в эфире Роберсон: — Руки тебе оторвать.

— А тебе язы-ы-ык, — ответил Вяземский, двигая лазерным щупом вдоль прорези: — Глубина одинаковая по всей длине.

Грассо молча следил за рукой напарника. Бело-синяя перчатка Вяземского с зажатым в ней цилиндром, скользнула вдоль линии, до самого угла рисунка, замерла и плавно пошла вниз и влево по линии.

— Вася, подожди, стой, — слова Грассо словно застряли у него в горле, он закашлялся.

И тут произошло.

Вяземский не смог бы объяснить возникшее вдруг чувство. Словно его что-то просветило насквозь, как прозрачное стекло. Как будто включились невидимые прожектора. Он пожалуй, назвал бы это «вспышкой» и «просветили». И в этой «вспышке» непонятно чего, но явственно, до потрясения всего внутреннего существа, они замерли, застыли.

Полная растерянность и беспомощность.

Это длилось всего секунду, которая показалась обоим бесконечно долгой, тяжелой, унылой, как предсмертная тоска.

Также внезапно все кончилось.

Вяземский резко отдернул руку, повернулся к Грассо, цилиндр лазерного щупа выпал из его руки на черный пол и покатился в сторону.

— Ты это, э-э-э, слышал?

— Да, — ответил Грассо.

— Что у вас там? — спросил голос Роберсона.

За стеклом «забрала» в свете прожектора скафандра Вяземского лицо Грассо казалось бледным, пергаментным.

— Что-то изменилось, — ответил Вяземский: — Лазерный луч вызвал… Не могу это объяснить. Ни звук, ни свет. Какое-то…Ого! Температура «Кольца» начала повышаться. Может приборы врут?

— Уходите. — Голос Роберсона стал жестким, требовательным.

— Вася, уходим. — Грассо протянул к Вяземскому руку.

И пришел звук.

В окружающем вакууме звук передаваться не мог, он пришел от пола, через ноги, сотряс их тела низким, продолжительным колебанием. Это было похоже на зов трубы — уныло и долго.

И тогда они побежали.

Брошенные на пол переносные лаборатории, остались валяться в темноте коридора.

В эфире, перекрывая звуки дыхания Вяземского и Грассо, послышался нарастающий шорох и шум радио-помех и сквозь них продрался, казалось, из далека, голос Роберсона:

— Говорите, что у вас происходит, картинка…Мы слышали…Уходите, от…

И все.

Голос начальника «Базы-1» пропал, а вместе с этим и Вяземский и Грассо перестали слышать друг друга.

Они старались бежать, но бег в скафандрах был медленным и неуклюжим, как случается во сне — скафандр под собственным внутренним давлением воздуха словно сопротивлялся движению людей, стремился принять положение покоя.

Грассо отставал от своего напарника на несколько шагов, бежал, заваливаясь вперед.

«— Помехи и раньше были» — лихорадочно думал Вяземский: «— Это обычное здесь.»

Но чувство необратимости, страх перед неясными пока еще последствиями его действий у той стены, уже надежно поселился в душе, гнал вперед, к спасению, дальше, дальше.

Беги, беги скорее!

Свет прожекторов скафандров скакал и прыгал впереди, то сверкая на черном полу коридора яркими бликами, то улетая во мрак.

Быстрее, быстрее!

Вяземский добежал до перекрестка первым, встал, ожидая Грассо, который, как казалось со стороны, и не спешил. Но вот они оба повернули по главному, широкому коридору, к сверкающему огнями, где-то вдалеке, «Скату».

По прямой, изо всех сил, до боли в мышцах и груди.

Как от лавины.

Почему-то именно это вспомнилось Вяземскому. Когда-то, еще в юности, они с ребятами ходили в горы на Карпатах — белые, ослепительные на солнце вершины, чистый морозный воздух. Их застала врасплох лавина — трое погибли, остальной группе удалось спастись. Тысячи и тысячи тонн снега обрушились вниз с грохотом, ревом, понеслись, сметая все и всех на своем пути, и он — юноша, впервые испытал смертельный страх перед неумолимой стихией, бежал, бесконечно долго, как тогда казалось — не оглядываясь назад. И мысль, о том, что вот-вот сломаются лыжи или он упадет…

Скорее!

Теперь он чувствовал всем своим существом, что их накрывает черная, безмолвная лавина и спастись, наверное, уже нельзя.

Они приближались к «Скату» — спасительному берегу. Корабль сверкал, как новогодняя елка, и были хорошо видны его блестящие в свете прожекторов, металлические опоры и короткий трап.

— Конец, — произнес Вяземский вслух.

Звук, который так напугал его у стены больше не повторялся.

Не было и той «вспышки».

Он вдруг подумал, что лавина их накроет обязательно — молчание чужих, черных стен, множество непонятных найденных здесь артефактов, весь этот вымерзший, мертвый, брошенный кем-то мир, подобно капкану — закует, убьет.

— Клиф! — закричал Вяземский на бегу, отрывисто задыхаясь от бега и в надежде быть услышанным: — Эвакуируйтесь, не…немедленно!

Но его уже не услышат.

Глупо, все глупо.

Они приблизились к кораблю. Что-то серое, подобное туману, шевелилось где-то за «Скатом», у самого проема, неторопливо вползало в коридор.

Уже добежали! Вяземский впереди, помогая Грассо, забрались вверх по трапу, ввалились в шлюзовую камеру. Закрыли люк.

Пока ждали, когда воздух в камере придет в норму, Вяземский прислонил свой гермошлем к гермошлему Грассо, закричал ему:

— Снаружи, что-то парит!

— Я видел.

— Думаешь…

— Думаю — ты большей дурак, Вася.

Вспыхнул зеленый индикатор справа от люка, они вошли в кабину, быстро расселись по своим местам. Грассо подключил к своему скафандру кабель энергоснабжения и гофрированный стального цвета шланг кислородного обеспечения.

Вяземский сделал тоже самое.

Теперь они могли слышать друг друга, общаясь по кабельному, аварийному каналу.

Скафандров не открывали, сохраняли герметичность.

— Стартуй! — выкрикнул Вяземский.

— Не так скоро. — Грассо включал переключатели на приборной панели перед собой, отдавая приказы компьютеру, тот отвечал приветливым женским голосом: — Плазмопровод активирован.

— ЛЛО включено. — ответил компьютер.

— ПРК включено.

— Началось интенсивное охлаждение корпуса, — произнес компьютер.

— Топливо подал. ШШК включено, усилитель, ускоритель, реактор — активен…

— К старту не готов, — произнес компьютер.

— Сдохнем здесь. — Вяземский, как завороженный смотрел через лобовое стекло кабины на выползающий откуда-то снизу молочно-белый туман.

— К старту не готов.

Но Грассо уже тянул на себя, оживший разноцветными огоньками штурвал и «Скат» отозвался тихим ровным гулом.

— К старту не готов, мощность тяги шестьдесят процентов, семьдесят пять процентов…

Грассо молча смотрел перед собой.

Корабль оторвался от поверхности «Колеса», завис в трех метрах над полом черного коридора, начал поворачиваться к выходу, покачиваясь и кренясь на правый борт.

В боковых иллюминаторах были видны голубые яркие вспышки — отрабатывали маневровые двигатели «Ската».

— Мощность ходовых восемьдесят два процента, — произнес компьютер.

Повинуясь движениям рук Грассо, «Скат» полностью развернулся к выходу и набирая скорость устремился вперед, где лучи прожекторов осветили сплошную бурлящую стену тумана.

Вяземский инстинктивно схватился за ручки кресла, глаза щипало от пота.

Нырнули в бурлящий белый туман, спустя мгновение их сотряс сильный удар снизу, будто в платформу «Ската» угодил снаряд — бросило вперед, но магнитные застежки, державшие скафандры, сработали, как надо. Скрежет, быстрая дробь ударов и толчок вверх. Модуль задрало «носом в небо», он быстро кренился на левую сторону и Грассо, стараясь выжать из машины все на что она сейчас была способна, дал двигателям форсаж.

Шум снаружи смешался со свистом уходящего из кабины воздуха.

Навалились перегрузки.

— Разгерметизация отсека, — доложил компьютер.

В момент сильного удара по корпусу корабля свет в кабине «Ската» моргнул, секунду-другую световые панели потускнели и вот пропал совсем.

Они уходили выше и выше, по почти отвесной вертикали.

Вяземский смотрел в экран заднего обзора, где царила серая муть. Перед лобовым стеклом и за боковыми иллюминаторами было тоже самое.

Через несколько секунд «Скат» вынырнул из кипящего тумана и в иллюминаторах вспыхнули мутные расплывчатые звезды, черное небо встретило их.

Система обогрева быстро удалила со стекла остатки инея, вернула звездам их нормальный вид и блеск.

«Скат» начинал выправлять полет с вертикального в горизонтальный и, глянув в правый иллюминатор, Вяземский увидел, что «Колеса» больше не было, внизу все скрылось в рвущихся в верх гигантских клубах, будто-бы пара.

— Высота пятьсот восемьдесят, — произнес компьютер.

Перегрузки ослабли — Грассо уменьшил тягу двигателей, вел «Скат» назад к «Базе-2».

— Вырвались, Нико, — выдохнул Вяземский, и уже начав улыбаться с облегчением и робкой радостью, вдруг увидел в лобовом стекле нечто такое, отчего лицо его с улыбкой застыло, как маска.

Там, в нескольких километрах от них, где тянулась когда-то гигантская бездонная пропасть, где стояли блоки их базы, теперь колыхался, взбухал большими двигающимися клубами туман и в этом тумане, подобно горящему углю в затухающем костре, мерцал ярко-алый свет.

В той стороне, откуда они вылетели на разведку, все поглотил туман, растекся на многие километры вокруг, заполнил собой низины предгорья, высившихся справа скалистых серебристых гор.

А в дали, километрах в сорока, вырос тонкий серый столб, расширяющийся к своей вершине.

Грассо сказал:

— Базы нет. Ложусь на курс к нашим.

«Скат» качнуло влево, он изменил направление полета, шел теперь на местный северо-запад.

— Связи может больше не быть, — произнес Вяземский и удивился своему голосу — спокойному будничному.

— Выбирать не из чего. — Грассо осмотрел показания приборов, горящих ровным зеленым огнем в погрузившейся в темноту кабине: — Если они тебя услышали и начали эвакуацию… Думаю, Степан вылетит за нами.

— С чего так решил? Они могут ждать нас.

— Тогда нам крышка, — ответил Грассо: — Степан или Клиф.

— Топлива мало.

— Наш маяк видно издалека. На такой высоте мимо не пройдет. А на появление связи я бы теперь особенно не рассчитывал. До базы, в любом случае, не дойдем.

— Кот нас найдет, — сказал Вяземский и почувствовал, как от этих, казалось ободряющих слов, в душе заворочался страх обреченного: — Найдет, найдет, Степан он…

Грассо не ответил.

Дальше летели молча.

Снизившийся до трех сот метров «Скат» летел над сплошным одеялом тумана, казалось, что они летят над ночными облаками, а под ними спят города Земли.

Вяземский отогнал от себя возникшую мысль о Земле.

В свете приборов оба человека в громоздких скафандрах походили на фантастических кукол.

Вяземский покосился в сторону Грассо, увидел лишь его перчатки, покоившееся на штурвале.

«— Прилетит. Степан…» — подумал он.

Внизу под ними в клубах серого тумана, что-то засверкало — неясное, едва угадываемое — синие молнии чужие, таинственные.

* * *

— Надо эвакуироваться, связи нет. Надо лететь за ними, — произнес Степан Кот, глядя через стекло защитного купола на светлую полосу у горизонта, где начинала разгораться неожиданная чужая заря, словно там, в дали, занялся большой пожар, но в отличии от привычного цвета огня на Земле, этот был ярко-зеленым: — Ждать нельзя.

— Я полечу, — стоявший рядом с Аллой Кофман Клиффорд Роберсон повернулся ко второму пилоту «Странника», добавил: — «Тором» можешь управлять только ты, если не вернешься, никто не улетит. Не уверен в необходимости эвакуации, но слетаю. Все.

— Вообще-то зарево не в их стороне. — Алла Кофман, не отрывала взгляд от горизонта: — Не уверена в необходимости эвакуации, но если решили…

— Вы, мадам генеральша, оптимистка, — сказал Кот, посмотрев на стоявшую рядом астрофизика экипажа — среднего роста, тридцати восьмилетнюю блондинку, с короткой стрижкой: — Алла, сворачиваемся.

Кофман — жена капитана Стрижева, давно привыкла к манерам Кота.

— Все, пошел. — Роберсон — высокий мужчина сорока двух лет, подтянутый, с гладко выбритым лицом, шагнул к выходу из обзорного зала: — Степан, помоги со скафандром.

Прибывшие сегодня на базу дублеры уже спали.

— Хорошо. — Кофман направилась следом за ними: — Начинаем эвакуацию.

* * *

Роберсон окинул взглядом пейзаж в левом иллюминаторе — однообразные, острые шпили местных, ледяных скал.

«Скат» шел прямым курсом к «Базе-2» на максимально возможной скорости.

Через четыре часа полета он будет на месте.

Горы — серые, однотонные, в черных глубоких разломах, кончились, теперь под ним летела сморщенная от торосов замерзшая равнина, а справа потянулся гигантский, темный разлом, уходя рваной пропастью глубоко во внутрь плато.

Такие пропасти были здесь не редкостью, достигая почти пяти километровой глубины.

Роберсон не так часто пилотировал, еще реже уходил на «Скате» далеко от базы и теперь, глядя на мертвую чужую даль, он невольно подумал о возможной аварии. На ум стали приходить пугливые мысли о внезапной поломке аппарата. Связи нет, помощь не придет.

Роберсон отогнал эти мысли внутренним окриком — машина надежна! И точка!

Вести сейчас «Скат» было просто — следи за курсором на экране бортового компьютера, изредка корректируй направление, высоту полета и все.

«— Вася, Вася,» — думал Роберсон с недовольством и раздражительностью: «- Какого, спрашивается, тебя понесло туда?! Не сиделось на ночь глядя.»

Конечно, рано или поздно они нашли бы вход в «Колесо», активировали артефакт. Если предположить, что именно это и произошло от действий Вяземского, хотя… мало вероятно. Совпадение.

Роберсон считал, что появившиеся толчки являются проявлением местной сейсмичности, о природе которой людям ничего неизвестно, а заря, разгоревшаяся сегодня, тоже проявление обычных, в этом мире, процессов. Таких же не понятных пока и загадочных.

Хотя исключать даже самое невероятное нельзя.

А связь пропадает здесь регулярно и без каких бы то ни было, понятных или объяснимых причин.

Правда, первые три дня после высадки, все со связью было в порядке.

Возможно, что Вяземский и Грассо встретятся ему по пути, но это мало вероятно. Скорее всего, они просто сидят сейчас на своей базе.

Он представил какими словами встретит его Вяземский, какие едкие эпитеты выберет.

Роберсон осмотрел приборы — все в норме, улыбнулся.

Чужой мир был спокоен и уныл, все вокруг выглядело обычно, обыденно и он снова улыбнулся сам себе, сказал в слух:

— Мы все-таки, дикари, господа. Мы боимся страшного Буку.

Роберсон Буку не боялся.

* * *

— Уводи выше! — кричал Вяземский.

Он смотрел в лобовое стекло кабины, в котором рушились с черного неба Ледяной искрящиеся глыбы.

Машину трясло, как в лихорадке, бросало из стороны в сторону, глухие удары сотрясали ее корпус.

— Не могу — потолок! — криком ответил ему Грассо: — Не идет выше. Надо было обходить.

— За сотню километров? И где нас будут искать?!

— Выше не могу. Вниз нельзя.

— Проскочим, родной, уводи к чертовой матери отсюда!

Двадцать минут назад они оказались над туманной областью, из которой начали бить вверх гигантские газовые гейзеры, вперемешку со льдом. Взлетая гораздо выше высоты полета «Ската», километров на пять, шесть, эти бледные, изредка освещаемые вспышками голубых молний столбы, стали обрушивать вниз ледяной и каменный дождь.

Пока гейзеры были редки, Грассо не составляло труда маневрировать между ними, подобно бегущему в редколесье человеку, но потом стало совсем плохо.

Пространство вокруг «Ската» заполнилось белой, сверкающей в свете прожекторов и сигнального маяка, белесой мутью, которая с каждой минутой густела, грозя снизить видимость до нуля.

— Корпус остыл до минус двухсот. — произнес Грассо: — Гелий, метан…Долго не протянем. Еще немного и посыпемся.

Вяземский видел, как на поверхности скафандра и приборной панели начали образовываться крошечные капельки, словно утренняя роса.

«— Водород, гелий?» — подумал он отстранено и спросил: — Что с курсом?

— Держу, по компьютеру.

Вяземский перчаткой стер со стекла гермошлема образовавшийся иней, видимость лучше не стала. И холод. Словно окружающее высасывало из скафандра тепло и жизнь.

Зубы Грассо выбивали мелкую дробь. Его неисправный скафандр грел гораздо хуже, чем скафандр Вяземского.

Два мощных, сокрушительных удара сверху, «Скат» накренился вправо, почти перевернулся, но Грассо все-таки удалось вернуть машину в нормальное, горизонтальное положение.

— Проскочим, Нико. — Вяземский вцепился в ручки кресла: — Только выведи.

Он вспомнил, как еще на «Страннике» прощался с женой.

— Вася, будь молодцом, — говорила она ему тогда: — Никуда не лезь.

— Не раскисай, Галчонок. Ты же меня знаешь.

— Знаю…

«— Галя,» — подумал он, в груди защемило недобрым, объявилось предчувствие беды: «— Подруга, моя, бедная моя…»

Он всегда называл ее так. Галчонком.

— Мой с, ска-афандр скоро с, сдохнет, — произнес Грассо: — Ног почти не чувствую.

— Потерпи, Нико, кажется дальше, чище пойдет.

Она будет ждать радио связь с базой, будет ходить из угла в угол, не находя себе места. Они вообще никогда не расставались надолго. Так сложилось. Вспомнилась ему фотография, что висит в их каюте у иллюминатора — он в дурацких зеленых шортах, она в оранжевом купальнике с букетиком полевых цветов, а за ними поле — дикое, заросшее ковылем и полынью.

«— Галчонок. Я обязательно к тебе вернусь.»

Серия глухих ударов откуда-то сверху бросила машину вниз. Что-то со скрежетом лопнуло.

— Все-таки про-о-оп, пустил, — изрек Грассо.

В бушующей белой мгле за иллюминаторами свет прожекторов, то мерк, то вновь озарял бурю.

«— Дело кислое,» — подумал Вяземский.

Вяземский, несмотря на исправность своего скафандра, уже дрожал от холода и, представив, что испытывает напарник, ужаснулся.

И тут, как в сказке, «Скат» вылетел на чистое, прозрачное пространство, оставив белое безумие, позади себя. Белые смерчи вдруг сменились чистым звездным небом Ледяной, внизу потянулись вечные истрескавшиеся льды.

Теперь «Скат» шел без дрожи, спокойно, но сильно накренившись на левый борт.

— В, Ва-ася, в, вы-ырва-ались, — громко произнес Грассо: — Впереди — чист, то-о.

— Я же говорил — вырвемся. — Вяземский постарался непринужденно рассмеяться: — Нико, нас найдут! Степан уже в пути — это точно!

Он постоянно двигал внутри ботинок скафандра пальцами ног, чтобы те окончательно не окоченели.

Вяземский пристально, с возросшей надежной всматривался в черноту за иллюминаторами, ожидая увидеть маяк встречной машины.

Спустя минут двадцать, когда ледяные гейзеры остались далеко позади, Грассо сказал ему:

— Энерге-ет, тике конец. Д, долго-о не про-отянет. Дож, жигаю, топливо и с, сажусь.

Еще двадцать минут полета — бег от смерти, и вот, Нико Грассо повел «Скат» по пологой кривой спуска, вниз.

Никаких признаков встречной машины видно не было. В этой мгле их одинокий полет вел последние минуты.

С трех тысяч метров они снизились до сотни.

— Ни-че-его-о нне ви-ижу. Стекло з, запо-оте-ело.

Вяземский, глядя на приближающуюся ледяную поверхность, не ответил.

На экране заднего обзора, следом за ними наползал медленно серый туман.

На круглом маленьком экране показаний высоты быстро сменялись светящиеся желтым, цифры — тридцать один…. двадцать восемь….двадцать…

— Слишком б, быстро-о! — закричал Вяземский.

Внизу, в лучах белых прожекторов неслись, сверкая мириадами цветных искр, уродливые ледяные наплывы — бело-серые, плоские.

Десять метров!

«Скат» резко снизил скорость, задрал к верху нос и людей с силой бросило вперед — натянулись страховочные крепления удерживающих скафандры в креслах, все стихло.

И словно убитый выстрелом зверь, «Скат» рухнул на свое металлическое брюхо с грохотом, лязгом, скрежетом.

От удара у Вяземского лязгнули зубы, голова мотнулась так, что больно хрустнули шейные позвонки. Прикушенный язык наполнял рот кровью.

«Скат» замер, затих.

Вяземский автоматически проверил показания приборов — энергия снизилась до тридцати процентов.

В темноту кабины, сквозь стекла иллюминаторов, лился яркий призывный свет маяка.

Он постарался повернуться к Грассо, но удержали страховочные застежки кресла. Минуту Вяземский пытался, уже потерявшими от холода чувствительность руками, расстегнуть их, и когда ему это удалось, повернулся, посмотрел на Нико.

В гермошлеме слышалось лишь тихое лихорадочное бормотание Грассо, стекло его гермошлема, белое от инея внутри, было совершенно непрозрачно.

Вяземский, глядя на замерзающего друга, уже видел свою смерть.

— Нико, Нико, слышишь?

Тот не отреагировал, бормотание — прерывистое, болезненное становилось тише, слабее.

— Он прил, ле-етит Нико. Терпи-и.

Грассо умирал.

Прощай, друг. Прости.

Прошли еще пять минут.

Грассо не кричал от боли. Он тихо застонал, Вяземский услышал скрип его зубов, дернулся вперед и застыл, затих.

Все.

Сарра никогда не увидит его. Смешливая Сарра Грассо, забудет счастливые дни.

Содрогаясь от ставшего невыносимым холода, Вяземский долго смотрел на сидевшее рядом мертвое тело напарника и теперь поверил в собственную смерть.

И не спастись. И Степан не придет, а если и прилетит на помощь, то спасать будет некого.

Вяземский содрогался всем телом от обжигающего мороза внутри скафандра. С каждой минутой холод становился сильнее, злее, жестче и казалось, что эта бешеная, уже неудержимая дрожь, отнимает у него последние силы.

Пришла, нарастая, боль. Он уже не чувствовал ступней и кистей рук, а только от локтей и выше, рвала огненная боль. Ноги выше колен и бедра давно превратились в места острой мучительной пытки.

Ставший морозным и тяжелым воздух внутри скафандра душил легкие.

Он с тоской — отчаянной, кричащей глянул в черное звездное небо.

Где-то там, на «Страннике» его Галя, его Галчонок.

— А-а-а-й-а-а!

Он всегда ее любил. Даже в моменты редких ссор.

— А-а…

Контрольные огни на приборной панели моргнули и погасли, и весь мир погрузился для него во мрак. Красный глазок индикатора мигал внутри гермошлема под самым краем стекла и Вяземский увидел быстро выросшую на стекле колючую шубу инея.

Она не была красавицей, его Галя, но глядя в ее черные глаза, он всегда видел ее истинную красоту — близкую, родную, красивую внутренним своим светом.

— Про-о-ости-и и-иня-я-а-а…

Им всегда было интересно вместе. Еще когда они учились в институте, Галя говорила ему, что у него широкий кругозор и что ей нравится его слушать.

Широкий кругозор.

Боль, мука, тоска и ужас.

Кровь с силой молота била в виски, вокруг рта Вяземского образовалась вата из замерзшего пара и крови. Лицо бесчувственное-картонное, стянуло.

Вспомнилось, как они бросались снежками во дворе их одноэтажного дома, как согревал он ее руки своим дыханием. Он верил, что они всегда будут вместе, что не оставят друг друга никогда, а теперь он умрет здесь, а она будет умирать там.

«— Я подвел нас.»

— А-а-я-я!..

И не сдерживаясь, Вяземский закричал, вложив в этот свой крик всю боль и муку, затих, набирая леденящий воздух в обожженные морозом легкие, закричал опять — долго, предсмертно.

* * *

На «Торе-2» собрались все, в том числе и дублеры. В просторном отсеке, где в три ряда стояли девять противоперегрузочных кресел, люди говорили мало, многие смотрели на прикрепленные под потолком экраны внешнего обзора. Ярко светили со стен световые панели, слышался редкий писк невидимых датчиков.

На первых трех креслах сидели — Степан Кот, Алла Кофман и Тамоцу Аоки, в следующем ряду — Ясу Аоки, Дженефер Роберсон, и дублер Семен Кисловский, за ними — дублеры Ганс Вульф и Света Ланина.

Учитывая еще троих ожидаемых участников экспедиции, мест на всех не хватало.

Степан Кот на это сказал — повезу, как дрова.

Ввиду отсутствия радио связи, задействовали оптическую связь, приемопередающие устройства, использующие вместо радиоволн, лазерный луч. Большим недостатком такого способа сообщений была необходимость прямой видимости объекта сообщения.

Кот оставил лишь малое освещение — два плоских боковых светильника.

Все собравшиеся были одеты в скафандры.

Алла Кофман произнесла бесцветным голосом:

— Что-то новенькое.

В экране переднего обзора полыхало зеленное зарево, далеко, где-то у самого горизонта. К нему уже привыкли, но сейчас в картине свечения появились изменения. Сотни крошечных, ярких, белых искр, подобно маленьким светлячкам, хаотично поднимались вверх к звездному небу — медленно, неторопливо.

— Красиво, — мрачно произнес Кот.

Лед под опорами «Тора» дрогнул, качнулся.

— Три бала по Рихтеру, — сказала из-за спины Кофман, Ясу Аоки: — Третий толчок за тридцать пять минут.

Кофман повернулась к Коту, произнесла:

— Можем не успеть, Степа.

Кот молча смотрел в экран перед собой, где начиналась веселая круговерть света и красок.

— Степан. Я знаю, это решение трудное, но по-видимому… Они не вернуться. Если бы не дублеры, то я согласна, можно было бы рискнуть — подождать. Надо взлетать.

— Надо. Давно надо. — Кот не смотрел в ее сторону, говорил подчеркнуто, спокойно: — Только кто тебя, такую умную, повезет?

— Хорошо. — Кофман отвернулась: — Можешь всех нас здесь похоронить.

— Похороню, не сомневайся, — также спокойно ответил он и спросил, обращаясь к сидевшему рядом с Кофман, Тамоцу Аоки: — Что-нибудь есть?

— Нет, — ответил тот: — Тишина.

В следующую секунду сильный, гораздо сильнее последнего, толчок, буквально мотнул «Тор» из стороны в сторону.

— Ого! — раздался с последнего ряда голос Ганса Вульфа.

— Четыре с половиной балла, — подытожила Ясу Аоки.

Кофман снова повернулась к Коту, но промолчала.

— Есть! — воскликнул Тамоцу, переключил показания экранов на юго-западное направление. Там, в черноте, мигала яркая точка аварийного маяка «Ската» и одновременно с появлением маяка зазвучал голос Клиффорда Роберсона — чистый, без помех:

— …Иду. Повторяю — немедленная эвакуация. Василий и Грассо погибли. На вас идет ледяной шторм. Степан, слышите меня?…

* * *

Сергей сидел в кресле пилота «Тора-1» и отведя корабль от «Странника» на двести пятьдесят метров, остановил «грузовик» напротив жилого комплекса — ждал от Стрижова команду к началу маневров.

Вообще Стрижов был категорически против одиночного выхода Сергея на «Торе», но Кот нашел убедительные доводы в пользу такого полета и Стрижов дал свое согласие. К тому же существовала возможность управления «грузовиком» дистанционно, со звездолета, что, как, думал Сергей и послужило решающим аргументом в его одиночном выходе.

— Сергей, можешь начинать маневры. Слежу за тобой, — произнес голос капитана.

Сенчин был без скафандра, в своем белом комбинезоне пилота. По инструкции наличие скафандров у экипажа «Торов» было обязательном при совершении рабочих экспедиций вне пределов звездолета. Во время тренировочных полетов разрешалось скафандры не одевать. «Тор» был надежной машиной. Четыре скафандра среднего класса покоились в двух прозрачных шкафах, в правой стене кабины пилота.

— Вас понял, — ответил Сергей: — Начинаю маневры.

Он плавно потянул штурвал на себя, одновременно задействовав тягу маневровых и ходовых двигателей, повел «Тор» вперед с пологим разворотом вправо. «Странник» за его спиной стал медленно удаляться в черноту космоса.

Сергей отвел «грузовик» на пять километров от звездолета, закончил разворот и оказался со стороны «кормы» «Странника».

Осмотрелся.

Звезды, как добрые друзья, смотрели на него со всех сторон, справа маячила малиновая горошина Спрятанной. На фоне окружающего мрака, ярко освещенный ходовыми огнями и многочисленными иллюминаторами жилого комплекса, звездолет предстал перед ним восхитительно красивой машиной. В бездействовавших сейчас дюзах маршевых двигателей угадывалась мощь корабля.

Сенчин только приготовился к проведению очередного маневра, когда услышал из звуковых панелей голос штурмана Василия Юрьевича Германа:

— Сергей, — это он Стрижову: — Василий и Грассо уже находятся в «Колесе».

— Дай на общую линию.

Трансляция с Ледяной! Вот бы оказаться там.

Сергей прислушался, ловя каждый звук преходящий из бездны.

— Что у вас там? — голос Роберсона.

— Геометрические прорези на одной из стен малого коридора, — ответил Вяземский.

Сергей начал движение «Тора» вдоль «Странника», слушал передачу с Ледовой.

Шли минуты.

Совершив «переворот через голову», «Тор», сохраняя направление и скорость, медленно кувыркнулся в другую сторону. Вообще-то, на тренажере Сенчин проводил такие маневры, что называется «чисто», но теперь, слушая передачу и отвлекаясь, несколько «смазал» выход «Тора» на ось полета. Подправил маневровыми.

Он слушал то, что происходило там, на Ледовой.

Когда в эфире раздался тяжелый гул, Сергей остановил «Тор», включив тормозные, носовые двигатели и «грузовик» неподвижно замер в пустоте.

Роберсон кричал и его голос, пробивавшийся сквозь неожиданно возникшие сильные помехи, искажался:

— Мы слышали это!.. Похоже… Уходите на базу!..

— Клиф! — это уже кричит Вяземский: — …Если ты слышишь! Эвакуируйтесь! Ско…

Дальше разобрать, что-либо Сенчин не смог, все голоса в эфире поглотили шумы радио помех.

Он увидел на приборной панели перед собой вспыхнувшую зеленым, сигнальную надпись — «оптическая связь» и «радио связь отсутствует». Он слышал, как переговариваются между собой Стрижов и Герман.

— Радио связи конец, — Герман.

— Что-то произошло, — это произнес Стрижов: — Вася сказал об эвакуации. Дело дрянь. Куда-то влезли.

— Там Степен.

— Если не успели разгрузить «Тор», то уходить с Ледовой всем разом будет сложно. «Тор» вытянет, но…

— Сергей, надо за ними лететь, — это Герман: — Думаю, что время пошло.

И через секунду Стрижов воскликнул:

— Смотри!

Около минуты царило молчание, после которого Герман сказал:

— И вспышки. Как много! Это что?

— Показания гравиометров… Настоящая буря. Активность Спрятанной возросла на порядки. Надо отвести «Странник».

— А они как? Бросим?

— Отведем звездолет и вернемся за ними на Ледовую. Я сказал.

— Я пойду к ним на «Торе», — произнес решительно Герман: — Дай мне выйти.

— Посмотри, что там началось. И оно идет к нам.

Бесцветный голос бортового компьютера произнес:

— Обнаружена непосредственная угроза экипажу и кораблю.

— Они там погибнут! — голос Германа.

— Всем системам корабля готовность номер один! — скомандовал Стрижов: — Сенчин, возвращайся немедленно!

И в этот самый момент, еще ничего не решив, Сергей резко выбросил вперед правую руку и ударил по клавише с горящей синим светом надписью «дистанционное управление», и по второй, рядом — «блокировка ДУ».

Как завороженный он уставился на свою руку, как на чужую и улыбнулся, с вызовом.

— Сенчин, оглох, что ли? — голос Стрижова: — Заводи «Тор» в ангар!

Сергей глянул в экран связи и в нем, только что показывавшем входной люк в командный отсек, появилось лицо капитана.

Возник голос Галины Сергеевны Вяземской — спокойный, глухой:

— Ты их всех, убьешь.

— Я попытаюсь спасти оставшихся, — ответил ей Стрижов: — Сенчин, уводи «Тор» в ангар!

Сергей быстро осмотрел показания приборов-топлива «под завязку», оба реактора готовы к выходу на режим «марша».

Погибнут.

— Сволочь, — произнесла Вяземская: — Твои друзья там…

— Молчать всем! — приказал капитан: — Сенчин… — и через пару секунд: — Немедленно отмени блокировку, это приказ!

— Нет. — Сергей сказал это слово и, прислушавшись к собственному голосу — звонкому, нерешительному, добавил резче: — Я иду на Ледовую, капитан.

— Молодец, — это сказал Герман.

— Прекрати этот цирк. Вернись на корабль. Мы их не бросим, но сейчас возвращайся. У нас мало времени.

Сергей вдруг вспомнил слова Степана Игоревича и уже решившись и осмелев от принятого решения, сказал Стрижову:

— Я знаю… Когда я пилотирую, я сам себе капитан, и один принимаю окончательное решение.

— Степанова работа, — произнес Герман.

— Сергей, не дури, — сказал Стрижов.

И Сергей сказал, как отрезал:

— Это окончательное решение, капитан. Иду на Ледовую.

Герман произнес, обращаясь к нему:

— Сергей, на форсаже за десять часов дойдешь. Автопилотом не пользуйся, иди на ручном управлении. Не расслабляйся. Смотри в оба. Все.

— Сенчин, хорошо, — голос капитана стал спокойным: — Отведу «Странник» на четвертую орбиту, буду ждать там сколько смогу. Удачи тебе, парень.

— Следи за маяком Степана, — напомнил ему Герман.

— Вас понял. — И Сергей впервые в реальной жизни начал отдавать «Тору» команды для дальнего похода, нажимая на клавиши маршевых систем.

— ОРП включено, — доложил голос компьютера: — Ускоритель готов, контроль подачи топлива, УСК в норме, реактор один и два — активированы. Ходовые двигатели к старту готовы.

Штатная вместимость кабины «Торов» была рассчитана на девять человек, именно такое количество кислородных разъемов для жизнеобеспечения имелось по числу мест. «Тор», конечно же, мог взять и больше пассажиров, но в случае разгерметизации отсека, все «лишние» могли рассчитывать лишь на возможности и запасы воздуха своих скафандров.

Время пошло и Сенчин впервые отчетливо осознал, что теперь он «при деле», по-взрослому, как настоящий пилот приступил к своим прямым обязанностям.

Он потянул ручку тяги на себя…

* * *

За последние полтора часа управляя «Тором», Сергей вымотался и устал. Начался трудный участок пути с устрашающими грозными препятствиями.

Он снизил скорость, но при новых условиях опасность катастрофы была велика, а снижение скорости затягивало время полета до Ледовой вдвое. Он следил за окружающим пространством вокруг «Тора» через обзорный лобовой иллюминатор, в ожидании очередной необъяснимой помехи.

Та бездна, которой он улыбался и которой так радовался в свой первый тренировочный полет, пропала, уступив место другой — грозной и молчаливой, огненно-быстрой, и он не сомневался в том, что смертельной.

Первый раз, когда ярко-оранжевый шарик пролетел в нескольких сотнях метров от «Тора», Сергей едва заметил его. Казалось, что-то промелькнуло мимо, оставив перед глазами призрачный след. Но потом, спустя короткое время, все повторилось. Маленькая желтая звездочка, возникает далеко впереди, стоит неподвижно, и вдруг срывается со своего места и словно метеор, пролетает мимо.

Близко, очень близко.

И вдруг возникает в черноте другая, прямо перед ним, и Сергей отклоняет штурвал в сторону, в надежде, что верно определил направление на препятствие. Руки в матерчатых перчатках давно вспотели. В сторону, чуть-чуть.

Слегка.

Возникает новая звездочка, потом еще три, следом за ними несколько.

Спокойный полет давно закончился — «Тор» виляет из стороны в сторону, сверкают во тьме голубые вспышки маневровых двигателей, и в погруженной во мрак пилотской кабине, пляшут забавные смешные тени.

В сторону, в сторону, еще…

Держать прежний курс он уже не мог — уклонялся от мелькающих звезд дальше вправо, пришлось погасить скорость еще, чтобы избежать рокового столкновения.

Где-то на краю зрения, слева, зажглось зеленым, ярко, почти ослепительно, хочется посмотреть, что там сияет, но Сергей не отводит взгляд, смотрит прямо по курсу «Тора».

Что это?

Он старался не обращать внимание на возникшее удивление, переросшее в страх.

Только бы проскочить, не пропустить опасность — другого шанса не будет.

Он ясно осознал, что все его занятия на тренажере, не шли ни в какое сравнение с тем, что он встретил здесь, на подступах к Ледовой.

Внезапно, прямо по курсу, возникло что-то бело-желтое, яркое, пульсирующее, как живое, горящее огнем — ослепительное облако, ударившее по глазам своим светом и все «звездочки», от которых он так старательно уклонялся, слились на фоне этого облака света в одно целое и стали неразличимы.

В этот момент Сергей и запаниковал, растерялся от безысходности и впервые в своей жизни, каким-то неимоверным, неведомым ему до сего момента усилием воли, пресек панику, заполнив сознание и чувства обреченной решимостью.

И проскочил!

Он ни с чем не столкнулся, ничто не задело корабль, не ввергло его в катастрофу. Облако — все в радужных прожилках, неправдоподобное, невозможное, сверкающее красками и светом, выросло перед ним, как фантастические небеса. Еще мгновение и оно пропало.

Проскочил.

Вместе с ним пропали и несущееся «звездочки».

До Ледовой оставалось совсем немного, она висела вверху и справа — мутный, серо-оранжевый шар.

Сергей присмотрелся.

Пространство перед «Тором» не стало чище. Большие, конусообразные стержни, светясь бледным голубым сиянием, поднимались из пустоты, как толстые, граненные иглы и уходили — медленно, и даже, казалось, торжественно в глубину космоса, вырастая до исполинских размеров, превращались в колонны. Их было много.

На самой планете, на сколько Сергей мог видеть, творилось что-то необъяснимое.

Большая часть Ледовой была скрыта серым туманом, а в нем, вырываясь в окружающую темноту, били многочисленные молнии, всполохи яркого огня — желтого, белого, синего.

Высадиться там, представилось ему теперь безумием, а повернуть назад он не хотел.

Надо добраться до Ледовой!

Что-то произошло мгновенно. Он только собирался отвернуть подальше от надвигавшейся справа граненной, зеленой махины, как вдруг перестал быть.

Сенчин никуда не делся, словно большая, бессмысленная кукла, он продолжал сидеть в своем кресле, крепко сжимая штурвал, но каким-то непостижимым образом, отстранился от самого себя, превратившись в беспомощного наблюдателя со стороны.

Ему показалось, а может так оно и было — что-то просветило его, как прозрачное стекло, пронзило мертвенным, механическим взглядом.

Сенчин потерял чувство времени, выпал из реальности.

Со стороны, снизу и справа, поднималась величественная, зелено-матовая колонна — бесконечная для него.

Сергею было уже все равно. Он видел ее светящиеся идеальные грани и не мог удивиться или испытать испуг.

Его глаза смотрели вперед, в черную пустоту, и в этой пустоте, дрожа и изменяясь, выплывала Ледовая. Мутный, серо-оранжевый шар планеты начал неправдоподобно двигаться. Он скакал из стороны в сторону, нырял, то вверх, то вниз, и пространство за лобовым стеклом «Тора» заполнилось многочисленными Ледовыми — бледными и мутными, неподвижными призраками планеты.

Звезды погасли, и только кромешная тьма — вязкая, изучающая, наполнила окружающий мир, заглянула в кабину «Тора», пришла по-хозяйски и приблизилась к Сергею в плотную.

Была ли эта чернота разумной, что происходит с Ледовой, откуда взялись эти бледные, призрачные шары — ничего этого он не знал. Он не думал о том. Он вообще не мог думать. И только внутренний леденящий холод напоминал ему, что он еще жив.

Сколько это длилось, минуту, год?

Где-то на краю почти потухшего сознания, возникла картинка из его прошлого.

Он стоит посреди кабинета директора интерната, яркое летнее солнце бьет через большое окно, высвечивает на паркетном полу световой квадрат. У директорского стола стоят двое — мужчина и женщина, сама директриса — Алла Васильевна стоит у стены, рядом с картиной, на которой маленький парусник борется со штормом. Мужчина, высокий, широкоплечий в коричневом костюме без галстука, черные усы торчат, как мочало, смотрит на Сергея серьезно, сверху вниз. Женщина, в белом приталенном платье, с черными, собранными в смешной хвостик на затылке волосами, улыбается приветливо. Веснушки на ее лице кажутся такими же смешными, как и «хвостик».

— Сережа, — говорит Алла Васильевна, и он видит в ее зеленых глазах озабоченность: — Эти люди хотят поговорить с тобой.

Он понимает, что дело серьезное, и что просто так незнакомые люди не явились бы для разговора с ребенком, хотя он осенью идет уже в третий класс, а это не так мало, как может показаться со стороны.

— Знакомьтесь, — говорит Алла Васильевна: — Это Валерий Федорович, а…

— Меня зовут Альбина Александровна, Сережа. — и незнакомая женщина тепло и по-простому улыбнулась ему: — Мы хотим предложить тебе путешествие, почти в сказку, Сережа.

Он смотрит ей в глаза, говорит, выбирая слова, чтобы не обидеть, потому что люди бывают разные, обидится могут из — за пустяка:

— Сказок не бывает.

— Да, Сережа, сказок не бывает, — она делает шаг в его сторону: — Поэтому — это почти сказка. Ты бы хотел полететь в космос?

Он с сомнением посмотрел сначала на нее, потом на усатого мужчину и опять на Альбину Александровну, сказал:

— Да.

— Очень-очень или просто так?

Она говорила с ним, как с маленьким, ему это не понравилось. Он не первоклашка, чтобы с ним сюсюкались! И тогда он сказал ей по-взрослому:

— Вы меня все равно не пустите в космос. Я знаю. Так не бывает.

Она рассмеялась, но не обидно — весело и беззлобно, сказала:

— Пустим, если ты сам захочешь лететь. Звездолет, на котором ты полетишь называется…

— «Странник»! — почти выпалил он.

— «Странник».

Кто же не знает этого?! Он смотрел новости, где всегда рассказывали об этом. Экспедиция тысячелетия! Так говорили об этом звездолете. Первом звездолете Земли!

— А вы меня не обманываете?

— А разве мы похожи на обманщиков?

— И я полечу в космос? К другим звездам?

— Да, Сережа, полетишь.

Его грудь охватило непонятное удушье, словно он разучился дышать.

Улететь отсюда — далеко-далеко, туда, где все будет хорошо и просто, где не будет уныло-падающего снега за окном, на который он зимой мог подолгу смотреть, сидя на подоконнике в коридоре у спортзала, где бесконечный, осенний дождь не станет размывать мир и краски. И где он никогда не будет одинок. Перед его глазами, как будто начал разворачиваться другой, прекрасный и таинственный мир, удивительный и сказочный.

— Я полечу, — почти шепотом говорит он ей: — Я согласен.

— Хорошо. Там на корабле, на «Страннике», будут еще дети вместе с тобой. Вам не будет скучно, Сережа. И у вас будут родители.

Он непонимающе смотрит ей в лицо, спрашивает:

— Родители? У меня нет родителей.

— У тебя будут родители, Сережа, как и у других детей. У тебя будет мама и папа. Там.

И тогда он понял, что правда — сказок не бывает, и чтобы что-то получить, придется отдать свое — дорогое. Навсегда.

Мама.

Он не помнил ее лицо, не помнил ее голос, но он помнил любовь, исходившую от нее. Это было очень давно. В памяти остался отпечаток прошлого, из образов и чувств. Было много солнца, он стоит на асфальте, а вокруг него толкаются голуби, и солнечный свет играет на их перьях — синим, зеленым, голубым. Они шуршат крыльями и издают довольное — «у-ур, у-ур, у-ур», а мама что-то говорит ему тихо и ласково, вкладывая в его маленькую руку хлебные крошки, которые он бросает голубям. И мамина любовь — ясная и близкая, словно обволакивает его теплом, устраивает весь окружающий мир добротой и лаской. И мир ясен, а он в этом мире свой…

Он помнил ее любовь.

Она любила его.

Ее и отца уже давно нет в живых.

Отца он не помнил совсем, только его крепкие руки, державшие его высоко-высоко…

— Нет, — колючий, горький ком, возник в горле, сдавил.

— Сережа… — Алла Васильевна подошла к нему.

Новый чудный мир рушился и осыпался осколками, как разбитое стекло. Сказок не бывает.

Он смотрит в пол, на залитый солнцем паркет, и слезы наполняют глаза, упрямо насупившись и стыдясь того, что не может удержать слез, он повторяет хрипло и злясь:

— Нет!

Пусть будет унылый снег, пусть идет бесконечный дождь, но он не откажется от нее, не предаст маму.

— Я не полечу. Останусь тут…

И он слышит голубиное «у-ур, у-ур», и словно его мама стоит рядом с ним, а вместе с ней тот далекий правильный и добрый мир…

Воспоминания давно ушедшего прошлого пропали.

Словно их выключили — исчез механический, холодный, бесчувственный взгляд, его мысли оттаяли и ожили.

Ужас захлестнул проснувшийся разум Сенчина, он закричал, как от сильной боли, и звук собственного крика утвердил его в реальности.

Он жив.

Ледовой впереди по курсу не было. Сенчин повернулся и увидел планету в правом иллюминаторе. Тор летел от Ледовой под большим углом, удалялся прочь.

Он проверил показания бортового компьютера — со времени резкого изменения курса прошло девяносто пять минут!

Сергей маневровыми двигателями резко изменил положение «Тора», поставив его носом к Ледовой, включил ходовые двигатели и, увеличивая тягу, направил «грузовик» вперед.

Пришли перегрузки. Низкий негромкий звук ходовых двигателей, развеял недавний ужас, вселил надежду.

Планета, вся в россыпях ярких брызг света, теперь стояла прямо по курсу, а за ней, расплывалась искристая радуга, плавно закручиваясь в широкую, наклонившуюся на бок, спираль.

«Тор» обшаривал окружающее пространство веерами лазерных лучей, искал своего собрата — «Тор -2».

Слева уходили в бездну гигантские колонны — далеко, нестрашно.

Шло время.

Сергей надеялся, что найдет Кота вне Ледовой, потому что высадка на планету, судя по тому, что он наблюдал, скорее всего, станет смертельной.

Вдруг системы обнаружения нашли «грузовик» Кота — пропищал звуковой сигнал и компьютер объявил:

— «Тор» обнаружен. На запрос не отвечает. Координаты…

Сергей скорректировал курс по новым координатам, отклоняя свой «Тор» вправо и вниз и, увеличивая тягу двигателей, начал всматриваться в черноту, в поисках аварийного маяка.

Через минут десять, он заметил отрывистые вспышки, встречного маяка «Тора».

Свет маяка вел себя странно, он то разгорался, посылая свой яркий сигнал с частотой один-два-один, то пропадал на секунд тридцать, и потом снова оживал. Скорее всего, это происходило из-за неуправляемого полета машины — «Тор» Кота, кувыркался.

Спустя пять минут, Сенчин приблизился к «грузовику» Кота на дистанцию видимости. Стали различимы подробности конструкции «Тора», габаритные огни и свет в иллюминаторах.

«Грузовик» медленно вращался вдоль поперечной оси.

Его заметили — свет в жилом отсеке трижды моргнул, спустя несколько секунд серия световых сигналов повторилась.

Живы!

Он дважды, коротко, нажал на расположенные на штурвале клавиши управления двигателями ориентации — «грузовик» направил свой тупой нос прямо на встречный «Тор», потом другими клавишами, несколько ниже предыдущих, слегка, ходовыми двигателями на «реверс», подождал секунду-другую, включил еще и еще.

«Грузовик» сбросил скорость, но все-таки летел слишком быстро для сближения. Выждав момент, Сенчин включил «реверс» на пару секунд, тело бросило вперед, ремни безопасности до боли впились в грудь, и модуль остановился, что называется «впритирку» — в десятке метров от «Тора-2».

За такие маневры на тренажере, Степан Игоревич устраивал ему полный разнос и всегда грозил отстранить его на время от тренировок, но сейчас он был сам себе капитан.

Сергей увидел через лобовое стекло «Тора» сидевшего за штурвалом пилота, рядом с ним другие фигуры в скафандрах — свет в кабине — слабый, приглушенный, высвечивал нескольких людей в креслах, кто-то махал ему в боковом левом иллюминаторе, облаченной в перчатку скафандра, рукой.

Подавив в себе возникшее сильное волнение, Сергей осмотрел вращающейся «грузовик».

Он отчетливо видел черную вмятину на левом боку «Тора», прямо над грузовым отсеком, и рваную трещину в верхней части жилого отсека — металл корпуса вдавлен, торчала искореженная балка. Еще одна трещина находилась на теле бака с водородом, уходила под брюхо корабля. Задняя пара посадочных опор отсутствовала и левый, верхний ходовой двигатель — стального цвета, большой цилиндр с широким, желтым соплом, был вывернут из фермы крепления и развернут вверх и вправо.

Ферма платформы, почти вся ее правая задняя часть была искорежена и изорвана страшным ударом. Баки с гелием снесены.

Стало понятно, что внутри жилого отсека — вакуум, и времени у людей в аварийном «Торе», в любом случае, мало. Пакеты двигателей ориентации правого борта разбиты вдребезги.

Время принятия решения.

Пользуясь маневровыми двигателями, Сергей подвел свой «Тор» к носу второго «грузовика», дождался подходящего момента, когда тот совершив полный оборот, пошел кормою вниз, дал короткую тягу вперед.

Удар пришелся в угол его фермы амортизаторов, правой посадочной опоры — мертвый, габаритный фонарь аварийного «Тора» разлетелся во все стороны мелкими серыми брызгами.

Теперь аварийный «грузовик» прекратил свое вращение и от удара начал медленно уходить назад.

Они дрейфовали на высокой орбите Ледовой, ее матовый диск, размером с футбольный мяч, маячил в правом иллюминаторе.

Маневрируя двигателями, Сенчин перевернул свой «Тор» относительно аварийного «грузовика», плавно подвел его к стыковочному узлу, расположенному в кормовой части, сверху жилого отсека.

Нажатием на приборной панели клавиши «стыковка», выпустил наводящую штангу, медленно пошел на сближение.

На мониторе четкое изображение шлюзового узла — металлическая воронка с выпуклым переходным люком в центре. Огни «Тора» Сенчина освещали весь стыковочный узел ярким желтым светом.

Сергей дождался, когда отметка мишени на мониторе точно совпадет с черной, обозначенной цифрами отметкой на стыковочном узле «Тора» Кота, дал короткую тягу маневровыми двигателями.

Пять метров, четыре…

Отметка встречной мишени поползла в нижний левый угол — отрывисто полыхнули огни маневровых.

Два метра, один…

Блестящая металлом штанга с тихим лязгом поползла внутри воронки приемного блока. Еще секунда-другая, и серия громких щелчков, оповестила об удачной стыковке.

Все.

Он отключил магнитные застежки ремней, скинул их и легко оттолкнувшись от ручек кресла, выплыл в глубину отсека.

Дал команду компьютеру:

— Свет в салоне. Начать шлюзование.

Шлюзовая камера могла вместить четверых человек в скафандрах. Через некоторое время, глядя в маленький иллюминатор в переходном люке, ведущем из шлюзовой камеры в жилой отсек «Тора», Сергей увидел, как открылся внешний люк и в его проеме показался белый гермошлем скафандра.

И вот человек уже вплыл в шлюз, приблизился к люку в жилой отсек, давая место другим. Сергей заглянул стоявшему там, в стекло гермошлема.

Света Ланина.

Помахал ей рукой, она ответила тем же.

Следующим был Семен Кисловский, за ним Кофман и Кот.

Сергей оттолкнулся от стены, медленно поплыл через ряды кресел на свое место, сел в кресло пилота и пристегнул ремни. Оглянулся назад.

Из открывшегося переходного люка, неуклюже шагая, появилась Ланина — стекло гермошлема уже поднято, лицо серьезно.

— Привет, Пушок, — сказал ей с улыбкой Сергей.

Он ожидал от нее радостного восклицания, но услышал в ответ другое:

— Я знала, что это будешь ты…

Глава пятая

Фолк

Взошло Солнце — холодное, неприветливое, в чистом утреннем небе ни облачка, только слабая дымка вдалеке над заливом, выходящем в открытое море. Чайки низко пролетели над водой, печально кричали.

Легкий ветер гнал с моря сырость и прохладу и Фолк, одетый в белый офицерский мундир, продрог. Пахло протухшими водорослями и мазутом.

Фолк командовал погрузкой неприкасаемых.

Всю ночь его офицеры, оцепив один из гнилых кварталов этого городка, сгоняли неприкасаемых на древнюю, заросшую бурьяном площадь — мужчин, женщин, детей, грузили в армейские грузовики и по ночной обводной дороге везли в городской порт, где людей, по широким, деревянным трапам вели в трюмы одной из трех, стоявших у причала, барж.

Лейтенант Баркс орал надрывно и хрипло, обращаясь к гудящей толпе. Метались желтые лучи прожекторов.

— Господа министры, изволили вывезти вас всех на архипелаг Цветущий, где вы никому не будете мозолить глаза! Вы должны быть благодарны за такую милость.

Собачий лай сливался с его словами.

Опорожненные грузовики, рыча разворачивались на транспортной площадке городского порта, и уходили обратно — за новой партией неприкасаемых. Фолк отдавал распоряжения, ругался с конвойными офицерами, отправляясь в гнилые кварталы, трясся в кабине головного грузовика.

Погрузка неприкасаемых была поручена Фолку. Дальнейшей транспортировкой по морю командовал майор Шлом Соф.

Одну из трех барж отвели под неприкасаемых, две другие под уголовников.

Ночь прошла.

Только что погрузилась последняя партия, привезенная на грузовиках Фолка, люди скрылись в чреве большой, высокой баржи, по ее палубе бегали матросы, закрывали люки, слышались их неразборчивые выкрики.

Фолк ждал, когда придет майор Шлом Соф и он сможет вернуться к себе, как следует выспаться. Но сначала Фолк решил зайти в ресторан — основательно выпить чего-нибудь по крепче. Рядом с его баржой и буксиром, на железнодорожных путях, стоял недавно прибывший состав.

Из арестантских вагонов прыгали заключенные, в темно-синих робах — наголо бритые, молодые, старые, тут же строились в нестройные колонны, ожидали команду.

Вдоль длинного портового причала, пришвартованные толстыми канатами к ржавым, чугунным тумбам, стояли попарно три большие баржи и три буксира. К баржам вели широкие, деревянные трапы с высокими, огороженными колючей проволокой бортами, а другие траппы — недавно выкрашенные белой, блестящей на солнце краской, которые вели на буксиры, предназначались для старших офицеров.

«— Идиоты», — подумал Фолк, стараясь стереть с правой руки, следы свежей краски.

Здесь не было солдат. В оцеплении на берегу, на палубах барж, а так-же конвойные у вагонов, стояли только офицеры.

Специальное мероприятие.

И над всей этой массой людей висел беспрерывный, надоедливый лай сторожевых собак, топот многих ног, да окрики офицеров.

Фолк щелчком выкинул окурок папиросы за борт, сплюнул в темную воду с радужным, масленым пятном и, помедлив, достал из портсигара вторую — закурил.

Скоро лето. Снова придет жара, мухи и в его кабинете в департаменте дознания, станет совсем паршиво.

Фолк ненавидел жару. Впрочем, холод он ненавидел тоже.

Он перевел взгляд с воды, в которой плыла какая-то раскисшая бумажка на ближайший широкий трап, где у самого подъема толстый старший лейтенант Уол Шик, держа за воротник арестантской робы лысого и худого мужика, тряс его и надрывно, визгливым, высоким голосом орал тому в лицо:

— Где твои вещи, свинья? Всем было сказано — пожитки с собой! Где твой вещмешок?

Заключенный, выдернутый из общей массы, что-то глухо говорил в ответ.

— А ложка твоя где? — не успокаивался Уол Шик: — Жрать, чем будешь?

Ближайшие к ним собаки, совсем осатанели — рвались вперед, тянули за собой конвойных.

— Пшел, рожа!

На палубе баржи двое пулеметчиков, лежа на теплых подстилках возле пулеметов, со скукой на лицах, следили за происходящим.

Уол Шик втолкнул заключенного обратно в строй и с довольной миной на широком, гладком лице, ходил из стороны в сторону, выбирая очередную жертву.

Заключенные быстрым шагом, сохраняя между собой дистанцию в три метра, сходили с трапа, пересекали палубу под бдительным взором охраны и, сгорбившись, ныряли в низкий люк надстройки, ведущий в коридор.

Камеры-клетки шли в три яруса внутри баржи, и вооруженные офицеры распределяли людей, по мере наполнения камер.

Перед погрузкой Фолк спускался во внутренние помещения баржи, осматривал, проверял, остался вполне довольным. Были открыты все забранные решетками световые окна, торчали вверх открытые духовые заглушки.

По расчетам в каждой такой барже должны были уместиться три тысячи человек.

— У кого будут найдены вши, в бараки не пойдут. — выкрикивал Уол: — В палатках жить будете, в каменоломне.

«— Разошелся,» — подумал Фолк, глядя на его низкую, полную фигуру, на изгибающиеся при ходьбе толстые ноги: «— Будешь ты майором, жирная жопа.»

У Уола не было никаких особых заслуг, он никогда не был на фронте, как, например, Фолк, не отличался успешными расследованиями в своем отделе, но уже ходил в старших лейтенантах — с младшими по званию зол и груб, со старшими, услужлив и подчеркнуто вежлив.

До омерзения.

Фолк сплюнул на палубу, раздавил окурок о ржавый поручень и решил:

«— Нет. До полковника дойдет. Дойдет.»

Его клонило в сон. Фолк с силой растер лицо ладонями.

Еще несколько часов и все, спать, спать…

Разгружался эшелон. Из открытого люка в машинное отделение доносились мат и ругань матросов и механиков.

Фолк оторвался от поручня, спустился по офицерскому трапу, предусмотрительно, не касаясь свежевыкрашенных перил и неторопливо зашагал по рыхлому песку, вдоль проволочного ограждения, мимо офицеров оцепления, дальше к хвосту состава.

Терпко воняло углем, удушливым дымом коптили небо трубы буксиров, стоявших «под парами».

Фолк успел пройти треть пути к хвосту состава, когда к нему подбежал молодой врач — зеленый ворот оттопырен, правый рукав испачкан сажей. Высокий, в очках, он держал обеими руками бумажную красную папку с белой надписью «состав номер два».

— Господин капитан! — крикнул врач. Фолк остановился.

— Что у вас?

Безусое лицо врача выражало крайнюю обеспокоенность.

— У нас ЧП, господин капитан.

— Какое у нас еще ЧП? — Фолк посмотрел куда бросить окурок, бросил себе под ноги.

— Во втором вагоне…

— Вы кто?

Врач сначала растерялся, но быстро сообразил, ответил:

— Прошу прощения. Старший лейтенант медицинской службы — Хлим Гун.

— Угу. — Фолк поежился.

— Господин капитан, во втором вагоне второго состава замечены больные. Предположительно… Я не уверен, но возможен тиф. Повторяю — не уверен. Я должен остановить погрузку. Доложил старшему лейтенанту Уол Шику…

— Что сказал вам, наш доблестный Шик?

— Отправил к вам.

Фолк без выражения, смотрел в очки врача.

— Надо остановить погрузку, господин капитан. — в голосе врача прозвучала неуверенность: — Они всех перезаражают, будет эпидемия. А на мне ответственность, и я вынужден…

— Вот что, старший лейтенант, грузите их всех вместе — там разберутся, — ответил Фолк и уже собирался было отвернуться от врача, как тот вновь заговорил:

— Как же так? Мы обязаны доставить заключенных, сохранив их здоровье. Это их законное право и обязательство Белой Касты о гарантии жизни любому…

— Погрузку не отменяю. Все.

— Я буду…

— Жаловаться, — закончил за него Фолк: — Вот что. Мой вам добрый совет старлей, никуда не жалуйтесь, и вообще забудьте, что были здесь. Было бы славно, если бы вы не беспокоили меня больше по пустякам.

Врач негодующе приосанился, козырнул и, увязая ботинками в песке, ушел в сторону барж.

От косых лучей солнечного света, у Фолка слезились глаза.

У последнего вагона его чуть не укусила сторожевая собака — лейтенант, отдавая Фолку честь, зазевался.

— Держите свою псину, лейтенант.

— Прошу прощения, господин капитан!

Фолк обошел состав, направился к офицерскому буфету, устроенному в старом здании склада, он рассчитывал найти там капитана Коса Мула и, учитывая состояние его похмелья, тот должен был сейчас находиться именно там.

В оцеплении за составом, стояли офицеры охранения, по трое напротив каждого вагона. Вдоль состава, на песке, расположились пулеметные расчеты.

Фолк вышел ко второму свободному пути, широко переставляя ноги, зашагал по шпалам.

Солнце медленно ползло вверх, обещая к обеду летнее тепло. За исключением причала с его шумом, криком и лаем собак, вся остальная территория порта была безлюдна и тиха. Операция, начальником которой был назначен Фолк, должна продлиться ровно неделю. Всех рабочих порта отправили во внеочередной отпуск, а матросов с броненосца, пришвартованного у дальней причальной стены, оставили где-то за городом — в казармах.

Он ничего не ел со вчерашнего вечера, а желудок настоятельно требовал зайти в буфет и подкрепиться.

— Ваше превосходительство!

Фолк резко остановился, и едва не споткнулся о шпалу.

Превосходительство? Здесь? Откуда?

Он оглянулся на окрик.

К нему поспешал дородный, среднего роста дядька, в светло-коричневом мундирчике, с тремя зелеными нашивками на рукавах. В правой руке у него была зажата белая, мятая фуражка — доноситель.

Фолк терпеливо ждал.

Приблизившись, доноситель остановился в шаге от Фолка, потом демонстративно посмотрел на погоны офицера и его бледное, стареющее лицо расплылось в виновато-извиняющейся улыбке.

Поганому дню, решил Фолк, нужен и этот эпизод.

— Чего хотел? — спросил Фолк, не стараясь скрывать брезгливость.

— Прошу прощения, господин капитан, я принял вас…

— За полковника. Дальше.

Тот робко сделал пол-шага вперед — доверительная, слащавая улыбка не исчезала, и тихо заговорил:

— Если позволите, ваше благородие, я служащий порта — доноситель третьего разряда, Точ Ких, меня зовут.

— И?

— Имею сведения крайней важности, я бы сказал — государственной важности. — При этом он весь подался вперед.

— Вот что, любезный, — Фолк собрался уйти: — Ступай в полицию. Порядок знаешь.

— Нет, нет, господин капитан, это не по их части. Сведения настолько важны, что я даже по почте не решился доложить, собирался сам ехать в столицу, в департамент дознания.

— О чем речь? — резко спросил Фолк, чтобы сократить «изливания» доносителя.

— Речь собственно, о… Господин капитан, я разоблачил… пришельца.

Фолк внутренне напрягся.

— Кого-кого, ты разоблачил?

— Пришелец, господин капитан, абсолютно точно. Я лично…

И доноситель третьего разряда Точ Ких четко, пониженным голосом, рассказал Фолку следующее.

На днях, а именно, десять дней назад, он в конце дня обходил территорию порта, ну смотрел все ли в порядке, как обычно — значит, и в ремонтном цехе нашел пьяного клепальщика. Прямо у раздевалок валялся — пьяный в хлам. Никого уже не было, смена закончилась, а этот горячительного перебрал, ну и не смог уйти. У них — у рабочих-то, случается — отоспятся немного и к ночи, тащатся до проходной. Домой, значит.

Фолк слушал молча, решив, что в том случае, если доноситель ничего толкового не расскажет, а лишь нагонит тумана, то просто так разговор этот не пройдет — Фолк разобьет ему всю его харю, и потом… Нет, просто разобьет и все.

Точ Ких продолжал говорить:

— Я попытался разбудить его, но он начал ругаться, и ругаться не по-нашему. Много лет назад я служил в лагере для военнопленных, еще в молодости, тогда давали повышение для выходцев из черных каст, и я…

— Дальше.

— Я знаком по службе с разными языками, многих слышал, но не такого. Пьянчужка даже всплакнул, представляете?

— Представляю.

— Ну, а потом сказал, ясно так сказал…

— Что?

— Он сказал так: — «ваш мир — такое дерьмо.» И все. Конечно-же сама эта фраза может означать что угодно, но если сопоставить с той его, непонятной, чужой речью… Язык совсем незнакомый, нет такого на Тверди, да и еще зовут его Роук Вак, устроился в порт семь лет назад. Я поднял архив и выяснил, что о нем много хлопотала его… э-э, тетя — Тосия Вак. Работает она врачом в местной больнице, сама из разжалованных в черную касту, из бывших распорядителей она. Муж умер после ареста, сын тоже осужден. За что — не знаю. У них там целое гнездо, полагаю. Роук живет в одном доме с Тосией Вак, дом номер пять, улица Вторая, первый подъезд, второй этаж, комната номер пять. Работает в порту, как я уже доложил вам, семь лет. Пьет. Правда, что странно, но последнюю неделю ходит трезвым, заболел — я думаю.

Целую минуту, пораженный услышанным, Фолк молчал. Он обдумывал сказанное доносителем, потом тихо произнес:

— Кто еще в курсе дела?

— Не-не, никто, только я. — Доноситель энергично, затряс головой: — Разве можно? Что-же, я первый год служу? Все понимаю…

— Женат? Жене может брякнул? Детям? Ногти вырвем, для начала…

— Никому. Мы — бездетны… Только вам одному, рассказал.

— Господин капитан.

— Господин капитан! Прошу прощения…

— А чего это ты так сразу, о пришельцах-то? — Фолк решил, припугнуть доносителя: — Или не знаешь официального доклада на сей счет? Пресекать вздорные разговоры о якобы имевших место быть, пришельцах, и сообщать о разносчиках подобных слухов?

— Как-же, знаю, знаю. — Точ Ких понимающе закивал головой: — Но мы-то с вами знаем, что это все для черных каст, а нам надо смотреть «в оба».

«Но мы-то, с вами…»

Фолку захотелось разбить его рожу.

— Та-ак! — на лице Фолка было выражение глубокого раздумья, но он уже все решил: — Если все подтвердится, то… ты точно никому не растрепал? Смотри — проверим!

— Нет, господин капитан.

Дальнейшие действия, Фолк мысленно выстраивал четким, взвешенным порядком. Он достал свой портсигар, и неторопливо закурил.

— Если подтвердится, то награда тебя ждет щедрая. — сказал Фолк: — Чего хочешь?

— Так я… Ну… Мне, вообще, до чина под-офицера не хватает пол сотни раскрытых дел, а в полиции не принимают, говорят, что я им всякую дрянь несу, совсем с этим плохо стало… А мне до пенсии немного-то и осталось. Может это дело…

— Может. — произнес утвердительно Фолк.

— …Подвинет мое повышение….

— Подвинет.

— И хоть на старости лет успокоюсь. Домик бы у моря прикупить — маленький совсем домик. С моей-то зарплатой, разве я смогу?… А ведь у меня больше трех сот раскрытых дел и шестьдесят из них, по подрывным разговорам и саботажу. Выявил даже одного инженера! Представляете, господин капитан, он оказался моралистом. Всю их поганую семейку отправил я в… Всю жизнь верой и правдой служил. Выявлял и сообщал. Рисковал, так сказать.

Фолк задумчиво спросил:

— Значит так и сказал? Ваш мир — такое дерьмо.

Лицо Точ Киха просияло:

— Да, да — дерьмо. Так и сказал. Дерьмо, говорит. Ну относительно…

— Я понял.

Он посмотрел на стоявшего в покорном ожидании Точ Киха — лицо побелело, правая щека, чуть подрагивает от нервного тика.

Чуть.

— Значит так, любезный, дело наивысшей секретности, кому сболтнешь, лично кишки выпущу.

— Да-да, конечно, разве я…

— Заткнись. Сейчас дам телеграмму в департамент, лично генералу. Лично! Генерал не любит когда его водят за нос, если что сорвется — и ты, и жена твоя пожалеете о том, что родились. Так. Ответ придет из столицы быстро. Наверняка генерал вышлет за тобой машину — дело серьезное. С местными мы связываться не будем. Вывезем тебя тайно. Еще, домой за тобой заезжать не станем, городок у вас небольшой, если слухи о твоем отъезде дойдут до пришельца…Поэтому договоримся о встрече заранее. Адрес у тебя какой?

— Вторая улица, дом двадцать…

— На одной с ним улице, значит живешь.

— Так точно!

— Есть ли по близости с твоим домом тихое, темное место, что-бы никто не видел машину?

— О, конечно-же. С освещением у нас просто беда, ваше благородие.

— Адрес я найду.

Доноситель долго не думал, сказал:

— Площадь Согласия, между мостом, через канал и парком Чести. Это в конце Десятой улицы. Там на площади еще памятник основателю города стоит. Господину Иину, господин капитан.

Фолк произнес прямо глядя в глаза Точ Киха:

— В полночь жди меня там, вещей никаких с собой не бери. Я приду в плаще, не офицерском, в черном. Машину оставлю в соседнем квартале — дойдем. Потом, заедем в ваш Белый Город, в следственный отдел, напишешь докладную, таков порядок. Наверняка поедем с сопровождением. Повезем как министра!

Лицо Точ Киха засияло, излучая собачью преданность.

— Господин капитан, ваше благородие, я заслужу, я…

— Заткнись и слушай — в столице я преподнесу его высокопревосходительству, твой рассказ в лучшем виде, распишу тебя как верного служаку, которого незаслуженно притесняют. Ну а ты, в свою очередь не забудь отметить мою оперативность. Ну об этом потом. Смотри, если перед господином генералом забудешь обо мне, то я твой домик по кирпичику, знаешь куда тебе затолкаю?

— Как-же можно, господин капитан — не забуду! Благодетель мой…

— И много перед его высокопревосходительством не болтай, он не любит болтунов. Будет тебе маленький домик. А теперь иди.

Доноситель начал переминаться с ноги на ногу, заговорил:

— Ваше благородие, извините что я опять…

— Ну?

— А может его сразу арестовать?

— Дурак! А если он не один? Его возьмем, а другие уйдут. Не твоего ума дело. Меньше думай, а то — смотри… у нас в допросных комнатах частенько пахнет жаренным мясом!

На том они и расстались.

* * *

Майор Шлом Соф — высокий, крепкого телосложения, кареглазый брюнет, коротко стриженный и чисто выбритый, стоял на палубе баржи поставив ногу на кнехт и глядел на высокий весенний горизонт. Погрузка барж подходила к концу, офицеры охранения раздраженно поглядывали на проходящих по широкому, огражденному колючей проволокой, трапу людей, ждали когда все будет законченно и станет возможным покинуть солнцепек.

День перевалился на вторую свою половину, стоявшее высоко в небе солнце разогрело все вокруг и только слабый ветер, что гнал с моря прохладу, приносил слабое облегчение от жары.

Взмокший от пота под своим мундиром, Фолк приблизился к майору, козырнул и доложил:

— Господин майор, капитан Сток по вашему приказанию прибыл.

Майор скучающе посмотрел на Фолка, вынул изо рта папиросу, хрипло сказал:

— Капитан, у нас ЧП. Капитан Цаун сломал ногу. Заменить его мне не кем, потому я прошу вас принять командование третьим буксиром и отправиться с нами на прогулку.

Фолк постарался не выдать своего раздражения, ответил спокойно, равнодушно:

— Рад вам помочь, господин майор, но у меня задание от его высокопревосходительства, собирать и грузить неприкасаемых. У вас, верно дальний рейс.

Майор смотрел на него из под припухших век, ответил:

— Рейс у нас будет не дальний, капитан. К полуночи вернетесь назад.

— Слушаюсь. — Фолк козырнул, но майор уже не смотрел на него.

* * *

Сумерки затухали над морем, как затухает свеча — темнота быстро приходила на смену свету.

Штиль, безветрие и только из-за быстрого движения буксира, рассекающего темные спокойные воды, набегал холодный ветер — сплошной упругой стеной пронизывал тело влагой, не оставляя возможности согреться.

Не переставал.

От дневного зноя не осталось и следа.

Караван судов двигался быстро — двенадцать узлов.

Фолк находился на втором буксире каравана, на палубе правого борта и видел опознавательные огни позади идущего корабля как красные, мутные, светящееся пятна света. Первый буксир с баржой вообще потонул в сгущающейся тьме, был неразличим и только его огни призрачно светились, подобно глазам ночного хищника, вышедшего на охоту.

Небо давно затянули тучи — будет дождь.

Фолк поежился, повыше натянул воротник мундира.

— Говорю вам — простынете, капитан, — сказал Уол Шик.

Он стоял рядом с Фолком, как прицепившаяся назойливая муха — не уходил.

Фолк высморкался за борт, ответил:

— Переживу.

Три года назад, когда Фолк еще сам ходил в старших лейтенантах, Уол Шик частенько называл его «дружище».

Теперь стал обращаться исключительно по званию Фолка.

Дружище.

— Мой двоюродный брат — Ки простыл как-то на реке…

Уол говорил, как вполне нормальный человек — рассудительно, даже поучал, исподволь.

Фолк терпел его присутствие, старался думать о своем.

— … С начала-то просто, ну кашель там, сопли…

Пришелец! Возможно ли? А если так, то все в этой жизни можно изменить, исправить.

— Врача вызвали, — доносился до Фолка голос Уола: — Ну тот осмотрел его и…

«— Предположим, что старый говнюк прав и это действительно пришелец. Один из непойманных. А я его нашел. Дальше, что?»

— …Помучился до утра и, привет — помер…

«— Сколько их там? Один, двое, или все трое? Нет, тут с наскока нельзя. Надо действовать наверняка…»

— Слышите, капитан? Помер, говорю!

— Слышу. Завтра оденусь теплее. Спешка проклятая.

— Завтра может и не быть.

«Жирная жопа, гнида вонючая, когда ты отвалишь?» — зло подумал, Фолк.

— Пойдемте в каюту, капитан. — Уол Шик мелко трясся: — Там, конечно-же воняет как на помойке, но зато, тепло.

— Нет. Тут, побуду.

И Уол ушел.

Фолк, оставшись один, испытал настоящее облегчение, постарался вернуть мыслям прежний их ход.

«Пришельца надо брать — это понятно. В принципе особой роли в том нет — один он или не один. Время работает против меня. Если я на него вышел, то и другие выйдут. Доноситель…»

Фолк только однажды видел пришельцев. Это было лет пять назад, когда генерал Еже Сум приказал Фолку провести очередную инспекцию на базе содержания, так как майор Рими был тогда болен. Фолк съездил туда.

Надо же, пришельцы оказались обычными людьми!

Пришелец прошел мимо него в двух шагах, в новом с «иголочки» синем мундире полковника от науки, и пораженный Фолк, козырнул тогда перед ним. Пришельца-полковника, сопровождали четверо капитанов и две девушки-лейтенанты от департамента юстиции.

Фолк замерз, дрожал.

Мелкий, моросящий, холодный дождь начал свой унылый выход на уже ночную сцену.

Шумно работали машины, чадящего черным дымом, буксира.

Надо все провернуть сегодня. Пришелец — это надежда, пришелец — это ключ от двери в жизни Фолка, на которой написано «аварийный выход». Как в вагоне высшего класса. Высший класс — это то к чему Фолк стремился многие годы и вот, когда он его достиг — блеск и вершина карьеры, оказалось, что вершина-то эта и не нужна совсем. Совсем. Погоны майора, что скоро упадут ему на плечи, уже не казались вожделенными, как когда-то.

А ведь еще в офицерской академии он буквально бредил погонами капитана, а много позже — майора. Оказалось, желал пустоты. Верил в пустоту.

Рядом встал лейтенант Вилт Ткай — низкорослый, худощавый, над верхней, узкой губой чернела полоска усов.

Вилт.

Фолк учился с ним в академии и с тех пор его не встречал. Они не были друзьями, но Фолк на его «господин капитан» бросил:

— Вилт, когда мы вдвоем — к собакам звания. Как меня зовут помнишь, надеюсь?

Он сказал это Вилту на этой самой палубе сегодня утром и тот, секунду помедлив, вдруг рассмеялся — легко и свободно, как смеялся когда-то в академии.

Вилт Ткай облокотился о перила, посмотрел на Фолка и сказал:

— Заболеешь.

— Мне уже сказали.

— Подчиненные заботятся о своем капитане?

Фолк хмыкнул в ответ, поежился от пронзительного ветра.

— Этот толстяк-старлей из твоей конторы? — спросил Вилт, и Фолк не сразу понял, о ком он говорит.

— А, этот… Из моей.

— Подсидит он тебя, парень. — Вилт усмехнулся и в полутьме мутно светящего фонаря, его лицо казалось, сморщилось.

— Вряд ли.

Ветер шумел в ушах Фолка и, говорившего тихим голосом Вилта, было едва слышно.

Вилт посмотрел в сторону черноты над морем, помедлил с минуту и произнес:

— Что-то не видно, встречающий транспорт.

— Да, пора ему появиться — ночь уже. Вторую ночь не сплю. Сдадим баржи и домой.

— А какого, тебя, отправили в рейс?

— Ваш капитан ногу сломал, — ответил ему Фолк.

— Это Цаун-то? А когда успел?

— А пес его знает, когда. Днем еще.

— Хм, странное дело. — Вилт посмотрел на Фолка: — Я видел, как он садился в машину и был жив-здоров. Это как раз, когда ты с майором говорил.

Фолк молча обдумывал услышанное.

— Ладно, парень. — Вилт хлопнул Фолка по плечу, оторвался от перил и добавил: — Мне мое здоровье дорого — пойду в тепло.

Ушел.

Слова Вилта о майоре пробудили в нем неприятное чувство обманутого, которого кто-то решил разыграть или выставить на посмешище.

Был жив-здоров.

Зачем-то майору понадобилось менять капитанов. В этом Фолк не видел никакого смысла.

Фолка знобило.

К нему из темноты приблизился помощник капитана судна — высокий, с рябым лицом, в свете весящего сигнального фонаря, казавшегося нездорово красным, сказал громко:

— Ваше благородие, с головного судна дали сигнал «стопори машину».

— Значит — стопори машину, — ответил ему Фолк.

Тот тут-же исчез в темноте.

Фолк посмотрел вперед в кромешную тьму, туда, где желтый огонек указывал на нос баржи. Где-то на барже находились четверо офицеров охраны, еще четверо с пулеметами на второй палубе буксира, двое на корме.

В ночи уныло пропели три протяжных гудка, в машинном отделении что-то надрывно зашумело, усилились звуки работающих машин.

Буксир начал замедлять ход и вот, спустя некоторое время, остановился со своим грузом, совсем.

Если караван встал, значит скоро подойдет встречный транспорт.

Фолк всматривался в темноту ночи и ничего в ней, кроме огней буксиров, не видел. Никаких посторонних огней не было. Похоже, что им придется долго здесь куковать.

Рядом с ним опять объявился помощник капитана буксира, сказал взволнованно:

— Ваше благородие! С головного прислали сигнал — «груз отцепить, груз затопить.»

— Значит… — тут до него дошел смысл услышанного. Фолк осекся, посмотрел в обветренное лицо помощника капитана, на которое падал свет желтого фонаря: — Ты чего мелешь, дурак! — зубы Фолка выбивали барабанную дробь: — Какой ты собрался груз топить?

— Сигнальщик прочел сигнал с головного…

— Он пьян у тебя, морду разобью мерзавцу! Дай запрос о повторе сигнала и лично проконтролируй!

— Слушаюсь, господин капитан.

Фолк не надолго остался один, закурил папиросу, всматривался в мигающий прожектор головного буксира, который отправлял, новое сообщение судам.

Помощник капитана вернулся скоро, стоял перед Фолком — прямой как струна.

— Ну?

— Топить велено, ваше благородие. Лично смотрел. Груз отцепить, груз затопить.

Фолк молчал, тот ждал, стоя рядом.

Ветер усиливался, скоро придет шторм. За короткий воротник кителя откуда-то с верхней палубы капали холодные капли воды.

«И ты станешь одним из нас, сынок», — вспомнил Фолк слова генерала Еже Сума.

Сынок.

Он произнес слова, стараясь не выдать своей растерянности и даже страха, словно слушал кого-то постороннего, говорящего рядом:

— Отцепить баржу. Произвести затопление… груза.

— Слушаюсь, ваше благородие!

И капитан быстро ушел по крутой лестнице вверх.

* * *

— Командуй, — сухо произнес Уолу Фолк.

Уол развернулся, поднял к верху полное лицо и визгливо заорал:

— Приступаем, господа матросня.

Послышался шум голосов и бегущих по металлу ног. Помощник капитана буксира уже был внизу, отдавая приказы матросам:

— Отдать швартовы, разомкнуть сцепку, открыть на барже кингстоны! Живее, ребята.

Машины почти смолкли, лишь доносился из машинного отделения приглушенный шум и стук, пахло угольным дымом.

Толстый Уол спрыгнул с палубы буксира на баржу, мелькал там в свете фонарей. Вот он нагнулся над зарешетченным световым окном, открыл его рывком и, встав на четвереньки, крикнул вниз:

— Эй, подонки! Приехали. Сейчас рыбу будем кормить.

И он радостно взахлеб заржал, будто услыхав уморительную шутку.

Хлопали с противным лязгом ржавые люки, матросы в черных промасленных бушлатах появлялись и исчезали на барже. Из глубины железного чрева баржи вдруг возник, нарастая, гул и тысячеголосый гомон вырывался из слуховых и световых окон, потек над темными водами взбаламученного моря.

Уол сплюнул вниз, встал на ноги и отряхивая колени направился обратно на буксир.

Офицеры охраны, что прятались от холода в кубриках буксира — десять человек, вышли на воздух, столпились на первой палубе на носу буксира там, где возвышались мощные стальные упоры. Фолк встал рядом с ними, прислонился к поручням идущего на верх траппа, смотрел на приближение Уола.

Тот кряхтя влез с баржи на буксир, приблизился к молчавшим офицерам.

— Здорово! — Уол трясся не то от холода, не то от возбуждения: — Сейчас мы их… Сейчас.

Отдали швартовы, матросы наматывали толстые канаты на кнехты — железные тумбы, зашумели машины буксира и гул из баржи резко перерос в приглушенный рев. Словно гигантский пчелиный рой заперли в большей железный ящик. Буксир затарахтел, отплыл от баржи метров на сто и остановился.

Недалеко возились в темноте другие два буксира, ворчали, раздавались редкие гудки, метался из стороны в сторону свет их далеких прожекторов.

Фолк молча смотрел на темный силуэт баржи.

— И долго она будет тонуть? — неизвестно у кого спросил Уол.

Один из офицеров, стоявший рядом с Фолком, ответил:

— Долго.

Уол приблизился к Фолку — энергичный, воодушевленный.

— Господин капитан! — сказал Уол: — Позвольте помогу людишкам?!

— В смысле? — не понял Фолк.

— Ну, из пулеметика пошалю.

Фолк постарался не выказать своего отвращения, сказал:

— Ни к чему нам тут шуметь. Сама потонет.

— Да нет здесь никого кроме нас, господин капитан! А? Им то уже все равно. А какой резон нам здесь маячить?

Фолк промолчал, и принявший его молчание по-своему, Уол побежал по стальному траппу вверх на вторую палубу и уже слышался оттуда его визгливый голос:

— Как тут у вас? А это? А затвор как? Организуйте. Ага…

Нечеловеческий крик Уола — визгливый, пронзительный, смешался с оглушительной, захлебывающейся грохотом, пулеметной очередью.

— Скотина, — произнес стоявший в двух шагах от Фолка, низкорослый, крепкого телосложения, лейтенант: — Сука.

Фолк сделал вид, что ничего не услышал.

* * *

Полночь прошла, а он все еще не явился на условленное место.

Два часа назад катер, дымя угольным дымом, причалил к нарядной, усеянной огнями набережной Белого города Ясной Гавани, и за это время Фолк успел многое — взял свою машину, оставленную на стоянке возле морского вокзала, отметился в комендатуре, где по-приятельски болтая со старым и лысеющим майором, хорошенько рассмотрел карту Черного города Ясной Гавани, висевшую на длинной стене без окон, нашел нужные адреса и расположение площади Согласия. Гнилые кварталы, населенные неприкасаемыми, на карту нанесены не были, впрочем Фолка они не интересовали.

После комендатуры он съездил домой в двухэтажный особняк из красного кирпича, любезно предоставленный ему на время проведения мероприятий в порту администрацией Ясной Гавани, переоделся во все черное и сев в свою черную легковую «Молнию-101», быстро добрался до объездной дороги и помчался к Черному городу. Глядя на дрожащий свет фар, он думал о том, что произошло в море. Осознание страшного и непоправимого, в чем он был главным участником, наполняло его злобой. Он это сделал. Он там был. Это тебе не на фронте, это не в допросной комнате лупить по роже какого-то мерзавца.

«Будешь таким как мы.»

Он гнал машину по ухабистой дороге, слушая протестующий скрип рессор.

Он там был.

К площади Согласия он выбрал подъезд со стороны канала. Остановившись метров за триста от моста, Фолк выключил двигатель и машина тихо уснула, погасив свет фар.

Шел третий час ночи.

Доноситель должен был его дождаться.

Сунув в боковой правый карман плаща, коротко-ствольный «ринс», Фолк сложил и убрал во внутренний карман нож и вышел в тихую ночь.

Мощенная кое-как дорога утопала в грязи и глубоких лужах. В темноте, не разбирая дороги, Фолк быстро дошел до моста — горбатого, старого, перекинутого через не широкий канал, по которому текла тихая речушка, прошел мост и оказался в черных кварталах. За рекой спали бараки, затихшие, темные улицы, изредка освещаемые тусклыми фонарями, терялись среди черных, высоких тополей. Пока шел к мосту, он промочил ноги — противно чавкало в ботинках.

Пахло весной. Тихо и спокойно вокруг.

Не встретив никого, Фолк прошел по пустынному тротуару вдоль мрачного сквера, свернул прочь от площади, на которой его дожидался Точ Ких и оказался на седьмой улице, состоящей из деревянных, двухэтажных бараков, утонувших в темноте деревьев. Редкие фонари светили с деревянных столбов, мутно и призрачно. Метров через триста, добравшись до слабо-освещенного перекрестка, держась в тени деревьев, он свернул направо двигаясь по Десятой улице, опять свернул направо, у какого-то магазинчика с темными, грязными витринами, и вышел к площади с противоположной от моста, стороны.

Фолк оказался на условленном с доносителем месте, река и мост были перед ним. Он сразу увидел одинокую фигуру, торчащую на углу барака. Со второго этажа барака, через открытое настежь окно, доносились пьяные голоса, лился мутный электрический свет, и фигура на углу была видна очень четко. Вдоль узкого тротуара, почти у самой дороги, росли высокие раскидистые тополя.

Фолк зашагал вперед.

При его приближении, фигура на углу барака отклеилась от ствола дерева и направилась к нему.

Быстро направилась.

— Ваше высоко…

— Тихо, дурак, — зашипел на доносителя Фолк: — Разорался.

Точ Ких заговорил задушенным голосом:

— Я уже думал, не случилось ли с вами чего?

— Что со мной может случиться? Долго ждал?

— Больше двух часов.

— Пошли, — сказал ему Фолк и они двинулись по тротуару, вверх по улице.

Шли молча.

Они дошли до перекрестка и Фолк свернул налево, там вообще не было освещения, даже окна бараков были темны. Доноситель заметно нервничал, то и дело оглядывался и уже начал отставать. Наверное, своим чувствительным нутром, почуял неладное.

Фолк заговорил ровным, тихим голосом:

— Пока ждал ответную телеграмму из столицы, думал рехнусь от вашего майора-тупицы, в комендатуре. Что за кретин. Надо о нем не забыть — доложить господину генералу.

Три, четыре секунды и Точ Ких уже шел рядом.

— Его высокопревосходительство очень доволен, — продолжал говорить Фолк: — В телеграмме сказано — «доносителю сего дела, просить всего». Понял? Всего! Про меня, смотри не забудь у генерала. Вожусь тут с тобой.

— Эхе-е, — выдохнул Точ Ких.

— Это значит, что домик у тебя будет, скорее всего не маленький. Но господин генерал ясно дал понять — «пожизненный присмотр».

— А это как, ваше высокоблагородие?

— С охраной, дурак будешь.

Из легких доносителя вместе с воздухом, вышел тихий стон.

Он млел.

— Это значит охранять будут меня. Как персону…

И в этот момент Фолк нанес ему удар ножом в сердце, подхватил падающее тело Точ Киха и еще дважды взмахнул ножом — в грудь, в живот.

Для убедительности.

Доноситель умер тихо и сразу — короткие судороги и все.

Фолк отволок тело Точ Киха в самую гущу кустов возле забора полисадника, где торчали прошлогодние высохшие сорняки, проверил карманы доносителя. Какие-то бумажки, горсть монет и бумажник. Фолк намеренно оставил карманы вывернутыми, взял бумажник, сунул в карман своего плаща и распрямившись, быстро пошел прочь, вдоль темной улицы.

Через несколько минут он уже находился на Второй улице во дворе дома номер пять.

Он стоял у густого кустарника, от которого исходил запах молодой распускающейся листвы, напротив темного подъезда, где высокий старый тополь касался своими ветками покосившегося без фонарного столба.

Фолка била противная внутренняя дрожь.

За те несколько проведенных в море часов, он буквально продрог от холода и все никак не мог согреться.

Перед подъездом на скамейке без спинки, сидел крупный в светлой рубахе и темных брюках мужчина. В опущенной вниз руке он держал зажженную папиросу.

Мужчина икал.

Все окна, выходящие во двор, были темны, за исключением одного на первом этаже крайнего окна, из открытой форточки которого доносился сиплый звук патефона.

Сидевший на лавке был пьян и напавшая на него икота, никак не давала ему затянуться папиросой.

Зная номер комнаты, Фолк без труда определил окна Роука Вак и его мнимой тетушки. Окно Роука находилось на втором этаже барака третье от угла, окно Тосии Вак было так-же третьим от угла, на первом этаже.

— Ик, твою…

Проникнуть без шума в окно на второй этаж он не мог, а в окно на первом мешал, сидевший на скамейке, мужик. Время шло — мужик курил и временами икал, а Фолк стоял в десяти метрах от него, выжидая, когда тот наконец, уйдет.

Из подъезда вышла женщина — темный, в светлых пятнах сарафан, маленькая и худая, волосы собраны в короткий хвостик на макушке. Она остановилась рядом с мужчиной и тихо (Фолк едва расслышал ее слова), сказала просительно:

— Марун, пойдем, поздно уже.

Ее тонкий силуэт темным призраком отчетливо выделялся на фоне световой полосы, горящего за бараком, фонаря.

Марун затянулся папиросой, не ответил.

— Марун, пошли, завтра на работу…

И тут произошло неожиданное. Марун переложил папиросу из правой руки в левую и резко, с силой, ударил женщину в живот.

Сложившись пополам, она тихо села рядом с ним на колени и начала отодвигаться к подъезду.

Уголек папиросы ярко вспыхнул — Марун снова курил.

Фолк тихо стоял на месте.

Он решил отложить свой визит к пришельцу на потом и уже собирался уходить, как из подъезда выбежал мальчишка. На вид лет восьми, девяти, в бесформенных трико и светлой майке. Оказавшись рядом с женщиной, мальчишка взял ее под руку, силился приподнять, заговорил:

— Ма, вставай, ма. Пойдем домой, ну, пожалуйста, ма…

— Поди сюда, сопляк. — беззлобно и не громко сказал Марун.

Мальчишка не шел.

— Иди, когда отец зовет.

Оставив мать на земле, мальчишка подошел к Маруну и тот сразу-же схватил его одной рукой за локоть и выронив окурок, другой рукой взял его за горло. Полным, клокотавшей злобы, голосом, Марун прошипел:

— Не смей встревать, гаденыш — соплей перешибу. Такой-же, как твоя паскуда мать! Брысь отсюда, ублюдок.

Мальчишка отлетел к матери, упал рядом с ней.

Фолк стоял как каменный даже, казалось, перестал дышать.

Картина из его детства вдруг явственно вспыхнула в памяти — слова, звуки, даже запах крепкого отцовского табака. Словно он оказался далеко в прошлом, в прихожей их роскошной шестикомнатной квартиры, а отец, собравшийся утром на службу, спокойно и поучительно говорит ему:

— Фолк, сынок, присмотри за мамой, — от него сильно несет перегаром и табаком: — Будь мужчиной, сынок — бабы они и есть бабы…

Потом все утро Фолк тряпкой отмывал в прихожей кровь матери, слушая ее сдавленный плач в комнате:

— Не сердись на папу, сынок…

Сынок.

И потом, когда он держал перед ней тарелку с супом и смотрел на любимое лицо, теперь изуродованное побоями, она говорила ему:

— Я сама виновата, не надо было выходить из комнаты…

Выходить из комнаты…

Женщина с сыном уже ушли.

Марун закурил очередную папиросу, выпустил облако дыма и неожиданно обнаружил перед собой темную фигуру в плаще.

«— Не убивать,» — подумал Фолк, глядя на Маруна и, сдерживая клокотавшую в груди злость сегодняшней ночи, рвущейся наружу: — «Только не убивать.»

Кровь билась в его висках и казалось из горла поднимается удушливый жар.

Марун поднял свое лицо и спросил:

— А тебе чего надо?

И Марун надрывно икнул…

Глава шестая

Трое суток, спустя схода «Странника» с орбиты Ледовой

Протяжный вой застрял, где-то высоко на одной раздражающей унылой ноте, вклинился в сознание спящего Сергея — нечто не уместное, лишнее, мешающее его спутанному, эпизодическому сновидению.

И он проснулся.

Сергей сразу вспомнил все. И то, что дяди Васи больше нет и горе Галины Сергеевны Вяземской, его — «тети Гали», и его снова, захлестнуло чувство стыда, словно в его смерти был виноват именно он — Сергей. Секунду, другую Сенчин слушал однообразный звук сирены, потом вскочил с постели и начал быстро одеваться.

— Всему экипажу срочно собраться в кают-компании, — говорил голос Стрижова в звуковой пластине, под белым потолком каюты: — Повторяю…

Сергей уже застегивал «молнию» комбинезона — белого, мятого, брошенного им еще вчера на стул у письменного стола, лихорадочно подумал:

«— Тревога!»

Обувшись, он выбежал в коридор, побежал к лифтовым шахтам, расположенным в самом конце коридора на широкой, ярко освещенной площадке. Его отражение в глянцевых стенах — искривленное, размытое, бежало рядом с ним.

На площадке стояли Светка Ланина и Фаина Алиева.

— Привет. — Сергей остановился рядом с ними: — Что случилось?

Застегнутый до груди комбинезон Сенчина демонстрировал мятую майку.

— Не знаем. — Светка застегнула «молнию» его комбинезона до воротника.

Фаина — высокая, стройная, с прямыми черными бровями, произнесла:

— Сейчас узнаем.

Пришел лифт, вошли в его просторную матово-розовую кабину, поехали.

На седьмом ярусе вышли и, добежав по коридору до широкой открытой двери, влетели в кают-компанию. Бежевые, мягко светящиеся стены освещали все помещение кают-компании, посреди которой стоял длинный стол, за ним в мягких, салатового цвета креслах, уже сидели все члены экипажа.

Сигнал тревоги смолк. Было тихо, за исключением звука голосов Стрижова и Тамоцу Аоки, сидевших рядом в дальнем конце стола.

Сенчин подошел к сидевшему рядом с врачом экипажа Бэй Цзо, Мишке Горину, упал рядом на свободное кресло и тихо спросил:

— Что стряслось?

— Без представления, — ответил Мишка.

Он отыскал глазами Вяземскую, сидевшую в мягком кожаном кресле, возле зеленеющего в белом горшке на полу, фикуса.

Капитан Стрижов оглядел собравшихся, провел рукой по полированной поверхности стола и сказал:

— Ну, теперь все в сборе. — Он помолчал, что-то решая, и заговорил: — У нас ЧП. Я дал сигнал тревоги, что-бы пришли те, кто отдыхал и не в курсе произошедшего. Необходимые мероприятия проведены так, что теперь нам надо обсудить сложившиеся обстоятельства и принять решение. — Он обратился к сидевшей в кресле у стены, инженеру корабля Дженнифер Роберсон: — Дженни, можно начинать.

Женщина поднялась, сложила руки на животе, подошла к столу и, встав за спинкой кресла, с сидевшим в нем Василием Германом, заговорила:

— Ситуация следующая. Сутки назад звездолет покинул пределы системы Спрятанной и встал на прежний курс. В два тридцать две гравитационно нейтринный комплекс дал отчет о слабом возмущении гравитации в трех сотнях тысяч километров от нас. Оптическая и радио обсерватории, ничего не заметили. Собственно показания ГН комплекса были ничтожны, на грани погрешности. Вообще, я считаю, что «Странник» прошел мимо неподвижного объекта, природа которого неизвестна, что это за материя или вид энергии — говорить об этом нет смысла. Для простоты, назовем его — Объект. Все бортовые приборы, никакого воздействия на корабль из вне не зафиксировали. Если опираться на показания приборов, то никакого объекта не было вовсе. Не считая показания ГН комплекса, конечно. Предварительный компьютерный анализ дал следующие. Слабое искривление гравитации объемом, скажем в тысячу кубических километров. Все. Мы прошли от этого объекта, в трехсот пятидесяти тысячах километров и почти сразу, в два тридцать две, система контроля дала тревогу. Вышли из строя все Ч-блоки. Точнее, те из них, которые находились под нагрузкой, работали. Те, что хранятся на складе, включая системы использующие Ч-связи, в порядке. Они исправны.

— Ч-блоки… Они, вроде как вечные и не уязвимые, — произнес Кот.

— За два года до старта «Странника» системы использующие Ч-связи были признанны практически неуязвимыми, по сравнению к кремневыми и даже оптическими. Ни высокая температура, ни запредельная радиация им не страшны. Так же Ч-системы нейтральны к любым воздействиям электромагнитных волн. По этой причине и были внесены некоторые изменения в проект «Странника». Сверх надежность. Теперь они мертвы.

— В чем основная проблема? — Алла Кофман смотрела на Роберсон, повернувшись к ней в пол оборота: — Дженни, не тяни.

— Проблема с заменой, — ответила та: — Ч-блоки расположенные в агрегатном отсеке, выполняли роль компенсаторов в гравитационной составляющей «Рубежа». Сейчас мы продолжаем идти в режиме «мерцания», звездолет совершает скачки в подпространстве, но из-за выхода из строя Ч-блоков, растет диссонанс гравитационных волн и компенсировать его не чем. Через семьдесят пять часов «Странник» превратится в маленькую сверхновую звезду.

— Ремонтная бригада роботов, — сказал Кот.

— Ремонтная бригада не в счет. Их процессоры были заменены на процессоры с Ч-связями. Теперь они — груда металлолома. Уровень радиации в агрегатном отсеке таков, что даже при работе в тяжелых скафандрах, никто из людей в живых не останется.

— Остановить реактор мы тоже не можем, так? — спросила ее Кофман.

— Без Ч-блоков нет. Как только прекратится энергообеспечение, «Рубеж» схлопнется, компенсировать гравитационную волну нечем — нас разнесет в пыль. Роботы-ремонтники находятся в агрегатном, самим их ремонтировать не вижу смысла — время потраченное на ремонт роботов, их наладка, будет не меньше времени, необходимого для смены самих Ч-блоков непосредственно… людьми. Я назвала семьдесят пять часов, но это максимально критично. Считаю, что заменить Ч-блоки следует не позднее, чем через шестьдесят часов. Такова ситуация.

Некоторое время все находившиеся в кают-компании, хранили тишину, молчали.

Роберсон вернулась на свое место.

Собравшиеся в кают-компании несколько минут хранили молчание.

Потом заговорил капитан:

— Осталось решить, кто пойдет. И еще. Сколько весят Ч-блоки?

— Сто девяносто пять килограмм, — ответила Роберсон: — И, кстати. Тяжелые скафандры высокой защиты, не подойдут — слишком громоздки, и не поворотливы для такой работы. Думаю, что оптимальными будут скафандры среднего класса, правда защита у них намного ниже.

— Необходимый состав ремонтной бригады решим сейчас. Второго шанса не будет. Два условия понятны — дублеры не идут и в бригаде, помимо остальных, должны быть один инженер и один ядерщик. Это обязательно.

Неожиданно поднялась из кресла Галина Сергеевна Вяземская.

— Запишите меня, — сказала она спокойно: — Буду у себя.

И она вышла…

* * *

В агрегатный отсек ушли шестеро: Инженеры — Клиффорд и Дженнифер Роберсон, ядерщик Галина Вяземская, биолог Сарра Грассо и астрофизики — Виктор и Марина Петровы.

В десять часов утра за ремонтниками, облаченными в скафандры «Орион-5», закрылся переходной люк в агрегатный отсек.

В инженерный отсек, откуда велась связь с ремонтной бригадой, дублеров не допускали.

Спустя три часа они вернулись. Герман и Бэй Цзо, одетые в скафандры, встретили их у переходного люка.

Сенчин, упрямо напирая на Кота, пытаясь сдвинуть его с места, расхлюстанный, с покрасневшим лицом и шальными, влажными от слез глазами, озлобленно шипел сквозь зубы, державшему его за грудки, второму пилоту корабля:

— Пусти! Там тетя Галя… Про-о-очь!..

— Бодливый ты, дурак, — беззлобно отвечал Семен Кот, не сдвигаясь с места: — В руки себя, возьми. Слякоть… Ну?

А через двое суток, состоялись похороны — уложенные в белые контейнеры тела шестерых ремонтников через шлюзовую камеру, со второго участка технического уровня, отправили в бездну.

«Странник» продолжил свой путь дальше.

Глава седьмая

Твердь. В тот же день, когда заболел Фолк. Сенчин

Они всегда, когда на улице было тепло, собирались по выходным, здесь во дворе, за деревянным обшарпанным столом, часа за два до обеда, поиграть в шахматы или домино.

Еще тихий, утренний двор, хранил прохладу прошедшей ночи, но солнце, поднимаясь выше крыш, покосившихся сараев, согревало сидевших за столом, обещая к обеду славный теплый денек. Тишину утра нарушал лишь нарастающий шум скандала, доносившийся из открытой форточки окна на первом этаже соседнего, недавно выкрашенного в зеленое, двухэтажного барака. Мужской бас, женский голос, срывающийся до визга, и редкие, решительные звуки бьющейся посуды.

— У Тербея опять денек задался, — произнес Носатый Нод, задумчиво держа в руке черную ладью.

Настоящее же имя его было — Фис Нуум, и на прозвище свое он сильно обижался. Было ему за шестьдесят лет, жил Носатый Нод на втором этаже угловой квартиры и держал хомяка.

Большие очки в роговой оправе сильно увеличивали его глаза и, в добавок к этому, у него имелся крупный нос, что и послужило причиной для прозвища.

Из-за утренней прохлады Фис Нуум ежился, стараясь поглубже втянуть голую шею в воротник старого синего свитера.

Двое других, сидевших за столом рядом с Фисом и Сергеем, были Ямо Якаш — белобрысый, двадцатишестилетний парень с соседнего двора, с острым носом и смешливыми глазами, в темно-зеленой теплой рубахе и серых брюках, да Роко Си, наверное, ровесник Фису Нууму — крепкого телосложения, в желтой протертой на локтях до дыр, рубахе и старом черном трико — всегда держался бодро и казалось, никогда не мерз.

— Чего уснул-то? — Не довольно проворчал Роко Си, глядя на застывшего в раздумьях Фиса Нуума: — Чать, ты не один, играешь. Проигрывай скорее и освобождай плацкарту!

— Обождешь, — ответил Фис и опустил свою черную ладью на шахматную доску.

— Точно? — спросил его Сергей.

Фис нетерпеливо затряс ладонями.

— Точно, точно.

— Тогда мат тебе, Фис! — произнес Сергей, убрал с доски Фисового «офицера» и поставил вместо него своего ферзя: — Партия.

— Ну и лапоть. — Роко Си рассмеялся, толкнул Фиса локтем под бок: — Двигай отсюда. Старый мерен, все проспал.

Они поменялись местами. И теперь Сергей должен был сыграть партию с Роко Си. Пока они расставляли по местам фигуры, Фис Нуум, он же Носатый Нод, он же Лапоть, с кряхтением, откинулся на спинку скамейки — широкую, необработанную доску, затянул:

— Да-ась. Удивляюсь я тебе, Роук, молодой и выпить не дурак, а в шахматы играешь мастерски.

— Тоже проигрываю, — ответил ему Сергей: — Иногда. Когда ты не спишь.

Роко рассмеялся низким грудным смехом, обидно подмигнул Фису.

— Поехали, — и Сергей сделал первый ход пешкой.

— Вот вроде бы игра как игра — шахматы эти, — Фис со значением ткнул указательным пальцем в чистое утреннее небо, шевельнул мясистым носом: — А поди пойми всю их, э-э…глубину. Комбинаций-то масса!

— Видал умника? — Роко Си смотрел на доску, по его небритому лицу, покрытому седеющей щетиной, гуляла задумчивая улыбка, оголяя во рту пустое место, где когда-то был верхний, передний зуб: — Просрал ты, свою комбинацию, лапоть. Поздно умничать.

Фис замолчал и над столом ненадолго, нависла тишина.

В разгар партии Фис вдруг встрепенулся, подался вперед, глаза его сделались «на выкат» и он провозгласил:

— Не мог человек шахматы придумать!

Белобрысый Ямо, тоже оживился, сказал:

— Точно, Фис. Это какие мозги надо иметь, что-бы такое придумать.

— Ладно — мозги, — Роко ухмыльнулся: — Чать, не такие лапти, как вы их придумали. Умничают тут, сидят — один слесарь, другой дворник.

— Я, сторож. — поправил его Фис: — А в молодости работал на изготовлении станков, замечу, не каким-то там — портным.

Роко много лет, портняжил.

— Ну, да, конечно, — задумчиво проговорил Роко, убирая с доски, белую пешку: — Тебя ко станку-то, поди, на пушечный выстрел не допускали. Вокруг, наверное, с тряпочкой ходил.

— Ядовитый-же ты, мужик. Что не скажи, обязательно облаешь. Дураки, лапти…

— А кто? Инженер, что-ли? — Роко хохотнул: — Ты про мозги дома хомяку своему расскажешь. Он у тебя скоро голосом человеческим заговорит. И сразу про мозги!

Ямо Якаш поднялся из-за стола, сказал как-бы оправдываясь:

— Пойду, схожу до своих. Я скоро.

— Иди, иди, родной, тебя, поди потеряли уже. — Роко неотрывно смотрел на шахматную доску.

Тот ушел.

— Насчет шахмат, ты правильно говоришь, Фис. — заговорил Роко: — Вряд ли шахматы от людей.

Фис воскликнул:

— Ну, что за человек?! Только, что насмехался…

— Ты — лапоть. Заводишь речи не для посторонних ушей. — Роко прямо посмотрел на Фиса: — Вот этот ушел, теперь и поговорить можно.

— А чем тебе, Ямо не угодил?

— А тем. — Роко посмотрел в ту сторону, куда ушел Ямо Якаш: — Живет не в нашем дворе, а у нас трется. Чего ради? Или он нам, ровесник?

Фис почесал свой нос, сказал:

— Ну, так-то оно, так. Но вроде, свой…уже.

— Ага, свой. — Роко кивнул: — Кому, только — непонятно. Вон — Точ Ких тоже был свой, а потом стали вдруг соседей забирать, друзей посадили и стал наш Точ Ких доносителем. Я с ним в одной школе учился, так он постоянно среди нас крутился — паскуда.

— Роко, выбирай выражение. — Фис предостерегающе, поднял руку.

— А здесь, кроме нас троих — ни кого. Не доверял, молчал-бы.

— Да я не о том. Нельзя так о покойниках.

— А, что он тебя укусит, что ли? Нельзя… Туда ему и дорога. — Роко следил за доской: — Под окнами, наверное, подслушивал, подсматривал. Ему надо было скоро на пенсию выходить. Материальчик, видимо, собирал. Гад.

— Роко!

— Да, ладно. — Роко отмахнулся от Фиса: — Хотя, конечно, полиция с утра все дворы облазила, допрашивают, ищут. А толку-то? Ну зарезали, ну ограбили. Нечего, по ночам шляться. Всяким, там…

Роко раздраженно сплюнул в сторону.

— По мне, так не скажи, нам сегодня Маца об этом, так и вообще — плевать. — продолжил он: — А вот, что Маруну нашему ночью бока помяли — это да-а…

И Роко рассмеялся.

— Я с его женой разговаривал, — доверительно сообщил Фис, любовно потирая свой нос: — Сказала, что его во дворе, перед подъездом обработали, да так, что она из под него теперь горшки выносит. Крепко его. И без передних зубов оставили. Так-то.

— Он ее постоянно лупит, — заметил Сергей.

— Теперь любить будет, — рассмеялся Роко.

— Хорошо, что Маруна еще дураком не сделали, — сказал Фис.

— А чего ты его, жалеешь то? — спросил Роко: — Стоял-бы он у подъезда целыми днями, и папироски спрашивал. А то, налепил сыну синяк в пол лица, а сейчас — страдает. Страдалец!

— А может хахаль жены, постарался? — философски предположил Фис: — Мало ли?

— Вряд ли. — Сергей посмотрел на окна второго этажа своего барака: — Она женщина порядочная.

Фис резко сменил тему, сказав:

— Что-то я давненько твою сестру не видел, Роук. Поругались, что ли?

Роко хмыкнул.

— Сестру. У меня таких сестер — пол города, — сказал он.

— Говорю-же — сестра. — Сергей переставил на доске пешку, полез в карман поношенного коричневого пиджака за пачкой папирос: — Троюродная. Сейчас работу ищет.

— Ладно, это не наше, как говорится, собачье дело — сестра, не сестра. Вежливая, здоровается всегда. Кстати, это не она твоему соседу всю рожу расцарапала? Так, слышал, что-то.

— Она, — Сергей прикурил папиросу и скосив глаза на уголек, попыхивал, распространяя вокруг, сизый дым: — За руками своими пусть следит.

— Молодец. — прокомментировал Фис.

— Да-а…. — Роко мечтательно посмотрел на распускающиеся листья ближайшего тополя: — Ладная она, такая дамочка. Ты с ней поаккуратней, Роук, а то мало ли… Будем мы потом с Фисом из-под тебя горшки выносить.

— Там для этого тетя есть, — рассмеялся Фис, счастливо.

Эту партию Сергей проиграл — в чистую.

Сели играть, Фис и Роко.

Через некоторое время Роко спросил Фиса:

— Ну и кто по-твоему, шахматы придумал?

Солнце начало греть по-хорошему. Фис уже не ежился, довольный, двигал своим большим носом. Два воробья прилетели и уселись на ветку старого клена, с любопытством поглядывали на играющих, обмениваясь коротким чириканьем.

— Чего это ты, вдруг вспомнил?

— Не договорили. — Роко прищурился на Солнце: — Ну, и? Выкладывай свои соображения, кладезь мудрости.

Было видно, что Фис собирается с духом — брови нахмуренны, взгляд стал упрямым. Он даже огляделся по сторонам, прежде, чем «выложить».

— Пришельцы. Их игра, — сказал он.

Роко с ухмылкой снял с доски Фисовского «офицера», произнес:

— Ясно. Понос от грязных рук, дети от мужа, а шахматы от пришельцев. Но вот с чего это, тебя осенило-то? Да еще, на лад моралистов. Слыхал, что о пришельцах в газетах пишут? Разговоры о пришельцах — вредные и не поддерживающие устои каст, а посему, преследуются по закону. Понял? По закону — лапоть. Вот, упекут тебя, куда подальше…В Гнилые кварталы.

— По закону, — проворчал Фис, поправил свои огромные очки и решительно сходил «конем», которого, в прочем, сразу-же потерял: — Говно этот закон!

— Фис, тише, — предостерег его Сергей.

— Что верно, то верно, — проговорил с расстановкой Роко: — Много у нас говнюков, оттого и законы говеные. Мат тебе, лапоть. Опять не о том думал. Роук, дай папироску, что-ли.

Сергей полез в карман за папиросами.

Через пол минуты, попыхивая папиросой, Роко Си продолжил говорить:

— Я не знаю, как там насчет шахмат — кто их выдумал, но пришельцы реальные. Мой шурин их видел.

Сергей даже растерялся, достал еще одну папиросу, закурил.

— Как это? — спросил он.

— Вот, Фис, посмотри на Роука, видал, как он глаза, вытаращил. Простая душа.

— А-а, шутишь.

— Серьезно говорю. Шурин видел, только не самих пришельцев, какие они из себя, а когда их корабль сел в горах.

Фис мстительно оскаблился и заявил:

— Трепло твой, шурин.

Неожиданно налетевший порыв ветра поднял удушливую пыль, разлился по заросшему сорняками двору, пыльными волнами. Роко закашлялся надрывно, чуть не выронил папиросу, Фис дважды чихнул, его очки сползли на нос.

Роко окутался табачным дымом, прищурился, глядя на Фиса, заговорил спокойно и уверенно:

— Я его на вранье не ловил. Да и сам кое-что видел.

Все молча ждали продолжения.

Роко не спеша затянулся папиросой, выпустил ноздрями две струйки дыма, продолжил говорить:

— На Восточной Гряде, километрах в пятидесяти от Железнограда, их корабль стоит.

— Ну-у…. — Фис часто заморгал, снял очки, начал дышать на стекла, вытирать, о свитер: — Я тебя тоже на враках не ловил, но…

— Можешь не верить, дело твое. Но он там до сих пор стоит, только вокруг него выстроили деревянные стены, вроде башни. Высокая, издалека видно. И офицерья там полным-полно, не подойти. Даже дорогу закрыли, что рядом проходит. Закрыли наглухо. Несколько поселков просто выселили. Так, что если сунешься туда, и поймают — беда. Долго своего хомяка не увидишь.

На голубом прозрачном небе — ни облачка, солнце весело отражалось от окон второго этажа барака, ветер стих.

— И что? — спросил Фис, надевая очки.

— Могут и пристукнуть — по тихому. Кто искать-то будет? — Роко посмотрел на шахматную доску и добавил: — А ты говоришь — шахматы.

Сергей с интересом слушал разговор, внимательно слушал.

— Ну и где они теперь, пришельцы-то? — спросил Фис: — Убили?

— Кто их убивать станет? Ну ты и лапоть. Держат в какой-нибудь закрытой тюрьме, а они им знания передают. — Роко огляделся по сторонам, потом наклонился к Фису и Сергею через стол, сказал, понизив голос: — Люди разное трепят. Я слышал, что не всех пришельцев поймали, некоторые успели сбежать. Ищут их, давно ищут. Только они не лапти, что-бы с дуру попасться.

— Упекут нас за такие разговоры. — Фис нервно побарабанил пальцами рук по обшарпанной поверхности стола, но по лицу было видно, что прекращать разговор о пришельцах он не хочет: — В департаменте дознания все мозги вышибут.

— А чего ты об этом так распереживался-то, будто у тебя есть, что вышибать?! Ладно, ладно — не злись, Фис. — Роко примирительно, широко улыбнулся: — По-дружески я. Может скоро и бояться-то будет некого.

— Думаешь? — спросил его Сергей, выкинув окурок папиросы в ближайшие кусты: — Думаю, что бояться всегда будет кого. Один кровосос уйдет, придет другой.

— Люди явятся, а не кровососы. — Роко покрутил в руке белую пешку, поставил ее в кучу сложенных горкой, шахмат: — И жизнь другая пойдет, и займов этих не будет, и отношение к людям станет человеческое. Точно говорю, вот увидите. Вообще-то, ожидается какая-то заварушка в городах, так-что если станет не спокойно, лучше сразу собирать вещички и тикать из города.

— Это тебе тоже твой шурин сообщил? — насмешливо спросил его Фис: — Давили нас, и дальше давить будут. Ты лучше про пришельцев давай.

— Про «давай» сказать? — Усмехнулся Роко: — Роук, угощай еще своими папиросами.

Сергей угостил.

— Я не знаю, когда именно они прилетели, но лет восемь назад это точно, — говорил Роко.

— Были бы живы, то обязательно явились бы. — Фис затряс указательным пальцем: — Шило в мешке не утаишь.

Роко фыркнул, сказал:

— Какой ты все-таки, умнющий мужик, Фис. Ты скажи, на какой фабрике таких, как ты выпускают, надо эту фабрику-то прикрыть. Лапоть.

— Вообще-то, Фис дело говорит, — заметил Сергей: — Времени много прошло.

— Хорошо, — примирительно произнес Роко: — Вот вам, двум лаптям, пища для размышления. Давно ли появились все эти, химические заводы? А машины теперь какие? Двадцать пять лет назад все газеты кричали о чуде прогресса — паровом двигателе, и что это за чудовище было? Помните? И вдруг, как в сказке, появились все эти автомобили и трамваи, заводов понастроили… Откуда? Ты знаешь, Фис, сколько времени надо, что-бы от простого изобретения до «железа» дойти? Здесь без подсказки не обошлось.

Фис почесал свой мясистый нос, поправил очки и неуверенно сказал:

— Так-то оно, так. Племянник мой служит матросом на броненосце, говорит им сейчас такие снаряды дают, по сравнению с которыми прежние пороховые — хлопушки.

— О! Больше племянника своего слушай… Кстати, о племянниках! — Роко с серьезным видом уставился на Сергея: — Ты, Роук, когда у своей тетки-то поселился? Лет, наверное, семь, восемь назад?

— А что? — Сергей изобразил непонимание.

— Ну, вот, все сходится. По времени, точно. Я раньше ни о каком племяннике от Тосии и не слыхал. Да, и в шахматы ты играешь, просто — блеск. А Фис, что скажешь? Чем наш Роук не пришелец?

Фис сплюнул в сторону, сказал:

— Да ладно. Тоже мне — пришелец. У него еще блевотина на манишке не обсохла. Не в обиду, Роук.

— Так он это, с горя! — Улыбаясь, сказал Роко.

И они оба громко рассмеялись. Сергей тоже смеялся вместе с ними. Дольше всех.

Следующую партию он выиграл.

* * *

Через несколько часов после посиделок во дворе с Роком и Фисом, Сергей стоял на перроне черного вокзала, в ожидании поезда.

Светка обещала вернуться сегодня северным экспрессом вместе с Мишкой.

Сергей нервничал, много курил — одну папиросу за другой.

На деревянных, недавно крашенных белой масляной краской скамейках, стоявших вдоль одноэтажного длинного, как пенал, старого здания вокзала, выстроенного из красного кирпича, сидели люди — мужчины и женщины с детьми, молодые и в возрасте, с тюками, чемоданами и коробками. Кто-то из них уезжал, кто-то кого-то провожал. Или встречал, как он.

У центрального входа в вокзал, прислонившись к разбитому косяку не закрывающейся деревянной двери, стоял полицейский — лет сорока пяти, полный, не высокого роста, в синем, поношенном мундире. Фуражку полицейский снял, оголив блестящую на солнце лысину, обмахивал ею вспотевшее испитое лицо.

Метрах в десяти от Сергея стоял мужчина, лет тридцати, одет он был в длинный черный плащ, черные брюки и черные же ботинки, на голове у мужчины, надвинутая на глаза, была одета серая широкополая шляпа, он как-то весь съежился, часто сморкался на рельсы, вытирая белым платком покрасневший острый нос, и казался больным.

Мужчина в черном плаще стоял ровно, как столб — нога к ноге, спина прямая, как доска.

«— Из военных.» — решил Сенчин, глядя на него.

Где-то вдалеке, за поворотом железнодорожных путей, гудел невидимый за густой зарослью кустов, в конце перрона, паровоз, на втором пути стоял «товарняк» и прицепленный к нему паровоз — старый, с белой окантовкой колес, выбрасывал в небо дым и пар.

Пахло мазутом и углем.

Сергей, вскоре забыл о «военном».

Мишка…

Они не виделись со дня высадки, когда разбегались кто куда, под грохотом выстрелов и криков, набежавших внезапно солдат и офицеров.

Столько лет прошло. Светка сказала, что Мишка располнел, но Сергей не мог представить его толстым.

Сенчин много расспрашивал Светку о Мишке, несколько раз мог переспрашивать ее об одном и том-же, чем выводил Ланину из терпения.

— Ты притворяешься или на самом деле — вот. — и Светка стучала костяшками пальцев по столу: — Склеротиком стал?

По ее словам, Мишка собирал передатчик, но дело шло плохо. Мишка сам говорил, что у него не хватает нужных знаний, и приходится «изобретать велосипед». В своем подвале Горин мог пропадать часами, корпеть над «кучей хлама».

«Куча хлама» — Светкин отзыв о создаваемом передатчике.

Жена Мишки, владелица богатого поместья, любила мужа до беспамятства.

— Как кошка, — говорила Светка, смеясь, и Сергей видел в такие минуты, как увлажняются от сдерживаемых слез, Светкины глаза: — Любого за него загрызет.

Мишкину жену звали Талья Зерх — из Белой Касты Распорядителей. Они почти безвыездно жили в усадьбе, в горах. Светка сказала ему, что Мишка говорит жене, что ему требуется для передатчика, а она заказывает это у своего родного дядьки — полковника артиллериста. Через него и документы раздобыла для мужа. Вспоминая тот день, Мишка рассказывал, ей:

— Да уж, скандальчик был будь здоров! Укатала она, дядю полковника, как школяра укатала. Он в ней души не чает.

Родители Тальи умерли давно, кроме дядюшки, родственников у нее не было.

Сам же Мишка, по Светкиным словам, в упомянутом «скандальчике» не участвовал, отсиживался в соседней комнате. О том, что Горин — пришелец, Талья знала.

Пребывающий поезд, оповестил всю округу о своем приближении двумя длинными, пронзительно высокими гудками. Люди начали подтягиваться от вокзала на перрон. Скамейки быстро пустели. Народу было неособенно много, обошлось без толкотни. Люди оживленно говорили друг с другом, несли вещи, выходили на самый край перрона.

И вот, из-за поворота, пыхтя и паря паром и окутываясь дымом, показался закопченный паровоз. Он тянул за собой длинную «колбасу» вагонов — грязно-синих, на окнах блеклые занавески, в открытых дверях вагонов стояли проводники, держа в руках, опущенные вниз, красные флажки.

Поезд черных каст.

На водяной цистерне паровоза красовалась эмблема — желтый круг с двумя белыми кружками в центре.

Никто не оповещал о прибытии поезда. Он приближался к перрону быстро и уверенно, оставляя позади себя в клубах пара и дыма, разрешающие семафоры.

Снова гудок и сразу второй.

Состав вкатился на первый путь вокзала со свистом и лязгом тормозных колодок, стуком колес и громким пыхтением, окутал ожидавших его людей густым белым облаком пара и быстро, замедляя ход, ушел в конец платформы.

Остановился.

Из открытых дверей вагонов, грязных от сажи и копоти, выпрыгивали проводники и следом за ними начали уже спускаться пассажиры.

— Стоянка пол часа! — Прокричал из вставшего рядом с Сергеем вагона, мужчина-проводник, весь какой-то помятый, не бритый, в светло-зеленой форме.

Пространство на перроне наполнилось шумом голосов и движением. Те, кто вышли из вагонов, держа в руках чайники и бидоны, побежали в сторону черного вокзала за кипятком, те же, кто собирался садиться в поезд, столпились у вагонов, протягивая проводникам бумажки билетов.

Люди обнимались, прощались.

— Куда ты прешь все это, папаша? — кричал проводник следующего вагона — здоровенный парень с красным пропитым лицом, пытавшемуся протиснуться сквозь толпу, седому низкорослому мужчине, державшему в руках большущие, перевязанные веревкой коробки и пинающему перед собой потертый коричневый чемодан: — Тут не «товарняк»…

— Сыночек, передай привет тете Мольше…

— Проходите в вагон.

— Билеты где? А, провожаете…

В этой короткой перронной кутерьме Сергей и увидел их.

Светка стояла к Сенчину спиной в легком розовом платье, в белых туфлях — смотрела в сторону «головы» поезда, а рядом с ней, наступив ногой на не большой черный чемоданчик с железными углами, Мишка. Наклонив голову, он прикуривал папиросу, прикрывая ладонями горящую спичку.

Сергей еще издали начал улыбаться им, пробирался через толпу по ногам, чемоданам, собирая возмущенные крики и ругань окружающих людей.

Мишка!

* * *

— Может, — говорил Мишка, глядя на Сенчина осоловевшими от вина, глазами.

Обсуждали собираемый Мишкой передатчик — может или нет, Мишка довести передатчик «до ума».

— Может и смогу. Может… Слово-то какое. Может на заднице прыщ вскочит. Простите.

Светка звонко рассмеялась. Она сидела рядом с Тосией Вак, положив руки на стол. Сергей устроился на шатком стуле, напротив Мишки, а рядом с Гориным, по правую его руку, сидел Эвол Кюмо.

Тускло горела лампочка под потолком, за окном стемнело.

На столе — самовар, уже остывший, две открытые бутылки вина, бокалы, тарелки с закуской — сидели давно.

Эвол Кюмо во все глаза смотрел на разглагольствующего Горина, изредка нерешительно о чем-нибудь спрашивал.

Перед Сергеем стояла большая граненная поллитровая кружка, с крепким сладким чаем, из которой он периодически отпивал.

Эвол Кюмо, как и Сенчин, пил чай, только не из кружки, а из белой пузатой чашки.

— Я, — говорил Мишка, и примерившись, потянулся за зеленой бутылкой: — делом занимаюсь. Ты вот, Серега, знаешь, что такое — диод? Например.

— Элемент в электронике. — Сенчин отпил из кружки: — Сойдет?

— Голова. А чем его заменить, знаешь? О, не знаешь, — и Мишка неспеша опустошил свой бокал вина, выдохнул, продолжил: — Обыкновенной швейной иглой. Ну это грубо говоря. А конденсатор переменной емкости?

— Я — пилот. Ты свое дело сделай, а уж я тебя прокачу с ветерком.

— До ветерка, скажем далеко, — сказал Мишка.

Он расстегнул верхние пуговицы своей коричневой в клетку рубашки, икнул.

— Надеюсь, скоро наладить связь со «Странником». Если-бы не Света со своим истеричным приездом, то может быть, даже на днях. — Он изобразил на лице, какое-то совершенно идиотское выражение и повысив голос, подражая Ланиной, воскликнул: — Я нашла его! Я его нашла!

— Паяц, — сказала Светка: — Тебе уже хватит пить.

— А по-моему, все прилично, — вступился за Горина Эвол.

Эвол Кюмо сидел за столом в обычном своем сером костюме. Его наглухо застегнутая белоснежная рубашка и не ослабленный узел галстука, вызывали в Сергее уважение и сочувствие.

— Это пока, — сказала Светка: — Вы его еще не видели во всей красе.

— Светлана, перестаньте распространять обо мне гнусные сплетни. — Мишка, чуть наклонился в ее сторону, лицо серьезное, интеллигентное.

— Значит мы скоро улетим с Тверди, — задумчиво произнес Эвол: — Откровенно говоря, за столько лет ожидания, уже и надеяться перестал.

— Скоро. — Мишка посмотрел на Эвола, потянулся за бутылкой, но Ланина отодвинула его руку: — Предлагаю всем, переехать к нам в горы, в усадьбу. Будем в месте, так безопаснее.

В дверь комнаты, постучали.

— Ты кого-то ждешь? — спросил Сенчина, Мишка.

— Нет. Я открою.

Сергей встал из-за стола и подойдя к двери, открыл ее, выглянул в темный коридор. Там стояла Угла Тока в теплом, темно-синем халате, на плечах шерстяная белая шаль.

— Роук, к тебе гость. Открыла вы не слышите.

И она, отвернувшись, пошла по коридору к себе в комнату, а из темноты выдвинулась черная фигура в плаще.

— Можно? — Хрипло спросил гость и Сергей отступил в комнату, пропуская визитера.

Это был тот самый «военный» с черного вокзала, что привлек внимание Сенчина.

Незнакомец прошел в комнату и остановился перед столом — вид болезненный, плащ застегнут. Он сдвинул свою серую шляпу на затылок, стоял и молча смотрел на сидящих за столом.

— Вы к кому? — Спросила его Тосия Вак.

Ее голос был был ровным и спокойным. Наверное, таким вот голосом она разговаривает у себя в больнице с пациентами и только ее глаза приобрели смешанное выражение страха и гнева.

— Можно? — Спросил незнакомец, кивнув на пустующий стул Сергея.

Не дождавшись разрешения, он сел за стол, снял шляпу и положил ее себе на колени.

Мишка с пьяным интересом разглядывал гостя.

В молчании прошла целая минута.

— Так вы, все-таки к кому? — Снова спросила его Тосия Вак.

Гость продолжал молча смотреть куда-то мимо Мишки, едва заметно дрожа под своим черным застегнутым плащом.

Похоже, что Горин рассмотрел в нем что-то, чего не увидели остальные, он взял бутылку, наполнил свой бокал до краев и расплескав розовое вино по скатерти стола, потянулся и поставил бокал перед гостем, сказал понимающе:

— Выпейте. Остальное потом.

Незнакомец выпил. Поставив бокал на стол, он произнес:

— Не знаю с чего начать. Не уверен, все ли из вас в курсе дела. — Он пожал плечами: — Проблема.

Горин вторично наполнил стакан, поставил перед гостем.

— Прекрати. — Светка сдержанно посмотрела на Мишку, потом перевела взгляд на незнакомца, спросила: — Вы, собственно, о чем?

— Я? — незнакомец закашлялся: — О чем я? Вы все хорошо знаете друг друга?

— Вы ненормальный? — В лице Светки появилось выражение вызова: — Или вы уходите по-хорошем, или мы позовем полицию.

— А-а, полиция, — протянул равнодушно гость: — Это ни к чему.

— Он офицер, — произнесла Тосия Вак и Сергей услышал металл в ее голосе: — Наверное, капитан? Не ошиблась?

Гость удивленно посмотрел на нее, ухмыльнулся и ответил:

— Кхм. С сегодняшнего дня — майор. Что, сильно заметно?

— Мне да.

— Ого! — Это Мишка.

Горин даже задержал руку с бокалом на пол-пути ко рту, но все-таки донес его.

Эвол и Ланина молчали.

— Странник. Земля, — отчетливо произнес гость: — Вам это о чем ни-будь говорит?

У Сенчина от услышанного перехватило дыхание.

«— По башке, — подумал он: — А там, видно будет…»

— Говорит, — произнес Горин.

Он в упор смотрел гостю в лицо.

— Это нам ни о чем не говорит, — выговорила Светка и было видно, как в ее взгляде страх и ненависть борятся друг с другом: — Пошел вон!

Горин махнул на нее рукой, был уже сильно пьян, сказал:

— Он знает, и он здесь. Оди-ин. Мы не арестованы. Нас бы с радостью взяли за шиворот.

— С радостью. — Гость вытер ладонью вспотевшее лицо, его знобило: — Хотел выяснить. Все ли знают предмет разговора.

— Все, — ответил Мишка.

Сенчин стоял за спиной незнакомца, глядя на его коротко стриженную голову, черные волосы «ежиком».

— У меня к вам, э-э…. дело.

— Какое? — Глаза Мишки прищурились.

Гость сказал:

— Я ведь поначалу, как думал? Ворвусь, всех мордой в пол. С наскока. Хм. Дело обычное. Надо же. Вот так просто пришельцы ходят на работу, гуляют, встречают друг друга на вокзале. Меня встречать некому. Я пришел потому, что хочу уйти с вами. Все равно куда. Если возьмете меня, конечно.

Мишка откинулся на спинку стула, сказал:

— Не тайное общество, а проходной двор. И что? Так сильно припекло? Сослуживцы подсиживают или провинились чем?

Щеки офицера покраснели от вина, взгляд блестящих глаз затуманился и он заговорил, как в бреду:

— Они всегда жрали друг друга. Всегда, но сейчас все станет намного хуже. Месяц, два… И начнется бойня. Опасные животные. Я сделал это, я там был. Как один из них. Да, я стал одним из них. Один выбор — уйти. Навсегда. Как можно дальше отсюда. С вами.

Мишка пьяно усмехнулся во весь рот и заявил:

— С нами получится достаточно далеко.

Все произошло быстро. Резким движением руки, наотмаш, Ланина с силой залепила гостю звонкую оплеуху, размахнулась, что-бы ударить второй раз, но Тосия Вак схватила ее за запястье, потянула к себе.

Незнакомец никак не среагировал.

Только голова мотнулась.

— Что, совесть заела? — Светка с искаженным ненавистью лицом, пыталась встать, но Тосия Вак удерживала ее: — Сбежать захотел? Гад, рожа офицерская, мразь! — слезы потекли из широко раскрытых глаз Светки: — Гады, какие-же вы, все — гады. И не надейся, не отмоешься — никогда!

Часть вторая

Путь в бездне

Глава первая

«Странник». На орбите Тверди. Ганс Вульф

Он давно перестал вести счет времени — месяцы и годы слились воедино, в бесконечную унылую и бессмысленную дорогу, казалось уходящую в бесконечность.

Он даже иногда забывал собственное имя, как сегодня — захотел вспомнить и не смог, и не сколько минут сидел в ступоре, глядя в иллюминатор и пытаясь отыскать в памяти эти, казалось бы привычные, вросшие в его собственное «я», два слова.

Ганс Вульф.

Ганс Вульф — так его звали.

Одиночество — страшное, удушающее, породило страх — леденящий, безотчетный, а страх привел за собой ненависть. Ко всему. К пустым, безлюдным коридорам корабля, к Планете, неторопливо вращающейся в двух тысячах километрах от звездолета, в безнадежной, как кандалы связке — Планета-«Странник». Этот, обреченный на вечность танец, сводил Вульфа с ума. Он ненавидел Планету, ненавидел ее горные хребты и отсвечивающие на солнце океаны, ненавидел медленно плывущие в ее прозрачной атмосфере, бело-голубые завихрения циклонов.

Странное, двойственное чувство владело Гансом, ненавидя Планету, он с радостью оказался-бы сейчас на ней, там, где светило солнце или бушевала гроза, где происходило движение и жизнь.

На звездолете жизни, кроме Ганса Вульфа, не было.

Он знал, что обречен на смерть в этой своей удобной огромной тюрьме, без надежды на помилование или побег.

В прочем, на побег он еще мог, хоть и слабо, но рассчитывать.

Его заточение началось с Того Дня.

Вульф так и называл тот день, особо выделяя его в своей жизни, как роковую красную черту — Тот День.

В Тот День они, оставшийся экипаж «Странника», отправились на облет Луны. Ганса оставили дежурить на звездолете, а сами, взяв пассажирский челнок «Платформа-1», отправились в круиз.

«— Круиз». — Так говорила Алла Кофман.

Круиз.

И не вернулись никогда. Связь с «Платформой-1», прервалась в момент ухода челнока за обратную сторону Луны. Ганс ждал радиосвязи с ними, сидя в обсерватории звездолета, но не дождался.

Они остались там навсегда.

Он много думал об этом и не мог назвать решение лететь, кроме, как глупостью. Но тогда это казалось правильным и простым решением, начавшейся в экипаже, депрессии. Юрий Макеев и Том, Том Смит сцепились в кают-компании, при Кофман, сцепились — на смерть. Из-за пустяка. Ганс даже не помнил причины их внезапной ссоры. Видимо это происшествие и послужило решением Кота для краткосрочной вылазки.

Он так и сказал — краткосрочная вылазка.

С чего все началось?

Все началось несколько лет назад, с высадки на Планету. Один из двух тяжелых планетарных кораблей «Буря», с половиной экипажа, включая капитана Стрижова, отстыковался от звездолета и направился к Планете.

Ганс помнил тот восторг, когда «Буря» совершила удачную посадку, как смеялись и обменивались поздравлениями и радостью, как обещали вскоре вернуться и… Было много планов.

«Буря» перестала выходить на связь в тот день, когда капитан назначил выход на поверхность Планеты. И вдруг планетолет начал вызов «Странника». Это был Семен Кисловский.

Через две недели после посадки.

Семен Кисловский.

Кисловский говорил со Степаном Котом, что-то врал, изворачивался, требовал дать ему стартовые коды планетолета, без которых «Буря» была просто высокотехнологическим барахлом.

Кот ничего ему не дал, а еще обругал грубо, матерно.

Кот решил не подвергать капитана и команду опасности, решил выждать время. Высаживаться на втором и последнем планетолете «Гром» он не спешил. Было много предложений, в том числе и провести меры устрашения, воспользоваться имеющимся на борту «Странника» оружием, но Кот сказал, что «шарахнуть всегда успеется».

А потом произошла та драка и отлет «Платформы-1».

Все.

Сколько лет назад это было? Много. Вечность.

Поначалу, Ганс еще следил за Планетой в оптику обсерватории, наблюдал за происходящим на ней, ведя наблюдения через выведенные Котом два спутника-разведчика, но после бросил.

На планете жили люди, обычные с виду люди. Дымили трубы заводов, по океанам плыли суда, то там, то здесь, происходили военные столкновения.

Экипаж «Бури» больше на связь не выходил.

Пилотировать Вульф не мог.

Иногда Ганс переставал бояться смерти, словно естественное, инстинктивное чувство страха перед смертью, отмерло в нем. Бывало, что его начинали одолевать мысли о самоличном прекращении своей жизни, но в такие минуты он говорил себе:

— Ты крепкий парень, Ганс Вульф. Ты все выдержишь, только представь, что они вернуться. Вернутся.

Он представлял, что «Буря» возвращается и ему становилось легче ждать.

Шли месяцы.

Наконец Вульф решил.

Высадка на Планету стала для него очевидным и единственно правильным шагом. Совершив на «Громе» посадку, непременно рядом с «Бурей», он не станет, как распоследний кретин, открывать выходной люк и шляться по округе. Нет. Он испепелит все живое в радиусе километра от корабля, потом с помощью автоматических зондов возьмется за большие города, он вынудит власти или того, кто удерживает экипаж, вернуть землян. Заставит. В этом Ганс Вульф не сомневался.

Но для осуществления этого плана требовалось получить от бортового компьютера доступ к системам управления планетолета, а значит предстояло освоить пилотирование тяжелого «Грома».

Даже на автопилоте, компьютер, из-за имеющейся у него на этот счет директивы, отказывался отправлять «Гром», пусть и с пассажиром на борту.

Гансу Вульфу предстояло стать пилотом.

Он начал тренировки на тренажере, часами просиживал в учебном отсеке, слушая лекции компьютера, зубрил.

Первое время он отвлекся на учебу, ему стало интересно вникать в сложности управления и устройства космических кораблей. Освоение пилотирования предполагалось ступенчатое. С начала он должен был освоить навыки пилотирования «Тором» и орбитальной «Платформой», без этого компьютер не допускал его к материалам по планетолетам.

Вульф, как одержимый, взялся за учебу. Но прошло время и усталость дала о себе знать равнодушием. Слишком долгим оказался путь к получению возможности управлять планетолетом, долгим и трудным.

Ганс начал унывать, он буквально заставлял себя тащиться в учебный класс каждое утро, а случалось, что во время урока он вдруг переставал понимать то, о чем ему говорит компьютер.

Вернулся забытый страх.

Его стали пугать коридоры, особенно приоткрытые двери в отсеки, казалось, что кто-то сидит в них — чужой, не обнаруженный.

Вульф окончательно обжился на одиннадцатом ярусе в учебных помещениях, устраивал экспедиции в пищеблок за продуктами, набирал упаковки пайков, предназначенные для тех, кто несет вахту, и не выходил в другие ярусы жилого комплекса «Странника», пока голод снова не гнал его в пищеблок.

Туалет и душ находились в самом конце одиннадцатого яруса.

Как-то раз Вульфа посетила смешная, на первый взгляд мысль, но придя, она больше не оставляла его — один ли он на корабле? Может ли кто-то чужой находиться рядом, прятаться, где-то в отсеках, или даже наблюдать за ним? К примеру то, что явилось причиной выхода из строя Ч-систем, когда ценой жизни шестерых человек экипажу удалось уцелеть.

Невидимое, неуловимое.

Что-бы прогнать эти мысли, Ганс старался больше времени уделять обучению, но перед сном он непроизвольно возвращался к тому, отчего пытался уйти.

Он назвал их — Они.

Они — это незримое чужое присутствие на «Страннике».

Теперь Вульф стал бояться не только пустых коридоров, но и тот момент, когда ложился спать и закрывал глаза. Именно тогда они могли, наклонясь, заглядывать ему в лицо…

Это было по-настоящему страшно, так страшно, что дыхание замирало, а тело цепенело.

Что Им, от него надо? Зачем Они здесь? Знают ли Они о его догадке?

— Ты — крепкий парень, Ганс Вульф. Это просто бред.

Играют с ним?

— Никого, кроме меня, на корабле нет!

Играют. Кроме агрегатного отсека, Им прятаться негде.

Ганс запросил компьютер на предмет тотального сканирования звездолета и ответ был ожидаемым — на «Страннике» имеется только одно живое существо, это он — Ганс Вульф.

Кто-бы сомневался. С Ними, не все так просто.

Может Они прицепились к людям еще на Ледовой и лишь теперь вышли из потаенных, темных мест корабля, выползли…

— На корабле нет потаенных мест! — Громко произнес Ганс: — Нет темных углов!

Он находился сейчас в учебном классе — небольшом, ярко освещенном отсеке, откуда предварительно убрал все столы и стулья, оборудовал отсек под свою спальню, сидел на упругом матрасе, сжимая в руках тонкое одеяло.

— Только я.

И лег, укрылся с головой и даже теперь не решался закрыть глаза…

… Он вдруг услышал обычный девичий смешок.

Беззлобный.

Ганс рывком сел на своем матрасе, вслушиваясь в тишину отсека.

Ничего.

Но он знал — «Они» вышли.

Вышли.

И еще. Ганс Вульф осознал, что допустил большую оплошность. Во-первых, у него не было с собой оружия — никакого, а во-вторых, двери на этом ярусе вряд ли можно назвать надежными. Надежными во всех отношениях были входные люки в командный и штурманские отсеки — броня!

Смех не повторялся.

— Ты, крепкий парень, Ганс Вульф, — прошептал он себе: — Это надо сделать.

В командном отсеке хранилось оружие, которым никто и никогда не пользовался — запертые в сейфе четыре лазерных пистолета. Но до командного отсека четыре яруса.

— Ты сможешь.

Он тихо поднялся и подойдя к двери ведущей в коридор, прислушался.

Ни звука.

Оружие — это уже серьезно. С оружием он, кому угодно разнесет мозги или, что у «Них» есть.

Вульф приоткрыл пластиковую дверь — самую малость, выглянул в коридор. В коридоре горели световые панели, расположенные на потолке и стенах, царила тишина и покой.

До лифта и потом от лифта до командного отсека.

Да и, что «Они» ему сделают, убьют? Если-бы хотели убить, то давно бы убили. Нет, нет, не тронут.

Вообще-то и кошка не сразу убивает пойманную мышь, перед тем, как выпустить ей кишки.

Добежать до лифта.

И он, выскочив из своего укрытия, что было сил побежал по коридору к лифтовой площадке, мимо тренажерного зала, дверь в который оставил на кануне открытой.

Не смотреть по сторонам — вперед.

Добежал, нажав на кнопку вызова лифта, ждал, всматриваясь в глубину пустого коридора — никого.

Лифт пришел беззвучно, тихо открылась перламутровая дверь. Ганс нырнул в кабину, нажал на кнопку «семь». Еще минута, и вот он уже выходит на нужном ему ярусе — все тихо, спокойно.

Проскочил?

Он бросился бежать по мягко освещенному коридору, мимо закрытых дверей, давно непосещаемых людьми помещений, бежал к командному отсеку, где его ждали уверенность и защита. Звук — глухое шлепанье его босых ног по гладкой поверхности пола, эхом — предательски громким, разносился в обе стороны коридора и тогда он услышал «Их.»

Нарастающий шум многих ног, бегущих за ним, Ганс услышал с ужасом приговоренного к смерти, за которым пришли, чтобы вести его на казнь. Нет!

Инженерный отсек, приборный отсек, лаборатория… Он несся к командному отсеку, не оглядываясь, изо всех сил, заранее, крикнув компьютеру:

— Люк в командный открыть.

Массивный, выпуклый люк в командный отсек только что закончил подъем вверх, открывая вход, когда Ганс Вульф пулей влетел в спасительное помещение, приказав:

— Закрыть люк!

С тихим шипением бронированный люк, встал на прежнее место, надежно укрыв за собой растянувшегося на полу задыхающегося Вульфа.

Он осмотрелся вокруг — никого.

Успел. Он успел.

— Ганс, — услышал он тихий, дружеский голос, по ту сторону люка: — Открой нам, Ганс. Мы ничего тебе не сделаем.

— Он боится, боится нас. — проговорил другой голос — хриплый, враждебно-насмешливый, нехороший.

Вульф подполз к стене, прижался к теплому гладкому пластику спиной — сердце билось, готовое, вырваться из груди.

— Тс,с. Тихо, — первый голос: — Ганс, дружок, я расскажу тебе много интересных историй. Ты ведь хочешь с кем нибудь поболтать, верно? Одиночество — это так страшно. Так страшно…

Вульфа трясло.

— Он обосался. Обосался, он. В луже сидит, — говорит хриплый.

— Не лезь, — перебивает его первый спокойный голос: — Ганс, нехорошо поступать так с друзьями, нехорошо. А ведь мы твои друзья.

— Да, друзья, мать твою. Открой люк, пока мы сами не вошли.

Слышится веселый девичий смех.

— Так с друзьями не поступают, Ганс, — говорит первый голос: — Мы все равно, доберемся до тебя, но тогда будет поздно.

— Да, поздно будет, гаденышь.

— Мы ведь и по плохому, можем.

— О, да. Можем, можем. Давай по плохому, давай по плохо-о-ому… Открывай люк, гад вонючий!

Ганс сжал голову обеими руками, истерично засмеялся. То, о чем он думал последние месяцы, о чем догадывался, все это — подтвердилось, оказалось реальным.

— Я не открою, этот люк! Я не открою его!.. Я не открою его! Ни когда, ни когда!..

— Ты все равно выйдешь оттуда…

И он проснулся.

Он проснулся, крича последнее слово, безумно вытаращившись в белоснежный потолок учебного отсека, еще не придя в себя, не осознавая, что это был сон. Кошмар.

Только спустя некоторое время, до него дошла вся комичность его положения, он понял, что проснулся.

Испугался сон.

Встав на ноги, Вульф начал брезгливо, со стыдом, стягивать с себя мокрый комбинезон, бормоча:

— Надо действовать. Я схожу с ума.

Теперь, после пробуждения он стал ироничнее смотреть на свое положение.

— Бывает, сплоховал. Но ничего, тебя голыми руками не взять, Ганс Вульф. Ты еще покажешь, «кузькину» мать.

«Кузькина» мать — выражение Степана Кота.

«Кузькина» мать.

Но кроме, как самому себе, пресловутую мать «Кузьмы», показывать Вульфу было некому.

Он стоял, бессмысленно глядя в пол, и пальцы его рук двигались, словно жили отдельной от всего тела, жизнью.

«— Кузькина мать,» — думал Ганс: «— Это, мать Кузьмы…»

Глава вторая

Твердь. Инспектор Склим Ярк

Было утро.

Склим Ярк — инспектор полиции второго разряда, сошел с моста и повернув налево, туда, где пологий склон вел к реке, остановился, глядя вниз.

И угораздило же найтись этому бумажнику именно здесь, а не на обочине дороги, например.

Склиму недавно исполнилось пятьдесят восемь и хотя он считал себя еще вполне в нормальной форме, напрягаться лишний раз, он не любил.

Все-таки грабитель, точно распоследняя сволочь, не мог просто откинуть бумажник в сторону, обязательно надо было так подгадить.

Склим начал осторожно спускаться по склону.

Яркое солнце светило справа, слепило глаза. Склим наклонил голову, смотрел себе под ноги. Дерн — прошлогодний, высохший, сквозь который пробивалась молодая трава, казался вполне надежным, чтобы по нему можно было без опаски спуститься к берегу реки. Склим пожалел, что не взял какой-нибудь палки, чтобы можно было лучше и безопаснее проделать этот путь.

Он потратил на спуск ни менее пяти минут и, оказавшись у пахнувшего чем-то затхлым, берега, вздохнул облегченно, стал осматривать участок, про который сказал мальчишка. А именно кучу спиленных еще год назад тополиных веток, кем-то наваленных, у самой кромки воды.

Мальчишку привела в полицейский участок продавщица магазина торгующего дорогими настенными коврами. Оказывается, пацан пришел к ней в магазин купить подарок маме — ковер. Женщина недолго думая, взяла чернявого мальца за руку и отвела в полицию. Сходили за его матерью. Допрашивал мальчишку Склим. Мальчишке было десять лет, учился в соседней школе. Вчера вечером играл у моста и нашел бумажник, с немалой суммой денег. Понятно, что деньги он взял, а бумажник выбросил. По его словам, выбросил он его туда-же, где и нашел — в кучу старых, спиленных веток, рядом с мостом через канал. Написав протокол, Склим отпустил мать с сыном домой и решил этот бумажник найти.

Глядя на большую, бесформенную кучу веток, Склим уже готовился к худшему, а именно — растаскиванию всего этого бардака в сторону, как вдруг увидел бумажник. Он лежал открыто, рядом с толстым, спиленным суком. Склим довольно улыбнулся — есть еще в его работенке и удачные дни.

Поднял бумажник, рассмотрел — обычный, черный, из кожи, с лямкой и железной, круглой застежкой.

Открыл бумажник и сразу увидел заблестевший на солнце жетон — овальной формы, с выбитыми вверху цифрами — 7508, и ниже именем владельца — Точ Ких, и название города — Ясная Гавань.

Все-таки бумажник убитого Точ Киха.

Нашелся.

Ничего другого в бумажнике он не увидел.

Он убрал находку в правый карман синего полицейского плаща, а жетон во внутренний карман. Так надежнее. Еще минут тридцать Склим осматривал прибрежную полосу в поисках чего-либо, что могло указать на убийцу, но ничего не обнаружил. Пыхтя, выбрался на верх к мосту, отдышался.

День удался.

Спустя три дня после убийства, бумажник Точ Киха нашелся.

Уже хорошо.

Гудя мотором, мимо проехал зеленый с деревянным кузовом грузовик «МР-500», поднял удушливую серую пыль. Склим закашлялся, прикрывая лицо ладонью, быстро вышел на мост, прошел до конца и оказался на площади Согласия, где в окружении цветочных клумб, возвышался памятник господину Иину.

Склим подумал, глядя на сидевших на скамейках людей, что еще немного и на них обрушится жаркое лето и черные кварталы, как и каждый год, будут задыхаться от жары и пыли.

Ему нравилась весна. Сухая, поздняя весна, с запахами ожившей зелени и прекрасной, комфортной погодой.

Осмотрев себя, он обнаружил на правом ботинке, налипшую грязь. Грязь выглядела омерзительно, а ведь еще утром Склим до блеска начищал ботинки ваксой, старался. А что теперь прикажете делать?

— Дерьмо, — тихо буркнул он себе под нос, отошел к бордюру и старательно обтер об него испачканный ботинок. Получилось плохо-только размазал.

Он двинулся через площадь к выходу на Десятую улицу.

Проходя мимо памятника, услышал воробьиное чириканье — птицы сидели на побелевшей от их помета, бронзовой лысине господина Иина, и ничуть не смущались, вида проходившего мимо полицейского.

Склим направлялся в полицейский участок, в котором прослужил казалось, целую вечность, и вот вечность эта заканчивалась — скоро пенсия. При мысли о пенсии его широкое скуластое лицо омрачилось.

Склим Ярк выходить на пенсию не хотел, надеялся остаться на службе до шестидесяти четырех лет, как инспектор Малке из двенадцатого участка. Правда, теперь эта надежда таяла как снег весной. И все из-за убийства Точ Киха.

Один кретин, поперся на ночь глядя, шляться по темным закоулкам черных кварталов, а другой кретин (его еще предстояло найти) прирезал полуночника, чем поверг весь полицейский участок Склима, в никому ненужные большие неприятности.

Склим, неторопясь достал из левого кармана плаща пачку папирос, закурил.

Мимо проходили прохожие — мужчины и женщины, каждый из них шел по каким-то своим делам, и почти у каждого при приближении полицейского, выражение лица становилось… пресным. Склим называл такое выражение лица — пресным, словно человек, вдруг разом, утрачивал способность и думать и чувствовать. Как кукла. Легкий ветер гнал по сухим, неметенным булыжникам тротуара, желтую пыль.

С кем-то он здоровался, с кем-то — нет. Одних знал хорошо, других только в лицо. Как, например, вот этого детину с Восьмой улицы — рябого здоровяка в сером клетчатом костюмчике. Ишь как щерится! Помнит, значит. И я тебя помню. Ну, здорово, здорово.

Склим коротко кивнул проходящему мимо рыжему мужчине, который приветливо во весь рот улыбался ему.

Склим шел мимо деревянных двухэтажных бараков, где вдоль дороги росли высокие, покрытые ярко-зелеными листочками, тополя.

Проехал, вверх по улице, недавно вымытый, дребезжащий дверями, белый автобус — пахнуло едкими выхлопными газами.

Год для Склима выдался неудачным. Поганый год, что и говорить, гораздо хуже того, когда ему прострелили левое плечо и он провалялся месяц в районной больнице. А за неделю до того, он по пьяному делу подрался с соседом по коммуналке, и жена соседа — крикливая и склочная дамочка, быстро накатала жалобу в полицейское управление. Склима хотели было, выпереть из полиции, но тут и произошла, та перестрелка — Склима увезли в больницу, а грабителей в тюрьму. Оказалось, что те перед задержанием ограбили в Белом Городе, какого-то чинушу. Склима наградили медалью «за доблесть» второй степени, про его драку с соседом быстренько забыли, и он остался служить в своем участке, да еще и с медалью. Правда, плечо болит до сих пор, и похоже будет болеть, еще долго.

Но этот год выдался хуже прежнего.

От него ушла жена, его Ирга.

Он тянул семейную лямку много лет, ни разу, даже в моменты самых жутких скандалов, не поднял на нее руку. Еще отец говорил ему:

— Сын, когда вырастишь, помни, только трусы и мерзавцы избивают женщин и детей. Трусы и мерзавцы.

Отец знал, что говорил.

Ирга ушла с истерикой, обвинениями и распоследними словами в его адрес. Красной нитью в ее словах проходила обида на него — Склима за то, что за столько-то лет он не дослужился, хотя-бы до лейтенанта, как был под-лейтенантом, так им и остался. А молодость прошла, надежды, которые она возлагала на него…

Он молча наблюдал происходящее, понимая, что ничего изменить не сможет, что все ее слова, просто ширма, за которой стоит давно принятое решение о разводе.

Ушла.

Впрочем все ее истерики за время их семейной жизни настолько закалили нутро Склима, что последний скандал с женой он воспринял как логический финал многих, прожитых вместе с ней лет. С той лишь разницей от прочих их скандалов, что она исчезла из его жизни навсегда.

Все. Ушла.

К какому-то клерку из конторы грузоперевозок. Склим навел справки и выяснил, что его жена, его Ирга, много лет хаживала в квартиру этого клерка…

Лучше бы не знал. Ему казалось, будто много лет об него вытирали ноги, а он только теперь это понял. Ничего не осталось.

Кроме горечи и досады, напрасно прожитых лет.

Но это уже случилось.

Ирга, Ирга… В твои сорок восемь, вторая молодость, вряд ли успокоит твой, склочный нрав.

— Дерьмо, — сказал он вслух и сплюнул на тротуар.

У Склима есть сын — Роскл.

Опора и надежда для отца.

Радость жизни, защита в старости, так сказать.

Склим всегда любил порядок и в вещах и в мыслях, все для него имело свое место и свое значение. Он хотел, что бы сын стал полицейским.

Нда.

Роскл с детства тянулся к матери, постоянно терся у ее юбки.

Сопляк.

Склим старался в воспитании сына, как можно реже прибегать к ремню, ну уж если поступок отпрыска просто вопиял о наказании. Тогда, конечно-же, мог нашлепать по заднице, для ума.

И только.

— Мама, а папа меня опять нашлепал! — жаловался Роскл матери, театрально размазывая слезы по щекам.

Ну тогда он был совсем еще маленьким и Склим надеялся, что взрослея, сын изменится к лучшему.

Зря надеялся.

Как-то, когда сыну уже исполнилось лет двенадцать и он учился в школе, Склим, уходя на работу, находясь в прихожей, отчетливо услышал из комнаты его негромкое:

— Мама, гад уходит.

Он буквально остолбенел у двери, не в силах что-либо предпринять. Это тебе не пьяниц в участок тащить.

Гад уходит.

Сопляк.

Он и теперь, женившись в свои тридцать лет, остался сопляком, только трется сейчас у другой юбки.

Сынок, сынок… Твою мать.

Кто знает, как оно так происходит — ты женишься, любишь, веришь, что теперь жизнь получила новое дыхание, радуешься рождению своего ребенка, стираешь пеленки, придя домой после дежурства, когда жена лежит на диване с «головной болью», бежишь с плачущим, с высокой температурой, чадом, посреди ночи в больницу, пугаясь мысли о возможной с ним беде, а потом, спустя годы, выслушиваешь в школе, рассказ его учительницы о том, что твой отпрыск украл из сумочки этой самой учительницы, деньги.

— Вы уж его не сильно наказывайте, господин Ярк, — говорит она, отводя глаза в сторону.

Или идешь к соседнему дому, где во дворе местные хулиганы избили сыночка — разбили нос, поставили синяк под глазом, и найдя их, горя от гнева и желая снести глупые их головы, узнаешь, что досталось-таки Росклу за дело.

А спустя еще несколько лет, слышишь за своей спиной злобное шипение, как выстрел в спину, который настигает тебя нежданно:

— Мама, гад уходит.

— Дерьмо, — снова, сказал Склим.

Проходя мимо большой, чисто вымытой витрины магазина «Лукко и братья», который неудачно грабили в позапрошлом году, Склим увидел новенький, выкрашенный в зеленый цвет патефон фирмы Шкелл. Крышка патефона была призывно открыта, пластинка с ярко-красным кругом в центре отбрасывала блики на блестящую звуковую трубку.

Склим прошел мимо, не задерживаясь.

Их старенький патефон жена забрала с собой (сынок помог маме) и в их двух комнатах, что теперь предстояло разменивать, воцарилась гробовая тишина.

«— Надо-бы купить „певуна“», — подумал Склим.

На углу овощного магазинчика его облаяла бездомная черная псина.

«— Думай, о деле», — приказал себе Склим.

И так. Что мы имеем? Убили доносителя Точ Киха. Ночью у дома на двенадцатой улице. Есть старуха-свидетельница.

Склим вспомнил упреки уже бывшей жены о его малом звании. Усмехнулся. Конечно-же, если бы он писал доносы на своих сослуживцев, как зарезанный Точ Ких, то конечно, имел к пенсии звание лейтенанта. А может и капитанские погоны. Но Склим таких погон не хотел. Он даже заслуженную кровью, медаль, и то ни разу не одел, хранил ее в шкафу в маленькой коробочке из красного бархата. Ему было неприятно от мысли, что ребята в участке решат, что он перед ними выпендривается.

О деле.

При обыске труппа, ничего не нашли — не денег не документов. Карманы были вывернуты.

Ограбление — ясно и понятно.

Доноситель, хоть и не был большой «шишкой», но имел в обществе определенный статус, состоял в департаменте дознания, в числе нижних чинов. А это уже делало убийство Точ Киха покушением на государственность. Утром в участке Склима, отметились все чины Городского Управления, кричали, требовали, грозили. Майор полиции Раум Ху стоял перед капитаном из департамента дознания Белого Города «на вытяжку» и, выпучив глаза, внимал каждому слову приехавшего офицера, а вняв, пламенно, как это умеют делать начальники, перед своим руководством, обещал «разобраться» и «найти в кратчайшие сроки». Теперь и медаль не поможет Склиму остаться на службе.

Он не верил в поимку преступника. По крайней мере в скором времени, как обещал майор Раум Ху.

Начальник полицейского участка, находившийся третий день на больничном в районной больнице с переломом ноги, капитан Гренслок, если потребуется вышибет из участка весь состав, только бы сохранить свое место. Ему тоже не хочется уходить на улицу.

Проходя мимо скособочившейся под стволом тополя металлической урны, Склим выбросил в нее давно погасшую папиросу и, закурив другую, постарался вернуть мыслям деловой ход.

Во-первых, какого рожна этому мерину, Точ Киху, понадобилось разгуливать среди ночи по черным кварталам? Жена доносителя показала, что ее муж ни когда не покидал свое жилище позднее девяти, десяти часов вечера. Никогда. О причине ухода из дома в ту ночь, Точ Ких, ничего ей не сказал, лишь обмолвился о таинственных «срочных делах.»

Срочные дела доносителя.

Получается, что он шел на встречу с кем-то, и возможно этот неизвестный и убил его, потом выбросил бумажник за мостом на обводной дороге. Деньги не взял.

Значит не было никакого ограбления, как надеялся майор Раум Ху. То-то его хватит удар от новых, открывшихся обстоятельств.

Склим усмехнулся, посмотрел в окна барака, мимо которого проходил. В окнах плясало Солнце.

Доносителя никто не грабил, его просто убили. Возможно он что-то о ком-то узнал и попытался шантажировать преступника, разоблачением. Возможно. Во всяком случае, похоже на то.

На углу площади Успеха и Третьей улицы, Склим Ярк остановился возле парадного входа в питейное заведение «Чистое небо», постоял пару минут в нерешительности и решив отложить свой визит сюда до вечера, двинулся дальше, по неметенному тротуару.

Здесь улица шла на подъем. Часть черного города находилась на возвышенности, а часть, меньшая, внизу у реки.

Тополя растущие вдоль дороги уже обзавелись листьями — ярко — зелеными и отбрасывали густую тень.

Так.

Была еще свидетельница — восьмидесятидвухлетняя одинокая старуха, жившая на первом этаже барака, возле которого и произошло убийство. По ее словам, поздно ночью она видела в окно как один, одетый во все черное мужчина, волоком тащил к палисаднику другого мужчину. Деталей она не разглядела.

Естественно, в такую-то темень.

Склим подозревал, что старуха лжет, желая обратить на себя внимание «господ полицейских». Старость и одиночество.

Нда.

Ему не давало покоя еще одно происшествие в ночь убийства — избиение у своего дома местного дебошира Маруна Тэша. Если верить утверждению врача, обследовавшего труп и назвавшего примерное время убийства, то получалось, что по времени оба происшествия разнились от силы в полтора, два часа.

Была ли между ними связь? Интересно.

Через десять минут инспектор полиции под лейтенант Склим Ярк приблизился к полицейскому участку.

То было старое одноэтажное здание — барак, прямое и длинное, как школьный пенал. Облезлые дощатые стены выглядели уныло и всем своим видом кричали о скорейшем ремонте. Темно-синяя краска давно облезла и местами висела безобразными лохмотьями.

Стены полицейского участка не красились уже пятый год.

Все окна были забраны железной решеткой, крыльцо с тремя деревянными ступенями, протертыми и прогнившими, сиротливо приютилось под покосившимся от старости деревянным навесом и вело к главному входу. Был еще черный вход, на задней стороне барака, где во дворе стоял ржавый, давно не трогавшийся с места грузовик «Игмо-7».

Склим не помнил откуда взялся во дворе полицейского участка этот хлам на колесах, но последние лет пятнадцать «Игмо-7» стал уже неотъемлемой частью двора — в кузове покоилась куча вываленного мусора, а кабина машины превратилась в удобную, хотя и тесную, летнюю курилку.

Барак разделялся на два крыла. Левое крыло отвели под четыре, почти всегда пустующие камеры для задержанных и маленький вонючий туалет, а правое включало в себя пять небольших кабинетов, и длинный коридор, переходящий в широкий вестибюль.

Поднявшись по ступеням крыльца, Склим открыл скрипучую дверь и вошел в вестибюль.

Он собрался было повернуть направо, когда увидел дверь черного входа.

Она была чуть приоткрыта.

Слева у стены стояла лавочка для ожидания, столик на трех шатких ножках и большая эмалированная кастрюля, в которой росло ветвистое колючее растение.

Склим прошел вестибюль, приблизился к приоткрытой двери черного хода и, закрыв ее на щеколду, отправился в свой кабинет.

Сегодня, кроме Склима дежурили еще трое — Жар Дар, Ку Фин и Рембе Оуп.

Ку Фин и Рембе Оуп были молодыми полицейскими, обоим едва исполнилось тридцать лет и они постоянно где-то шлялись. Говорили, что патрулируют. Ну, ну.

Жар Дар был напарником Склима вот уже лет двадцать и совсем не волновался о грядущей пенсии. Он вообще мало о чем волновался.

Склим нашел его в своем кабинете. Развалившись в протертом до дыр, коричневом кожаном кресле, Жар читал газету. Напарник Склима был человеком рослым и хорошо упитанным, бегать он не любил, но зато всегда являл собой зрелище, внушающее уважение и трепет.

Одной рукой Жар поддерживал на своих коленях газету, другой, с задумчивым выражением на рыхлом лице, ковырял в носу. Его синяя фуражка была лихо задвинута на затылок.

Появление Склима Жар не заметил.

Жар Дар всегда был таким, либо палец в носу, либо ширинка расстегнута, расхлябанный и неряшливый, впрочем много лет назад это не помешало ему спасти Склиму жизнь.

Можно было сказать, что они дружили. Даже ходили одно время друг к другу в гости, только их жены быстро опротивели одна другой и устроили отвратительную сцену. Семейные посиделки закончились. В конце концов для мужских разговоров в городе всегда имеются гостеприимные пивнушки и забегаловки.

Склим долго смотрел на зачитавшегося Жара, после чего крикнул:

— Здорово, пердун!

Результат оказался вполне предсказуемым. Жар взмахнул обеими руками и его фуражка упала на пол, а газета плавно улетела под стол.

— Ты, чего? — заорал Жар, округлив свои невыразительные бесцветные глаза: — Знаешь ведь, что я этого не люблю.

Склим довольно рассмеялся, подошел к напарнику и похлопал его по округлому плечу.

— Сам, пердун. — произнес Жар и улыбнулся.

Склим прислонился к столу, стоял рядом с ним.

— Ты Маруна допросил? — спросил Склим.

— Допросил. Он пока не может ходить, пришлось тащиться к нему домой.

— И?

— Что, «и»?

— Он ничего новенького не вспомнил?

— Хрен он чего вспомнит, — на лице Жара появилась счастливая улыбка: — Над ним хорошо поработали.

Склим вздохнул и сказал:

— Жаль.

— Помнишь как мы этого, Маруна в прошлом году, в участок волокли?

— Да. Та еще, сволочь. — Склим снял фуражку, положил ее на стол.

— Хотел-бы я его так же отделать, жаль, что нельзя. А, вот что! Сынишка Маруна обмолвился, что прямо перед тем, как кто-то с его папашей разделался, Марун избил и его и мать. Ну, в смысле жену с сыном, прямо во дворе.

— Интересно. — Склим почесал небритый уже два дня, свой тупой подбородок: — А, где Ку и Рембе?

— А пес их знает. — Жар неопределенно пожал плечами: — Дежурят.

— Дежурят. — повторил задумчиво Склим: — Молодцы.

— Плюнь. А, да! Тебе почта.

Жар поднялся из кресла, подошел к подоконнику и взял с него, сложенный в четверо, белый лист бумаги. Послание было заклеено по краям и имело лишь одну надпись, сделанную черным карандашом, в самом верху.

Склим взял письмо из рук Жара, прочитал вслух:

— Старшему полицейскому. Кто принес?

Жар рассмеялся, сказал:

— Не видел. Постучали в окно и сбежали, а это положили, у двери. После капитана, ты за старшего, значит тебе. — Жар вразвалочку направился к выходу из кабинета: — Я тут, если что.

Вышел.

Склим бросил письмо на заваленный бумагами письменный стол, медленно расстегнул плащ, снял и бросил его на спинку кресла.

«— Глупость какая нибудь,» — подумал он и, раскрыв сложенный лист бумаги, прочитал следующее.

«Главному полицейскому. Ночью десятого числа этого месяца, мы видели мужчину в черном плаще. И шляпе. Тоже черной. Время было ночью. Видели его у моста перед площадью с Иином. Он приехал на черной машине. Оставил ее за рекой недалеко от моста. Мы видели. Когда он уехал не знаем, потому что нас там уже не было. Просим разобраться. Доносителя-то убили. Доброжелатели.»

Склим перечитал письмо еще раз.

Скорее всего, судя по почерку, письмо написала девушка. Возможно подросток. Что она делала ночью в парке дело ее родителей, а содержание письма может оказаться очень полезным.

Склим поднес исписанный аккуратным почерком листок к лицу, понюхал — устойчивый запах табака и дешевых духов.

Понятно.

Еще и курит, курилка сопливая.

Он открыл верхний ящик стола, смахнул в него письмо и сел на стол.

И так. Старуха из дома, возле которого убили Точ Киха утверждает, что видела мужчину в черном. Теперь еще, это письмо. Да и с подонком, Маруном непонятно, вполне возможно, что убийство и избиение дело одного и того-же человека.

Приметы, конечно, жидкие.

Значит, он приехал на машине. Ого. Да ты, парень, шишка. Машина. Отсюда логическое предположение, что убийца приехал из Белого Города.

Склим поморщился.

Белая каста. Дело дрянь, гиблое дело. Даже, зная имя убийцы, сто раз подумаешь, а надо ли связываться? Хотя, конечно, убит не простой, скажем рабочий, а доноситель. Но все равно, с такой версией вылазить — себе дороже.

Он представил реакцию своего начальника, если ему преподнести такую версию событий.

Да уж.

Капитан будет рвать и метать.

Склим закурил.

Белая Каста.

Это уже дело департамента дознания. Если начать копать самому, будут больши-и-ие неприятности. И пенсия, конечно-же… Опять-же.

Он примерно знал, чем такая история, может для него закончится. Приедет пара дознователей — офицеры не ниже лейтенантов. Склим, тоже офицер, но офицер из черной касты, а это другое. Скорее всего, сразу бить не будут, но вот потом…

Потом пойдут вопросы.

Кого ты, пес, стараешься замарать? На кого ты, скотина, пасть свою поганую открываешь? Может сам и написал эту писульку, хочешь от себя расследование спихнуть? Работать не хочешь, гад?

И пойдет, и поедет.

Настроение и без того поганое, стало ее гаже.

Склим раздавил окурок папиросы в круглой алюминиевой пепельнице, достал из портсигара вторую. Закурил.

Он помнил, хорошо помнил как предшественника теперешнего капитана, избивал, прямо перед участком, подлейтенант департамента дознания, с которым поначалу вышел, казалось-бы мирный разговор.

Подлейтенант — молодой безусый щеголь из Белого Города, был пьян. Что он делал в черных кварталах, так и осталось для Склима загадкой. Беседовавший с капитаном Мулком молодой офицер вдруг ни с того, ни с сего, ударил капитана в лицо. Потом еще раз, еще, еще.

Он избивал его даже тогда, когда капитан уже корчился на тротуаре в кровавых соплях и никто слова не сказал подлейтенанту. В том числе и Склим.

За офицером-щеголем пришла машина из Белого Города и он, улыбающийся, уехал домой.

А капитан Мулк уехал тоже — в больницу. А после больницы написал рапорт об отставке. По собственному желанию.

Так-то.

Склим взглянул на висевший на стене напротив плакат — два круга, один белый, другой черный. Белый круг слегка закрывал круг черный.

Слегка.

Краешком.

А на общем красном фоне плаката красовалось одно лишь слово.

«Едины».

Едины.

Слегка.

Краешком.

Если к примеру, угораздило тебя попасть в департамент дознания свидетелем. К примеру. То тебя будут спрашивать по-хорошему, а по хорошему, это значит — с кастетом в руке.

Ну, а если по плохому… То будет совсем плохо — хуже некуда.

Склим докурил вторую папиросу, бросил окурок в пепельницу.

Он глянул в окно. За забранными решеткой пыльными стеклами, разгорался день, на отливе окна сидел голубь и, повернув свою маленькую голову, наблюдал за Склимом.

«— Бросить все это, на кой мне ввязываться в их дела,» — думал Склим: «— Разберутся.»

Он все годы своей службы в полиции положил на то, чтобы отлавливать всякую сволочь и полагал, что и от его усилий тоже, в городе сохраняется порядок.

Его самолюбие было уязвлено.

В принципе можно было провести и неофициальное расследование, не докладывая руководству о результатах.

Можно.

Не докладывая.

Ладно.

Так что-же произошло?

Что имеется?

А имеется вот, что. Некто приехал глубокой ночью к Черному Городу и оставив машину у моста, сначала убил доносителя Точ Киха, потом придя во двор дома номер пять на Второй улице, избил местного ханыгу. Последнее Склим понять не мог.

Дальше.

Убийца из богатой семьи (машина — роскошь, а не средство передвижения) или офицер, причем, офицер большего ранга. Конечно же, им мог оказаться и кто-то из администрации Белого Города.

Мог. Но…

Склим представил, как какой-нибудь клерк, крадется по ночным улицам черных кварталов, идя навстречу с доносителем, а после калечит Маруна.

Склим рассмеялся.

Нет, нет. Это должен быть офицер, просто обязан! Опасен, знает, как превратить человека в живой труп. Да уж. Навыки, брат, навыки, это как личная роспись.

Склим был почти уверен, что убийца является офицером.

Если встречу с доносителем еще можно объяснить, то история с Маруном вообще не «влазила ни в какие ворота». Если бы не мастерски избитый Марун, то Склим не стал бы увязывать оба события вместе.

Он снова закурил, смотрел на кончик дымящейся папиросы и думал.

Марун, скорее всего, здесь непричем, под руку подвернулся. Офицер пришел туда, куда ему было надо прийти, к дому номер пять. Зачем? Неизвестно. Ладно. Может быть Марун с дуру прицепился к офицеру? Вряд ли он вообще его мог свободно видеть, убийца не станет сидеть с ним на скамейке и о чем-то там болтать. Офицер избил Маруна исходя из своих личных соображений.

Склим недоуменно приподнял брови, рассмеялся.

Не может этого быть!

— Не, не, — сказал он вслух.

Жар сказал о том, что незадолго до избиения Маруна, сам Марун избил там-же у скамейки своих жену и сына. Получается, что убийца видел эту сцену. И изувечил Маруна. Не убил.

Так, так. Не хотел второго убийства за одну ночь? И именно у дома, к которому пришел.

Сентиментальный офицер!

Склим рассмеялся, на этот раз громко и не сдерживаясь.

Пожалел мать с сыном. Ну и ну! А Точ Киха прирезал как свинью, совершенно спокойно.

А вы, господин офицер, хоть и сентиментальный, но крайне опасный противник. Это надо учесть.

Что-же ему надо было той ночью у дома Маруна? Что-то крайне важное, настолько, что после убийства доносителя, офицер не сбежал из города. Рисковал. Зачем?

Так. Это потом. Не ясно совершенно.

Зайдем с другой стороны.

Точ Ких. Скоро на пенсию, был женат, детей не имел. По вечерам всегда сидел дома с женой, работал в городском порту. Может быть месть? От офицера? Это смешно. Тогда какой мог быть мотив у офицера убить доносителя? Доносителя. Может это связанно с работой убитого, что-то увидел и рассказал? Похоже очень на то, похоже. Только, что Точ Ких мог увидеть у себя в порту такого, так взволновавшее офицера?

Порт.

Последние несколько дней, порт был закрыт.

Для проведения «мероприятий».

Каких «мероприятий» — неизвестно. Он только знал, что территория порта оцеплена офицерами, в ворота порта заходят железнодорожные составы, что-то грузят или разгружают из барж, которые потом буксируют в открытое море. Это то, что Склим знал наверняка.

И еще.

Офицеры начали вывозить из гнилых кварталов неприкасаемых, свозят их в порт.

И в порту — офицеры.

Их привезли в больших белых автобусах со столичными номерами.

И так. В порту — офицеры. Убийца Точ Киха, скорее всего, тоже офицер. Точ Ких работал в порту. Вот такая, получается цепочка — доноситель, офицер, порт.

Забавно.

За окном черно-белый кот прыгнул на отлив и, вспугнув любопытного голубя, свалился вниз.

Склим усмехнулся.

Значит — порт.

Что-то с этим портом было не так.

Неприкасаемые — это одно, но были еще и железнодорожные составы.

Предположим, Точ Ких увидел, что именно грузят и рассказал о том офицеру. Чушь собачья получается, так как офицер и сам прекрасно знает, чем они там занимаются. Если убили за саму секретность? Тоже ерунда. Прямо в порту посадили бы Точ Киха в закрытую машину и — привет!

Из всего следует, что офицер убил доносителя, чтобы он — доноситель, не растрезвонил о том, что знает. Но, что?

Склим закурил опять, расстегнул две верхние пуговицы своего синего старенького мундира.

Что лишнее в этом деле? Лишнее то, чем занимались офицеры в порту, вся эта секретная возня тут не причем. Точ Ких работал с людьми. Остаются люди работающие в порту. Доноситель узнал нечто об одном из работников порта, за что и был убит. В этом есть смысл? Есть. И убит офицером высокого ранга.

Так. Предположим.

Склим слушал собственные мысли и от неожиданных, диких выводов, в нем все больше и больше разгоралось профессиональное любопытство.

И чтоже это за работник порта такой, о котором Точ Ких не побежал докладывать в полицию, а решил рассказать офицеру? За что и расстался с жизнью.

И в ту ночь убийца приходил к дому на Второй улице потому, что…

Дурья твоя голова!

Склим тихо засмеялся над собой, покачал головой и сказал вслух:

— Старею, старею.

Он понял, что офицер приходил к тому дому за человеком, о котором ему сказал доноситель, человеком, ради которого он пошел на сокрытие информации Точ Киха и убийство.

Невероятное предположение…

Склим снова покачал головой:

— А клубочек-то раскручивается. Мой сентиментальный друг.

Склим встал изо стола и подойдя к своему старому выкрашенному белой масленой краской сейфу, повернул круглую ручку и, открыв тяжелую стальную дверцу, заглянул вовнутрь. Там, на втором верхнем отделении, находилась длинная фанерная коробка. Его картотека.

Он быстро нашел карточки на жильцов дома номер пять, по Второй улице, вытащил их — небольшую пачку пожелтевших от времени картонных листков, вернулся за стол и начал неторопливо просматривать все попорядку.

Папироса, зажатая в его зубах, погасла.

Прочитывая имена, Склим старался припомнить этих людей. Кого-то он помнил, но многих нет.

Кхен Зу с женой и двумя детьми. Место работы… Так, это не то. Марун… К черту Маруна! Тосия Вак, врач районной больницы. Дальше.

Его взгляд дошел до Роука Вак.

Да, именно там ты и живешь, парень.

Склим достал спички, прикурил папиросу.

Всплывшее воспоминание, случившегося с ним этой зимой происшествия, внесли в душу Склима некоторое смущение.

Он посмотрел в окно.

Зимой, когда ушла Ирга, он крепко запил. В тот вечер Склим сильно перебрал со спиртным в закусочной «Чистое небо» и, возвращаясь домой, упал в сугроб и уснул. Собственно состояние его сразу после развода было таким, что ему даже и в голову не приходила возможность такой вот глупой смерти, как смерть пьянчуги на улице. Жизнь стала для него в те дни — пустой. Он смутно помнил, как кто-то настойчиво спрашивал его, Склима, адрес, как его, спотыкающегося и заваливающегося то вперед, то в сторону, вели к дому и как уже, придя к двери своей квартиры, он рухнул на пол, под причитания соседки Юди. А утром обнаружил, что не пистолет, не полицейский жетон, не деньги не пропали. И он сам остался жив-здоров. Но, то уже утром.

Оказалось, что соседка знает того, кто ему помог не замерзнуть в тот вечер «на смерть» — Роук Вак.

— Да это же, Роук Вак! — сказала ему Юди: — Племянник нашей участковой врачихи, Тосии Вак. Они кажется в пятом доме на второй улице живут.

Так Склим узнал, кто его фактически спас.

Он вспомнил этого парня лишь тогда, когда заявился для якобы проверки к ним на квартиру. Спрашивал документы. Он узнал этого Роука. Его несколько раз приводили к ним в полицейский участок совершенно пьяного. Помнил Склим, как Ку Фин выворачивал карманы спящего Роука.

Ку Фин — младший инспектор полиции вообще любил лазить по карманам задержанных.

Он вспомнил, что сказал Ку Фину в тот вечер:

— Тебе не идет полицейский мундир, Ку.

— Это почему еще? — Ку Фин с насмешкой смотрел в лицо Склима.

— Потому, что твое место в камере. Еще раз увижу, как ты шаришь по карманам задержанных, вылетишь из полиции.

Да уж.

Ку Фин.

На днях Склим видел Роука на улице. Роук неторопливо прогуливался по тротуару с одной симпатичной молодой женщиной.

Склим не стал к ним подходить.

Склим продолжил читать листки картотеки, отложив в сторону тот, на котором стаяли данные Роука Вак. Его карточку он не дочитал.

Прошла минута.

Склим выругался:

— Какого черта! — он взял отложенную карточку Роука и, борясь с непонятным чувством стыда, словно этим предавал друга или родственника, нашел строчку, где было прописано место работы жильца.

Место работы — город Ясная Гавань, городской порт, клепальщик пятого разряда.

Склим проверил карточки всех жильцов дома номер пять. Ни один из них, кроме Роука Вак, не числился работником порта.

Все.

Теперь все.

Роук, Роук. Почему ты?

Склим достал из алюминиевого портсигара папиросу и, отвернувшись к окну, прикурил.

Офицер убил Точ Киха потому, что доноситель рассказал ему о Роуке Ваке.

Дерьмо какое-то. Кому он нужен, этот клепальщик пятого разряда?

Клепальщик и пьяница — Роук Вак.

Склим рассмеялся.

Вот, о ком рассказал офицеру Точ Ких.

Роук Вак — большая тайна.

Роук Вак — смертельно опасная тайна.

Никому и никогда не рассказывайте, о пьяном клепальщике из порта, а то плохой дядя офицер, придет и перережет вам глотку!

Склим смеялся до слез, Склиму было смешно.

Страшный, страшный клепальщик живет в доме номер пять.

Он вытер набежавшие на глаза слезы.

Ну, хорошо, ну, предположим, пусть Роук. Ладно. Пьяница.

Нда.

И что? Это не мешает… Чему? Воровать кошельки по ночам? Но он не вор и не убийца, и Склим был абсолютно в этом уверен. Очень многие в его городе не упустили бы возможность, перерезать мертвецки пьяному полицейскому глотку и вытащить из его карманов все, что только в них нашлось бы. И уж тем более не стали бы тащить его до дома.

Это точно.

Нет, нет. То, что Точ Ких рассказал о Роуке, должно быть неслыханно, выходящие за рамки всего, что может прийти на ум.

Шпионаж?

Скажем, Роук Вак — шпион из Солнечной страны или из Федерации Железной Касты.

Склим представил, как шпион Роук у себя в порту, втихую срисовывает на клочок бумажки устройство токарного станка. Глупости, не то. Конечно же, были типы, которых полиция разыскивала годами, которые жили по фальшивым подложным документам.

Да, такое не исключено, но убивать за это?

Он нагнулся, открыл нижний ящик стола и, покраснев лицом, вытащил из него тяжелый полицейский альбом. Альбом был толщиной с кулак, не меньше, когда-то белая картонная обложка теперь пожелтела и имела на себе многочисленные грязные пятна, чьих-то немытых рук.

Склим начал листать страницы с рисунками полицейских художников. Лица, лица. Рисунки были отвратительные, даже Склим нарисовал бы лучше, если бы захотел.

Может быть.

Он хорошо знал одно нелестное обстоятельство о полицейских рисунках, а именно — несовпадение оригинала первого рисунка и того, который доставляли в участок. Конечно же, сходство было, но! Под такое сходство подходило огромное число людей. Он помнил те облавы, что проводили полицейские по всему городу лет восемь назад. Толпы подозреваемых, сверка документов, бесконечные допросы. Город был почти парализован. Никого не найдя (Склим не слышал о том, что нашли хоть одного преступника из тех троих, которых искали), облавы сошли на нет. Правда иногда, для отчетности, кого-нибудь хватали по схожим приметам, составляли протокол и отправляли в департамент дознания.

И только.

Он слышал от кого-то о новом изобретении — фотографии, но ни разу не видел эту фотографию своими глазами и относился к разговорам о ней скептически.

Он вспомнил о коричневой кожаной папке, что годами валялась под полицейским альбомом. Опять полез в стол и достал ее.

Он знал, что в ней.

Открыл металлическую застежку и раскрыл кожаную папку. На огрубевшей с годами коже, лежали три рисованных черно-белых рисунка. Два парня, и девушка. Над каждым рисунком, надпись печатными буквами:

«Особо опасный преступник! Розыск. В случае обнаружения выше указанного лица, следует незамедлительно сообщить об этом в ближайшее отделение департамента юстиции или дознания. Самостоятельное задержание указанного лица или таковая попытка, приравниваются к государственной измене и карается лишением свободы, вплоть до пожизненного! Вознаграждение гарантируется.»

Вот так — не больше, не меньше.

Склим аккуратно разложил перед собой все три рисунка.

Два парня лет двадцати пяти и девушка, примерно того же возраста.

Один из парней был похож на Роука и не похож одновременно. Слишком утолщен кончик носа, лицо полнее, чем у Вак, но сходство, конечно-же есть.

Это открытие неприятно удивило Склима, но второе заставило его затаить дыхание. Девушка. Именно она была с Роуком. Никаких сомнений.

Она.

Второй парень на третьем, последнем рисунке, был Склиму совершенно не знаком.

Роук, Роук, черт бы тебя побрал! Поганый день, поганый год и еще ты.

Склим внимательнее прочитал в карточке все, что относилось к Роуку Вак. Жилье предоставлено его родной тетей, сестрой матери, врачом районной больницы — Тосией Вак.

Тетя, значит.

Родная сестра матери.

Разумеется.

Он опять закурил. В оконное стекло, недовольно жужжа, билась настырная жирная муха.

Офицер, офицер. Не поспешил доложить начальству о том, что узнал, хотя надо думать отхватил бы приличный куш за голову Роука, но решил играть в свою игру. И риск разоблачения не помешал, как и Точ Ких.

Вот, теперь, о главном в этом деле.

Так кто-же на самом деле этот мнимый Роук Вак, и какая вина на нем, если государство поставило его розыск так высоко?

Как говорится — Твердь слухами полнится.

Склим много чего слышал за последние годы и суммируя то, что он выяснил за сегодняшний день, пришел к единственному, хотя и смешному выводу.

Роук Вак — пришелец. Это было еще одно открытие за сегодняшний день, и самое ошеломительное. Он чем-то выдал себя перед Точ Кихом, и тот поспешил сообщить о пришельце «большему» офицеру. Дальше все понятно.

Непонятно, что задумал этот самый офицер, но это уже не так важно.

Склим убрал папку и альбом обратно в стол.

Выводы, к которым он пришел, ошеломили его.

Офицер явится за Роуком опять, возможно сегодня ночью.

Приняв решение, Склим встал на ноги, взял в руки плащ и, одев фуражку, вышел в коридор. Заглянул в кабинет к Жар Дару.

Жар спал в своем кресле за столом, запрокинув назад голову, храпел.

Склим усмехнулся. Бодрое настроение понемногу стало пробиваться из-под недавнего уныния.

— Подъем, мать твою! — закричал он, и напарник, вздрогнув, и еще не придя в себя, попытался встать из кресла.

— А, опять ты. — Жар, успокоившись, произнес: — Я тут задумался…

— Займись делом, Жар, — серьезным голосом произнес Склим: — Не хватало, что-бы сюда явились из управления. — Склим уже собрался было выйти и вдруг, вспомнив нечто, сказал: — Ты опять не закрыл черный ход, Жар.

— Мусор выносил. — Жар мучительно зевнул.

— Смотри, что-бы тебя не вынесли.

— Да, пошел ты… Сам кого угодно, вынесу.

Склим усмехнулся.

В коридоре, одевая плащ, он думал, что дело Роука — самое серьезное дело в его жизни.

Он знал, где можно посидеть часик-другой и хорошенько еще раз обдумать то, что узнал. И, оказавшись на погруженном в тень крыльце участка, он уже думал о пивном погребке «Старый друг», что находится вверх по улице, на углу ремесленного училища.

Пистолет приятной тяжестью висел на поясе под плащом.

«— Я возьму тебя, сукин ты сын,» — думал Склим об офицере, «— Сентиментальный друг.»

Приняв решение, он странным образом позабыл все свои невзгоды и ему снова, как когда-то, было двадцать пять лет.

Жизнь обрела смысл.

Глава третья

Неприкасаемые

Окрик Жара — хриплый и истеричный настиг Склима на самом выходе из полицейского участка.

— Склим! Вернись! Скорее.

Склим повернулся на его голос, придерживая рукой тяжелую деревянную дверь. Пружина, закрепленная на верху двери, натужно скрипнула.

— Проснулся?

— Вернись, тебе говорю! Из Управления звонили. Накаркал!

Жар не появлялся, кричал из коридора, видимо не отходил от своего кабинета.

Лентяй.

Склим зашел в здание участка, прошагал по коридору и завернул в кабинет Жара. Тот лихорадочно складывал в кипу разбросанные по столу папки и листы бумаги, полное его лицо, было непривычно сосредоточенным.

Склим спросил:

— Чего звонили-то?

— Надо в гнилые кварталы съездить, что-то там у них случилось. Сейчас автобус подойдет. — Собранные документы, сложились в кособокую стопку, грозя завалиться на бок: — Может сюда кто из начальства, зайдет. Ну, вроде бы, порядок.

Через пять минут оба стояли на деревянном крыльце — Склим закрывал дверь участка на большой висячий замок, а Жар раскуривал папиросу, прикрывая огонек от спички большими красными ладонями.

— Капитан из восемнадцатого участка приедет. Ну, тот, что пальцем указывать любит, — говорил Жар, окутываясь сизым табачным дымком: — Серьезное что-то.

— Пропал день. — Склим посмотрел на яркое солнце, сощурился и, сунув ключ в боковой карман плаща, сказал: — Не пообедаем.

— Посмотрим.

Полицейский автобус подошел минут через десять — синий, новенький, с чистыми стеклами больших окон, остановился напротив стоявших на тротуаре Склима и Жара, скрипнув тормозами.

Водитель со своего места дернул ручку, открывая дверь. Первым в салон автобуса поднялся Склим, следом за ним Жар. Козырнув перед сидевшим на переднем месте капитаном Сюмом Эзом, Склим окинул взглядом салон с десятью полицейскими, махнул рукой в знак приветствия и уселся на свободное сидение у окна, за капитаном. Четверых полицейских он знал, остальных видел впервые. Жар плюхнулся рядом со Склимом, обернулся назад, выкрикнул кому-то:

— Эй, Мор! Как дела?

— Здорово, Жар. Живем потихому. А ты, я смотрю, все в ширь раздаешься?

— Это обман зрения. — Жар повернулся к Склиму, пояснил: — Мор Сау из второго участка. Хороший парень, мы выпивали с ним как-то.

— Поехали, — громко сказал водителю капитан Сюм Эз, повернулся к сидевшему за ним Склиму и произнес ворчливо:

— Нам сообщили, что в гнилых кварталах э-э-э… массовое самоубийство. Это официальная версия, учти, — капитан поднял вверх указательный палец, желая подчеркнуть важность своих слов, его хрящеватый нос покраснел: — Ты, старший инспектор, подпишешься, где надо — и всех дел. Жар, а тебе индивидуально говорю, об увиденном не трепи языком. Ясно?

Жар оскорбленно смотрел в худое и бледное лицо капитана, ответил:

— Господин капитан! Когда это я трепал-то о чем нибудь?…

— Все, — капитан отвернулся от них, стал глядеть в окно.

Автобус урча новеньким мотором катился по весенней, залитой солнечным светом, улице, гудел на перекрестках, требуя освободить дорогу.

Жар повернулся к Склиму и кивнул в сторону капитана, и страшно выпучив глаза, втянул щеки. Склим беззвучно рассмеялся — капитана Сюма он тоже не любил.

Ехали молча.

Автобус миновал десятую и двенадцатую улицы, где напротив Театра — старого, из белого силикатного кирпича, с низкой, треугольной крышей здания, тянулись магазины и каменные дома администрации Черного Города и, свернув у парка, покатился вдоль длинного дощатого забора ремонтных мастерских. Склим равнодушно смотрел на кирпичные корпуса цехов, проплывавших за окном, на унылые площадки с заброшенной ржавой техникой. Впереди показался поворот направо. Мощенная дорога уходила к порту, а влево шла грунтовая — разбитая и кривая. Чуть притормозив на повороте, автобус свернул влево, и объезжая здоровенную яму, противно заскрипел рессорами, мотор зарычал громче, натужнее.

Еще минут двадцать ехали вдоль полей — непаханных, кое-где росли молодые березки и елки. В салоне автобуса становилось жарко, из щелей дребезжавшей двери летела желтая пыль. Дорога вела к городской свалке, там и находились Гнилые Кварталы. Когда-то тот район был частью Черного Города, бараки населяли рабочие и служащие, но со временем все приходит в негодность и ветшает, как сама жизнь человека — старый район бросили, переселили жителей в новые отстроенные бараки, а брошенные отдали под расселение неприкасаемых и там же устроили городскую свалку.

Давно это было. Еще отец Склима жил в тех старых кварталах, до переезда.

Заросшие высокой травой поля кончились и автобус свернул к заброшенной картонной фабрике, с ее высокими кирпичными трубами и почерневшими корпусами цехов. Через упавший дощатый фабричный забор ходили бродячие собаки.

Склим смотрел на окружающее запустение — руины и горы мусора, наваленные вдоль грунтовой дороги, стаи бездомных собак, роющихся в отбросах. Когда-то мать Склима работала здесь на фабрике, еще до его рождения, а отец патрулировал этот участок, будучи молодым, только-что начавшим свою службу полицейским.

Глядя в окно, Склим подумал о том как должно быть быстро проходит время, его отец вырос и служил тут, а вот уже у самого Склима взрослый сын, и не за горами пенсия и одинокая старость.

В приоткрытое окно водителя стало проникать в салон автобуса зловоние, несло какой-то кислятиной, словно под нос Склиму сунули протухшую квашенную капусту.

— Да, закрой ты это окно! — крикнул водителю капитан Сюм Эз: — Дышать нечем!

Водитель быстро закрыл окно, тихо выругался.

К жаре в салоне прибавилась теперь еще и вонь.

Впереди показались первые бараки Гнилых Кварталов — разбитые окна были местами заколочены фанерой и ржавой жестью, некоторые бараки обрушились и являли собой нагромождения мусора, у иных, провалилась крыша и лишь торчали в ясное небо прогнившие балки и лаги. Палисадники заросли, густой бурьян давно перешагнул покосившиеся изгороди и торжествующе шествовал по дворам и дорогам. Автобус миновал пустующую улицу, выкатился на мощенную площадь и медленно, объехав сгнивший остов грузовика, двинулся по когда-то главной улице Черного Города — широкой и прямой.

Склим отвернулся от вида площади, где между камнями проросли трава и кусты и. посмотрев вперед, увидел три длинных армейских грузовика и, стоявших россыпью, два десятка солдат в серых шинелях.

— О, видал как?! — Жар смотрел в ту же сторону, что и Склим: — Полиция приезжает в последнюю очередь.

Склим молчал.

Полицейский автобус миновал грузовики, сбавил скорость и свернув вправо, остановился возле покосившихся деревянных сараев, под высоким с густой листвой тополем.

Мотор чихнул и заглох.

— Приехали, — проворчал капитан, вставая: — Наше дело — сторона. Тут армейские верховодят, так что особо не лезьте.

Полицейские начали вставать и следом за капитаном выходить из автобуса. Жар сидел, пропуская всех, потом с кряхтением поднялся на ноги.

— Снимай свой балахон, Склим, — сказал он, ожидая товарища: — Спаришся.

Склим вышел в проход между сидениями, стянул с себя плащ и, кинув его на поручень, произнес:

— Шагай.

У автобуса, в нескольких шагах от армейского грузовика с открытым задним бортом, капитан Эз о чем-то негромко разговаривал с армейским капитаном — высоким, здоровенным парнем лет тридцати. Полицейские разбились на две группы, одна отошла к обочине дороги, под тень большего клена, другая расположилась позади автобуса. Многие закурили.

Солдаты с винтовками угрюмо смотрели на полицейских.

— Чего им здесь делать? — Жар вытер рукавом вспотевшее красное свое лицо: — Дело гражданское — самоубийство. И приспичило же им, в такую жару с жизнью прощаться! Пропал день.

Склим молча направился к ближайшему, двухэтажному бараку, Жар медленно плелся за ним. Из-за густого, разросшегося у дороги кустарника, выступил низкорослый, молодой солдат. Винтовку свою он повесил на плече.

— Господин подлейтенант, туда нельзя, — произнес он Склиму, словно извиняясь за что-то: — Неположено.

Склим остановился в шаге от него, смотрел вдоль дороги, где у соседнего барака, метрах в ста, за порослью кустов и кленов, торчал зад грузовика и несколько солдат — по двое таскали к нему, какие-то гнущееся бесформенные тюки.

— Я — полицейский, — спокойно сказал солдату Склим.

— У меня приказ, господин подлейтенант, — все так же извиняющемся тоном, ответил солдат и посмотрел по сторонам, как будто искал поддержку со стороны: — Не могу пропустить. Ваших пускать невелено. А вы с нашим капитаном поговорите, — и, понизив голос, добавил: — Здесь с утра офицеры из департамента Белого Города.

Склим удивленно поднял брови, спросил:

— Офицеры?

— Угу, — солдат кивнул и, увидев идущего в их сторону армейского лейтенанта — полного среднего роста, с круглым усатым лицом, отступил на шаг от полицейских, сказал громче, бодрее: — Неположено, господа полиция, нельзя. Ходу нет.

К ним подошел лейтенант, козырнул полицейским, те козырнули в ответ.

— Что у вас здесь? — лейтенант потел, капли пота выступили на его лбу под козырьком, надвинутой на затылок, фуражкой.

— Вот, — солдат встал по стойке «смирно»: — Господа полицейские пройти хотели, господин лейтенант.

— Ясно, свободен, — произнес лейтенант, и солдат, с видимым облегчением, быстро отошел в сторону барака: — Не могу вас пропустить, ребята. Дело под особым контролем департамента дознания.

— А-а-а… — Жар изобразил на своем лице понимание, как если бы слова лейтенанта все ему объяснили: — Ясно тогда.

— Чего им тут надо? — спросил Склим лейтенанта.

Армейские офицеры — выходцы из Черной касты, можно сказать свои. Офицеры департамента дознания — Белая Каста.

— Массовое самоубийство, — ответил тот, отвернувшись в сторону грузовиков и снова, поглядев на Склима, сказал: — Не советую вам в это дело лезть, ребята. Ждите у автобуса или так гуляйте. Вон ваш капитан с нашим решат, что надо, и все.

— Много трупов? — спросил Склим.

Лейтенант помолчал, глядя ему в глаза, ответил:

— Много. Сегодня дерьмовый день, ребята. Не испачкайтесь.

Полицейские оставили армейского лейтенанта стоять в одиночестве. Склим шел впереди по дороге, прочь от злосчастного барака, Жар энергично шагал рядом, сопел, сплевывал в сторону.

— Это точно, дерьмовый денек, — сказал он Склиму: — Пошли, вон у наших постоим, с Мором потрепимся. Он так-то ничего себе, только — пьяный дурак…

— Ты иди, постой. Я позже подойду, — произнес Склим.

— А куда ты собрался?… Э-э-э, Склим, брось, я тебе говорю! Слышал, что летеха-то сказал? Офицеры тут…

— Я недолго.

— Вот ты упертый, сукин сын!

— Все.

— Чего все-то? — Жар опасливо озирался по сторонам, посмотрел на оставшийся позади автобус, на густые кусты вокруг разбитой, наполовину заросшей травой, дороги: — Я с тобой.

Склим усмехнулся и посмотрел на него, произнес:

— Ты хороший друг, Жар. Только немного дрисливый. Немного.

— Да пошел ты. — Жар рассмеялся и вдруг осекся, спросил: — Департаментские тут неспроста. Могут и…

— А ты не ссы. Изобрази дурачка, не знали мол. куда идем и прочее. Хе, как обычно.

— Как обычно.

Легкий жаркий ветерок дул со стороны недалекой отсюда реки, и зловоние помойки было здесь неособенно сильным, хотя казалось, что все вокруг пропиталось за многие годы гнилостным отвратным душком.

Они прошли по улице вдоль заброшенных тихих бараков и, выйдя на перекресток, оказались у памятника — бронзовый мужчина в мундире офицера прошлого столетия указывал позеленевшей от коррозии рукой, куда-то в сторону помойки, у мертвой картонной фабрики.

Склим свернул направо, они прошли еще метров сто.

— Тихо все, никого не видать. — Жар крутил головой по сторонам: — Попрятались, разбежались, наверное.

— Зайдем с другой стороны, — сказал спокойно, Склим.

Опять повернули вправо, пошли через заросший кустами двор, между высоких тополей и густо растущих кленов, пока не оказались возле голой площадки у двухэтажного барака с окнами заколоченными досками. Людей нигде видно не было.

Площадка, посыпанная мелкой щебенкой, явно устраивалась на постоянной основе — поросли вырублены, травы почти нет, а в середине стояли сколоченные из досок четыре грубые скамейки и большей стол, накрытый куском брезента.

Склим и Жар подошли к столу.

— Наверное, вчерашнее, — произнес Жар.

Склим смотрел на расставленную на столе посуду с остатками грубо нарезанной вареной картошки, с зеленью петрушки, три стеклянных стакана — два лежали на столе, опрокинутые на коричневых пятнах, чего-то уже высохшего, третий стакан был наполовину полон. Одну ложку Склим увидел валяющейся под лавкой в пыльной щебенке, две другие — большая и маленькая лежали на столе.

Склим закурил папиросу.

— Сегодня ночью или вчера вечером, — произнес он, махнув рукой с папиросой в сторону стола: — Свежее все.

Жар взял стакан с малинового цвета жидкостью, брезгливо понюхал и удивленно воскликнул:

— Компот, Склим! А я то думал, что…

Склим обошел стол и тут увидел сандаль — маленький детский сандаль на правую ногу для ребенка лет пяти, шести, желтого цвета, с блестящими латунными пряжками. Под столом щебень окрасился в темно бордовое, словно здесь что-то пролили.

Совсем немного.

И с правой стороны камни были забрызганы тем же темно-бордовым, почти почерневшим.

— Это… — Жар не договорил, полез в боковой карман своего полицейского кителя, вынул пачку папирос.

— Они ели, когда все случилось, — произнес Склим: — Двое взрослых и ребенок шести лет. Примерно.

Он оглядел площадку, прошелся вправо-влево, нагнулся посмотреть.

— Видишь эти борозды?

— Ну. — Жар остановился рядом со Склимом, глядел на каменистую поверхность площадки с широкой, неглубокой бороздой.

— Тела тащили здесь. — Склим выпрямился, и пошел с площадки в сторону барака, осматривая землю под ногами и рядом с собой: — Жар!

Тот приблизился к напарнику.

В трех шагах от высокого тополя находилось погасшее костерище, зола и угли были свежими. Наверное, здесь в этом костре и пекли картошку, которую не успели доесть.

У ствола тополя, раскиданные по траве, лежали несколько латунных пистолетных гильз.

— Кто-то перезаряжал здесь свой пистолет. — Склим поднял одну из гильз, понюхал, покрутил в руках и отбросил в сторону: — Свежие, патроны фирмы «Янтарь», скорее всего «Домс 38». Дорогая игрушка. Я себе такую позволить не могу.

Он посмотрел на Жара, тот на него.

— Самоубийство? — сказал Склим, усмехнувшись: — Вон, следы от грузовика — свежие. Они грузят в них трупы. Понятное дело. Это сколько же они тут?… От того места, где наш автобус до этого, считай, что квартал. Убрали с начала здесь, теперь убирают там.

— Склим, пойдем отсюда к чертям собачьим. — Жар оглянулся по сторонам: — Дерьмовое дело. Этих убили из дорогого оружия, офицеры тут пасутся, армейские, зачем-то притащились. Нас — по боку… И дураку понятно, что… Короче, давай потихому двинем к нашим и молчок.

Склим продолжал усмехаясь, смотреть в глаза Жару.

— Когда ты успел стать таким трусишкой? — спросил он.

— А ты… — Жар вдруг разозлился: — Я тебе по дружбе скажу, ты после развода таким стал!

— Жар…

— Я, конечно, все понимаю, твоя Ирга та еще стерва, но…

— Жар!

Тот осекся, вздохнул и сказал:

— Мы с тобой здесь — пустое место, Склим. Зачем нарываться?

— Мы только посмотрим в этом бараке Жар, и все. Обещаю.

Они направились к ближайшему бараку и дойдя до первого подъезда, вошли. Деревянные лестницы прогнили, скрипели под ногами полицейских, грозя провалиться под их весом, запах плесени был повсюду, темная площадка первого этажа встретила их пустыми проемами, без дверей. Оба вошли в первую квартиру, где на них глянули пустые заплесневелые стены, с давно облупившейся зеленой краской.

— Есть кто? — громко спросил Склим: — Полиция.

Они шли по неосвещенному коридору, заглядывая в пустые безлюдные комнаты, глядя на немногую, явно принесенную сюда с помойки, мебель — столы, кровати, кривые стулья. В комнате, у самой кухни квартиры, в углу за перевернутым столом, под мутным светом исходящим из окна, наполовину закрытого листом фанеры, сидел человек. Он сидел на полу вытянув ноги, голый по пояс, босой, в грязных, черно-серых брюках, с голым торсом. На вид ему могло быть и пятьдесят и семьдесят лет, длинные седые волосы грязной паклей лежали на его плечах, лицо вытянутое, худое. Человек смотрел перед собой.

— Еще один труп, — произнес со вздохом Жар: — Ну, и чего тут еще смотреть, Склим? Проваливаем отсюда.

Склим подошел к неподвижно сидевшему мужчине, увидел зажатую в его руке цепочку-тонкую серебристую, с маленьким овальным кулоном. Он попытался вытянуть цепочку из руки мертвеца — она не поддавалась, тогда Склим попытался разжать его пальцы. Рука сидевшего на полу была теплая.

Полицейский резко распрямился, отошел на шаг, и спросил:

— Вы меня слышите?

— Живой? — удивленно воскликнул Жар и подошел к Склиму, встал рядом: — Надо же, а я то думал…

— Вы меня слышите? — повторил свой вопрос Склим и, не дождавшись ответа, нагнулся и решительно выдернул цепочку из руки мужчины.

Открыл серебренный кулон и обнаружил в нем небольшой пучок светлых волос.

Он закрыл кулон и положил рядом с рукой сидевшего. Тот словно не замечал полицейских, равнодушно глядя в обшарпанную стену перед собой.

— Что здесь произошло? — снова спросил его Склим: — Вы можете говорить?

Тот молчал.

Склим ждал несколько минут ничего не спрашивая, стоял столбом рядом с неприкасаемым, молчал, потом медленно отступил назад, повернулся к выходу и тихо сказал Жару:

— Пойдем отсюда.

Они уже вышли в коридор, когда из комнаты донеслись сухие бесчувственные слова:

— Офицеры.

Склим вернулся в комнату, встал рядом с мужчиной.

— Это были офицеры, — сказал тот.

— Что они здесь делали?

— Убивали.

Склим почувствовал холодок на спине, словно сзади потянуло ледяным сквозняком.

— Зачем? — спросил он.

— Убивали, — повторил мужчина, и также отрешенно добавил: — Меня тут не было. Мне надо было умереть вместе с ними. Лилика, Фаум. Их больше нет. А я — есть.

— Много их было — офицеров? — Спросил Склим.

— Они приехали на двух грузовиках. Сиум мне все рассказал. Мальчишки. Они были мальчишками. Наверное, в офицерской академии вчера был выпускной. Мальчишки… Я когда-то был учителем, я учил детей. Таких же, как они. Мне надо было быть здесь, тогда бы мы были сейчас вместе. Лилика, моя славная, Лилика. Фаум… Я учил своего мальчика, что жизнь прекрасна, что надо любить жизнь… Пока мы не оказались тут.

— Где мне найти этого Сиума?

— Они убивали и говорили, что скоро им разрешат отстреливать нас как скот. Разрешат… Отстреливать…

— Этот, Сиум. Как его найти?

Мужчина закрыл глаза и уже не отвечал.

Полицейские ушли.

Возвращались тем же путем, что и шли к этим баракам.

Мимо, грохоча и разбрасывая во все стороны удушливую пыль, проехал груженный, грузовик, его кузов был накрыт грязным брезентом.

Жар подавленно молчал.

— Они убийцы, — произнес Склим: — Заметают следы.

— Не наше это дело, Склим. Эх, что тут скажешь?

— Они преступники, Жар.

— Да, — тихо подтвердил тот и, подумав, добавил: — Еще двадцать лет назад такого не было. Неприкасаемые уже были, но вот так!.. Как скот! Ты слыхал, что он сказал? Им это — разрешат! Понимаешь в чем дело? Это значит, что…

— Заткни варежку, Жар, — спокойно сказал ему Склим: — Мы — пришли.

У автобуса, где стояли полицейские, их встретил разъяренный капитан Эз. Черная легковая машина — длинная с блестящими полированными боками, стояла поодаль и рядом с ней офицеры, трое, в белых мундирах и фуражках. Они курили и над чем-то громко смеялись. Их ослепительно белые мундиры казались здесь неуместными.

— Где вас носит? — капитан Эз шипел в лицо Склима и из его тонкогубого рта летели брызги: — Полчаса ждут! — он сунул Склиму какую-то бумагу: — Распишись, живо!

Склим взял лист бумаги из его рук и медленно полез в карман за карандашом, читая написанное.

«…Имело место быть массовое самоубийство антисоциальных лиц… Доказательства… Свидетели показали, что…»

Он достал таки карандаш и расписался внизу документа, где находилась надпись «полицейские чины».

Отдал лист капитану и тот, держа его перед собой, побежал к смеющимся офицерам.

Склим смотрел ему вслед, когда услышал слова стоявшего рядом Жара:

— Мы только пешки, Склим.

И тогда он сказал:

— Я только-что стал соучастником преступления.

Он так и сказал — соучастником.

Глава четвертая

Ночная охота. Инспектор Склим Ярк

Склим ждал в засаде уже больше часа.

Выбранное им место для засады, хотя и не совсем, но вполне устраивало его — кустарник в ста метрах от моста, обводная дорога просматривается хорошо в обоих направлениях. Кустарник казался надежным укрытием от фар ожидаемой им машины.

За все время пока Склим провел в своем укрытии, ни одна машина не проехала мимо.

Конечно, рассчитывать на то, что офицер явится именно сегодня, Склим не мог, но так или иначе, но убийца Точ Киха, обязательно придет за пришельцем.

Склим решил выслеживать свою добычу каждую ночь.

Он лежал на левом боку, подстелив под себя принесенную из дома старую безрукавку из овчины. Его Ирга подняла бы страшный крик по этому поводу. Раньше, когда они еще были, мужем и женой…

«— О деле думай!» — подумал он.

Ночь выдалась холодной и безоблачной, влажный ветер дул с севера, и Склим продрог до костей в своем плаще, застегнул его на все пуговицы и накинул капюшон. За узким каналом затихли и спали черные кварталы, тихо и только слышался шелест листьев, ожившего после зимы кустарника.

Ни шагов, ни шума приближающейся машины.

Ничего.

Он приподнялся на локте, стал всматриваться в ночь, в сторону моста.

Густая тьма, еле разбавленная светом звезд и редкими огнями черных кварталов, поглотила все пространство вокруг.

Склим решил закурить.

Пока все складывалось удачно, даже отсутствие Луны сегодня ночью.

Ветер дул от города, поэтому если кто и появится на мосту, то не сможет уловить запах дыма папиросы. Прижавшись к самой земле, Склим достал из портсигара папиросу, следом вытащил из кармана бензиновую зажигалку и прикурил.

«— Возьму мерзавца и пристрелю,» — думал он: «- Никаких полицейских и офицеров, просто убью, как бешеную собаку».

Он выбросил потухший окурок в темноту.

«— Убью. Но перед этим ты выложишь мне все, что знаешь — до самого донышка! Благородие.»

Неприкасаемые.

Бывало так, что до ареста офицерами департамента дознания, людей приводили к ним в участок, для ожидания машины из Белого Города.

То были обычные люди.

Мужчины и женщины всех возрастов, они ждали в камерах содержания, кто с вызовом в глазах, кто со страхом, кто с покорностью — рабочие, учителя, врачи, кто угодно и они не были социально опасны. То были обычные горожане.

Он успокаивал себя мыслью, что — хотите вы или нет, но государство обязано защищать себя, иначе рухнет все называемое порядком. Успокаивал, но покоя у Склима не было.

А все оказалось намного проще. Его, как распоследнего сопляка дурачили и водили за нос такие-же преступники, как и те, которых он столько лет ловил, думая, что служит для людей, служит порядку.

— Сын, когда вырастишь, помни, только трусы и мерзавцы избивают женщин и детей. Трусы и мерзавцы.

Отец всегда был прав. Только получается, что он всю свою жизнь прослужил в полиции, именно этим упомянутым им господам — трусам и мерзавцам.

— Папа, папа, — произнес Склим в темноту: — Хорошо тебе сейчас.

Тело Склима затекло, ноги замерзли. Он начал мелко дрожать.

А раньше, в молодости, было не так. Раньше-то он мог торчать на морозе и почти не мерзнуть. Может не замечал? Молодой был, было интересно…

— Старею, — сказал Склим вслух: — На пенсию, пора.

Если машина проедет и остановится дальше того места, где лежал Склим — хорошо. Он зайдет со спины. Но в случае если офицер приедет с другой стороны и остановится лицом к нему? Нет. Он приедет из Белого Города.

Он там.

Офицер — это не карманник, такого в лоб не возьмешь. Да и не молод уже охотник и зрение подводить стало. Впрочем, преимущество все равно на его, Склима, стороне — внезапность, здесь главное не облажаться, действовать быстро и наверняка.

И тут Склим заметил свет фар вывернувшей вдалеке из-за поворота легковой машины.

Снял теплые перчатки и полез в карман плаща за пистолетом, достал и проверил патроны.

Машина приближалась.

Склим снял пистолет с предохранителя, поднялся на корточки.

Свет фар подрагивал, а шум мотора едва обозначился в тишине.

Он или нет?

Ну что-же, ваше высокоблагородие, или как там вас зовут — я вас встречу.

Долгую минуту свет фар приближался медленно, как-бы нехотя, и вдруг машина быстро выросла на дороге двумя яркими желтыми огнями, шум мотора возник рядом с Склимом — четкий, сухой стрекот и вот водитель начал сбрасывать скорость, прижимая машину к правой стороне обочины, съехал с дороги и колеса зашуршали по гравию. Большей, черный автомобиль, остановился прямо напротив укрытия Склима.

Мотор смолк и фары погасли.

Он.

Прошла минута, другая. Водитель из машины не выходил.

Склим ждал. Его ноги ныли и болели, кровь пульсировала в мышцах тысячами уколами острых игл. Как на зло в горле Склима начало першить. Один раз кашлянуть и можно заказывать свои похороны.

Он увидел как водитель закурил — яркий огонек зажигалки выхватил из темноты прикрытое ладонями лицо. На голове водителя была шляпа.

Похоже, что водитель вообще не собирался выходить из машины, наверное, кого-то ждал.

Это осложняло и путало все дело. Когда на встречу с водителем подойдет кто-то второй (если он ждет одного человека), тогда шансы Склима на успешный исход дела уменьшатся в разы. Конечно, можно просто подождать, чем кончится эта встреча, тихо послушать о чем они будут говорить, но Склим не за этим сюда пришел. Второго шанса может уже и не быть. Надо было брать офицера сейчас, а после, когда подойдет его сообщник, действовать по обстоятельствам.

«— Пристрелю обоих,» — решил он.

Склим Ярк начал действовать.

С минуту он вглядывался в темноту, туда, где чернел горб моста, слушал нет ли чьих нибудь шагов и потом медленно отполз от кустов, приподнялся и, пригнувшись, старясь двигаться бесшумно, начал обходить машину, заходя ей сзади.

Водитель курил. Склим чувствовал запах дорогого табака, видел яркий красный огонек в салоне машины.

Он приблизился к багажнику машины, а водитель, открыв боковое стекло, по-прежнему не замечал его. Даже смешно.

Курящее неведение. Еще раз о вреде курения, ваше благородие.

Склим остановился напротив открытого окна, из которого торчал локоть водителя и, держа его голову на прицеле своего девятизарядного «До-до 45», четко и спокойно произнес:

— Руки, что-бы я видел! Стреляю без разговоров!

Тот медленно выставил обе ладони в окно и окурок папиросы упал на гравий, раскидав немногие искры.

— Теперь левой рукой открой дверь и медленно выходи. Без сюрпризов — башку снесу!

— Верю, — произнес в машине глубокий мужской голос, с хрипотцой.

Раздался щелчок замка и водительская дверца начала медленно открываться. Склим, держа водителя на прицеле пистолета, сделал шаг назад, еще один.

И споткнулся.

Теряя равновесие, он взмахнул руками и, падая на спину, уже понял, что проиграл.

Он обрушился спиной на край дороги и от удара о камень, из его легких, буквально вышибло дух. Всего на секунду, на одну короткую секунду Склим был, словно в трансе и в тот момент, когда его рука с пистолетом начала движение вперед, короткий и сокрушительный удар в лицо лишил его сознания.

* * *

Он очнулся и приоткрыл глаза, попробовал пошевелиться и понял что руки сцеплены за спиной наручниками. В голове гудело.

Он лежал на заднем диване машины и его ноги свешивались вниз из открытой дверцы. Нижнюю часть лица стянуло от уже густеющей крови, намочившей его правый висок и шею.

Нос сильно болел.

Склима мутило, перед открытыми глазами плавали в ночи призрачные, розовые разводы, во рту медный вкус крови.

Склим закашлялся тяжело и надрывно.

— Очнулся, — произнес знакомый голос с хрипотцой, и в темном проеме дверцы возникла черная фигура в шляпе.

Сильные руки рывком усадили Склима вертикально. Он откинулся на спинку дивана и повел ноющими от боли плечами — слишком долго лежал с заведенными за спину руками.

Человек в длинном черном плаще курил, заглядывая в салон машины.

— Ну и как ты на нас вышел? — спросил человек в шляпе и Склиму захотелось плюнуть ему в лицо.

Он не ответил.

— Вот что, господин полицейский, я буду беседовать с тобой до утра. И ты все расскажешь.

Склим повернул голову вправо и увидел на переднем пассажирском сидении еще одну черную призрачную фигуру.

Второй, тот, кого ждал убийца.

Склим снова закашлялся и произнес с усмешкой:

— Прозевал ты меня, а еще — офицер.

— Решил проявить геройство, Склим? — без тени иронии спросил его тот.

Свой полицейский жетон Склим оставил дома, и все же убийца знал его имя. Склим не мог придумать объяснения этому лучше, чем та догадка, которая вдруг посетила его сейчас.

— Привет, Раук.

— Привет, Склим.

— Ты связался с подонком, парень. Я был лучшего о тебе мнения. — Склим шкурой своей чувствовал, что на верном пути: — Он не рассказывал о своих геройствах? — Склим коротко и тяжело рассмеялся и, повернувшись к стоявшему рядом водителю машины, обратился к нему: — Вы, наверное, постеснялись, ваше благородие? — и уже Роуку: — Вот, что я скажу, парень. Никогда не верь подонкам — обманут. Это я тебе, как полицейский, говорю.

Офицер наклонился к нему и сказал в лицо Склима:

— Хочешь поговорить?

— Жаль. — Склим смотрел в неясные из-за темноты, черты лица офицера: — Надо было пристрелить тебя сразу. Профессиональная привычка подвела, хотел сначала допросить.

— И что? Собирался брать меня в одиночку? Мог сообщить в департамент и спать спокойно.

— Нет, ваше благородие, спать спокойно я уже не смогу. Пока вы по Тверди ходите. А ваш департамент… Такие-же подонки и мразь.

Офицер тихо рассмеялся, сказал:

— Ты герой, Склим. Снимаю шляпу.

— Ну, так сними ее, трепач.

— Пойдем, Склим прогуляемся, — сказал офицер невыразительно: — Тут недалеко. Сам вылезешь или тебя волоком тащить?

Склим вставать не спешил.

Тогда офицер, взяв его за отвороты плаща, резко потянул из машины. И в тот момент, когда Склим уже был снаружи, Роук быстро открыл свою дверцу, выскочил, сказав, что-то на незнакомом Склиму языке, подошел к ним вплотную.

— Он будет жить, Фолк, — с нажимом произнес Роук.

— Он все знает. Мы все из-за него погибнем. Я ему не верю, — сказал Фолк: — Нас становится много.

— Ты его не убьешь!

— Хочешь со мною поспорить? — спросил Фолк стоявшего перед ним Роука.

— Он шел сюда один. Я его знаю. — Роук говорил убежденно, словно они со Склимом были старые друзья: — Он наш.

Склим молчал, понимая, что сейчас все решиться, и все-таки не удержался, сказал:

— Остынь, парень. Он привык всю жизнь шагать по трупам.

— Он — полицейский. Я ему, не верю.

— С нами или нет, но он будет жить, Фолк. — Роук говорил, постепенно повышая голос: — Ведь тебе же поверили! Тебе!

Что-то изменилось, что-то неуловимое, такое нельзя услышать или увидеть глазами, но Склим это заметил. Будто напряжение в самом воздухе между стоявшим рядом Фолком и им, спало и пошло на убыль, как черная туча, гонимая сильным ветром, прочь.

— Послушайте. — Склим переступил с ноги на ногу, оперся спиной о кузов машины: — Все это хорошо, но я не представляю себя рядом с вами…

Глава пятая

У реки

Пришло лето. Время близилось к полудню и яркое солнце, по летнему знойное, разогнало своим теплом утреннюю сырую свежесть, ползло к зениту. Росший у спокойной реки лес шумел от легкого ветра листвой деревьев, окружил небольшую поляну диким густым буреломом.

На догорающих углях костра жарилось нанизанное на стальные прутки мясо и воздух, вокруг сидящих на поляне людей, пропитался густым запахом шашлыка и цветов.

На сухих бревнах поваленных деревьев, сидя друг напротив друга, расположились отдыхающие — Тосия Вак, Эвол Кюмо, Склим Ярк, Фолк, Горин, Ланина и Сенчин.

Чуть в отдалении от костра, на постеленной прямо на траве белой скатерти, стояли две эмалированные кастрюльки с вареной картошкой, лежал накрытый голубой салфеткой хлеб, стаканы и несколько зеленых бутылок вина.

У костра смеялись.

Склим только что рассказал двусмысленный сальный анекдот про пьяницу, приведенного в полицейский участок, где сидел такой-же пьяный любовник его жены.

— Склим, — говорила Ланина вытирая слезы и все еще продолжая смеяться: — А с виду вы такой серьезный дяденька.

Горин широко и счастливо улыбался.

— Все мы, дяденьки, серьезные, — сказал он.

— Да, хотел спросить, — поинтересовался Склим: — У вас хорошее произношение. Что все пришельцы такие способные к языкам?

Одетая в белый с голубыми цветочками сарафан, Ланина отогнала появившуюся рядом с ней пчелу, ответила, говоря как-бы о пустяке:

— Инъекция стимулирующая определенные участки мозга. Ну, это долго и скучно объяснять, — она посмотрела на Склима смеющимися глазами: — Один укол и вы усваиваете чужой язык за неделю.

— У меня на это ушло три недели, — сказал Сергей перемешивая сухой палкой угли костра: — У каждого свои особенности.

Ланина залилась смехом и, увидев недовольный взгляд Сенчина, махнула на него рукой, произнесла:

— Все, все. Я так, просто, не о тебе.

Фолк, одетый в легкий, зеленого цвета спортивный костюм, сидел с краю бревна, рядом с Мишкой Гориным — курил папиросу, щурился от дыма костра и молча, с интересом слушал разговор.

Эвол Кюмо говорил мало, изредка спрашивал или комментировал услышанное. Даже в лес на пикник он пришел в черных брюках и белой, безукоризненно чистой рубашке.

— Мясо, кажется, уже подгорает, — сказал он: — Пора убирать.

Они начали снимать с импровизированного мангала, устроенного из толстых сырых сучьев, готовый шашлык.

Горин, держа в руке свою порцию, встал, сказав:

— Господа, прошу к столу.

* * *

— Я хотел поинтересоваться у вас, Михаил, опять-таки… — Эвол Кюмо продолжал называть Горина на «вы», несмотря на настойчивые требования последнего свести обращение к нему в единственном числе: — Нас перебили. Я о цели нашего, мгм, полета. У вас, наверное имеется маршрут…

— Маршрут! — перебил его Горин, подняв указательный палец к небу и заговорил серьезно, держа стакан с красным вином: — В принципе, это вопрос вторичный. Целей множество, а вот цель полета, как такового — это другое.

— Тебя человеческим языком спросили, — Светка смотрела на Горина со стороны, лежа на траве возле самого угла скатерти — стола: — А ты, умничать взялся.

— Не умничать, а изложить… Насчет маршрута — это к Сергею, — подъитожил Мишка и изучающе посмотрел в свой недопитый стакан.

Эвол перевел взгляд на расположившегося между ним и Фолком, Сенчина.

— Целей — семь, — спокойно произнес Сергей, размешивая ложечкой сахар в поллитровой алюминиевой кружке, из которой слабо поднимался пар. Пил он чай: — Самая ближайшая к нам звездная система в четырех световых годах, самая дальняя в двенадцати. Ну, исходя из оптимально возможных посещений… До Земли от Тверди пятнадцать световых лет.

— Значит вы еще не решили, куда направите корабль после Тверди?

— Нет. — Сергей громко отхлебнул из кружки, сказал: — Решим, Эвол. Вместе с вами и решим. Давайте, с начала доберемся до корабля.

— Да-а. Задачка. Но вполне достижимая. — Мишка тянулся через импровизированный стол, за открытой бутылкой, выражение его лица было сосредоточенное: — На свой передатчик я угробил годы! С нуля начинал. Правда знал кое-что, не буду врать.

— Мишаня, окосеешь. — Сенчин смотрел, как тот наполняет свой стакан вином: — Тащить тебя далеко. Бугая.

— Не порти праздник! Я давно заметил, что те, кто бросил пить, приобретают вредительские наклонности. Зависть, нда… Так вот. Если все пойдет нормально, то связь со «Странником» я налажу в самое ближайшее время. Вот Света, она видела передатчик.

— Вообще-то я видела кучу проводов и железок. — Светка смотрела на Горина с сомнением: — Очень сомневаюсь, что этот хлам, над которым ты чахнешь, выдаст хоть что-нибудь.

— Выдаст. Прием устойчивый. Настроил, понятно, на радиомаяк звездолета. С передачей пока проблемы. Пока проблемы.

Какая-то пичуга, невидимая из-за ветвей ближайшего дерева, залилась отрывистым свистом. Склим слушал ее с мечтательным взглядом.

— Значит, надежда есть. — произнес Фолк, закуривая папиросу.

— Надежда? — Мишка рассмеялся: — Уверенность! А там… Вызову планетолет, укажу координаты и все. Вперед. Но только не на Землю. Там сейчас электронное бессмертие и прочие сомнительные удовольствия. Еще этот Великий и Знающий. Хотя, чего он может знать-то? Тля кукурузная.

— Это кто? — непонимающе спросил Склим Ярк: — Министр, что-ли?

— Не знаем, — ответил Сенчин: — Еще на пути к Тверди получили короткое сообщение с Земли. Короче говоря — делать на Земле нечего.

— Опять выбрали себе божка, — объяснил Мишка: — А значит, кровища обеспеченна. Или кланяйся какому-то хмырю, если жить хочешь.

— Значит, как у нас, — сказал Фолк.

— Как у вас, — кивнул Мишка.

— Тогда в чем смысл? — спросил Склим: — Ну, если везде сидят кровопийцы?

— Смысл в том, что не везде. — Сенчин тоже закурил папиросу, щурился от табачного дыма: — Не может быть, чтобы везде.

Порыв ветра донес до них дым от костра.

— Дали там, на Земле людям бессмертие, — заговорил Мишка: — Сделали лучше, так сказать, человеческую природу, мать их, — он отпил из стакана: — И большинство людей ради этого станут землю носом рыть. Кого для собственного блага убить надо — убьют, кого предать — предадут, зад лизнуть — лизнут…Э-э-э. Прошу прощения, выразился.

— Молодец, — сказала Ланина: — Умница. Опять набрался. Тальи здесь нет, она бы тебя успокоила. Ты предусмотрительно поступил, что не взял ее с собой, Миша.

— Это было сделано в целях безопасности, — ответил Горин, не смущаясь.

— Значит, все-таки, не везде, как у нас? — перебил его Склим.

— Э-э… У вас, у нас… У вас — обыкновенный фашизм и правят вами обыкновенные фашисты. Деньги и власть, так сказать. Как всегда, кому-то их мало, а кому-то недостаточно. — Горин перевалился на другой бок: — А насчет мирных берегов… Должны быть «мирные берега» общества, где отношения между людьми полностью исключают насилие и доминирование одного над другим. «Мирные берега»… Был у нас в экипаже один славный замечательный человек — Василий Вяземский. Это его теория. Их и ищем. — Горин неопределенно махнул рукой вверх: — У Вяземского была такая теория, что если в одних мирах — тьма-таракань, безнадега, то в других обязательно сказочно хорошо. Полная противоположность нашему неустройству. Абсолютная гармония жизни.

— Хе, неустройству, — хмыкнул Сергей: — А я вот думаю, что очень даже — устройству. Вообще, Земля и Твердь, по-моему, не исключение, а правило. Теперь перенеси это правило на всю вселенную. Что получится?

Мишка сказал, что получится по его мнению из такого правила и снова извинился.

— Не извиняйся уже, — сказала ему Светка и, повернувшись к Сенчину, спросила: — Чего так хмуро?

— А имеется причина думать по, другому? — спросил ее Сергей: — Не хочу никого разубеждать, но у меня таких причин нет. Не встречал.

— Есть такие причины. — Мишка радостно оскаблился: — Есть! Могу перечислить. Тосия — такая причина, Эвол-тоже причина, Фолк, Склим. Они тебе, чем не причина думать позитивно? А? Ты, вообще стал какой-то депрессивный, Сергей. Это у тебя от трезвости.

— Это у меня от опыта.

— Ну да, конечно, от опыта. Тоже мне, нашел опыт! Нечего было в дерьмо лезть и по подворотням валяться. Опыт у него, видите ли. Знаем мы про такой опыт.

— Весь твой опыт, — сказал ему Сенчин: — в том, что ты хорошо пристроился у богатой юбки. Поработал-бы ты у нас в порту, меньше бы зубоскалил. И валялся бы — будь уверен. Потому, что когда неначто надеяться, причин для радости не видно. Умник.

Мишка выслушал Сергея со снисходительной улыбочкой и сказал:

— Пристроился. Не пристроился, а полюбил хорошую женщину и без нее себя не мыслю. Так лучше? Может ей, чтобы тебе угодить, надо в неприкасаемые податься? Залез в дерьмо, не хнычь, а выбрался — молодец.

При этих словах, Мишка широко повел рукой в сторону чуть, не угодив ладонью в лицо внимательно слушавшего их, Фолка.

— Пардон, месье. — сказал Горин.

— Пардон, месье — это, что? — спросил с подозрением Фолк.

— Извините, сударь, — пояснил ему Мишка.

— А-а…

— Они всегда так разговаривают друг с другом? — поинтересовался у Ланиной Склим Ярк: — Я имею ввиду…

— Всегда, — улыбнулась ему, Светка: — Было и хуже: — и уже Горину: — Скажи мне, мой оптимистичный друг Миша, а как ты объяснишь своей жене — Фаине твою красивую историю с Тальей? А? Просто спросила, из любопытства. Она ведь тебе всю рожу расцарапает.

Мишка заметно приуныл, но постарался придать себе бодрый вид:

— Объяснюсь. Как нибудь.

И все.

Фолк, что-то обдумав, спросил, обращаясь и к Горину и к Сенчину:

— Я насчет того человека, Вязускона.

— Вяземского, — поправила его Ланина.

— Да, Вяземского. А велика ли вероятность добраться до тех самых «берегов»?

Мишка долго и задумчиво жевал кусок мяса со своего шашлыка, потом произнес с полным ртом:

— Мжт быт.

— Что? — не понял его Фолк.

— Может быть велика, — сказал Мишка, прицеливаясь взглядом ко второму, лежавшему в кастрюльке шашлыку и ковыряя в зубах: — Не думаю, что во всей вселенной царит такой бардак, как у вас или у нас на Земле. В любом случае, находиться в пути всегда лучше, чем стоять в болоте. А надежда… Ну да, она есть.

Солнце нещадно палило сверху, наполняя маленькую поляну, где они расположились, удушливым зноем с терпким запахом пыли и цветов.

Сенчин поднялся на ноги, сказал:

— Я купаться. Кто со мной?

Фолк тоже встал, толкнул Склима в плечо и насмешливо произнес:

— Инспектор, не желаете освежиться?

— Может позже? Я объелся. Хотя…

Фолк усмехнулся.

— Ладно, пойдем искупаемся, — сказал он Сергею.

— Я тоже иду. — Мишка начал было вставать, но потерял равновесие и уткнулся лицом в «стол», поднял голову — к его лбу прилип кусочек жаренного лука.

— Ясно, — сказал Фолк и направился к реке.

Они с Сенчиным шли по узкой, едва заметной в траве, тропинке — Фолк шел спереди, Сенчин за ним, раздвигали руками ветки кустов. Сергей сорвал зеленую ветку и махал ею перед лицом, разгоняя налетевшую мелкую мошкару. Метрах в трех позади него шел, продираясь через кусты, Склим.

— Фолк.

— Что?

— Ты как-то мало рассказал о наших.

— Я всего неделю, как вступил в должность наблюдателя. Ваших видел всего два раза. База содержания пришельцев это не проходной двор, если меня заподозрят — никакие погоны не спасут. А так, да, мало рассказал. Случая не было.

Они вышли на узкий каменистый пляж, встали рядом. К ним приблизился Склим, щурясь смотрел на блистающую на солнце воду.

— Жарко, — сказал Фолк, глядя на другую сторону неширокой реки, где стояли высокие ели: — Есть новость.

— Что за новость?

— О муже Светланы. О Семене Кисловском.

— Что с ним случилось?

— Полковник с ним случился, — ответил Фолк, достал портсигар, закурил папиросу и предложил Сергею.

— Не понял.

Склим молча слушал.

— Он работает на департамент юстиции, имеет звание полковника от науки. Все.

Сенчин молча обдумывал услышанное, в душе у него, что-то неприятно шевельнулось.

— Когда с ним…это?… — он не смог произнести просившиеся слова, вспомнил, как убивалась той ночью Светка, когда они встретились после стольких лет.

«— Примет ли он меня?» — вспомнил Сенчин ее слова.

Он вспомнил, как несколько раз замечал на Светкином лице выражение обреченности или надежды, когда речь заходила о ее муже.

Полковник случился.

Ему стало противно.

— Что, — спросил он Фолка: — так вот сразу и случился?

— Сразу. В первый же день, когда умер ваш капитан, троих офицеров охраны расстреляли прямо в коридоре, где ваших содержали. Убивать капитана никто не собирался. Ударили кулаком в грудь, сильно ударили и все — остановка сердца. Весь личный состав охранения получил жесткий приказ не применять физической силы к пришельцам. Вашего Семена, ни кто и бить-то не собирался. Припугнули только. Я читал его дело, там все написано. Офицер вызвал его на допрос и просто ткнул пистолетом ему в машонку, ну и сказал, конечно… Короче, так и получил Кисловский полковника от науки, работает сейчас главным распорядителем в химической промышленности. Почти министр. Приставили к нему жену, капитаншу. Видел ее. И дело ее личное тоже видел. Глотку перережит любому, не икнет. Очень ласкова со своим мужем. Наверное, и на его счет инструкции имеет.

Помолчали.

— Очень им нужен пилот. Позарез. — продолжил говорить Фолк, глядя на спокойную гладь реки, в которой вспыхивали и гасли многочисленные солнечные «зайчики»: — Хотят знать набор цифр и слов, без которых корабль — куча железа.

— Коды доступа. — Сергей посмотрел на уголек папиросы, стряхнул пепел.

— Если они доберутся до пилота, — Фолк прямо посмотрел в лицо Сенчина:-то станут резать экипаж по кусочкам у него на глазах. Думаю он не из тех, кто такое выдержит.

Сергей отвернулся, промолчал.

— Министры берегут ваших, именно на такой случай, Сергей. Я вам утром говорил и сейчас повторю. Спасти их нет никакой возможности. Даже пытаться это сделать — смешно. Пробиться на корабль-тоже. Эти пути сразу забудь. Остается вариант Мишки с его передатчиком. И еще…

Сергей посмотрел Фолку в глаза — спокойный, почти равнодушный взгляд.

Фолк сказал:

— Спасибо за Склима. Я бы его убил.

Стоявший рядом Склим крякнул, произнес:

— Для меня ты все равно остаешься преступником и убийцей.

— Я знаю, — ответил Фолк: — Что, господин полицейский, не желаете искупаться на старости лет?

— Тьфу, сопляк. — Склим выплюнул окурок, начал расстегивать свою рубашку.

Они разделись до трусов и, разбрызгивая вокруг себя воду, кинулись в реку, поплыли в сторону противоположного берега.

— А ты не забыл еще свои навыки, парень? — крикнул Сенчину Фолк, уплывая дальше вперед Сергея: — Корабль и все такое.

— Забыл. На табуретке полетим.

— Понял.

* * *

Сергей и Фолк вышли на поляну. Склим с голым торсом и брюках усаживался на бревно, тяжело отдувался. С его мокрых волос капала вода.

Все уже снова перебрались к костру, который разжигала Ланина. С одной стороны костра сидели на бревнах, Склим и Мишка, с другой — Тосия Вак и Эвол Кюмо.

Ланина увидела пришедших с реки первой, села рядом с Гориным и сказала:

— Как вода?

— Отличная, — ответил Сергей.

Он сел рядом с Эволом, а Фолк, скептически посмотрев на Мишку, все таки сел рядом с Гориным.

— О-о-о, это вторая часть вопроса, — говорил Мишка: — Вяземский считал, что вся вселенная это инженерная конструкция, или по крайней мере большая ее часть. В том плане, что звезды и планеты вокруг них, создаются кем-то, чей уровень знаний и возможностей для этого превосходит наш, ну…

— Человек и муравей. — предположил Склим.

— Склим, ты льстишь человечеству. — Мишка хотел было откинуться назад, как на спинку стула, и если бы Фолк вовремя не поддержал его, то непременно, свалился бы с бревна: — Бл, благодарю. Э-э. По пути к Тверди мы высадились на планету в системе Коричневого Карлика, тип звезды… Так вот, вся эта система, по видимому образовалась не в результате естественных процессов, а из-за деятельности цивилизации, о возможностях которой даже страшно подумать, — при этом он дико выпучил глаза: — Вяземский считал существование Ледовой прямым доказательством своей теории.

Светка пересела к Фолку, спросила:

— Значит, по-твоему устроить им побег нереально?

— Что? — Фолк отвернулся от Мишки, посмотрел ей в глаза: — Нереально.

— Расскажи мне о нем, офицерик.

— Я уже рассказывал, — было видно, что Фолк не хочет продолжать предложенную ей тему: — Ты знаешь.

— А ты повтори, офицерик. Все-таки он муж, мой.

Фолк немного помолчал, глядя в ее глаза и сказал:

— Все с твоим мужем в порядке — живет на базе вместе со всеми, жив-здоров. Я говорил с ним, как офицер-следователь. Так что… Узнаю еще, что-нибудь, обязательно расскажу. Первая узнаешь.

Светка смотрела на него с не понятной Фолку усмешкой, потом похлопала его по руке, сказав:

— Спасибо тебе.

Речь Мишки тем временем перешла в другое русло — наклонившись в сторону Склима он, выпучив глаза, спрашивал того:

— Ну и во что ты веришь? Ну вот просто скажи, Склим. Во что?

— Михаил, — начал говорить Эвол Кюмо, успокаивающе: — не хочу вас обидеть, но как врач должен сказать…

Мишка переключил на него свое внимание, моргал непонимающе:

— О чем, Эвол?

Эвол произнес спокойным голосом и на его лице было терпеливое выражение, с которым опытные учителя говорят что-либо своим недалеким ученикам:

— Алкоголизм начинается не сразу. Его первые симптомы…

Мишка отшатнулся от него, как от чумного.

— Эвол, вы все испортили! Причем тут алкого… Да и вообще, речь не о том! — он уже снова смотрел на улыбающегося Склима: — Так о чем мы? Ага. Вера, нда. Во что ты веришь? Ну по-простому, вообще.

— Ну… — Склим неопределенно пожал плечами: — Сам знаешь. Официальная религия — это вера в первого Офицера и товарища его, Знающего. Ты делаешь при жизни взносы в небесный вклад и товарищ первого Офицера обеспечит тебя всем необходимым. Это по простому.

— То есть ты — Склим, веришь, что после твоей смерти, отправишься на небо, где всем заправляют так называемый первый офицер и товарищ его — ростовщик?

— Не знаю. — Склим снова пожал плечами: — Да и кто знает, что будет с нами потом?

— Представь себе, что там — на небе, ну не знаю где, взгляд Мишки затуманился: — всем управляют эти самые — офицер и товарищ его — упырь. Только представь это. Чушь собачья.

— Ну, начал поповствовать, — усмехнулся Сенчин: — Как до дома доберешься, твое преосвященство? Тащить тебя?

— Да, правильно, я сейчас пьян. — Мишка загрустил: — Об этом потом поговорим, я не в форме. А насчет дома… Нет, у нас дома и быть не может, по-моему.

— Мишаня, ты как? — Сергей озадаченно смотрел на Горина.

— Я — нормально. Дома у нас нет, вот что. И не будет. Ндэ-э…

— Нарезался. Ты главное свой передатчик дострой. А там и дом появится.

— Вы не понимаете. — Горин говорил, уставившись в костер: — В плане оказаться «дома» или добраться до пресловутых мирных берегов… Не о том думаете. Вы ведь на что рассчитываете? Ну, с Тверди этой убраться и отправиться на «Страннике»… Куда? — он помахал рукой над своей головой: — К новым мирам. Хе. И, конечно, в надежде обрести там дом, так скажем, где все — разумеется хорошо и прекрасно. И естественно, мы сами станем там лучше и так далее… Этакое успокоение в обретенном счастии. Полнота дней.

— Ты против полноты дней, Миша? — спросила его Ланина.

— Кто? Я? Нет, как раз-таки наоборот. Только не верю я в эту полноту. У меня, — и Горин трижды ударил себя в грудь: — Болит, вот тут вот!

Эвол встрепенулся, торопливо сказал:

— Это может быть сердечная…

— Эвол, — Мишка раскраснелся лицом, он был «в ударе»: — Я здоров как бык!

— Чего это ты не веришь-то? — спросил его Сенчин.

— Да, чепуха это, и все. — Мишка страдальчески икнул, поморщился: — Э-э, глупости. Да. Ты думаешь, что найдешь где-то там уютное теплое гнездышко? Ну, пусть — нашел. А знаешь ли, что будет с тобой дальше? Ну скажем, прибыл ты на те самые мирные берега. Пусть. Только кто тебя там ждет? Кому ты там нужен-то?

— Не понял. — Сергей вытер пот со лба.

— Просто все. Ты там и везде — чужой. С Земли мы улетели детьми, несколько лет на Тверди ничего не дают. Мы привыкли к «Страннику», привыкли быть в пути. Наш дом — бездна. Мы всегда будем страстно желать отправиться в путь, потому что это и есть наш дом. Путь в бездне. Мы все ждем одного — возвращения туда, откуда пришли.

— Ясно. — Сергей прикурил папиросу, добавил: — Я то думал, что-нибудь стоящее скажешь. Трепло. Болит у него видите ли, вот тут.

— Дурак, — ласково сказал Мишка: — Ты веришь в фантазии. Предположим… — он затряс указательным пальцем у себя перед носом, стараясь сфокусировать на Сенчине взгляд: — Предположим, что они есть — эти мирные берега, только кто тебя к ним подпустит? С твоей-то рожей! И не надо делать губы куриной жопкой. Я тебе дело говорю. Наш дом — «Странник», наш путь в бездне. В бездне, понимаешь? Конечно, в принципе неважно, где и на каком корабле ты летишь, на звездолете ли, на планете ли, которая такой-же корабль, только большой, но ты никогда не найдешь искомое. Никогда. Пока жив, пока не вернулся домой.

— Он прав, — тихо произнесла Тосия Вак: — Наверное мы…

— Он — пьяное трепло! — воскликнул Сергей: — Да, я лучше поселюсь где-нибудь на окраине, на отшибе тех самых мирных берегов, в которые ты не веришь, чем сгнию на этой проклятой Тверди! И плевать, что — рожа, плевать, что я там чужой. Понимаешь, умник? Твердь, эта… Она у меня в печенках сидит, зудит под кожей! Я на ней себя потерял, веру потерял, а ты говоришь… Так, что сам ты дурак и еще какой.

— Себя он потерял, веру… — Мишка хмыкнул и кивнул в сторону молчавшего Эвола Кюмо: — Ты вот, об этом с Эволом поговори, он тебе, кретину, много про алкоголизм-то расскажет, а мне не жалуйся.

— Мы обязательно выберемся отсюда, Сережа. — произнесла Ланина, глядя на Сенчина: — И он с нами улетит, никуда не денется. Паяц несчастный, — и усмехнувшись: — Многоженец.

И тут громко рассмеялся Фолк.

— Ты чего? — спросил его Сергей: — Расскажи, вместе посмеемся.

— До чего-же хорошо с вами, — ответил Фолк: — Никогда в жизни так не было. Ну и компания у нас! — и он толкнул Склима локтем, спросил: — Полетим а, инспектор?

— Запросто…

* * *

День клонился к вечеру, спала удушливая жара и с реки подул живительный ветер, гоня остывающий теперь, воздух.

Мишку укусила оса в левую ладонь. Мишка страдал, морщился, глядя на свою руку недоуменными пьяными глазами, дул, раздувая щеки. Они с Сенчиным стояли на берегу реки.

— Ты чего ему тут проповедовал? — Сергей приблизился к Мишке, зло зашипел ему в лицо: — Ты…

Горин непонимающе смотрел окосевшими глазами.

— К….ик, кому-у?

— Фолку!

— А, что? Я не понимаю, не понимаю я тебя…

— Нет большей любви, чем если кто отдаст душу свою за друзей своих, — передразнил его Сенчин: — Ты когда стал таким?

— Каким? — Мишку шатало.

— Сволочью. Хочешь его руками для нас дорогу расчищать? Что-бы он душу свою положил? Да ты просто….просто…

До Мишки наконец дошло, что ему говорит Сергей и он, расплывшись в великодушной улыбке, сказал:

— Ду-ура-ак, ты. Дурак.

— Сволочью ты стал, Мишаня.

— Ты ничего не понял. Ему надо, понимаешь? Надо знать, что…

Сергей отпустил плечо Горина и тот, как подкошенный. рухнул в траву. Сергей уходил не оборачиваясь.

— Бог есть любовь, — кричал Мишка ему в след: — Он все ему простит, все…

Глава шестая

Ганс Вульф. «Странник». За год до исхода с Тверди

Луна как Луна.

Ничего особенного.

Ганс Вульф несчетное количество раз видел ее в телескопы «Странника» — безжизненный, лишенный атмосферы, спутник Планеты, весь изрытый ударными кратерами от древней бомбежки астероидов. Унылый серо-белый ландшафт.

— Ты сделал это, Ганс Вульф. — сказал он вслух сам себе: — Ты это сделал.

Всегда смотрящая на Планету одной своей стороной, Луна, как две капли воды, походила на ту самую Луну, что вращается вокруг его родной Земли. Было странно и даже дико видеть сейчас, внизу под «Платформой», знакомые очертания Моря Дождей, кратер Коперник и прочее, чего в принципе не должно было быть.

Местная Луна, являлась близнецом Луны, оставленной в Солнечной системе за многие световые годы отсюда.

Правда абсолютного сходства не было.

Например, отсутствовал кратер Архимед, Море Спокойствия с одной стороны на несколько десятков километров было меньше и имело четыре крупных кратера, которые отсутствовали у ее земной родственницы. В остальном различий не было.

Ганс помнил, сколько много споров и гипотез рождало у членов экипажа такое сходство спутников Земли и Тверди.

— Ты здесь, — снова произнес он, глядя на поверхность Луны в нижний правый иллюминатор пилотской кабины.

На его глаза навернулись слезы.

Орбитальный челнок «Платформа-2» летел над поверхностью Луны на высоте ста двадцати километров.

Очень долго Ганс ждал этого дня и те усилия над собой, которые он приложил для обучения пилотированию, считал настоящим подвигом. Три дня назад бортовой компьютер выдал ему коды на управление «Тором» и «Платформой» — легкими космическими аппаратами для высадок на планетоиды лишенные атмосферы, еще немного терпения (он верил в это) и разрешение на пилотирование тяжелым планетолетом будет им получено.

Теперь это дело ближайших трех месяцев. Может — полгода.

Вульф чувствовал, как жизнь возвращается к нему, сознание словно вынырнуло из трясины оцепенения и сейчас то, что еще недавно казалось едва ли осуществимо, теперь оказалось реально.

Этот полет был ему необходим — облететь Луну может быть выяснить, что произошло с экипажем. Но главное — это проявить себя в деле, испытать свои возможности, оборвать замкнутый круг бесконечных дней на звездолете, вырваться на свободу. Пусть даже на несколько дней.

Вульф решил, что если увидит с орбиты место крушения «Платформы-1», то обязательно совершит посадку. Он долго ждал этого дня.

Залитые солнечным светом вершины лунных гор вонзались в окружающий их космос, светились, отливали металлом, а впереди по курсу «Платформы», щербатый и изломанный светом и тенью, приближался терминатор — разделительная полоса между освещенной поверхностью и той ее частью, что находилась в тени Планеты.

Через несколько минут «Платформа» погрузилась в тень Планеты и теперь уходила на противоположную сторону.

Ганс Вульф еще раз проверил показания приборов — все в порядке. Системы поиска включены.

Корабль накрыла тень и ночь.

Ганс отключил освещение в кабине.

Обратная сторона Луны поворачивалась по направлению полета «Платформы», открывая скрытые до этого подробности своей поверхности.

Ганс всматривался в иллюминатор, но то, что он увидел, потрясло его, заставило замереть.

Вся поверхность темной стороны Луны, на сколько можно было видеть, представляла из себя абсолютно гладкую, протянувшуюся на тысячи километров, равнину, без кратеров и гор, никаких ущелий, ровная, словно ее утюжили гигантскими катками.

С минуту он всматривался в то, что открылось его глазам.

Невозможно.

Этого не могло быть.

И тут он увидел проем.

Ассоциация от увиденного вызвала в его воображении именно это слово — проем.

Часть поверхности Луны зияла пятиугольным провалом — ямой, проемом, уходящим вглубь, под ее поверхность, и в ней, где-то внизу, сиял свет бледно-зеленый, ровный. Размеры открытого проема потрясали.

Ганс посмотрел на показания приборов слежения — семьсот километров в поперечнике!

И «Платформа» летела прямо по направлению к этой, чудовищных размеров «соте».

Он посмотрел вверх, туда, где над провалом в гладкой поверхности Луны светились звезды и увидел то, что вне всяких сомнений являлось крышкой для проема — пятиугольной формы, гигантская, чуть выгнутая на радиус, панель. Она висела выше орбиты полета корабля Ганса, на высоте двухсот километров, а по углам этой крышки-панели пристроились, отражая зеленое свечение снизу, пять колон без каких-либо подробностей на своих цилиндрических боках — гладкие, словно полированные. Размеры колон впечатляли — около двадцати четырех километров каждая. Сама крышка-панель состояла из двух частей — верхней и нижней и были видны соединяющие их гигантские фермы.

На верхних, выпуклых концах колон, светились белые огни.

«Платформа-2» приближалась к проему-соте.

Там внизу, среди зеленого света, над пятиугольной пропастью, метались несколько десятков маленьких белых огоньков, словно светлячки они летали над источником света.

Ганс Вульф, как завороженный смотрел в открывшейся его взгляду, провал в Луне, и в этом сияющем провале увидел гигантские, округлых форм машины — ярко освещенные, двигающиеся на головокружительной глубине, как части исполинского механического чудовища и там билось ослепительное, бледно-зеленое зарево.

Мысль о том, что его заметили, страхом пронзило его существо, как если бы он застал врасплох кого-то, кто — тайный и смертельно опасный, обделывал свои темные делишки, стараясь оставаться незамеченным.

Укрыться было негде.

Корабль уже подлетал к проему, как вдруг откуда-то снизу в кабину ударил ослепительный белый свет и Вульф застыл парализованный незримой, чужой силой.

Тело его безвольно расслабилось в пилотском кресле, руки повисли в невесомости на уровне груди и пришел ужас. Это было похоже на удар — пронзительный, мгновенный. Ужас пришел извне, как разъяренный голодный зверь, казалось, вцепился челюстями в самую душу человека, в его нутро, рвал железными когтями.

До слез, до вопля.

Прошла секунда, другая.

Удушающая волна откатилась прочь. Ганс Вульф снова овладел своим телом и тут-же, бешено вытаращив глаза, заорал изо всех сил — долго истошно, пока в его легких не кончился воздух. Он судорожно вздохнул, закашлялся и, не отдавая отчет в своих действиях, начал колотить руками по штурвалу.

Его чуть не вырвало.

Инстинктивно он рвался встать, спастись от того, что только что причинило ему страшную боль.

И тут возник голос.

Это не были слова, возникшие у него в ушах или голове.

Подобно удару током, слова прозвучали в каждой клетке его организма:

— Закрытая территория. Вход запрещен. При нарушении запрета, мы придем за тобой.

И одновременно Ганс как-бы понял, что произошло с ушедшим к Луне экипажем. Без подробностей, только общее необходимое знание.

Авария. Столкновение. Несчастный случай — они оказались в ненужном месте, в ненужное время.

И все кончилось.

Луч погас.

Отпустило.

От потрясения или может этот луч так подействовал на Вульфа, но он на несколько секунд буквально забыл все, чему научился в управлении кораблем.

Совсем!

Глядя на клавиши и экраны приборной панели, на мигание разноцветных световых индикаторов, он беспомощно пытался сообразить, какая у них функция и предназначение, будто впервые видел все это.

Пятиугольный проем в поверхности Луны остался позади корабля — «Платформа» уходила к матовому горизонту.

Память нехотя возвращалась к нему.

«Авария… Придем за тобой…»

Он схватился за штурвал, вспотевшие ладони крепко сжали рельефные пластиковые ручки, и указательным пальцем правой руки Вульф нащупал и до предела нажал клавишу тяги ходовых двигателей.

Вместе с возникшим приглушенным гулом его тело обрело вес. Набирая скорость, корабль менял высоту орбиты — выше, дальше…

Повторного витка вокруг Луны не будет.

Ганс Вульф уходил к «Страннику».

Глава седьмая

Посмотреть в лицо

С того дня, когда они устроили пикник на лесной поляне, недалеко от реки, прошел месяц. Мишка Горин уехал в усадьбу своей жены, обещая, что как только передатчик заработает, лично приедет в Ясную Гавань.

Фолк, занимаясь своими делами, приезжал редко.

Ясный солнечный день утопил весь город в свете и непонятной необъяснимой радости, будто вместе с лучами солнца на его грязные улицы проникли легкость и благополучие.

Конечно, благополучия в черных кварталах и быть не могло, но Склим давно заметил — в солнечные дни преступлений совершалось гораздо меньше, чем в пасмурные и дождливые, а улыбок на лицах горожан становится заметно больше.

В такие дни, как этот, Склим чувствовал себя молодым и бодрым.

Время близилось к обеду.

Склим шел по тротуару и ему хотелось петь. Он даже начал было бубнить себе под нос какой-то примитивный мотивчик, но скоро перестал — прохожие косились в его сторону.

Пройдя по бульвару Кипарисов, где никаких кипарисов и отродясь-то не было, он свернул на Одиннадцатую улицу, миновал высокий бетонный забор ремонтной базы и вскоре оказался на Вокзальной Площади. Совершая дневной обход своего участка, Склим всегда заходил на черный вокзал.

Людей сегодня здесь было немного. Во всяком случае не наблюдалось толкотни возле касс, расположенных под низким деревянным навесом.

На автобусной остановке с единственной сломанной скамейкой, стоял желтый автобус номер пять, двери его, призывно открытые всем своим видом, приглашали немногих пассажиров занять места в салоне, а здоровяк водитель, в перепачканном грязью и маслом пиджаке, одетым на голое тело и таких же брюках и растоптанных сапогах, лежал под передком автобуса, на фуфайке.

Проходя мимо, Склим присел около него, посмотрел на испачканную чем-то черным физиономию водителя, и сказал:

— Здорово, «баранка».

— Здравия желаю, инспектор, — откликнулся тот, продолжая копаться под мотором.

— Опять загораешь?

— Да-а…, — водитель опустил руку с большим гаечным ключом себе на грудь, выдохнул: — Сколько раз говорил на базе, что надо менять…

Водителя звали Тоуш Кех и он был примерно одного возраста со Склимом. Иногда Склим встречал его в закусочной, они трепались о жизни, могли и поспорить о чем-нибудь и даже разругаться матерно, но потом встречались вот так — на улице и разговаривали, как ни в чем небывало.

Тоуш начал эмоционально объяснять Склиму о «куркуле механике», который, сколько его не проси, «никогда не сделает все как надо», о новом автобусе, что прислали на прошлой неделе и отдали не ему, Тоушу, опытному старому водителю, а молодому, еще сопливому пареньку, который (конечно же, случайно), приходится зятем начальнику гаража.

Склим слушал его в «пол уха», но кивал понимающе, мол, да, бывает же такое! Минут через десять он попрощался с Тоушем и его «механической бедой» и направился на вокзал.

Взойдя на низкое бетонное крыльцо, Склим открыл тяжелые деревянные двери, выкрашенные под бронзу и, войдя в зал ожидания, свернул налево — к буфету.

Через большие, давно немытые окна вокзала, выходивших на перрон, он увидел стоявший состав и обычную толкотню пассажиров у вагонов с чемоданами и сумками и пьяного носильщика Ама, прислонившегося к оконной раме с уличной стороны.

У буфета, состоявшего из двух высоких накрытых белой скатертью прилавков, происходило столпотворение пассажиров. Обслуживали две продавщицы.

Одна — худющая, болезненного вида молодая женщина, разливала кипяток в чайники и бидоны, протягивающих ей свою тару, толкавшихся и о чем-то спорящих, людей.

Другая — полная, высокого роста продавщица, которой уже перевалило за пятьдесят лет, с яркими накрашенным губами, продавала выпечку с противоположной стороны буфета.

Это была Толстая Ща.

Вообще-то звали Толстую Ща — Микка Силка и назвать ее Толстой, могло дорого стоить смельчаку.

Склим приблизился к буфету со стороны, где над шкафами с выпечкой рисовалась надпись на стене — «будьте вежливы — везде люди» и начал протискиваться сквозь толпу.

Люди нервно оборачивались и, видя полицейского, старались уступить ему дорогу. Некоторые огрызались Склиму в спину.

— Девушка, девушка! — кричал невысокий мужик в свиторе и растянутом на коленках трико, пытаясь передать Толстой Ща деньги, протягивая руку поверх головы, впереди стоявшей женщины в белом в зеленую полоску платье: — Будьте добры, мне две лепешки. Поезд сейчас отойдет.

— Ща! — звонкий голос продавщицы разлился над толпой покупателей: — Разбежа-ала-ася! Стань в очередь, ухарь.

— Ну, девушка — поезд отойдет.

— Отходят покойники. В очередь, сказала уже-е-е!

Склим протиснулся к прилавку, встал с края, чтобы не мешать, поздоровался:

— Привет, Микка.

— О, какие люди пожаловали. Здрасте, здрасте, господин под лейтенант, — ее полное лицо приняло радостное выражение: — Вам как обычно?

— Да.

— Следующий! — воскликнула Толстая Ща, уже выбирая Склиму несколько пирожков из большого короба и заворачивая их в серую бумагу: — Вот, держите.

Склим отдал ей несколько монет, взял сверток с пирожками, спросил:

— А Юсен, где? Что-то его не видать.

Юсен Куул — под лейтенант дорожной полиции, служил на вокзале уже лет тридцать, любил важно стоять на перроне и осматривать пассажиров, с грозным видом стража порядка, что не мешало ему почти всегда быть «навеселе».

— Ну, где, где… — Толстая Ща, понизила голос и, продолжая упаковывать пирожки для следующего покупателя, заговорчески произнесла: — Не можется ему сегодня. В бытовке он, спит.

Кто-то трижды дернул Склима за рукав.

Он оглянулся.

— Привет, Склим.

Рядом с ним, одетая в синее приталенное черным пояском платье, стояла Светлана Ланина, в руке она держала небольшой коричневый дорожный чемоданчик.

Склим удивленно вскинул брови.

— Привет, — сказал он.

— Отойдем в сторону, — произнесла Ланина и стала выбираться от буфета в сторону, на свободное от людей место.

— Не слишком ли молодая, господин под лейтенант? — насмешливо спросила Толстая Ща: — Разобьет она вам сердце.

— Племянница, — объяснил ей Склим.

— А-а… Я так и поняла. Следующий!

Он подошел к окну, где его дожидалась Светлана, поставив у ног свой чемоданчик.

— Здравствуй, Склим.

Он не увидел на ее лице привычную приветливую улыбку. Казалось, что Светлана сильно чем-то расстроена.

— Здравствуй и ты, радость моя, — и понизив голос, почти до шепота, добавил: — инопланетная.

Она никак не отреагировала на его юмор.

— Собралась, куда?

— Я уезжаю, Склим.

— Куда это?

Она упрямо мотнула головой, сказала:

— Сергей тебе все объяснит, — она немного помедлила, спросила: — Карандаш и бумага есть?

Склим достал из нагрудного кармана полицейского мундира служебный блокнот и маленький грифельный карандаш — протянул ей.

Он смотрел на ее лицо и ему казалось, что Светлана сейчас расплачется.

Ланина отвернулась к окну, писала в блокноте, положив его на пыльный подоконник.

Склим смотрел на нее, терпеливо ждал. Ему было видно как она пишет в блокноте широким размашистым почерком, незнакомыми Склиму буквами. Он огляделся по сторонам и, приблизившись к Светлане, прикрыл ее собой от любопытных глаз.

«— Вот дуреха,» — подумал Склим: «— По, своему пишет.»

Он усмехнулся.

Забавным показалось ему то, что вот так — просто в этом железнодорожном вокзале среди обыденности и серости повседневной жизни, стоит у окна инопланетянка и пишет письмо. И никто о таком даже помыслить не может.

Раздался протяжный унылый паровозный гудок.

Беспокойная толпа у буфета дрогнула — люди, толкаясь, устремились к выходу на перрон.

Ланина заложила карандаш в блокнот и вернула его Склиму, взяла чемоданчик в руку.

— Я там все объяснила. Написала еще дома, но… Не о том. Прощай, Склим. Передай это Сереже и скажи ему, скажи, что… — она на секунду задумалась, произнесла: — Мне надо ехать. Пока.

Отвернулась, скрывая выступившие слезы и быстро зашагала к выходу из зала ожидания. У самих дверей она оглянулась и Склим увидел ее улыбку.

Ушла.

Паровоз дал второй сигнальный гудок, человеческая суета у вагонов приобрела чуть, ли непанический характер — люди лезли в двери вагонов с криками и руганью, задирали повыше свои чайники и бидоны.

Он смотрел через окно на перрон, пока не прозвучал последний, третий гудок, потом, держа в руке сверток с пирожкам, вышел из вокзала.

* * *

Склим встретил Сенчина вечером в сквере — поджидал его после работы.

Секретные мероприятия в порту уже две недели, как завершились и Сергей снова работал, как и прежде.

Они поздоровались.

Склим сказал:

— Отойдем, есть дело.

Вечернее солнце отбрасывало длинные косые тени кленов, светило в лицо.

Они сели на скамейку возле железного стенда с обрывками старых объявлений и приклеенными листами свежих газет.

Редкие прохожие, не обращая внимания на Сергея и переодевшегося в штатское Склима, шли мимо.

— Случилось, что? — Сенчин был одет в синий рабочий комбинезон, смотрел с плохо скрываемым беспокойством.

— Вот. — Склим протянул ему раскрытый блокнот: — Это тебе.

Сергей прочитал.

— Я бы, — сказал Склим: — Ни за что не стал-бы ругаться с такой женщиной. Оно, конечно, муж и прочее…

Он замолчал, глядя на Сергея.

Опустив руку с блокнотом на колено, Сенчин неподвижно смотрел перед собой с застывшим лицом. Он словно окаменел.

— Что?

— Когда она?…

— Двенадцати часовым уехала.

Сергей опустил голову, сказал:

— Поздно. Уехала к мужу. Все.

Склим подумал и спросил непонимающе:

— То есть как, к мужу? Он ведь…

— Она слышала наш разговор с Фолком. Я — дурак.

— И что?

— Ее муж — предал экипаж. Работает на власти.

И Сергей перевел Склиму содержание записки Ланиной, вырвал лист из блокнота, достал бензиновую зажигалку, зажег листок бумаги и смотрел, как он, разгораясь, чернеет и сворачивается.

— Светик, что ты наделала, — тихо произнес Сергей: — Что ты…

Они закурили.

Почти не разговаривали. А расставшись со Склимом, Сергей поплелся по пыльному тротуару домой.

Ланина написала следующие:

«Дорогой Сережа.

Я не смогу с этим жить, я очень устала, поэтому и лететь мне уже никуда не надо. Ты поймешь меня, я знаю. Тогда на пикнике я пошла за вами и слышала то, что говорил Фолк. Это убьет меня, я всегда любила его! Я хочу посмотреть ему в лицо. Вас не выдам, даже под пытками. Не забывай обо мне, помни меня и прощай. Я всегда любила тебя, как родного брата, прости. Твоя Пушок.»

Глава восьмая

То, что осталось

Сергей вернулся с почты, где получил телеграмму от Мишки. Тот все-таки не сдержал своего слова и отправил ему телеграмму.

«Все порядке тчк выезжаю сегодня тчк Нолаш тчк»

Нолаш — местное Мишкино имя.

Был полдень.

Подойдя к подъезду своего барака, Сенчин буквально столкнулся в дверях с Фисом Нуумом. Тот пытался перетащить через торчащий порог большую черную сумку на колесиках, которую, пыхтя тянул обеими руками. Средних размеров серый чемодан стоял по левую от него сторону.

— Привет, Фис. Давай помогу.

— Привет, привет, — пробурчал тот в ответ.

Сергей рывком выдернул тяжеленную сумку на деревянное низкое крыльцо. Фис, отдуваясь, вынес чемодан.

— Куда собрался-то? В гости?

— Куда надо. — Фис достал из пачки папиросу, прикурил и, воровато оглядевшись по сторонам, спросил Сергея: — А ты, значит, останешься?

— То есть?

— Не слышал, что люди говорят? — Фис Нуум говорил тихим голосом и его неправдоподобно увеличенные стеклами очков глаза, казалось вот-вот вылезут из орбит.

— Разное говорят. — Сенчин равнодушно пожал плечами.

— Разное. Ну, ну. — Фис шагнул к Сергею: — Заварушка намечается. Пол города уже утекли.

— Не понял.

— Ну, не понял, так не понял. Дело твое, а я у родни в деревне отсижусь. Стрельба ожидается. Бунт какой-то. Мне свояк сказал, что из города лучше уехать до поры, до времени. Помнишь, Роко за столом о чем говорил? Он еще утром манатки собрал и — привет. Так-то. И ты, тетку свою забирай и сматывайтесь куда нибудь. Ну, все — бывай. А то на поезд опоздаю.

Сергей смотрел в сутулую спину, удаляющегося Фиса, пока тот не скрылся за углом барака.

Вернувшись в подъезд, он поднялся по скрипучим деревянным ступеням крутой лестницы на второй этаж, отпер дверь в квартиру и вошел в прихожую.

В прихожей происходила неестественно тихая суета, горевшая под потолком тусклая пыльная лампочка, освещала картину сборов.

У большего общего шкафа стоял непривычно трезвый сосед Тос в коричневом повседневном своем костюме и начищенных ботинках.

Его, всегда крикливая жена, одевала их пятилетнему канопатому сынишке бежевые сандалии. Пока мать его обувала он, балуясь и дразня ее, пытался стянуть с себя бело-коричневые клетчатые брючки. Его желтая с длинными рукавами рубашонка вылезла из пояса.

— Здорово, Роук, — поздоровался Тос и расплылся в глуповатой улыбке.

— Привет. Собираетесь, куда? — спросил Сергей, увидев темно-зеленый крупногабаритный вещевой мешок Тоса.

— Собрались, вот. — не поднимая головы, ответила жена Тоса: — В гости к родне, — и уже мужу: — Выходи, что-ли, горе луковое.

Тос одной рукой закинул на плечо вещевой мешок, другой подхватил небольшей черный с железными углами чемодан, прошел бочком мимо Сергея и вышел на лестничную площадку.

Через минуту, не попрощавшись, вышла и его жена с сыном.

Дверь за ними с шумом закрылась.

Он разулся, задвинув свои страшненькие растоптанные ботинки в угол, и прошел к себе в комнату.

После отъезда Светки прошли сутки.

В его комнате все еще пахло ее дешевыми духами.

Сенчин сел за стол на расшатанный с высокой спинкой стул, положил руки на белую, выглаженную Светкой, скатерть.

Скорый приезд Мишки его не радовал.

Он вспоминал то далекое время, когда был подростком и жизнь казалась волшебной, легкой сказкой, вспоминал как они, еще молодые, проводили беззаботные вечера в маленьком лесу-оранжерее на «Страннике». Он почти явственно слышал сейчас Светкин смех — звонкий, задорный.

Той Светки Ланиной, которой больше не будет.

Позади него открылась дверь, и голос Тосии Вак произнес:

— Гостей принимаешь?

И сразу возник голос Эвола Кюмо:

— Здравствуйте, Сергей.

Сенчин оглянулся.

Одетая в свое домашнее голубое, с белым кружевным воротником платье, Тосия Вак прошла в комнату и села напротив Сергея. Эвол устроился по правую сторону от Сенчина, сложил на столе руки. Его белая безупречная рубашка сияла чистотой.

— Тосия мне рассказала о Светлане, — произнес Эвол: — Я пришел к вам, Сергей, тоже с новостью.

Сенчин выжидательно посмотрел на него.

— Я не лечу с вами, Сергей, — произнес он с видимым усилием и глядя на свои ладони: — Я остаюсь.

— Как это, не летите? — Сенчин прокашлялся: — Почему?

— Как вам это объяснить? Из-за жены. Может быть я не люблю ее, как любил когда-то. Годы, события, что-ли, так сложились, — он пожал плечами и, подняв лицо, прямо посмотрел Сергею в глаза: — Но я никогда не был предателем. У нас не было детей, мы стареем и одиноки. Но я люблю ее. Это правда. Чтобы не было — люблю. Даже такую, какой она стала. Люди могут меняться и я надеюсь, что и она… — он осекся и потом продолжил: — Вы поймите, Сергей — человек не должен быть одиноким. Одиночество, оно как смерть. Как бы ни было, но человек должен знать, что его любят, что он не одинок в этом мире. Если я уйду с вами, то она умрет здесь, без надежды. Те, другие миры, куда вы полетите и где будете… Я хотел-бы быть там с вами, увидеть это своими глазами, но не в качестве предателя. Ведь она верит мне.

— Возьмите ее с собой, Эвол, — сказал Сергей.

Тот отрицательно покачал головой, произнес:

— Здесь наш дом. Мы прожили тут свою жизнь, а начинать все с начала уже поздно, да я и не хочу. Прощайте, Сергей. Я буду помнить вас.

Эвол встал и протянул ему руку, которую Сенчин пожал тоже, встав из-за стола.

Эвол Кюмо вышел из комнаты, тихо прикрыв за собою дверь.

Сенчин подошел к окну.

В просвете между ветками тополя он увидел, стоявшую у обочины грунтовой дворовой площадки, низкорослую щуплую женщину в каком-то невзрачном сером платьице и черной сумочкой на плече. Она смотрела на окно, в которое смотрел Сергей.

Эвол вышел из барака, пройдя немного, поравнялся с ней, и женщина пошла за ним следом, оглядываясь на стоявшего у окна Сенчина, потом взяла Эвола под руку и они исчезли из вида.

Сергей не отходил от окна, смотрел во двор, который стал для него чужим.

Тосия Вак тихо подошла к нему и встала рядом.

— Я первая всегда, говорила ему, что-бы он бросил ее. Будет мне уроком, — она помолчала немного, потом, добавила: — Не понимаю. Не хочу.

— Тетя Тося, может и вы с нами?

— Нет.

Они долго молчали, потом Тосия Вак заговорила:

— Мы были из касты распорядителей и все казалось проще и легче. А потом за мужем пришли. Обвинили в морализме. Суд приговорил его к десяти годам исправительных работ в каменоломнях Восточных Гор, а меня с сыном, к понижению кастовых прав. Выслали. Осели здесь, в Ясной Гавани. Через год пришло извещение, что муж умер. Потом на работе у сына его начальник написал кляузу, что разжалованный распорядительский сынок высказывает несогласие с решением суда. Моего Маула забрали прямо с работы. Десять лет. Переписываться нельзя. Я не знаю, что с ним, не знаю, жив ли он. Но то, что у меня не смогли забрать — это надежду. Я буду ждать его. У него нет никого, кроме меня. Все, что осталось у меня — надежда…

Потом они пили чай с ее вареньем из брусники, говорили мало, а когда она ушла к себе, Сенчин, сидя за столом в тихой своей комнатушке, вспоминал давно ушедшее.

Когда они еще подростками стояли в обзорном зале «Странника» и перед ними была вся вселенная…

* * *

В обзорном зале звездолета — просторном, с прозрачными высокими стенами, было темно и тихо.

Они вшестером стояли и смотрели на звезды.

— Красиво, — сказала Галя Романова.

— Обычные звезды, — произнес Семен Кисловский, стоявший между Светой Ланиной и Гансом Вульфом.

Сергей Сенчин посмотрел на Мишку Горина, тот стоял, чуть в стороне, облокотившись о стену.

— Жаль, что другие не пришли, — сказал Сергей.

— Ребята, — Света оглядела всех, спросила: — А почему именно нас взяли в экипаж? Как думаете? Ну вот ты, Мишка, скажи. Только без глупых шуточек.

— Если серьезно, — Горин повернулся в ее сторону:-то я считаю, что попал в экипаж, чтобы тебе было, кого изводить дурацкими вопросами.

— С тобой все ясно. — Света отвернулась от него: — А ты, Сережа?

— Я? — он пожал плечами, ответил: — Если честно, не знаю.

— Какие вы все скромные, — хмыкнул Семен Кисловский: — Нас взяли в экипаж «Странника» потому, что мы признанны лучшими. Это очевидно.

— А по-моему, — перебил его Ганс: — Таких как мы, набралось бы много. Думаю, что — воля случая. Просто, случайность.

— Наверное, — поддержала Вульфа Галя Романова: — На нашем месте могли оказаться и другие.

Семен рассмеялся и сказал поучительно:

— На нашем месте могли оказаться только мы.

Сенчин хотел было сказать ему какую-нибудь гадость, посмотрел и увидел в призрачном свете звезд и отсветах габаритных огней звездолета, Ланину. Она с восхищением смотрела на Кисловского с каким-то смешным для Сергея обожанием.

«— Девчонки. — подумал он: — Ясно.»

Ланина заметила взгляд Сенчина, смутилась и вдруг, с воодушевлением, порывисто заговорила:

— Ребята, как здесь прекрасно! Млечный Путь — рукой достать можно. Мы — экипаж, мы будем там, среди звезд. Давайте поклянемся здесь, сейчас, перед этими звездами, что никогда не предадим друг друга и то, во что мы верим! А?

— Это и так, понятно, — спокойно сказал Кисловский, не глядя в ее сторону.

Никто не поддержал порыв Ланиной и она замолчала, пристыженно, словно сказала какую-то страшную глупость. Сергей увидел этот стыд в ее лице и ему, стало очень обидно за нее, и он сказал ей:

— Все правильно, Светка. Здесь хорошо.

— Правда? — она улыбнулась ему: — Как будто ничего нет, только мы и звезды.

— Бездна, — отозвался со стороны Мишка: — Она нас слышит.

— Твоя бездна просто пустота. И просто звезды, — произнес многозначительно Семен.

Они долго стояли в той полутьме, глядя в бездну, и каждый видел ее по-своему.

Глава девятая

Дым, грохот, огонь

Грязные, покосившиеся от времени бордюры, почти потеряли следы весенней побелки. Людей на тротуаре и в скверу было немного — будний день. В конце сквера, утопающего в зелени кленов, виднелись бараки.

Ясное чистое небо. Солнце неторопливо ползло к зениту, заливая улицы ярким светом. Начиналась жара.

Склим вышел из сквера на Семнадцатую улицу и, постояв на перекрестке, вдыхая выхлопной дым проходивших мимо грузовиков, груженных белым пыльным щебнем, пошел через площадь Единства неторопливым шагом, невозмутимо глядя по сторонам, как и подобает полицейскому.

У овощного магазина номер восемь одноэтажного строения из красного кирпича под ржавой жестяной крышей и высокими, давно не мытыми витринами, Склим задержался, постоял, глядя на разложенные в деревянных лотках капусту и лук и, закурив, пошел дальше.

Трое пьянчуг, еще издали завидев полицейского, поспешно свернули с тротуара во двор ближайшего, покрашенного желтой краской, барака.

Идите спокойно, ребята.

Склиму стало смешно.

Настроение у него сегодня было самое, что ни на есть, праздничное, такое, от которого хочется вот так — по дурацки, заломив фуражку на затылок, пуститься в пляс.

Склиму было хорошо.

Наверное, нечто подобное он испытывал еще в молодости, задолго до женитьбы.

Хотя, если хорошенько подумать — он и сейчас не старик.

Нет, не старик!

Он вспомнил, как еще мальчишкой с друзьями лазил в сад какой-то конторы, где за деревянным покосившемся забором, росли вечно зеленые кислющие яблоки.

И все ради охранявшего тот сад сторожа — старого, злющего как собака, матершиника.

Да уж.

Так-же вспомнил то радостное чувство, с которым под настигающую позади него ругань сторожа, перелазил через забор, порвав рубаху и растеряв половину, зеленых еще, яблок.

Склим с радостью вернулся бы в то время и в тот сад.

На один день.

Хотя бы на один час.

Он шел по тротуару, любуясь зеленеющими густой яркой листвой, тополями, вдыхая пыльный теплый воздух, с запахами цветов и травы, растущими в небольших полисадниках под окнами бараков.

Склим утром встретил Сергея и тот сообщил, что сегодня приезжает Горин, а значит с передатчиком у него все получилось и скоро надо будет собраться в дорогу. А потом…

Корабль.

Как ему описывал старт корабля Мишка?

Дым, грохот, огонь. Будто тысячи громов и сотни землетрясений.

Он, в который уже раз, попытался представить себе старт корабля, и не смог. Воображение рисовало ночную грозу и рассекающие черное небо ослепительные молнии.

Нет, не представить.

Для этого надо самому оказаться там и он там будет.

Скоро.

Склим не замечал, что улыбается.

Когда? Завтра или через несколько дней?

Это неважно.

Скоро.

Сергей говорил, что до ближайшей от Тверди звезды, четыре световых года, но «Странник» покроет это расстояние быстрее, чем идет свет. Другие миры может такие же, как Твердь. Хотя нет, как Твердь — не надо. Может там все по-другому — лучше, проще. И он, Склим, увидит их собственными глазами.

А несколько лет…

Он прожил здесь всю жизнь, а впечатление такое, что мог-бы и совсем не рождаться. Хотя нет, конечно-же и хорошее было, правда мало, но было.

Склим не заметил, как оказался на Двадцать второй улице, совсем не там, куда шел.

— Старею, — произнес он и покачал головой.

Он свернул во двор ближайшего барака и пошел мимо вереницы вросших в землю низких сараев, по узкой тропинке, вдоль кустов и редких сосен.

Через двадцать минут, миновав несколько дворов, Склим вышел на улицу, вблизи полицейского участка.

Там, прямо напротив парадного крыльца, метрах в двадцати, у самой дороги, столпились десятка полтора людей — полицейские и гражданские. А все из-за большего грузовика умудрившегося врезаться в здоровенный высокий тополь, что рос рядом с участком.

Грузовик марки «Бегун-1500», темно-зеленого цвета, с квадратной фанерной кабиной, стоял уткнувшись в ствол тополя правым, вывернутым от удара, крылом. В цветочной клумбе отпечатался глубокий широкий след колеса.

Склим неспеша подошел к образовавшейся толпе.

Полицейские участка на такое событие вывалились все — Жар Дар, Ку Фин, и Рембе Оуп.

Пьяный водитель грузовика сидел на карачках под тополем и его натужно и громко рвало.

— Тьфу. Нашел место. — Жар брезгливо отвернулся и тут, увидев Склима, ощерился радостно: — Видал? Дела-а-а!

При этих словах, крупное красное лицо Жара расплылось в счастливой детской улыбке.

Столпившиеся рядом прохожие обсуждали случившееся — женщины осуждающе, мужчины с мрачным пониманием в глазах.

Водителя рвало.

Громко.

— Давно это? — спросил Склим, кивнув на смятое крыло машины.

— Блюет-то? Да вот только что…

— Авария давно произошла? — Склим с интересом следил за эволюцией на лице Жар Дара.

— А-а-а, это! Нет. Представляешь, сплю я, значит…

— Протокол сами составите, — перебил его Склим, посмотрев на водителя.

Мешковатые черные брюки водителя сильно натянулись на его заднице, открывая вид на верхнюю часть белых полушарий.

— Капитан уже у себя? — Склим снова посмотрел на Жара.

— В управлении еще. Не вернулся, пока. Наверное, крепкий нагоняй получает от начальства. Дело Точ Киха полная безнадега. Премию за прошлый месяц капитан нам урезал, и в этом — урежет. Надеюсь, что ему сейчас так-же хорошо, как и этому, вот, — и Жар Дар кивнул в сторону водителя.

Склим усмехнулся и добавил к сказанному Жаром, свое:

— Нет, не так. Ему должно быть еще лучше, гораздо лучше.

Жар Дар затрясся от смеха, и почти все стоявшие поблизости зеваки оглянулись в его сторону.

— Ладно, у себя буду, — произнес Склим и направился к крыльцу участка.

Поднявшись на крыльцо и, взявшись за железную дверную ручку, он машинально оглянулся и посмотрел на улицу, и все еще улыбаясь, увидел их.

Их было двое.

Одинаково одетые в серые клетчатые костюмы поверх белоснежных рубашек, таких-же серых широкополых шляпах и черных, начищенных до блеска, ботинках.

Они всегда одевались во все новое, «с иголочки», и ходили слухи, что у агентов обоих департаментов на сей счет — пунктик. Якобы они никогда не одевали второй раз ту одежду, в которой были в черных кварталах.

Пунктик.

И всегда серо-клетчатые.

За свою службу, Склим видел их всего-то несколько раз и всегда такими.

Не местные.

Местные не имеют такого лоска.

Столичные, из самой Блестающей Выси.

Агенты департамента дознания или юстиции. Впрочем, для него разницы в этом никакой не было.

Один агент был гладко выбрит, другой, который повыше — носил небольшие стриженные усы.

Они шли твердой решительной походкой вымуштрованных офицеров — не шли, а маршировали. Один из них закурил папиросу.

Черные ботинки при ходьбе весело сверкали новеньким лаком.

Без машины.

Чтобы не привлекать внимание.

Склим усмехнулся.

Да у вас, ребята, на лбу написано, кто вы такие!

Вряд ли на задержание они пошли бы пешком. Уже хорошо. Быстро сработали. Проследить путь Ланиной — дело техники, а когда вышли на вокзал отправления…

Молодцы.

Дальше совсем просто.

Склим почти явственно увидел лицо Толстой Ща, когда ее спросили о «девице».

И рисунок показали. Как-же без этого? Толстая Ща, наверное, с радостью поведала «господам», где и с кем она видела упомянутую особу последний раз.

— Есть у нас полицейский, под лейтенант Склим Ярк, он даже о-о-очень хорошо ее знает!

Слова, конечно-же, были другие, но смысл тот-же.

Склим вынужден был признаться самому себе в том, что в случае его ареста, арест пришельцев станет делом скорого времени, а вместе с ними и Фолка, и Тосии Вак с Эволом Кюмо.

Склим не боялся боли, всякое доводилось терпеть, но что ты можешь знать о боли, пока тебя не коснулись пытки?

В департаменте дознания песни поют даже немые.

Он понял все это за несколько секунд, пока смотрел на приближавшихся агентов. Они подошли к полицейскому участку — один остановился в нескольких метрах от крыльца, смотрел на Склима (смотрел прямо, неотводя глаз), другой, сказав что-то напарнику, шагнул к толпе.

Склим достал пачку папирос, вынул одну, и закурил от своей бензиновой вонючей зажигалки.

Тот агент, что в упор рассматривал Склима, продолжал курить, держа папиросу в правой руке.

«— Правая рука — это хорошо, господин офицер,» — подумал Склим и, стараясь выглядеть спокойным, слегка развернулся, чтобы скрыть от агента свою правую сторону и левой рукой, демонстративно стряхивая пепел с папиросы, он опустил правую руку к кобуре на поясе.

— А-а-а, Склим-то? — услышал он из толпы радостный голос Жар Дара: — Да, вон он на крыльце стоит.

«— Глупость какая-то», — успел подумать Склим.

Его короткоствольный «До-До-45» удобно лег в ладонь, палец коснулся курка.

Старый друг До-До — не оставит вам ни одного шанса.

Оба агента двинулись в его сторону уверенно, целенаправленно, и в их отточенных движениях и окаменевших лицах, обозначилась угроза.

Тот, что курил, еще держал папиросу в руке.

Склим большим пальцем взвел курок и услышал тихий металлический щелчок.

Вы все еще курите, господин офицер?

Расстояние между ним и агентами быстро сокращалось.

Они приблизились. И ни одной помехи.

Склим словно раздвоился: один он — смотрел на происходящее, как сторонний наблюдатель, а другой — действовал. Склим до конца не верил в то, что происходило с ним сейчас.

Все.

Усатый агент начал медленно доставать из кармана пиджака правую руку, и он заметил, как дернулась его верхняя губа и, резко повернувшись, Склим выбросил вперед руку с пистолетом.

— Ба-бах!

Два выстрела срослись в один громкий хлопок.

Пуля усатого агента обожгла Склиму правое предплечье, но зато его пуля точно нашла цель. Усатый отлетел назад, раскидывая руки в стороны.

Второй агент потерял всего лишь секунду и, бросив окурок, дергал что-то в кармане своего пиджака.

«До-До» в руке Склима громыхнул второй раз и агент, так и не вытащив руку из кармана, повалился в метре от своего товарища.

Все произошло быстро.

Дрогнувшая толпа у дороги огласилась женским визгом, начала рассыпаться в стороны. Двое полицейских присели (стоять остался лишь Жар Дар), схватились за оружие, которое еще надо было достать из закрытой кобуры.

Держа их на прицеле, Склим крикнул:

— Спокойно, ребята.

Он попятился спиной к двери, открыл ее левой рукой и ввалился в прихожую участка. Закрыв дверь, он задвинул железный засов.

Все.

Сделано.

Теперь события пойдут сами по себе.

По всей правой руке разливалась ломящая пульсирующая боль, и как эхо отдавалась в грудь, рука почти не слушалась его.

Чуть ниже правого плеча, темно-синяя ткань полицейского мундира имела небольшое рваное отверстие, в котором виднелась намокшая от крови, подкладка. Кровь стекала вниз, до самых пальцев правой руки и капала с рифленой рукоятки пистолета на пол.

Сделано.

Он переложил «До-До» в левую руку, оглянулся на холл — прямо напротив дверь черного входа была закрыта. В самом участке, кроме него, никого не должно быть.

— Засранцы. — Склим поморщился от боли и перешел к узкому зарешетченному окну.

На окнах участка решетки, так что пробраться сюда по-тихому у них не получится.

Рукояткой пистолета Склим одним ударом разбил стекло, прижался спиной к стене, на случай меткого стрелка с улицы.

Стекло осыпалось на дощатый пол, пропуская в помещение голоса людей и звуки машин.

— Эй, Склим!

Голос Жара.

Склим усмехнулся, крикнул:

— Чего тебе, Жар?

— Ты это… Не стреляй, Склим. Какого ты…

— Склим сдавайся, — это уже кричит ему Рембе Оуп: — Выброси пистолет в окно и выходи — руки над головой.

— Склим, ты их убил, — голос Жара начал срываться в хрип и он натужно закашлялся.

— Туда им и дорога, Жар.

— Слушай, — продолжал кричать Жар Дар: — Это все из-за Ирги? Это из-за развода-то? Склим, они просто упекут тебя в психушку и все.

Склим громко рассмеялся, крикнул в ответ.

— И все?

Он услышал, как Жар тоже посмеивается, а может это ему послышалось.

— Ты слышишь меня?

— Слышу. — Склим поморщился от боли.

Его начало мелко знобить.

— Не лезь сюда, Жар, — крикнул он: — Сиди, где сидишь, парень.

Он глянул вниз на кисть правой руки — кровь густеющими наплывами покрывала костяшки пальцев, вытекала из-под рукава.

— Склим, сдайся сейчас, пока не приехали департаментские. Не хочу, чтобы тебя пристрелили, Склим. Хочешь, пойду к твоей Ирге и скажу ей, какая она паскуда…

— Ты — добрый парень, Жар, — он усмехнулся, глядя в разбитое окно на зеленеющие ветки ближайшего тополя: — Она не поймет.

— Так это значит из-за нее? Ну, что я говорил?

Последнее Жар сказал, видимо кому-то, кто находился с ним рядом.

Вот и улетел.

И дым и грохот и огонь.

— А все-таки я еще ничего. Два выстрела и оба в «яблочко», — пробормотал он.

Осталось шесть патронов.

Агенты мертвы, а значит у пришельцев будет время уйти. Район тут небольшей, через пару часов все узнают о происшедшем, а уж чтобы сложить два и два, особых способностей не надо, поймут.

Склим высунул левую руку в ощетинившейся осколками стекла оконный прем и трижды выстрелил вверх.

— Бах-ба-бах!

Больше шума — больше разговоров.

— Эй, ты чего это, Склим? Твою…

— Не суйтесь ко мне.

Три патрона в барабане.

У него в кабинете в сейфе еще четыре упаковки патронов к «До-До» и полицейский карабин. А карабин, я скажу вам — это вещь!

Он мог видеть со своего места деревянный столб навеса, с лохмотьями облупившейся синей краски, часть толстого ствола тополя и свисающую вниз ветку, с яркими в солнечном свете, зелеными листьями.

Глядя на листья он вспомнил, как в такой-же вот солнечный день, шел с еще маленьким сыном по тротуару, держа его за руку, шел размеренно и неспеша.

— Сынок, сынок. Так получилось.

В тот день, шагая по залитой солнечным светом улице, он был счастлив.

— Я был счастлив.

Боль становилась сильнее.

Патроны в кабинете.

Склим отшатнулся от окна и начал пятиться назад, когда услышал за своей спиной бесцветный голос Ку Фина:

— Брось ствол, руки за голову!

Склим замер.

Черный ход…

Жар — ленивый, сукин сын, закрыть дверь, значит ее запереть!

Недавнее видение из прошлого опять напомнило о себе тоскливым чувством.

— Сынок, сынок, — он покачал головой.

— Я тебе не сынок, сука, — отозвался за его спиной Ку Фин.

Он усмехнулся, сказал Фину:

— Да. Ты — сука.

Склим прыгнул в сторону, разворачиваясь лицом к противнику, и в грохоте, дыме и огне, получил пулю под левые ребра. Падая, как во сне, он видел свою левую руку с пистолетом, поднятую влево и вверх.

Он еще не коснулся пола, а его «До-До» уже громыхал на весь мир, изрыгая из своего короткого ствола огонь и дым.

Обе выпущенные им пули ушли в потолок, разбили штукатурку, брызнула щепой старая дранка.

Склим увидел Ку Фина, уже упав на пол.

Тот стоял широко расставив ноги, глядел на него своими равнодушными водянистыми глазами, и обеими руками держал блестящий длинноствольный «Ре-сок».

— Б-ба-ба-бах…

Фин нажимал на курок и пистолет в его руках, направленный на упавшего Склима, дергался и выплевывал дым и огненные брызги.

Дернувшись несколько раз, Склим замер. Он лежал на правом боку, неуклюже завернув за спину правую руку, и из-под него расплывалось на полу бурое и вязкое.

Рядом с ним валялся его «До-До».

— Что? Он?… — это появился Жар Дар.

Раскрасневшийся, с громкой одышкой, он вышел из-за спины Ку Фина и удивленными глазами смотрел на лежавшее на полу тело.

— Эй, Склим.

— Готов, сука, — и Ку Фин демонстративно плюнул в лежавшего.

Но Склиму было уже все равно.

Часть третья

Я вернулся

Глава первая

Все будет хорошо

Василий Юрьевич Герман поднялся из мягкого, обитого черным драпом кресла, навстречу посетителю.

В дверь, их с Аллой, квартиры — тюрьмы, вошел начальник секретного отдела по пришельцам, полковник департамента юстиции Мур Ххок — среднего роста шатен, сорокапятилетний, крепкого телосложения мужчина, с невзрачными бесцветными глазами, под густыми черными бровями. Как обычно он был одет в белый мундир с золотыми погонами полковника и с надвинутой до бровей, фуражкой.

Герман только что вернулся из послеобеденной прогулки по «загону», как он называл усадьбу для содержания пришельцев, окруженную по периметру высоким, из красного кирпича забором, перед которым шел еще один — из колючей проволоки. Часовые, стоявшие на пулеметных вышках, за многие годы привыкли к прогулкам «подопечных», и лениво поглядывали сверху на их передвижения внутри периметра.

В такие пасмурные и дождливые дни, как сегодня, экипаж «Странника» обычно отсиживался под крышей большой деревянной веранды. Как всегда играли в шахматы или вели беседы на одни и те же надоевшие темы.

Сегодня Герман проиграл три партии Леониду Семенову и выиграл одну у Кларка Смита.

Полковник Ххок прошел на середину зала и сухо произнес:

— Собирайтесь.

И никакого тебе обычного «здравствуйте».

В глазах главного тюремщика светился холодный огонь.

— Добрый день, полковник, — сказал Герман. — Что-то произошло?

— Узнаете в свое время.

С кухни в белым переднике, одетом поверх красного в белый горошек платья, вошла Алла.

— Здравствуйте, полковник, — сказала она.

Тот коротко ей кивнул и произнес:

— Жду вас за дверью. На сборы даю пять минут.

И вышел.

— Сборы? — Она непонимающе посмотрела на мужа: — Уезжаем?

— У нас пять минут, Алла. Одевайся.

Она пожала плечами и, снимая передник, ответила:

— Я одета.

Герман шагнул к жене и обнял ее.

— Приготовься, что-то будет. Думаю наш отдых закончился. Алла…

С кухни тянуло запахом готовящегося пирога.

* * *

Во дворе администрации — одноэтажного, длинного здания, выстроенного из красного кирпича, справа от которого высокий забор, заканчивался массивными, выкрашенными свежей ярко-красной краской, железными воротами, стоял громоздкий черный автобус, с забранными решеткой окнами. Сами окна были закрашены белой краской.

От квартир-камер до администрации вела узкая, вымощенная шлифованным булыжником дорожка, вокруг которой росли редкие невысокие сосны.

Вся местность, окруженной забором усадьбы, с ухоженными газонами и немногими постройками — кухней, казармой охраны, двумя глухими без окон кирпичными складами и торчавшей на небольшем пригорке верандой, просматривалась хорошо.

Дорожка, еще мокрая от недавно прошедшего дождя, в нескольких местах блестела неглубокими лужами. Из маленького просвета в низких тучах выглянуло яркое солнце.

Рядом с автобусом, разделившись на две неравные группы, стояли офицеры. Человек двадцать. А у самих ворот застыли, заглушив моторы, два зеленых армейских грузовика, с сидевшими в кузовах машин офицерами, и черная легковая машина с офицером-водителем за рулем. Черная машина блестела на солнце лаком и чистыми стеклами салона.

Некоторые офицеры курили.

Вереницу пришельцев вели двое охранников спереди и двое охранников сзади. Полковник Ххок шел впереди всех.

Дойдя до конца дорожки, пришельцев подвели к автобусу и один из офицеров, открыв заднюю дверцу, выдвинул раскладную, железную лестницу под порогом.

— Прошу, — полковник Ххок указал им рукой на дверь автобуса: — Небольшое путешествие.

Пришельцы-арестанты поднялись в салон автобуса, разместились на жестких деревянных скамьях, стоявших вдоль стен, под окнами. Следом за ними поднялись десять офицеров охраны. На скамейке рядом с Германом сели Алла Кофман, и Леонид Семенов, напротив них — Кларк Смит, Сильвия Смит и Виктория Семенова. Одни офицеры расположились на скамейке у самого выхода, другие прошли дальше, в начало салона.

Полковник Ххок молча посмотрел на усевшихся пришельцев и офицеров и, оставшись снаружи, не говоря ни слова, с силой закрыл дверь.

Белая краска на окнах не давала что либо увидеть, кроме мутных теней решеток.

Послышались короткие команды, топот ног и, спустя пару минут, заревели моторы автобуса и машин у ворот.

— Пошел! — раздался чей-то далекий крик.

Что-то со скрежетом зашумело и они медленно поехали.

— Что думаешь? — тихо спросила мужа Алла Кофман.

— Не знаю. Что-то произошло. Посмотрим. Наверное беда. Им нужен корабль. Столько лет нас тут мариновали, а теперь — собирайтесь. У них не было пилота, а теперь, видимо он появился.

— Думаешь они взяли Сергея?

— Всю жизнь не пробегаешь. Поймают.

Он не хотел пугать ее. Не говорил того, что думал об этом внезапном отъезде. Вероятность того, что Сенчина все таки поймали, была крайне высока, в противном случае объяснить происходящее, Герман не мог. Властям нужен пилот, без него корабль бесполезен. И пилота они трогать не будут — это факт. Но есть и другие методы воздействия, особенно, если под рукой имеются люди, дорогие этому, самому пилоту. А вот с ними церемониться не станут.

Он не сомневался, если так, то будут резать на куски. Хотя реальное положение дел он, конечно-же, не знал.

Автобус набрал скорость, сидящих на скамейках качало.

Ехали около часа, молчали.

Наконец автобус замедлил движение, перевалился через какое-то препятствие и, свернув направо и проехав еще около минуты, остановился.

Мотор чихнув, заглох.

До Германа донеслись неразборчивые крики снаружи и спокойный ровный голос водителя автобуса, сидевшего за глухой железной перегородкой.

Дверь открылась.

Снаружи стоял полковник Ххок.

— Выходим, — сухо произнес он и отошел в сторону.

Сначала из автобуса вылезли офицеры охраны, те, что сидели у выхода, следом за ними экипаж «Странника».

Герман огляделся.

Они находились внутри большего помещения, вроде ангара, с высоким железным потолком. Окон в помещении не было. Тусклые электрические лампочки, висевшие вдоль потолка, лили вниз мутный желтый свет. В метрах десяти от стоявшего автобуса, призрачно отсвечивала кирпичная стена с приоткрытой дверью, у которой стояли четверо офицеров.

За дверью горел свет.

— Пошли, — сказал полковник Ххок и направился к приоткрытой двери, остановился у нее, давая пройти сперва трем офицерам, а потом пленникам.

Герман вошел в узкий коридор, где из-за малого пространства, свет тусклых ламп казался ярче. Оштукатуренные стены, потрескавшиеся, местами являли взгляду ровную кирпичную кладку.

Метров тридцать прошли до небольшой комнаты, со стульями вдоль стен.

Полковник жестом руки указал на стулья и пленники, не говоря ни слова, сели на них.

В стене этой комнаты была закрытая деревянная дверь, возле которой встали полковник и трое офицеров, еще четверо офицеров остались стоять у выхода в коридор.

Полковник вынул из нагрудного кармана круглые часы на блестящей цепочке, посмотрел на циферблат и сказал:

— Подождем.

Прошло еще около двадцати минут.

И вот, далеко в коридоре, послышались голоса, и по мере их приближения, Герман начал различать слова говоривших.

— Господин полковник объяснит.

— Вы вырвали меня в самый неподходящий момент. Меня — старшего офицера, как какого-то… Сегодня-же сообщу господину министру!

В проеме двери появился Семен Кисловский — новенький синий мундир полковника от науки был безукоризнен, начищенные до блеска черные ботинки, играли бликами.

Герман узнал его сразу.

Последний раз он видел Кисловского года три назад, когда их, пришельцев, собрали в здании администрации тюрьмы — усадьбы. Кисловский старался тогда выглядеть этаким бодрячком, но получалось это у него плохо. Он целый час мямлил, что-то, о «сотрудничестве» и о «будущих благах».

Герман показно, с равнодушным видом смотрел на вошедшего полковника от науки.

Тот, увидев экипаж, смутился, но быстро взял себя в руки, козырнул перед полковником Ххоком.

— Здравия желаю, господин полковник.

Ххок не потрудился козырнуть в ответ, только сказал:

— И вам не хворать. Долго добирались, полковник.

— Дороги отвратительные, — от недавней строгости Кисловского не осталось и следа: — Потом, колесо прокололи.

Полковник Ххок посмотрел на Германа и сказал:

— Василий Юрьевич, пойдемте, потолкуем немного.

Они вышли в коридор и Ххок подал стоявшим там офицерам знак, оставить их наедине. Офицеры молча козырнули и удалились в самый конец коридора, где остановились, поглядывая на беседующих.

— У меня нет времени, Василий Юрьевич. Но для этого разговора… — полковник Ххок говорил спокойно и даже душевно, с нотками дружеской теплоты в голосе: — Хочу вам сказать, что вы проиграли.

— Не понимаю вас, полковник.

— Скоро поймете. Я никогда не оставался в проигрыше. Ни разу в жизни. Но ваше упорство, под конец, начало действовать мне на нервы. Я уважаю вашу позицию и прекрасно все понимаю, как и вы, собственно. Но и вы поймите меня. Я не зверь и не чудовище. Но обстоятельства сложились таким образом, что у меня не остается выбора, как только то, что я намерен сделать. Видите ли, мое руководство, э-э… решило отправить меня на преждевременную пенсию, — он грустно усмехнулся, но взгляд его оставался холодным, мертвым: — Знаете, что это означает? Пуля в затылок. Кто много знает — плохо спит. Поэтому, так или иначе, но сегодня вы поднимете корабль и отвезете меня и моих людей на ваш звездолет.

— Господин полковник. — Герман устало вздохнул: — Это беспредметный разговор. Я не пилот. Вы это знаете. Вы можете убить нас всех, но без кодов доступа, которые знают лишь пилоты, планетолет не взлетит. Можем у него даже ритуальные танцы исполнить. Хотите?

Ххок улыбнулся и сказал:

— Обойдемся без танцев. Вы еще не знаете. Но немного терпения. Вы моралист, а значит проигравшая сторона. Таких всегда посылают пробивать лбом стены, но послали-то вас умные люди, такие как я. Побеждают всегда, практичные люди. Если-бы не запрет господ министров, то корабль уже давно был-бы наш. Но… Я согласен на сегодня. Хе, я никогда не верил, что ваш покойный капитан, тот еще тертый калач, пошел на высадку, имея в запасе лишь сопляка пилота. Это глупо. А дураком, на сколько мне известно, он не был. Все просто. Вы были с ним друзьями, вы — штурман, и я уверен, что — пилот.

— Вы ошибаетесь.

— Ну, Василий Юрьевич, полно те, ребячиться. Мы взрослые люди. Я предлагаю вам, не доводить дело до крайности, мне это будет неприятно.

Герман молчал.

— Как хотите. Тогда начнем.

Они присоединились ко всем собравшимся в комнате.

Офицеры открыли дверь и за ней оказался еще один коридор.

Пошли.

Метров через двадцать в нос Герману ударил неприятный запах, затхлости и тухлой рыбы. Коридор тянулся на несколько десятков метров. По правую сторону находились закрытые, железные двери и редкие окошки, с опущенными занавесками по ту сторону.

— У вас здесь какой-то склад, господин полковник? — спросил Герман, шагая за ним следом.

— Был. Не так давно хранили рыбу, теперь… Тут хороший ледник. Глубоко.

Коридор повернул налево, и закончился освещенным электролампами большим помещением, в котором стояла охрана — восемь офицеров.

И снова ни одного окна. В стене напротив дверь.

Ни столов, ни стульев.

Герман не заметил, как Ххок подал офицерам знак (если он вообще это сделал), те сразу приблизились к землянам, взяли каждого под руки, по двое.

Крепко.

— Мы не убежим, господин полковник, — сказал Семенов.

— Я знаю, — ответил тот.

Открыли дверь и трое офицеров вместе с полковником Ххоком первыми вошли в нее, потом повели землян.

Освещение в этой комнате — просторной как зал, было ярким, почти слепящим. Под низким потолком горели большие лампы, ярко освещая длинный высокий стол, возле которого собрались трое в белых, врачебных халатах. На головах врачей были надеты белые приплюснутые колпаки-шапочки.

Врачи стояли спиной к вошедшим и о чем-то тихо разговаривали — ждали. Двое из них стояли в изголовье стола, третий, чуть в стороне.

Курил.

Герман глянул на стол.

«— Нет!»

На столе лежала женщина — обнаженная. Ее до пояса укрыли белоснежной простыней, оставив неприкрытыми грудь и живот.

Герман дернулся, но крепкие руки офицеров-охранников не оставляли шансов вырваться.

На столе перед вошедшими лежала Светлана Ланина.

Ее руки и ноги приковали к столу наручниками.

Их взгляды встретились.

Ланина дрожала. Нижняя ее губа была разбита и опухла, правый глаз заплыл и вся правая сторона ее лица приобрела синеватый оттенок, покрытая ссадинами и глубокими царапинами.

За спиной Германа что-то воскликнула Алла.

Он не разобрал, что.

Другие не проронили ни слова.

Полковник Ххок повернулся к вошедшим и, не глядя на Германа, спросил у кого-то за его спиной:

— Не хотите-ли поздороваться? Хотя конечно, ваша теперешняя жена не в пример грудастее прежней. А, господин полковник?

Кисловский вышел вперед. На его растерянном лице, появилась глуповатая извиняющаяся улыбка. И весь он как-то ссутулился, руки сунул в карманы брюк.

— Вы определились с материалом, доктор? — спросил полковник Ххок одного из врачей — высокого широкоплечего, в маленьких блестящий очках.

Тот ответил:

— Так точно, господин полковник. Сначала изымим грудь и…

— Эти объяснения лишние, капитан, — полковник Ххок покачал головой: — Главное, чтобы она была жива, как можно дольше. А потом я отдам вам остальных по-порядку. Что скажете на это, Василий Юрьевич?

И тут Герман услышал голос Кисловского.

— Здравствуй, Света. А я, вот тут, значит…

Она не смотрела на него, словно не слышала. Взгляд Светланы Ланиной был направлен на Германа и тот, под этим взглядом со стола, словно окаменел.

Он смотрел на нее и видел ту, худенькую маленькую девочку, которую им с Аллой привезли в центр подготовки по решению кадровой комиссии, ту, что одернув свое длинное зелено-желтое платьице, и в волнении теребя жидкие светлые косички, спросила тогда:

— Здравствуйте. Вы мои, папа и мама?

— Нет, Света. Я не твой папа. Можешь звать меня дядей Васей, а мою жену тетей Аллой, — он обнял Аллу за плечи.

И тогда Света спросила его серьезно, глядя в глаза:

— Вы будете моим попой? А она мамой?…

Кисловский застыл в трех шагах от операционного стола, молча смотрел в пол.

— Я согласен, полковник, — произнес Герман.

— Шах и мат, Василий Юрьевич. Шах и мат, — полковник Ххок повернулся к нему лицом: — Даже скучно, никогда не проигрывать. А теперь — едем. У нас сегодня есть дела.

За спиной Германа царила гробовая тишина.

* * *

Они уже несколько часов тряслись все в том же шумном автобусе.

Полковник Ххок сделал лишь одну остановку — в лесистой местности, у подножия высокого холма.

Приказав всем выйти из автобуса, он с иронией, сказал:

— Мальчики — направо, девочки — налево.

Автобус сопровождали два армейских грузовика. В кузове каждого грузовика ехали человек тридцать офицеров охраны.

После остановки, автобус долго и мучительно, надрывно гудя мотором, взбирался вверх по крутому подъему, иногда сильно кренясь на поворотах, скрипел и стонал своим железным кузовом.

Герман сидел закрыв глаза и обняв Ланину за плечи. Та, одетая в какую-то засаленную робу и положив голову ему на плечо, казалось, спала.

За все время она не сказала ни одного слова.

За закрашенными окнами стемнело и под потолком салона загорелась одна тусклая лампочка, делая сидевших на скамейках людей похожими на больших кукл.

И вот автобус остановился.

Герман не двигался.

Скрипнув, открылась дверь, и в свете прожекторов, разрезающих густую темноту ночи, показался полковник Ххок. За его спиной выстроилось оцепление охраны.

— Прошу на выход, господа пришельцы. — сказал он.

Герман коснулся подбородка Светланы, произнес:

— Просыпайся, дочка.

Она подняла лицо и непонимающим взглядом посмотрела на него, и потом, спустя несколько мгновений, осознание происходящего вновь вернулись к ней, заполнив ее глаза ужасом и безысходностью.

Герман коснулся ладони Ланиной и сказал, тихо:

— Все будет хорошо.

Все вышли из автобуса на бетонную площадку, около пятидесяти метров в поперечнике, стояли рядом, друг с другом и смотрели на возвышающуюся по близости высокую, освещенную снизу лучами прожекторов, деревянную башню.

Полковник Ххок, стоявший чуть в отдалении, произнес бодро:

— Не робейте, Василий Юрьевич. Корабль вас ждет.

— Не делай этого, Вася, — тихо произнесла рядом Сильвия Смит: — Они все равно нас убьют. Не отдавай им корабль.

Герман посмотрел на нее.

Она стояла высокая и прямая, слабый ветер слегка колыхал ее светлые волнистые волосы — лицо строгое, решительное.

Он не ответил и, обняв Ланину за плечи, пошел вперед рядом с Аллой.

Кисловский шел отдельно, почти вплотную к полковнику.

К башне вела широкая бетонная дорога, огражденная с обеих сторон двойным забором из колючей проволоки, через каждые метров десять стояли часовые — угрюмые офицеры. Справа луч прожектора выхватил из мрака пулеметную вышку.

Стоявшие вдоль дороги офицеры, бодро козыряли перед проходившим мимо полковником Ххоком, провожали равнодушными взглядами идущих пришельцев и офицеров охраны.

Позади возник топот. Герман в пол оборота оглянулся — человек тридцать офицеров в белых мундирах, перетянутых крест на крест черными узкими ремнями, замыкали шествие к башне. Каждый в белых перчатках, вместо фуражек, одеты белые пилотки, у каждого на ремне кобура.

Двое офицеров-охранников распахнули перед полковником Ххоком ворота из колючей проволоки, взяли под козырек.

За воротами идущие, вошли в низкий деревянный пристрой, примыкавший к башне. Здесь все было освещено яркими электрическими лампами и на противоположной стороне коридора, метрах в десяти от входа, стояли еще двое охранников. И вот они оказались внутри башни.

Массивные деревянные фермы уходили до самого верха, держали стены башни и витые лестничные марши, опирались концами в бронированное тело корабля. Планетолет покоился на выдвинутых амортизаторах и их широкие опоры, под его весом, на пол метра погрузились в грунт.

Герман посмотрел снизу вверх на давно безмолвствующие дюзы ходовых двигателей. Корабль освещался яркими лампами, а под ним расположились несколько деревянных строений, видимо, служивших казармами для охраны. Под кораблем росла трава, которую очевидно недавно выкосили-торчали зеленые стебли и в земле повсюду были отметины, не то мотыг, не то лопат. В окнах строений горел тусклый свет.

— Каково? — спросил у Германа полковник Ххок: — Впечатляет?

Тот не ответил.

Подошли к трапу и начали подниматься по стальным рифленым ступеням.

«— Ты дождался, старый друг,» — думал Герман, держась за поручни: — «Уже скоро.»

Ланина поднималась перед ним, сразу за тремя офицерами охраны и полковником.

Герман оглянулся. На трап уже взбирались офицеры в белых пилотках — группа захвата. Когда «Буря» состыкуется со «Странником», они вступят в игру.

Входной люк был открыт и за ним матово светилась, просторная кабина лифта.

В лифт вошла первая партия людей — полковник Ххок, Герман, Ланина, Кисловский и шестеро офицеров. Было похоже на то, что полковник Ххок бывал на «Буре» не раз — он поднял к панели управления лифтом руку и нажал на светящуюся оранжевым огоньком, клавишу с надписью «ИО» — инженерный отсек.

Внутренний люк мягко закрылся и кабина лифта заскользила вверх.

— Наверное, приятно снова оказаться тут? — спросил у Германа полковник Ххок: — Не забыли навыки, Василий Юрьевич?

— У меня хорошая память, полковник.

Тот громко и казалось, искренне, рассмеялся.

Лифт остановился на третьем ярусе «Бури», где располагался инженерный отсек, и его внутренний люк открылся.

Все вышли.

Герман ожидал увидеть ряды аппаратуры и пять противоперегрузочных кресел, но увидел другое. Все пространство инженерного отсека было превращено в пассажирский салон — шесть рядов, громоздких, обтянутых черной кожей кресел, по шесть штук в каждом ряду, практически заняли весь отсек. Оборудование отсутствовало.

На белом гладком потолке ярко горели осветительные панели. Значит энергоустановку уже запустили, возможно сегодня или несколько дней назад.

Герман глянул на Кисловского.

Тот молча ждал приказ полковника.

— Ну, что-же, прошу, — пригласил жестом руки полковник Ххок: — Пора занимать места. А вот дочка ваша, Василий Юрьевич, останется здесь.

— Она пойдет со мной, — твердо заявил Герман, глядя тому в глаза: — И сядет рядом со мной.

— По-моему, вы выбрали не удачное время для торга, Василий Юрьевич.

— Это мое условие.

Полковник Ххок немного подумал и, мягко улыбнувшись, произнес:

— Хорошо. Пойду вам навстречу. Полковник Кисловский будет по левую руку от вас. Он во многом разбирается и ему даны инструкции на случай, если что-нибудь, э-э, пойдет не так. Стрелять, к сожалению, нельзя…

Герман посмотрел на Семена Кисловского.

— Оружие вам выдали, полковник? — спросил того полковник Ххок.

— Так точно, — и Кисловский мягко похлопал себя по бедру, где пристегнутые к ремню висели узкие кожаные ножны, из которых торчала длинная, украшенная серебристым шариком, рукоять клинка.

Герман первый раз за сегодняшний день увидел у Кисловского оружие.

Даны инструкции.

Учтем.

Вдоль округлой стены отсека наверх вела узкая стальная лестница, по которой Герман, Ланина, полковник Ххок и Кисловский поднялись в отсек управления, где их уже дожидались двое офицеров, стоявшие по правую сторону лестницы.

Отсек управления был меньше ИО и в нем едва уместились два ряда кресел, по три в каждом ряду, длинная приборная панель со штурвалом перед вторым передним креслом и прозрачный шкаф, с шестью легкими скафандрами, класса «Янтарь».

Все расселись по своим местам.

На передние три кресла сели Кисловский, Герман и Ланина, в полутора метрах от них, за узкой приборной панелью — полковник Ххок и двое офицеров.

По лестнице вбежал кто-то из офицеров, и Герман услышал за своей спиной слова:

— Господин полковник, весь личный состав на местах, подопечные размещены, люк закрыт.

— Хорошо, капитан. Займите свое место, мы сейчас отправляемся, — и Герману: — Смелее, Василий Юрьевич — начинайте. А мы тут рядом.

Кисловский угрюмо смотрел перед собой.

— Ты как? — Герман посмотрел на Светлану.

Та не ответила.

— Полковник, — сказал Герман: — прикажите отвести ваших людей, от корабля.

∙ Те люди не мои, — ответил тот: — Начинайте, и без глупостей. И вот что, господа, — он обратился к офицерам, почти по-отечески: — Дело необычное, и хотя вас готовили к этому дню… Одним словом — вы крепкие парни. Уже следующим утром, только мы будем господами на Тверди. Мы спустимся на нее как боги. О нас будут слагать легенды, на нас будут молиться, — послышался их сдержанный смех: — Для каждого из вас найдется свое большее дело. Вперед!

* * *

«Буря» быстро пронзил низкую густую облачность, и в экранах слежения и верхних овальных иллюминаторах, вспыхнули дрожащие звезды — корабль, мелко дрожа, с ревом маршевых двигателей, стремительно набирал скорость.

— Все системы работают нормально, — отчитался ровным мужским голосом, компьютер: — Рысканье и тангаж в норме.

Перегрузки придавили людей к креслам.

Герман смотрел перед собой в экран слежения — звезды больше не принадлежали небу Тверди, они сейчас были его.

— Три минуты — полет нормальный.

Компьютер выводил «Бурю» на орбиту планеты, и там Герман возьмет управление на себя. Он словно слился с планетолетом воедино, с его мощью, с его устремлением ввысь.

Еще несколько минут назад, Герман сомневался в успехе задуманного, ждал реакции, следившего за его действиями, Кисловского, и когда он ввел последние поправки в график полета и услышал, как тот сказал полковнику Ххоку — «все правильно», успокоился.

«— Что-же, Семен,» — подумал Герман: «— лучше сейчас, чем так всю жизнь».

— Все системы работают нормально.

* * *

Смолк грохот маршевых двигателей — корабль вышел на расчетную высоту и скорость, и сразу-же возник ровный низкий гул атомного ускорителя.

Перегрузки, которые при старте, казалось, раздавят людей в их креслах, теперь уменьшились, но все равно оставались сильны.

«Буря» — послушная управлению Германа, вышла на высокую орбиту и, продолжая разбег по невидимой спирали, уходила дальше от планеты. В правом иллюминаторе Твердь теперь была видна полностью, как огромный бело-голубой шар. Белые воронки облачных циклонов покрыли восточную часть большого, черного из-за тени, океана, и выглянувшее на востоке Солнце наполнило тонкую полосу атмосферы прозрачным голубым светом.

На штурманском экране, где синим курсивом обозначился путь «Бури», светилась красная пологая линия, с мигающим кружком, обозначавшем «Странник».

В верхнем левом углу экрана обе линии соприкасались.

«Буря» летела, не догоняя «Странник», а двигалась навстречу ему.

Кисловский молчал.

Герман посмотрел на Ланину.

Планетолет, облетев Твердь, по увеличивающейся спирали, мчался к звездолету.

Герман произнес:

— Компьютер, установить связь со «Странником».

И борясь с перегрузками, с трудом протянул правую руку к приборной панели, нажал на светящуюся красным светом кнопку «блокировка звукового оповещения», и другую, в верхнем ряду кнопок — «блокировка маневровых двигателей».

На экране перед Кисловским загорелась надпись «связь установлена».

— Говорит Герман. «Странник», отвечайте.

Через пару минут Герман снова произнес:

— Вызываю «Странника», отвечайте.

Ничего.

— Все так и должно быть? — громко спросил со своего места полковник Ххок.

— Стандартный запрос, — ответил ему Кисловский: — Все нормально.

Прошло еще пять минут.

Герман следил на экране за медленным передвижением синей отметки к красной.

И тут возник голос.

— Я, я это!

На небольшом экране связи появилось заросшее рыжей бородой, едва знакомое лицо. Светлые волосы говорившего свисали на плечи сальными, слипшимися локонами.

— Здравствуй, Ганс.

Тот помедлил и вдруг произнес — порывисто, взволнованно:

— Я — Ганс Вульф! Я это! Я, я!

— Привет, парень. Как у тебя дела?

Тот непонимающе уставился с экрана на Германа, провел рукой по своим всклокоченным волосам, спросил:

— Василий, э-э-э, Юрьевич?

Герман улыбнулся ему и ответил:

— Узнал? Мы возвращаемся, парень. Что у вас?

— Возвращаетесь?

— Степан далеко?

— А-а-а… Никого нет. Все погибли. Давно. Это было очень давно. А вы… Вы уже летите? Это — вы?

— Ганс, это мы. И мы уже летим.

И Вульф заплакал — истерично, надрывно, размазывая по заросшему лицу слезы, закричал:

— Я так рад! Теперь все будет, как раньше. И я… Я не буду один! Я снова стану человеком. Человеком! — он вдруг рассмеялся сквозь слезы: — Мы их прогоним. Вместе.

Герман молча слушал Вульфа.

О Чужаках, что прячутся в агрегатном, о фальшивой Луне, о погибшей много лет назад команде корабля…

На экране загорелась красная надпись:

«Пилот, внимание.

Смените аварийный курс. Ваш курс на столкновение. Совершите маневр на уклонение или погасите скорость до безопасного значения.»

Безопасного значения уже не получится.

— Ганс, — спокойно заговорил Герман: — Тебе придется, кое, что сделать в одиночку.

— А вы? Вы же уже летите… — он непонимающе таращился на него с экрана.

— Мы не сможем. «Буря» захвачена…

— Заткни ему глотку! — заорал позади полковник Ххок.

Кисловский не шелохнулся, не издал ни одного звука.

— Компьютеру звездолета! — произнес Герман.

— Слушаю вас, штурман Герман, — отозвался спокойный голос бортового компьютера «Странника».

— Кисловский, убей его! — это полковник Ххок.

Герман заговорил, не обращая внимания на крики за своей спиной:

— Подтверждаю смерть капитана Стрижова. На правах старшего офицера передаю командование инженеру корабля — Гансу Вульфу. Код полномочий — Вяз, 200894755.

— Убей ублюдка!..

Перегрузки продолжавшего разгон двигателя заставляли всех людей оставаться на своих местах.

— Падаль! — кричал полковник Ххок: — Трусливая, поганая…

— Я тебе верю, Ганс. — Герман продолжал говорить: — Компьютер тебе поможет. Кончится твое одиночество. На планете остались Сенчин и Горин. Забери их. Слышишь, меня?

Новая надпись на экране:

«Немедленно измените курс!»

«— Ну, что же,» — подумал Герман: «— Я много лет ждал этого дня.»

И тут Кисловский громко и отчетливо воскликнул:

— Простите меня все! Если сможете.

— Уже прощен, — произнес Герман и стало совсем тихо.

Двигатель смолк и вместе с тишиной, появилась невесомость.

Снова сменилась надпись на экране:

«Снимите блокировку автоматического маневрирования корабля.»

Герман расстегнул ремни безопасности и легко повернулся в кресле, посмотрел назад.

Полковник Ххок висел над своим креслом вверх ногами и отчаянно рубил вокруг себя воздух, длинным, сверкающим лезвием ножа. Двое других офицеров также успели выбраться из своих кресел. Один, с удивлением на широком лице, плыл к правой стороне отсека, в сторону большего овального иллюминатора, другой — парил под потолком, спиной вниз.

Герман повернулся к Ланиной.

Она недоверчиво смотрела ему в лицо.

— Все будет хорошо, дочка: — сказал он: — Не надо бояться. Все кончится. Мы обязательно встретимся с тобой. Там.

В глазах Светланы появилось понимание, казалось, что страх действительно отступил от нее.

— Кончится сейчас, — эхом отозвалась она, и Герман увидел на ее губах, неуверенную улыбку.

— У тебя были смешные косички, — произнес он.

Сработала противометеоритная система звездолета — яркий малиновый луч на мгновение соединил оба корабля, и «Гром» ахнул неслышимым взрывом, превратившись в ослепительную большую звезду.

И все кончилось.

Как обещал Герман.

Глава вторая

Офицеры

Раннее утро.

Начинающийся рассвет робко осветил полосу пасмурного неба, над низким темным горизонтом. Вокзал Белого Города Блистающей Выси продолжал свою размеренную, расписанную в графиках прибытия и отправки поездов, жизнь.

Пятиэтажное здание вокзала, все еще ярко освещенное снаружи кованными фонарями, горделиво возвышалось над пассажирскими платформами, белым, недавно отремонтированным фасадом. На первой платформе стоял пассажирский поезд и провожающие прощались с отъезжающими.

У дверей каждого вагона собрались группы людей — женщины в дорогих платьях и оригинальных кричащих шляпках, мужчины — важного вида господа в строгих костюмах. Кое-где, между стоявшими взрослыми, бегали их дети — озорничали.

Двое грузчиков в серых комбинезонах с брезентовыми передниками и в растоптанных сапогах, толкали в сторону ближайшего перрона большую тележку до верху груженную чемоданами и сумками.

Выкрашенный в синий цвет с белыми колесами паровоз, уже стоял под парами, распространяя вокруг запах угольного дыма и пар. Последние вагоны состава плавали в размытой мути утреннего тумана.

Проводник пятого вагона — среднего роста, дородный мужчина в зеленом мундире, вынул из нагрудного кармана круглые серебряные часы — посмотрел на циферблат.

— Господа, — учтиво произнес он, обращаясь к трем десятками собравшихся у вагона: — мы отправляемся через десять минут. Прошу войти в вагон. Прошу, господа.

Паровоз издал пронзительный высокий свист.

Из парадных золоченных дверей здания вокзала вышел третий заместитель начальника вокзала. В безукоризненно чистом синем мундире и такой-же синей форменной фуражке. На левом кармане его мундира красовалась позолоченная бляха. Хромовые, начищенные до блеска сапоги, напоминали ему о давно прошедшей молодости, о проведенных в Офицерском Корпусе беззаботных двух годах службы, после чего, его папа — влиятельный тогда человек по торговой части, перевел сына в железнодорожную службу.

В свои шестьдесят два года третий заместитель начальника вокзала, как говорили некоторые выглядел на пятьдесят пять.

Звали его — Илку Мнре.

Маленькие внимательные глаза на широком скуластом лице спокойно разглядывали толпы людей.

Он глянул на грузчиков, неспешно толкавших перед собой груженную тележку и испытав раздражение, отвернулся.

Илку Мнре поежился от несильного ветра, недовольно сморщил нос и поднял воротник. До окончания его рабочей смены осталось полтора часа.

Он подумал о белой, лежавшей у него на столе в кабинете папке, и почувствовал приятное чувство надежды. В папке лежало семь, исписанных его рукой листов «предложения», и которую он намеревался сегодня отправить в департамент Знающих.

Последняя попытка выдвинуться вверх по служебной лестнице, перед скорой уже, пенсией.

Карьера у него не сложилась с самого начала — умер отец, а влиятельных родственников или знакомых, которые могли бы поспособствовать продвижению Илку — не было. Без отца — благодетеля, жизнь его приняла трудный и временами беспросветный характер. За многие годы службы он сумел дослужиться лишь до чина третьего помощника вокзала. И все.

Сколько молодых прохвостов, не имевших ни способностей, ни знаний, стремительно ушли вверх по служебной лестнице! Но у «молодых прохвостов» имелись связи в высших сферах чиновничьего аппарата, чего не имел он — Илку.

И Илку Мнре решил выдвинуться, посредством своих, как ему казалось, идейно продвинутых «предложений», адресованных высшему начальству. Но все его предложения отклонялись, без каких бы то ни было благоприятных для него последствий.

К великому его огорчению.

И вот, предложил он построить дороги исключительно для представителей Белой Касты, чтобы проезжая по ней, люди благородные не оскверняли мыслей своих от вида представителей Черной Касты.

И снова разочарование.

Правда, ему пришел ответ из департамента Знающих, с формулировкой «замечено». А это уже, что-то.

Ход его мыслей прервало появление помощника — Оол Ская.

То был молодой и расторопный парень.

Молодой.

Молодой прохвост.

Господин третий заместитель начальника вокзала не любил молодых. Они раздражали его своей подвижностью, нервировали внезапным громким смехом. Он не любил их потому, что сам уже шагнул в старость, оставив позади и подвижность и громкий смех.

И много, чего еще.

— Господин третий заместитель! — быстро заговорил Оол Скай, и его узкое лицо явило начальнику крайнее беспокойство: — Требуется ваше вмешательство.

— Ну, что там? — Илку Мнре недовольно посмотрел на своего помощника: — В чем дело?

— Грузовики, господин Мнре. На площади.

— Какие еще грузовики?

— С виду — армейские. Их там уже много. Я не считал, но… Мешают проезду машин и автобусов. Пассажиры жалуются.

— Я тебе зачем? Сам разберись с водителями, позови полицейских.

— Так если-бы обычные водители. А то — офицеры!

Илку Мнре непонимающе уставился на помощника, нахмурил кустистые брови.

— Офицеры в грузовиках?

— Именно. Под лейтенанты и лейтенанты. Меня игнорируют, а некоторые и облаяли! Вас то, как офицера, послушают.

Лесть подчиненного всегда приятна.

Илку Мнре действительно происходил из касты офицеров, но по содействию отца, вышел в отставку еще в молодости — под лейтенантом.

— Пойдем, — сказал он и решительно зашагал к вокзалу.

Заместитель Скай шел рядом, говорил приободрившись:

— Еще и нахамили. Совсем порядок соблюдать не желают.

Илку вошел в здание вокзала сам! Открыл тяжелую высокую дверь (молодежь нерасторопная) и, пройдя через заполненный людьми зал ожидания, вышел через парадную.

На широком каменном крыльце вокзала у круглых мраморных колонн собрались несколько мужчин, курили, окутываясь ароматным табачным дымком, тихо говорили, поглядывая на площадь.

По-утреннему немноголюдная площадь с высоким памятником Первому Офицеру (каменная фигура в мундире старинного образца с высоко поднятой в безмолвном призыве, рукой), приятно радовала глаз порядком и строгостью. Нарушали привычную гармонию грузовики.

Ближайшая к вокзалу сторона площади, обычно занятая легковыми машинами и автобусами, сейчас была буквально забита длинными зелеными армейскими грузовиками.

Он посчитал — тридцать два грузовика стояли в два ряда на привокзальной площади и к ним продолжали подъезжать, выползая из ближайшей Семнадцатой улицы, все новые и новые грузовики, выстраиваясь в третий ряд, задом к вокзалу. Ярко светили фары, вырывая из темноты фигуры людей в светлых мундирах.

Илку начал спускаться вниз по пологим мраморным ступеням лестницы, чувствуя некоторую растерянность от увиденного.

Центральный вокзал Блистающей Выси, грузовики какие-то…

А главное — никто не предупредил о них вокзальное начальство, не согласовал. Иначе, Илку об этом бы, знал.

Непонятно так-же зачем эти грузовики здесь, да еще в таком количестве!

Он ступил на тротуар и двинулся к ближайшему грузовику. Его помощник шел рядом — бодро, уверено.

— Хамье, натуральное хамье! — говорил Оол Скай: — А еще — офицеры.

Илку шел в некотором смущении, но без страха.

Несколько лет назад, здесь на вокзале, он крепко поскандалил с одним офицером — капитаном. Дошло до рук, да еще при подчиненных! Илку написал жалобу прямо в департамент Знающих(ходили слухи, что почти все доходы от железнодорожного сообщения идут непосредственно самому господину главному Знающему), и буквально через несколько дней офицер-обидчик униженно просил прощения у Илку. При тех же подчиненных.

Офицер, ты конечно — офицер, но место свое знай!

Случай тогда принял на вокзале широкую огласку, и даже господин начальник вокзала перестал выговаривать Илку Мнре свои замечания.

Илку в сопровождении помощника приблизился к квадратной запыленной кабине грузовика и, взявшись за кривую металлическую ручку, рывком открыл дверцу.

Водитель, действительно, оказался офицером — неслыханно, на его мятом, давно нестираном мундире, маячили в желтом свете ближайшего фонаря, погоны лейтенанта. Офицер, положив руки на «баранку» руля, откинулся на спинку сидения — фуражка заломлена на затылок, лицо худое, небритое. Было ему на вид около тридцати лет.

Илку лениво, как и положено вышестоящему чину (заместитель начальника вокзала приравнивался к майору), козырнул и сказал требовательно:

— Заместитель начальника вокзала. Кто у вас старший?

К удивлению Илку, лейтенант не козырнул в ответ, а лишь с ленцой посмотрел на него — сверху вниз.

— Все вопросы к майору, — произнес лейтенант сухим скрипучим голосом.

— Какому майору?

— Майору Дарку.

— Потрудитесь выйти из машины, лейтенант, и разыскать вашего майора! — Илку повысил голос, но получилось как-то смешно — визгливо.

Офицер усмехнулся и сказал, указав рукой, куда-то влево:

— Вот наш, майор идет, господин заместитель.

Илку раздраженно захлопнул дверцу кабины, посмотрел в указанную лейтенантом, сторону.

— Бардак, господин Мнре, — откликнулся стоявший рядом Скай: — Вопиющий!

К ним уже приближались трое-двое полицейских и офицер.

Глядя на них неодобрительным взглядом, Илку медленно шел в их сторону. За несколько шагов до третьего заместителя начальника вокзала, офицер, шедший слева от полицейских, начал приветливо улыбаться, взялся за козырек своей изломанной фуражки и надвинул ее на затылок.

Он показался Илку пьяным.

Шедшие рядом с офицером полицейские, были лейтенанты — Мир Ун, полноватый, невысокого роста тридцати пяти лет, и Тоуб Су, сухощавый, того-же роста парень, лет двадцати трех.

Подошли.

Полицейские козырнули перед Илку Мнре, почтительно поздоровались, офицер — майор, тоже — по армейски коротко коснулся пальцами правой руки козырька фуражки, произнес с улыбкой:

— Майор Юс Дарк, честь имею, господа, — на его полном лице сияла радостная улыбка, словно он встретил своего старого приятеля.

Улыбка майора, Илку не понравилась, от нее неприятно исходила фамильярность или даже, насмешка.

Илку козырнул, буркнул «здравия желаю» и вопросительно посмотрел на полицейских.

— Документы в порядке, господин третий заместитель, — упредил его вопрос Мир Ун.

— Хотелось-бы лично взглянуть на них, — сказал Илку и стал сдержанно наблюдать за тем, как майор Дарк полез во внутренний карман своего заношенного кителя.

Через несколько секунд перед носом Илку появилась исписанная бумага с двумя красными круглыми печатями в нижних углах. Илку принял из руки офицера лист и внимательно прочитал написанное.

По мере чтения, им завладевал трепет и недоумение.

«…В связи с необходимостью…»

«…принятие вышеуказанного груза, возложить…»

«…Грузовые машины расположить непосредственно на привокзальной площади, для наибольшего удобства погрузки…»

«… Ответственность за соблюдением порядка возложить на майора Юс Дарка, второго полка…»

Прочитав подпись, стоявшую под одной из печатей, Илку Мнре совсем оробел. Подписано лично маршалом Акомой! Расшифровка, подпись, печать штаба Второй Офицерской Армии.

— Прибыли во исполнение, так сказать, господин, э-э-э… — майор Дарк вопросительно и вполне миролюбиво посмотрел в глаза Илку.

— Илку Мнре, — произнес Илку, отдавая документ обратно в руку майора, смотрел уже без строгости, спросил: — Но почему на центральный вокзал, майор?

— А-а… — тот нетрезво махнул рукой в сторону: — Вы же знаете, как это у нас бывает? Приказали — поехали.

— Обычно подобные мероприятия проводятся в черном городе на товарной станции, — сказал Илку: — Большое скопление грузовиков парализовало движение транспорта, и это только утренние часы.

— Мы люди подневольные, господин Илку Мре.

— Мнре, — стараясь быть вежливым, поправил он офицера.

— Да, прошу прощения. Но это не на долго. Уверяю вас, что мы не будем занимать вашу площадь весь день, — и офицер весело рассмеялся.

Илку почувствовал крепкий запах алкоголя, исходивший от майора Дарка. Он также обратил внимание на то, что мундир майора, далеко не нов и не свеж — мятый, застиранный, кое-где швы зашиты грубой и неумелой рукой. Белый когда-то воротник кителя, грязен.

Майор понял его взгляд, пожал плечами и сказал:

— Мы только что с передовой. Не было времени прихорашиваться, как на парад.

— А-а-а, — понимающе протянул Илку, впрочем ничего не поняв.

Где фронт и где Блистающая Высь?!

Фронтовой майор в столице, в Блистающей Выси — грязный, пьяный, вид отталкивающий, и смех этот пахабный! А ведь уже далеко не мальчик, да и чин. И грузовики еще эти…

— За порядком слежу лично, господин Мре.

— Мнре, — опять поправил его Илку: — Илку Мнре.

— Да, простите, я так и думал. Конечно, — произнес майор и вдруг рассказал похабный анекдот про девушку, имя которой путали на омерзительный лад.

Все смеялись.

Даже Илку.

На востоке разгоралась заря, становилось светлее.

— И как там у вас на фронте? — спросил майора Илку.

Что-то в лице майора изменилось — на его губах по-прежнему сияла простоватая улыбка, но глаза теперь смотрели зло.

— У нас на фронте, — сказал майор Дарк: — как у вас на вокзале — полный порядок. Наша Вторая Офицерская Армия сидит в окопах, кормит вшей и бережет покой страны.

И майор громко и совершенно развязано, как показалось Илку, заржал. Как какой ни будь сапожник.

Чем-то неприятным для Илку повеяло от этих слов, почудилось опасным, грязным. Он поспешил перевести разговор на другую тему, спросил:

— А что за грузы у вас, господин майор?

— Чепуха, — тот пьяно рассмеялся: — Грузы, как грузы — тряпье разное, обмундирование. То, се…

— Столько грузовиков и за обмундированием?

— Так ведь армия заведение большое, — и майор тут-же рассказал следующий, такой-же омерзительный на взгляд Илку анекдот, про одно заведение, куда не пускали продажных женщин.

Илку анекдот не понял, но смеялся — для приличия.

Небо быстро наполнялось светом восхода солнца, светилось голубым в разрывах между туч. Рокот и мерный гул прибывающих грузовиков, наполнял площадь, пахло выхлопными газами.

Майор Дарк закурил — воздух возле Илку наполнился дешевым вонючим табаком, и принялся рассуждать, долго и утомительно, о столичных дамочках.

Илку опять смеялся, что-то говорил сам, и все никак не решался уйти, чтобы не показаться не вежливым. Простояв так с пол часа, третий заместитель начальника вокзала посмотрел, на стоявшего по близости, своего молодого помощника, все-же сказал:

— Был рад знакомству, господин майор, — он протянул руку майору Дарку и тот крепко ее пожал: — Вынужден откланяться — дела.

— А уж я-то как рад, господин Мре! Такой приятный собеседник.

— Мнре, — улыбнувшись поправил его Илку.

— Да, да, конечно! Простите.

— Всего вам доброго, майор.

— И вам, знаете ли… — майор резко козырнул и они разошлись в разные стороны.

Илку Мнре вернулся на вокзал, где его встретила привычная суета-толкотня. Остановился посреди зала ожидания, бесцельно глядя на свисающие с потолка яркие хрустальные люстры. На душе у третьего заместителя начальника вокзала было как-то гадко и тяжело.

Молодой помощник молча встал рядом, не уходил.

«— Все-таки не понятная какая-то история с этими грузовиками,» — упрямо подумал Илку, вспоминая пьяное лицо майора Дарка.

Плюс ко всему, недавний задор Илку, с которым он шел на площадь и где напоролся на «бумажку» самого маршала, улетучился, оставив после себя чувство досады и унижения. Ему казалось, что его только, что спровадили вон, как какого-нибудь дурачка на побегушках.

Дурачка на побегушках.

От этих тяжелых размышлений, Илку прервало странное смитение пассажиров, у дверей выхода на перрон.

Помощник столбом стоял рядом.

— Иди, разузнай, что там, — раздраженно сказал ему Илку, кивнув на растущую, гомонящую о чем-то, толпу.

Оол Скай живо сорвался с места и устремился вперед.

«— Подсидит меня, змееныш,» — думал Илку смотря в удаляющуюся спину помощника: «— Молодой прохвост. И еще папа его — шишка из департамента транспорта.»

Он полез в нагрудный карман кителя, достал серебряные часы на цепочке и посмотрел на циферблат.

Уже скоро он должен уйти со службы домой.

В здание вокзала проникали паровозные гудки, шум вагонов и голоса. Через высокие окна зала ожидания были видны клубы пара, дыма и тупые рыла паровозов, встающих у двух ближайших перронов.

Там, среди всего этого движения, разгорался рассвет.

— Господин, Мнре!

К нему подбегал помощник Оол Скай — встал рядом, с глупым испуганным лицом.

— Господин Мнре, — выпалил он: — Люстмирский экспресс… Его нет, а вместо него на первый путь, почему-то подали «товарняк». И на втором пути тоже самое! Пассажиры возмущаются. Вон тот господин, так вообще из департамента Знающих — грозит неприятностями, — последние слова Оол Скай произнес задушено, понизив голос, чуть не до шепота.

Илку подошел к столпившимся у дверей пассажирам — человек сорок недовольных, озлобленных господ.

— Безобразие!

— Где начальник вокзала?

— Я же смотрю по расписанию, что вы мне говорите…

— Вот начальник! — высокий статный мужчина средних лет, в дорогом дорожном костюме и остроносых черных ботинках, выступил из толпы вперед, в сторону приблизившегося Илку: — Потрудитесь объяснить, что у вас здесь за цирк! Почему до сих пор нет Западного экспресса?

— Господа, сейчас разберемся. — Илку успокаивающе улыбался лицам собравшихся, продирался через толпу к выходу.

Вышел.

Как раз в этот момент, когда Илку Мнре, озлобленный, не понимая, что происходит на его вокзале, оказался на мощеной булыжником широкой площадке перед первым перроном, пронзительно скрипя тормозными колодками и окутываясь паром, под большей белой вывеской «первый путь», остановился грязный, в ржавых рыжих пятнах, старый паровоз. Еще один такой-же, уже стоял на втором пути.

Оба, вновь прибывших состава, втянули за собой закрытые товарные вагоны, в которых обычно перевозят скот. Вагоны составов — дощатые, не крашенные, с узкими световыми окнами под самыми выгнутыми крышами, выглядели на центральном вокзале Блистающей Выси дико и вызывающе.

Илку даже услышал чей-то смех, комментирующий происходящее.

От «хвоста» состава бежал, что-то выкрикивая, офицер.

И тут Илку Мнре, в высшей степени удивленный, увидел, как у вагонов начали с шумом откатываться в сторону широкие, деревянные двери, и из них на перрон посыпались офицеры в грязных мундирах, с вещевыми мешками за спинами. У многих в руках были винтовки.

За «хвостом» первого состава выкатился другой. На втором перроне, происходило тоже самое.

Растерявшиеся пассажиры все еще продолжали стоять на перронах, и быстро растущие толпы офицеров, уже теснили и толкали их — грубо, бесцеремонно, бежали в сторону вокзала, густо заполняя собой пространство вокруг. Нарастал шум и гвал, топот многих и многих ног, зазвучали громкие, как выстрелы, команды:

— Второй батальон, на площадь!

— Пятый батальон, ко мне!

— Телеграф, взять.

— Живее, живее, ребята.

— Где патроны?

— В первом и втором вагоне, господин майор!

— Стро-о-ойсь!

— Ящики в машины.

— Дорогу — пулеметы. На площадь, на площадь!

— В колонны, становись!

На глазах у остолбеневшего Илку, офицеры разделились на одних, кто строился в узкие не ровные колонны, и тех, кто целеустремленными толпами бежали к вокзалу, сметая на своем пути зазевавшихся пассажиров.

Эти люди в когда-то белых, а сейчас грязно-серых мундирах, приблизились к застывшему на своем месте, третьему заместителю начальника вокзала, вдруг окунули его в невообразимую дикую атмосферу-топот тысяч ног, винтовки в руках, крики на ходу.

— Господа! — Илку зачем-то шагнул к ним навстречу, растерянно поднял правую руку с серебряными часами: — Стойте, господа… Кто старший?…

Ближайший к Илку Мнре офицер, не останавливаясь, поднял засаленный приклад винтовки, взмахнул им и третий заместитель начальника вокзала, автор «посланий» в департамент Знающих, получил сокрушительный, убийственный удар в челюсть, и уже без сознания, как бесчувственная большая кукла, покатился по брусчатке, разбрызгивая густую кровь и слюну.

— Пшел, пес!

Глава третья

Фолк Сток

Фолк закурил папиросу, убрал плоскую медную зажигалку в карман брюк и, прислонившись плечом к круглому краю белой колонны, равнодушно посмотрел на ожившую после ночи, улицу.

Он только что вышел из здания департамента дознания. Генерал Еже Сум еще не приезжал (небывалое опоздание со стороны генерала), и Фолк ждал появления начальства.

Утро пришло на улицу в полную силу — пасмурное, в разрывах между туч небо, осветилось взошедшим за домами Солнцем. По тротуарам спешили по своим делам горожане, дымили выхлопными газами дорогие автомобили, проезжали мимо Фолка, сверкая лаком и никелем.

Наступил новый день.

Сегодня Еже Сум должен подписать приказ, о постоянном присутствии Фолка на базе содержания пришельцев. Фолк ждал этого с нетерпением — оттуда недалеко до усадьбы, где жил Горин.

Из-за поворота, в конце улицы, вывернул зеленый автобус. За ним длинный армейский грузовик.

Следом еще один.

До грузовиков было шагов триста. Фолк с ленивым удивлением увидел, что в кузове каждой машины сидят люди.

Его отвлек звук открывающейся двери.

— Майор!

Фолк оглянулся.

Перед ним стоял капитан Чемс Юор — примерно одного роста с Фолком, угрюмый блондин с небольшим шрамом на нижней скуле.

— У нас ЧП, — произнес Чемс в пол голоса: — По нашему отделу.

— Что там?

— Пришла шифровка, — капитан Чемс Юор шагнул к Фолку: — Дело — дрянь. Пришельцы взлетели. Масса погибших. Чью-то голову насадят на кол. Сейчас идут обыски на базе-2. В департаменте юстиции паника, пока тянут время с докладом в кабинет министров. А нашего генерала нет.

— Взлетели? — Фолк чуть не выронил папиросу: — Корабль пришельцев взлетел?

Чемс хотел было что-то ответить, но перевел взгляд за спину Фолка, и произнес:

— А это, еще, что?

Фолк посмотрел на улицу.

Грузовиков было пять. Последний только что вывернул на улицу, а первый подъезжал к департаменту дознания. В кузове сидели плечом к плечу офицеры, качались вздернутые к верху стволы винтовок, блестели на солнце длинные штыки.

— Не понял. — Чемс потянулся было к кобуре, что висела на его ремне — нерешительно, потом опустил руку.

Первый грузовик с ревом выехал на тротуар, едва не сбив двух пешеходов — средних лет мужчину и женщину. Резко затормозил рядом с крыльцом, на котором стояли Фолк и Чемс.

Второй грузовик встал рядом с первым.

Офицеры, открыв задний борт, начали выпрыгивать из кузова и сразу бежали к крыльцу парадного входа в департамент дознания. Вылезший из кабины офицер лет сорока, заросший щетиной, спешил к застывшим Фолку и Чемсу с улыбочкой, типа — «а вот и я.»

— Господа!

Офицеры взбежали на крыльцо, прижали Фолка и Чемса к стене, разоружили.

— Ну, ну. Спокойно, майор, спокойно, — офицер — капитан пехоты, застегнул на их руках наручники: — Без геройства.

Молодой парень, лейтенант, безусый, с маленьким капризным ртом, открыл входную дверь и офицеры хлынули живым потоком во внутрь здания, держа кто винтовки, кто пистолеты. Послышались крики приказов:

— Руки за голову. Всем на пол! На пол, мать вашу!..

Фолк смотрел, как два из пяти грузовиков не останавливаясь, проехали мимо, дальше по улице, а третий, свернув вправо, выехал на противоположный тротуар и встал у осветительного столба.

Офицеры попрыгали на брусчатку, устремились к дверям департамента, а трое, оставшихся в кузове, откинули задний борт и Фолк увидел торчащий между несколькими мешками, задранный к верху раструб пулемета «весельчак».

Утро наполнилось шумом голосов.

— В сторону, — приказал Фолку и Чемсу капитан, и они пошли за ним к кованной ограде на углу здания департамента дознания.

Остановились у мраморного столба с рельефным изображением головы льва.

Где-то на верхних этажах, громко хлопнули два быстрых выстрела, потом еще один.

— Что происходит, капитан? — спросил Чемс.

Капитан пехоты усмехнулся и сказал:

— Арест, господа, что-же еще? Не дергайтесь и все обойдется.

На втором этаже раздался громкий треск и увесистый табурет, выбив окно, весь в блестящем на солнце облаке битого стекла, рухнул вниз на тротуар, чуть не прибив молодого лейтенанта, стоявшего перед грузовиком.

— Вот, сука! — крикнул тот, задрав голову вверх и, глядя в ослепшую без стекла оконную раму, потом повернулся и крикнул лежавшему в кузове грузовика у пулемета, офицеру: — Эй, Мок! Дай-ка им, очередь для ума.

Задранный к небу нос пулемета, немного опустился вниз, и задрожал, оглушительно грохоча, выплевывая огонь и дым.

— Дан, дан, дан…

Осколки стекла, деревянная щепа от оконных рам, посыпались на тротуар, на фасаде здания запрыгали веселые всплески пыли, эхо стрельбы дрожа, убежало вдоль улицы к притихшим нескольким зазевавшимся пешеходам и двум легковым машинам — белой и черной, растерянно застывшим у перекрестка в конце квартала.

Обычно скорая на действия полиция, сейчас не появлялась.

Офицеры оцепили дорогу, выставили перед собой винтовки.

Больше из здания департамента дознания выстрелов слышно не было, только шум голосов.

— Что-то вы, господа, какие-то вялые, — сказал с усмешкой капитан пехоты: — Я думал, будет стрельба, кровища, а вы такие… покладистые.

И он весело и задорно рассмеялся.

* * *

Офицеры департамента дознания выстроились во внутреннем дворе, на небольшой, мощенной булыжником, площадке, между приземистым деревянным сооружением хозяйственного блока и закованными в железо гаражами для машин высших офицеров.

Всего «департаментских» набралось не более пятидесяти человек, некоторые из них были в наручниках, на многие стояли с окровавленными лицами и в перепачканных кровью мундирах.

Пехотные офицеры, с тремя черными косыми полосами на левых рукавах своих кителей, окружили арестованных, выкатили во двор пулемет. Худолицый майор, чернявый, остроносый, изучающе осмотрел строй «департаментских» и громко, с расстановкой, заговорил:

— Господа. Я не хочу лишней, никому ненужной крови. Мы с вами офицеры. Вы арестованы до следующего разбирательства. Думаю, что совсем скоро вы сможете отправиться по домам, к своим женам, — он скупо усмехнулся: — А пока, всех вас проводят в подвал. И прошу запомнить, пока мы с вами по-хорошему, так сказать — келейно, без унижения и прочего, вы будьте любезны соблюдать порядок, безо всяких благо — глупостей. Но если с вашей стороны последуют беспорядки, или кто осмелится предпринять попытку бегства и сопротивления… Мнэ-э… Забросаем гранатами к чертовой бабушке, и привет! Еще раз подчеркну — никаких крайностей с нашей стороны, по отношению к вам, не будет. Посидите и выйдете, может к вечеру.

Он достал из правого кармана брюк, сложенный в четверо лист бумаги, развернул, начал, что-то читать, потом, сказал:

— Кто из вас майор Фолк, майор Скаули, капитаны — Джен и Ааум? Выйти вперед!

Фолк стоял с правой стороны шеренги.

Все четверо названных офицера вышли вперед.

— Вот и славно, — сказал майор: — Поедете со мной к полковнику Юсину. Снимите с них наручники.

К четверке арестованных быстро подошел высокий, крепкого телосложения, лет тридцати лейтенант, по очереди расстегнул наручники на руках «департаментских» и отошел в сторону.

Фолк растер затекшие запястья, спросил майора:

— Могу ли я узнать, чем мы особеннее остальных?

— Узнаете, майор. Арестованных — в подвал!

* * *

На площади Единения с двумя широкими аллеями зеленеющих берез, было людно и шумно. Окруженная с четырех сторон высокими, шестиэтажными зданиями площадь, потеряла присущий ей торжественный и неторопливый порядок.

У искрящегося в лучах солнца фонтана, с широкой каменной чашей в виде цветка, лежало тело полицейского. Чтобы скрыть его голову, кто-то накинул на лицо полицейского холщовый мешок и из-под этого мешка, на блестящие камни брусчатки, натекла и застыла лужица крови.

Удлиненные армейские грузовики стояли рядами у парадных подъездов административных зданий, с заглушенными моторами. В их кузовах, сидя на мешках или лежа на досках, курили пулеметчики. Были слышны команды и смех.

У подъезда министерства каст, рядом с круглой клумбой ярко-красных роз, группа офицеров потешалась над перепуганным чиновником среднего роста, упитанным мужчиной в синем мундире, с зеленой полосой на рукавах. Чиновник был без головного убора и почему-то в одном ботинке, прижимал к груди черную кожаную папку. Офицеры поочередно толкали чиновника и тот метался от одного к другому, громко выкрикивая:

— Господа! Документы, господа!

Вся площадь плыла в жарком мареве, воздух вздрагивал от редких выстрелов.

В нескольких местах площади, внутри березовых аллей, офицеры согнали разношерстных, одетых в синие, белые и зеленые мундиры чиновников, в большие группы, стерегли их, как стада животных, грозя пистолетами и винтовками. Чиновники стояли покорно. К ним катили пулеметы.

По выметенной брусчатке к парадному подъезду министерства Знающих — шестиэтажному зданию с белым, ослепительным в солнечных лучах фасадом, подъехала черная легковая машина и остановилась у высокой мраморной лестницы, под шестью, упирающимися в треугольную крышу, белыми колоннами.

К машине подбежали пятеро офицеров, открыли задние дверцы, из которых на солнечный свет вышли двое полковников. Оба в белых мундирах, примерно одного роста, обоим за пятьдесят лет. Один надевал на абсолютно лысую голову фуражку, был гладко выбрит, лицо полное, с тяжелой нижней челюстью. Другой, худощавый, болезненно бледный, с густыми ухоженными усами, шел слегка прихрамывая на левую ногу.

Офицеры, что их встретили, шли по обе стороны от полковников. По ступенькам мраморной лестницы министерства к ним сбежали еще двое — капитан и майор. Козырнули, не стройно, гаркнули:

— Здрам, жлам, ваш превоство!

— Не на параде, — поморщился лысый полковник, козырнув в ответ: — Что у вас тут?

— Не так скоро, Лэм, — пробурчал хромой полковник, что шел следом за ним: — Успеем — не сбегут.

Один из офицеров — капитан, хотел было взять полковника под локоть, но тот раздраженно заявил:

— Я не баба. Сам дойду.

— Всех арестованных собрали, ваше превосходительство, — доложил высокий майор: — Ждут.

— А этот, главный стряпчий, здесь? — спросил хромой полковник.

— Так точно, ваше превосходительство.

— Давно я этого ждал, — с усмешкой произнес полковник Лэм, приостанавливаясь на лестнице: — Что скажите, Зур?

Полковник Зур поравнялся с полковником Лэмом и они, выйдя под колонны, зашагали к открытым парадным дверям министерства.

Офицеры, стоявшие у дверей, щелкнули каблуками, козырнули.

Полковник Зур сдержанно ответил:

— Морду его хочу пощупать, очень, знаешь ли, не терпится.

В сопровождении офицеров, оба полковника вошли в просторный светлый холл, ярко освещенный большими хрустальными люстрами, висевшими под высоким сводчатым потолком. В конце холла начиналась широкая мраморная лестница, устланная красной ковровой дорожкой, в углах зеленели пышные растения растущие в больших гипсовых горшках. Справа, там, где расположились выстроенные в ряд стеклянные конторки, отделанные снизу красным деревом, собралась толпа служащих министерства — около сотни человек. Десятка два офицеров, вооруженных пистолетами стояли вдоль холла, оградив собой пространство с арестованными чиновниками.

Несколько офицеров спускались и поднимались по лестнице.

Одетые в строгие черные костюмы, служащие министерства Знающих молча смотрели на происходящее.

Полковник Зур вдруг остановился посреди холла, поморщился, поглаживая левое колено. Полковник Лэм и шедшие рядом офицеры, встали в ожидании.

— Где-бы тут… — полковник Зур огляделся, слеповато щурясь водянистыми глазами, увидел справа у стены ряд мягких кожаных кресел, и двинулся в их сторону, сказав: — Лэм, дружище, сядем там. Проклятая погода, с ночи нога ноет, чтоб ее. Майор, давайте нам этого, господина Эшэ. Вон к тому столу.

Через минуту полковники уселись в креслах у небольшого полированного столика. Пятеро старших офицеров встали рядом.

Лэм снял фуражку, оголив блестящую лысину, и произнес:

— Жарко.

— Угу, — полковник Зур отстегнул от ремня планшет, небрежно бросил его на столик.

— Я бы хотел лично от него услышать то, о чем мы знаем и так, — полковник Лэм вытер свою лысину не свежим платком: — Дайте мне с ним поговорить, не спугните. Дело серьезное, ошибка недопустима.

Полковник Зур раздраженно фыркнул, сказал с усмешкой:

— Пустая трата времени. Все ответы лежат в вашем кармане, Лэм. Впрочем, как хотите. Подожду.

Через холл, трое офицеров уже вели к ним среднего роста щуплого, с большой поседевшей головой, господина, одетого, как и все служащие этого заведения, в строгий черный костюм и такие-же черные туфли. На вид ему было около шестидесяти лет, шел он легкой пружинистой походкой, и в свете ламп его большие, в золотой оправе очки, блестели и сверкали.

Подошли.

Молодой парень — под лейтенант, со скуластым худым лицом, доложил:

— Господин, главный Знающий — Эше Фум, ваши превосходительства!

Под лейтенант козырнул.

Полковник Зур поморщился, сказал:

— Вижу, вижу.

У маленького рта главного Знающего глубокие морщины стали еще глубже — он улыбнулся и спокойным голосом произнес:

— Добрый день, господа. Не затруднит ли вас объяснить то, что здесь происходит?

— Вы арестованы, — ответил, не вставая с кресла, полковник Лэм.

Маленькие сморщенные губы Эше Фума улыбнулись еще шире, еще приветливее:

— А маршал Камай в курсе происходящего? — спросил он.

— Нет, господин главный Знающий, не в курсе, — ответил полковник Лэм.

— Маршал задерживается, — полковник Зур гладил свое левое колено: — Мы тут сами. Н-да.

Эше Фум стоял недвижимо, как изваяние.

— План сегодняшнего мероприятия, этого не предусматривает, господа полковники, — сказал он, все также спокойно: — Как ваши имена, господа? Вы не представились.

— Разве? — полковник Зур широко зевнул.

— Вторая офицерская армия, полковник Лэм Юсин, а этот господин, полковник Зур Вхай. Честь имею.

Лэм Юсин закинул ногу на ногу, смотрел на главного Знающего снизу вверх с каким-то любопытством.

— Так. — Эше Фум склонил свою большую седую голову набок, сказал все с той-же улыбкой: — Тогда я совсем ничего не понимаю. Вас должны были ознакомить с деталями плана переворота, и в нем ясно сказано — арест министерства Знающих не предусмотрен. Мы — ваше истинное начальство, господа. Должны бы знать. Так, и где-же все таки маршал Камай? Маршал Хлем?

— Они будут позже. Я уже говорил, — ответил полковник Зур.

Полковник Лэм дополнил его слова, сказав:

— Пока высшего командования в городе нет, мы исполняем руководство полками, введенными в Блистающую Высь, господин Фум. К вечеру маршалы будут в городе.

— Тогда позже и поговорим, — произнес Эше Фум, развернулся и бросил через плечо: — Буду у себя в кабинете, и поторопите маршала…

— Стоять! — в бешенстве заорал Зур Вхай, выпучив глаза и краснея лицом: — Ко мне!

Он тяжело поднялся из кресла и шагнул вперед.

Главный Знающий остановился и повернулся к полковнику, с выражением удивления на своем стареющем лице.

Полковник Лэм тоже встал на ноги, подошел к Эше Фуму и спокойно, с расстановкой сказал, словно обращался к малолетнему недоумку:

— Господин Фум, вас никто не отпускал. Вы ведь арестованы, не так ли?

Выражение удивления на лице главного Знающего сменилось на прежнюю улыбку.

— Я дам вам один шанс, господа, — сказал он: — И эта глупая выходка останется мной незамеченной. Воспользуйтесь им.

— Он мне — грозит! — Зур Вхай задохнулся от гнева, но увидев глаза полковника Лэма, умолк.

— Вы не правильно оцениваете сложившуюся обстановку, господин Фум. — Лэм Юсин мягко улыбнулся: — Видите ли, маршалы Камай и Хлем не смогут с вами поговорить.

Очки в золотой оправе сверкнули.

— Почему-же?

— Они, видите ли, умерли. Такая вот, утрата, ай, яй, яй.

— Когда?

— Вчера утром, — ответил полковник Лэм и провел рукой по своей лысине: — Оба.

— Оба?

Полковник Зур Вхай хлопнул себя по ляжке и воскликнул:

— И эти люди нами правят! — и уже, глядя в глаза главного Знающего, заорал багровея лицом: — Мы их повесили! Обоих маршалов и всех генералов штаба вместе с адьютантами и доносителями. Разом прихлопнули всю эту сволочь к такой-то матери! Теперь вам все ясно, господин Фум? Или надо рассказать, как обмочился маршал Хлем, когда его тащили к березе?

Кто-то из стоявших поблизости офицеров коротко хохотнул и тут-же осекся.

Главный Знающий молча переводил взгляд с одного полковника на другого. Его сморщенное лицо не выдавало никаких эмоций.

Лэм Юсин продолжил спокойно говорить:

— Дело в том, что маршалы и генералы сидят в штабах или устраивают попойки в гостях друг у друга, а непосредственно с людьми, в окопах, находимся мы — полковники и майоры. Нам надоело годами гнить в грязи, пока вы, господин главный Знающий, играете в войнушку. Вы до блевотины закормили одну элиту и теперь решили сменить ее на другую. Нашими руками. Это я понимаю. Но и вы поймите нас, зачем нам это? Защищать вашу жадность? Какой прок во всей этой возне для нас — офицеров? Снова в окопы? Так, что… Вы подготовили переворот, а мы воспользовались подготовленным. Глупо было-бы не воспользоваться. Вы не находите? Такой случай больше не представится. Вы же не можете не видеть, что все катится к катастрофе. Нас не устраивают существующие порядки, которые в конце концов выльются в большей бунт, а уж он то, сметет с лица Тверди и нас, и вас, и всю эту, прогнившую насквозь, страну.

Эше Фум молчал. В ярком свете люстр, его лицо казалось неестественно желтым.

— Я вас понял, господа, — сказал он, подумав: — Значит, маршалов нет. Это даже хорошо. Собственно это мало что меняет, обойдемся без них. Новой, как вы выразились — элитой, станете вы. Ваши штыки, наши деньги. Новые люди, новый взгляд. Прежние господа министры нас совсем замучили.

— А чем, господин Фум, если не секрет? — спросил полковник Лэм.

Он достал жестяной портсигар, вынул из него папиросу и закурил от вонючей бензиновой зажигалки.

Главный Знающий не выразительно пожал костлявыми плечами и ответил:

— Им постоянно было мало. Мало домов, мало земель. Взяли моду, дарить своим любовницам самые дорогие побрякушки. К примеру, состояние министра финансов таково, что он вполне мог бы, при желании, построить пару, тройку городов. Родственники их — бесконечные. Это мы еще терпели. Но когда, господа министры начали лезть в наши дела… Казна не бездонный колодец. Мы с вами, господа, в одной лодке. Я то уже стал беспокоится. Положение в стране сложилось таким образом, что потребовались крайние меры. Срочные. Иначе всех нас ждет Большей Бунт.

Зур Вхай неотрывно смотрел в лицо главного Знающего злыми, налитыми кровью глазами.

Полковник Лэм попыхивал папиросой, рассматривая Эшэ Фума с интересом ботаника, изучающего какой-нибудь цветок. Разогнав клубы табачного дыма, окутавшие его голову в неподвижном жарком воздухе холла, он спросил главного Знающего:

— Вы имеете ввиду переворот?

— Переворот — начало, — ответил тот: — Мы хотим полностью изменить устои общества. И в этом деле вы, господа, необходимы. Каста офицеров вновь, как когда-то приобретет блеск и величие. Это не фигура речи.

— Господин Фум, — произнес полковник Лэм: — Мы пошли поперек ваших планов, рискнули всем, влезли в это дело по самые…э, э… Для нас назад дороги нет. Разговор о наших штыках и ваших деньгах звучит, конечно, неплохо. И я поверил бы вам на слово, если бы был молод и наивен. Где гарантии, что со временем вы и нас, офицеров, не пустите в расход? А величие, блеск… С чего?

— Понимаю. — Эшэ Фум поправил свои золотые очки и улыбнулся так, как улыбаются любимым детям: — Ждал, когда вы это скажите, господин полковник. Все очень просто. Вы необходимы нам, а мы — вам. Каста офицеров примет на себя обязанности поддержания нового порядка, при котором слово «господин» перестанет быть пустой формальностью в разговоре, и обретет свой первоначальный смысл от слова — «господствующий». Войны прекратятся. Это я вам гарантирую. Мы — войны. У вас будет другое дело, — по мере того, как главный Знающий говорил, слова его приобретали оттенок вдохновения, взгляд разгорался: — По всем расчетам, Большей Бунт должен был уже начаться, низкий уровень жизни черных каст давно прошел черту относительного спокойствия. Реалии таковы. Черные касты должны жить в постоянной нужде и зависимости от нас. В противном случае, уровень их жизни сравняется с нашим и мы попросту не сможем диктовать им нашу волю. Вы хотите, чтобы они жили в таких-же домах как и вы? Ездили в машинах, как у вас? Что вы сможете тогда приказать им, или станут ли они, в обращении к вам, употреблять слово «господин»? Вы готовы делиться с черными кастами теми благами, которые есть у вас, сейчас и будут потом?

— У меня небольшая квартирка в уездном городишке, господин Фум, — произнес с улыбкой полковник Лэм: — И вообще, я не думаю, что многим отличаюсь от какого-нибудь водителя.

— А будет еще хуже, — успокоил его главный Знающий: — При замедлении развития уровня жизни, следует недовольство. А если увеличить этот самый уровень жизни, то в нас, а точнее в распределении доходов нами — отпадет надобность. Они — черные касты, сами станут господами. Вы хотите этого? Подумайте о последствиях, господа. Все финансовые ресурсы, которыми мы располагаем, произведены именно черной кастой. Мы с вами потребители. К примеру, в моем министерстве, только одних писарей в семь раз больше, чем необходимо, а ведь людям тоже надо на что-то жить и жить достойно. А каста офицеров, что производит? А распорядители прочие? Положение дел таково, что мы вынужденны черпать на содержание ненужных категорий черных каст средства, которые предназначались для содержания белой касты. И численность черной касты сильно выросла. Здесь только два пути. Либо мы берем из того, что взяли себе и на эти средства строим им заводы, фабрики и прочее, что-бы они производили и увеличивали свои доходы, либо сокращаем… поголовье черной касты. И даже это не все, так как никто из них добровольно не ляжет под нож. А было бы неплохо. — главный Знающий засмеялся молодым звонким смехом.

— Это все понятно, господин Фум, — произнес полковник Лэм: — А, что вы сами предлагаете со всем этим делать? Получается тупик.

— Ну, что вы! Нет никакого тупика. Надо просто оптимизировать расходную часть, вот и все.

— И каким интересно образом? — спросил его, молчавший до этого, полковник Зур.

— Все очень просто, господа, — ответил, улыбаясь главный Знающий: — Надо утилизировать лишних и взять под контроль остальных. Все категории населения, так или иначе не приносящие доход, должны быть уничтожены.

Лэм Юсин полез в карман и вытащил, сложенный в четверо лист белой бумаги, развернул его и подал главному Знающему, со словами:

— Вы об этом, господин Фум?

Эшэ Фум принял бумагу, посмотрел.

— Это попало нам в руки случайно, — между тем говорил полковник Лэм: — Приказ подразделению департамента дознания об уничтожении упомянутых в нем категорий из черной касты. Там и ваша подпись, господин главный Знающий.

— Да, моя, — ответил тот, возвращая бумагу полковнику Лэму: — Все, кто не задействован в увеличении доходной части, должны быть утилизированы. Уголовники, пенсионеры, инвалиды и конечно же, неприкасаемые. С последними, думаю, вам все ясно — бунтари, несогласные, моралисты… Мы, к примеру, у себя в касте Знающих, давно таких выкорчевываем. И неважно, что из одной касты, неважно, что они наши родственники или друзья. Для денег нет родственников, нет друзей. Для денег есть только деньги, господа. Это всего лишь математика. Мы строим подземные города-заводы и прочие заводы-тюрьмы, где будут работать черные касты под контролем господ офицеров, сократить их численность до необходимого, ограничить возраст жизни до сорока лет, отбирать детей и воспитывать их в закрытых учреждениях с одной целью они должны вырасти в послушных рабов, чье существование определенно желанием угодить своим господам. Мы поставим каждому из них клеймо с инвентарным номером на лоб или на руку, неважно. Рабам не нужны имена, только номер. Раб — это не человек, это вещь. И они должны думать о себе как, о вещи! Никаких пенсий и пособий, никаких расходов на лечение и прочее. Больных сразу можно утилизировать и на их место поставить здоровых. Вы еще увидите, как они будут предавать друг друга на смерть, кто за миску похлебки, а кто за возможность припасть к хозяйской длани! Мы будем для них богами! Кстати, возле одного такого подземного города и высадились пришельцы! Представляете? Я смеялся, когда об этом узнал. Их взяла охрана. Один из пришельцев, молодой еще, стоял у входа на корабль с разинутым ртом, пока хватали его товарищей. Даже люк не закрыл — растерялся. Он сейчас работает на нас. Смешная история, я вам ее потом расскажу, — он говорил все больше и больше воодушевляясь, произносил слова как молитву: — Это будет новый порядок, который окончательно и надолго обеспечит нам сказочную жизнь и гарантированное спокойствие. Сколько угодно рабов, нескончаемые финансовые ресурсы. Вы не поверите, господа, но уровень вашей жизни станет таким, что вы не сможете истратить все деньги, полученные вами! Перспективы небывалые! Вы будете жить как боги и черные касты будут по праву считать вас богами!

— Простите, господин Фум, — учтиво и мягко перебил его полковник Лэм: — А что с прежними господами министрами?

— Ах, это…, — лицо главного Знающего стало грустным: — Эти зажравшиеся свиньи вдруг заартачились. Им видите ли претит в этом участвовать. Пришлось действовать тайно, и поверьте, нам на это потребовались о-о-очень большие ресурсы. Но другого пути нет. Министров пришлось убрать.

— Значит вы предлагаете нам сделать всю грязную работу? — спросил его Лэм Юсин.

— Ваши штыки, наши деньги, — ответил Эшэ Фум, пожав плечами: — Зато потом перспективы — сказочные, и никакой угрозы Большего Бунта. Навсегда! А так… Большей Бунт, абсолютная катастрофа, как двести лет назад, со всеми вытекающими последствиями.

— У вас масштабы серьезные, — задумчиво произнес полковник Лэм.

Он бросил окурок папиросы на сверкающий розовый кафель, посмотрел в глубину холла, где у конторок столпились служащие министерства Знающих и охраняющие их офицеры. Открылись высокие двери парадного входа и четверо офицеров внесли два громоздких пулемета.

— Куда ставить? — услышал Лэм Юсин голос одного из них.

— Страшный масштаб, — сказал он главному Знающему: — Да и люди, все таки… Вам их не жаль?

— Господин полковник, — Эшэ Фум выглядел добрым воспитателем в детском саду, успокаивающий зареванного малыша: — а что делать? Самим ложиться под нож? Отнеситесь ко всему, как к необходимости. Думаете мне это нравится? Мы тоже люди, у нас свои слабости. Мы же не звери.

— Да, да, — сказал Лэм Юсин: — Не звери, — он посмотрел в лицо полковника Зур Вхая: — Я закончил, старина. Даже не верится. Все подтвердилось.

— Ну и славно. — Зур Вхай не отводил глаз от главного Знающего, говорил жестко: — Вот, что я скажу вам, господин главный стряпчий, вы начали такое дело, которое похоронит всех нас. Вас будут убивать, как бешеных собак, а вместе с вами и нас, как ваших пособников. Мы думаем, что лучший выход — это пустить вас всех в расход и явиться завтра как спасители и друзья народа. Думаю этого хватит еще лет на двести, а дальше… Это дела будущего, — он расстегнул, висевшую у него на поясе кобуру, и достал тяжелый армейский двенадцати зарядный «гвардеец»: — Мы подоспели, как нельзя к стати. Могу обещать вам только одно, господин людоед, мы дадим испить вам из чаши, которую вы приготовили другим. Ваши малютки уже не будут прыгать по этим улицам. Вы не оставляете нам выбора.

И он поднял пистолет, направив его в лоб Эшэ Фума, и тот, словно очнувшись от приятного сна, испуганно и зло закричал полковнику в лицо:

— Мы застраховались на такой случай, подождите, можно все обсудить и…

Грохнул выстрел.

Из затылка главного Знающего вылетели красные брызги и ошметки, и он прямой, как палка, рухнул плашмя на розовый кафель, быстро заливая его кровью.

— Надо срочно телеграфировать в штабы армий, чтобы двигались к Белым Городам, — произнес Зур Вхай, Лэму Юсину: — Армейские штабы блокировать немедленно, — и уже офицерам, стоявшим, рядом: — Вы все слышали, господа. Времени у нас нет. Попытаемся спасти эту страну и себя. Превратите их кварталы в кладбища, не щадить никого, придать все огню. К вечеру все должно быть кончено. Выполнять!

Через несколько секунд, пространство холла министерства Знающих, наполнилось шумом криков умирающих и оглушительным грохотом стрельбы.

Глава четвертая

Ясная Гавань

Долго молчали.

Мишка Горин, приехал с полчаса назад.

Они втроем, сидели за столом в комнате Тосии Вак-Сенчин, Горин и сама хозяйка. На обклеенных желтыми обоями стенах комнаты, висели две картины рисованные маслом. Одинакового размера — около метра в высоту и полметра в ширину. На той, что находилась почти в углу у окна, была изображена молодая пара — мужчина лет двадцать восьми, в белом мундире и золотыми нашивками на правом рукаве кителя, улыбался открытой жизнерадостной улыбкой, и женщина, того же возраста, что и он, преклонив голову на его лечо, спокойно смотрела с картины большими черными глазами. Ее черные волосы отсвечивали в лучах невидимого солнца, а нарядное, бежевое платье с кружевным белым воротником, казалось легким и воздушным.

На второй картине, рядом с первой, художник изобразил худощавого мальчика лет десяти, в парадном зеленом мундирчике гимназиста Белого Города. Мальчик был черноволосый. Улыбался простой доверчивой улыбкой ребенка.

Мишка безо всякого выражения в глазах, смотрел перед собой на скатерть стола, сидел скрестив пальцы рук. Его мешковатая темно-зеленая рубаха с короткими рукавами, намокла на груди от пота. Тосия Вак, одетая в белое в розовый горошек платье, сидела напротив него и в ее глазах стояли слезы.

— Может он не совсем в своем…, — произнес Сергей охрипшим голосом, но Горин его перебил.

— В своем он уме. Я с ним говорил.

— Ганс точно не свихнулся? — спросил безо всякой надежды в голосе, Сергей: — Светка… Как-же так?…

Он растер руками свое небритое лицо.

— Их больше нет. — Мишка откинулся на спинку стула, расстегнул рубаху, вытер ладонью, взмокшую от пота шею: — Никого. Света была с ними. Это точно. Я думаю, что старт корабля был следствием ее появления. Кроме Германа, пилотировать было некому. А сопли будем распускать потом, если выберемся отсюда.

— Герман не пилот, — сказал Сенчин.

Он встал из-за стола и подойдя к окну, посмотрел на редкие белые облака, плывущие по небу.

— А кто пилот? Мы этого не знаем, да и неважно теперь, — сказал Мишка: — Собирай всех. Завтра утром уходим. Я говорил с Гансом, сообщил ему координаты для посадки планетолета. Он получил коды доступа к «Буре» и вылетит сразу как я с ним свяжусь. С Фолком договорились в прошлый раз — если нас здесь нет, то он едет ко мне в усадьбу. Все. Нечего больше ждать.

— Собирать некого, — отозвался Сергей: — Вчера в участке была какая-то стрельба. Склим в больнице. Эвол лететь отказался, а тетя Тося и не собиралась.

Мишка изменился в лице, подался вперед, выпучил глаза и спросил, стараясь сохранить спокойствие в голосе:

— Какая стрельба?

— Задержали каких-то бандюг, плохо обыскали и вот — двое убитых и один ранен, наш Склим.

— Откуда знаешь?

— Так, э-э… — Сергей перевел взгляд на Тосию Вак: — Тетя Тося ходила сегодня после обеда в полицейский участок…

— Что-о-о? — Мишка даже приподнялся со стула: — Ходила в участок?

— Успокойся. Она пошла туда якобы из-за того, что ее обокрали, написала заявление, ну и порасспрашивала насчет вчерашней стрельбы. Полицейский ей все рассказал. Так, что надо ждать Склима…

— Ты — и-иди-ио-от! — заорал Горин, встав изо стола и беспомощно разведя руки в стороны: — Законченный кретин! Склима уже нет. Понятно? За ним пришли и он, зная, что ему, а значит и всем нам конец, дал бой! Когда ты успел так поглупеть? У вас, что часто случаются перестрелки в полицейском участке? Что полицейские так плохо обыскивают задержанных, что могут пропустить пистолет? А Склима увезли в больницу? Не дальше морга его увезли. Вы хоть по больницам не звонили, не спрашивали о раненном полицейском? — последние слова он сказал, глядя на Тосию Вак.

— Вообще-то я позвонила… У меня хорошая знакомая в городской больнице… — Тосия Вак оборвала свою речь.

— Надо немедленно уходить, — сказал Мишка решительно: — Сейчас же. Вам хватит десяти минут на сборы?

Тосия Вак кивнула головой, ответила:

— Хватит.

— Тебя не спрашиваю, — сказал Горин в сторону, стоявшего у окна, Сенчина: — Возми только документы и все.

В прихожей брякнул звонок.

— Тосия, вы кого-нибудь ждете? — Мишка смотрел на Тосию Вак.

— Нет.

Сергей отошел от окна и направился к выходу из комнаты, сказав:

— Я открою.

Сенчин вышел в прихожую и открыл входную дверь. Постарался придать своему лицу выражение невозмутимости.

На площадке у лестницы, освещаемый лишь светом из открытой подъездной двери, стоял высокий, крепкого телосложения мужчина средних лет, в серой рубашке с засученными рукавами, черных мятых брюках и растоптанных рабочих ботинках.

— Добрый день, хозяин, — сказал незнакомец с виноватой улыбкой.

— Добрый.

— Я из котельной. У нас где-то утечка, не можем найти где. С ног сбились. Ходим проверяем… У вас с трубами все в порядке?

Сергей пожал плечами, его беспокойство начало быстро уходить.

— Да, вроде все нормально.

— Во всех комнатах?

— Не знаю, что у соседей, их нет.

— А вы, извиняюсь, жилец? — спросил, улыбаясь незнакомец.

— Я со второго этажа. У нас тоже все нормально.

— Да? Это хорошо. — мужчина улыбнулся еще шире: — Значит и у вас сможем проверить, а то стучим, стучим, а никто не открывает. Сейчас половина домов пустые стоят. Бегаем, как собаки, а некоторые еще и облаять норовят. Можно посмотреть квартиру? Может течет где.

С лестничной площадки тянуло в прихожую запахом мочи и табачного дыма.

Сергей шагнул назад.

— Смотрите, — сказал он.

Переступая порог, мужчина поинтересовался:

— А вы случайно не из пятой квартиры?

— Из пятой.

Незнакомец широко и радушно улыбался, улыбнуться еще шире он не смог-бы, даже сильно захотев.

— Вот и славно.

Сенчин успел увидеть две темные фигуры, возникшие в дверном проеме за спиной незнакомца, когда сокрушительный удар в подбородок выбил из него сознание.

Падая, Сергей налетел на стоявший у стены табурет, и опрокинув его, с шумом рухнул, уткнувшись лицом в дощатый пол.

Глава пятая

Пожар безумия

Фолк стоял в числе десятка арестованных офицеров.

Их выстроили напротив главного входа в министерство Знающих, справа от каменного фонтана, где наваленные друг на друга, лежали тела только что расстрелянных чиновников — мужчин и женщин в синих мундирах. Брусчатка у кучи тел окрасилась темно-красным, поднявшийся ветер гонял по дорожкам аллеи синие фуражки и листы белой бумаги. Большая группа офицеров, человек пятьдесят, в белых мундирах, грузилась в два грузовика, стоявших у края площади, возле больших, круглых клумб, засаженными красными цветами и с табличкой «не ходить.»

Слышались короткие команды.

Вереница из десятка грузовиков, в кузовах которых качались сидевшие офицеры, медленно разворачиваясь на площади, потянулась прочь, на Седьмую улицу, мимо шестиэтажного здания министерства путей сообщения, c высокой, двухскатной крышей, из верхних разбитых окон которого, валил густой, маслянистый черный дым.

Со всех сторон раздавались выстрелы.

— Я доходчиво объяснил, господа? — полковник Лэм Юсин оглядел арестованных спокойным взглядом внимательных глаз, поправил на своей голове фуражку: — Так что, если бы не расстрельные списки генерала Еже Сума, мы пустили бы вас в расход со всеми прочими. А так, вам повезло. У вас есть возможность остановить разгорающийся в стране пожар, о котором я вам уже говорил, господа. Либо мы сегодня вырубим их всех под корень, либо завтра за наши головы не дадут и медяка. Не мы начали это безумие, но нам предстоит поставить в нем жирную точку.

Вокруг арестованных «департаментских», стояли вооруженные пистолетами и винтовками, офицеры — ждали решения полковника.

— И так — вы все согласны перейти на нашу сторону, — полковник Лэм оглянулся назад, к дороге, где его ожидала черная легковая машина с водителем-капитаном и двумя рослыми майорами: — Поступаете в распоряжение майоров — Нума Краса и Тежес Ясмала. Все, за дело, господа.

И полковник Лэм Юсин, козырнув, резко развернулся, и быстрым шагом направился к ожидавшей его машине.

— Ну что-же, господа, — произнес из группы офицеров высокий, крепкого телосложения, с вытянутым лицом и черными короткими усами, майор: — Рад, что для вас все закончилось благополучно. Меня зовут Нум Крас. Майор Ясмал сейчас подойдет, — он показал на нескольких офицеров, в числе которых был и Фолк, сказал: — Вы идете со мной, остальных заберет Ясмал, — он обратился к офицерам за своей спиной: — Уходим. Четвертый и восьмой батальоны — по машинам. И верните им оружие, — он кивнул в сторону бывших арестованных.

«— Началось,» — подумал Фолк: «— Надо это пережить».

Почти очистившееся от облаков высокое небо, сияло в лучах восходящего к зениту весеннего солнца. День разгорался. Но с севера, набухая и наливаясь темнотой, росла где-то у горизонта, тяжелая грозовая туча.

* * *

На улице гремела гроза, и раскаты грома — ухающие, с долгим недовольным эхом, громыхали за цветными стеклами, мраморные лестницы потускнели от внезапно потемневшего неба, и пятна крови на них уже не казались такими яркими, вызывающими. Грозовая, пропитанная свинцом туча, скрыла полуденное солнце.

Который это дом? Какая по счету квартира за сегодня?

Фолк никогда не знал этих людей и не будет знать.

Смена лиц, однообразное, неотвратимое действие — ствол пистолета в его руке, резко поворачивается и стреляет, и гром грозы, вторит ему.

Уже не надо никуда спешить, уже не будет никаких Мирных Берегов, уши глохнут от криков и пальбы.

Мирные Берега…

На лестничной площадке пахнет женскими духами и цветная кафельная плитка, до блеска вычищенная чьими-то руками, встретила офицеров торжественно. Фолк, поднявшийся по мраморной лестнице на этот этаж, первым приблизился к высокой деревянной двери, моренной под красное дерево и с золотой табличкой «господин Мав и семейство», и уже привычно, без раздумий, ударом ноги сломал замок — дверь распахнулась. Перед ним стоял среднего роста толстяк в вельветовом светло — зеленом халате, на его круглом холеном лице, застыла маска ужаса — дикого, животного, а в вытянутой вперед дрожащей руке скачет из стороны в сторону короткоствольный пистолет. Глаза толстяка — широко раскрытые, округлились, рот искривлен, как у паралитика.

Мирные Берега…

Фолк сразу же нацелил на толстяка свой пистолет, но не открыл огонь, медлил, смотрел в полное лицо хозяина квартиры, которое словно желтый призрак плавало в полутьме прихожей. Позади Фолка подходят другие офицеры, и топот их сапогов вязнет, где-то под высоким потолком лестничной площадки.

Секунда, еще одна.

Фолк увидел, как мелькнуло в глубине квартиры пестрое женское платье и услышал сдавленный, приглушенный возглас, скорее детский, чем взрослого человека.

«— Стреляй.» — Фолк спокойно смотрит толстяку в глаза.

Толстяк нажимает на курок, раздается громкий щелчок, но выстрела нет, и тот снова и снова жмет на курок, глядя на стоявшего напротив Фолка обезумевшими глазами.

Щелк, щелк, щелк…

Фолк нажал на спусковой крючок, грохнул выстрел, пистолет в его руке привычно дернулся, и толстяка с его ужасом в глазах, отбросило в глубину прихожей, он тяжело рухнул на спину, его зеленый халат задрался, показав по бабьи гладкие упитанные ляжки. Правая нога толстяка задергалась, черный тапок с нее слетел.

Фолк вошел в прихожую. Офицеры, толкая его, кинулись вглубь квартиры.

«— Я мог плюнуть в лицо полковника. Еще тогда.» — Фолк убрал пистолет в кобуру и полез в карман своих форменных брюк за пачкой папирос: — «Жить хочу. Все просто.»

Где-то из дальней комнаты, откуда с улицы проникал мутный свет, донеслись визг и вопль, грохнули два выстрела, один за другим.

Фолк раскурил папиросу — прихожая быстро наполнилась табачным терпким дымком, и достал пистолет.

Даже сейчас он мог повернуть ствол вправо, и топчущийся возле стеклянной комнатной двери лейтенант, с рассеченной левой бровью, покатится по полу, вправо, и выходящий из коридора в прихожую чернявый капитан, с сухим вытянутым лицом, сползет по стене, марая бело-полосатые обои своей кровью.

Капитан приближался к Фолку, держа что-то блестящее в левой руке. Фолк посмотрел на его руку — золотая цепочка и увесистый кулон с синим камнем. Капитан затолкал золотое украшение в карман кителя и, усмехнувшись, глядя Фолку в лицо, сказал:

— Рисковый вы парень, майор.

Фолк промолчал, курил.

— Он мог вас запросто пристрелить.

— Все умрем.

— Это, да, — капитан приблизился, без всякого выражения посмотрел на лежавшего в темной луже, толстяка: — Дурак, не убрал предохранитель. Я думал, вы — департаментские, тряпки…

От капитана крепко несло вином.

Из боковой комнаты вышли два лейтенанта — один совсем еще сопляк, белобрысый, высокий, с узкими худыми плечами, другой — лет тридцати пяти, коренастый, широколицый, с короткими густыми усами под носом «картошкой».

— Что там? — спросил их капитан.

— Чисто, — ответил молодой.

Ничего больше не говоря, офицеры неторопливо вышли из квартиры, оставив Фолка одного.

С верхних этажей слышались редкие выстрелы и ругань, доносился топот сапог.

«— Не дрожат.» — Фолк смотрел на свою руку с дымящейся папиросой и вдруг вспомнил себя, когда был на фронте — много, много лет назад, почти вечность. Вспомнил, как бежал, рассекая грудью утренний сырой воздух, ко вражескому окопу впереди, вспомнил плюющийся огнем пулемет, лупивший по наступающим в упор. Как подумал тогда, что теперь точно — смерть. И потом, после боя, сидя в отбитом у неприятеля окопе, среди трупов своих и чужих, слыша смех уцелевших и стоны раненных, Фолк пытался прикурить папиросу и все никак не мог — губы тряслись, горящая спичка в дрожащей руке не могла найти кончик папиросы.

Сейчас его руки не тряслись.

Мирные берега.

Докурив папиросу, Фолк щелчком выбросил ее в угол прихожей, посмотрел на мертвого толстяка и, перешагнув порог квартиры, вышел на лестничную площадку.

Мертвый день застыл, как скованная льдом река, и в этой реке не осталось живых.

* * *

Фолк вышел из подъезда многоквартирного дома под высокий каменный навес, привалился спиной к шершавой стене, в его опущенной вниз руке, пистолет.

Перед глазами Фолка плескалась противная муть — краски, неестественно яркие расплывчатые, звуки, то глухие и, казалось далекие, то резкие и четкие. Все в нем стало каким-то деревянным — чувства, мысли. Он смотрел на зеленый, откинутый борт, стоявшего по ту сторону дороги армейского грузовика, но казалось не видел его, перед ним снова и снова мелькали лица, дым и шум криков и пальбы, и вспоминался вид собственной руки с зажатым в ней пистолетом, и вырывающийся из него огонь и дым.

Время перевалило далеко за полдень, тени от застывших на дороге машин, удлинились. У соседнего подъезда, уткнувшись в стену дома, замер рейсовый автобус — бледно-голубой, с чистыми сверкающими стеклами салона, и в них Фолк мог видеть изогнутые поручни кресел и горбатые тени неподвижных фигур, сидевшие в этих креслах, когда-то бывшие пассажирами. Водитель автобуса, закинув голову назад, смотрел открытыми глазами в потолок кабины.

Вблизи армейского грузовика собралась толпа офицеров — человек двадцать, курили, громко смеялись. В кузове грузовика, сидя на толстых холщовых мешках, курил пулеметчик — конопатый, средних лет, лейтенант. Сам пулемет «гвардеец» уныло смотрел своим раструбом вдоль безлюдной улицы.

Много неподвижных тел лежало на тротуарах по обе стороны дороги, до самого перекрестка, где все терялось из-за серого дыма, выползающего из окон первого этажа дальнего дома, и разносимого по улице слабым ветром.

Пахло гарью и бензином.

Шагах в пяти от Фолка, сунув руки в карманы брюк, стоял и курил майор Нум Крас. Его перепачканная чем-то черным фуражка, была низко надвинута на глаза. Он повернулся к Фолку, долго смотрел на него, ничего не выражающим взглядом, потом сказал:

— Плохо выглядите, майор, — он медленно подошел к Фолку и встал рядом, глядя на улицу: — Что здесь?

— Здесь все. Зачистили. — ответил Фолк, сухо.

— Поганый денек, но он кончится. Не вздумайте выкинуть какую-нибудь глупость. Вы, департаментские, слишком… — он замолчал, подбирая нужное слово, потом сплюнул на ступеньку, спросил: — На фронте были?

— Под Пероной, — ответил Фолк: — Давно.

— А-а. Дали там нашим — просраться. У нас сейчас на фронте все идет вяло.

Фолк сунул пистолет в кобуру, полез в карман за папиросами.

— Сами-то, как думаете, зачем генерал хотел от вас избавиться?

— Пес его знает, — ответил Фолк, закуривая папиросу.

— Успел генерал сбежать от нас, успел, — майор Нум Крас досадливо хмыкнул: — Найдется. Все равно, дальше березового сука не убежит. К вечеру управимся здесь, а в ночь наш батальон отправится в черный город, к вокзалу. Там сейчас третий батальон второго полка, филонит.

Из открытой рядом с Фолком двери вышли четверо офицеров, и один из них — капитан, низкорослый блондин, лет сорока, с обветренным широким лицом, остановился рядом с майором Красом, вяло козырнул и произнес устало:

— Этот запалили. Наши уже закончили, спускаются.

— Этот квартал мертвый, — майор Крас выбросил окурок папиросы на тротуар: — Сейчас двинемся…

Он не успел закончить фразу, как из дома напротив, резко открыв подъездную дверь, шатаясь, вышел молодой под лейтенант с пистолетом в одной руке и открытой зеленой бутылкой, в другой. Без фуражки. Он был пьян и на его узком лице сияла идиотская улыбка. Увидев стоявших рядом офицеров, под лейтенант этот, закинул лицо кверху и начал поливать его содержимым бутылки, мотая головой из стороны в сторону.

Разговоры между офицерами смолкли, все посмотрели на молодого офицера.

— Рац, — сказал ему кто-то из толпы: — иди проспись.

Тот что-то пробормотал в ответ, низко опустив голову и глядя себе под ноги. Блестящие струйки стекали с его волос. Он поднял голову и засмеялся, выкрикнув высоким голосом:

— Я — герой, господа!

— Рац…

— Я — герой…

С этими словами под лейтенант поднял руку с пистолетом, приставил ствол к своему подбородку и спустил курок. Грохнул выстрел. Его тело, уже мертвое, закинуло голову назад и мешком повалилось на тротуар.

— Во, дурак-то! Во, дура-а-ак! — прокричал с третьего этажа какой-то офицер, без фуражки, широколицый брюнет, глядя на происходящее в разбитое окно.

— Щенок, — сказал кто-то из толпы: — Тряпка.

— Счастливчик, — произнес майор Крас: — Я вам, майор, вот об этом говорил.

— У меня еще есть дела, — ответил Фолк глядя на мертвого под лейтенанта у соседнего дома.

К застрелившемуся никто не подходил.

— Дела — это хорошо. Какие, если не секрет?

— Друзья.

— Вы еще рассчитываете… Знаете что, майор? Не говорите своим друзьям о сегодняшнем дне, это ни к чему.

Помолчали.

Справа на улицу вывернула легковушка — серая, рычащая, она ехала быстро, словно уходя от погони — виляла из стороны в сторону.

Через короткое время машина резко затормозила у стоявшего грузовика, из-под ее плоского капота валил пар. Пассажир-офицер сидел уткнувшись лицом перед собой, водитель-офицер, полноватый лейтенант, быстро вылез из машины и бегом направился к майору Красу.

Фолк увидел, что лобовое стекло машины разбито, а вдоль левого борта идут маленькие круглые отверстия.

Лейтенант приблизился, быстро козырнул и выпалил, обращаясь к майору Красу:

— Армейские в черных кварталах, господин майор! Капитан Ушог, мертв, не доехал. Наших почти полностью перебили, едва вырвались.

И он быстро рассказал о том, что армейские полки выдвинулись неожиданно с северной части черных кварталов, а на второй вокзал прибывают эшелоны с солдатами и орудиями.

— Они нас зажали у моста через реку, — продолжал лейтенант: — Те, кто успели вырваться, идут к белому городу. Остальные рассеялись по кварталам. Видел бронемашины — четыре. Орудия. Взяли «языка», говорит, что прибыла седьмая дивизия четвертой смешанной армии генерала Фабуса.

— Дивизия, — произнес майор.

— Так точно, господин майор. Вторую дивизию ждут с востока, идут по Каменной трассе. В черных кварталах раздают оружие.

— Это плохо.

Появившийся нарастающий шум прервал разговор. Со стороны задымленного перекрестка начали выбегать фигурки людей — гражданские, мужчины, женщины, некоторые бежали в сторону офицеров, прижимая к груди маленьких детей.

Толпа бегущих стремительно росла — сотни и сотни выворачивали из-за охваченного огнем и дымом трехэтажного длинного здания, бежали, словно, повинуясь паническому чувству животных, спасающихся от хищников.

— Это еще что? — произнес кто-то из стоявших на дороге офицеров.

— Прорвались, — сказал другой: — Из квартала, где второй батальон.

В массе бегущих мелькали женские разноцветные сорочки, синие мундиры чиновников, выходные костюмы.

Пулеметчик, сидевший на мешках в кузове грузовика, глядя на бегущих, спокойно выбросил окурок папиросы и так-же спокойно лег у пулемета, направляя его черный, длинный ствол на растущую толпу.

— Жорч! — крикнул пулеметчику майор Крас: — Подпусти поближе, чтобы не гоняться за ними, потом.

Тот, понимающе кивнул.

— Надо выдвигаться к черным кварталам, — сказал майор Крас лейтенанту, приехавшему только что: — Дивизия… Полковник будет удивлен. Майор, — это уже Фолку: — веселье продолжается, — и пулеметчику в грузовике: — Чего смотришь? Огонь!

* * *

Смолкли последние выстрелы, потянуло терпким пороховым газом и над заброшенным полем, где повсюду торчали кусты полыни и репейника, наступила нервозная тишина.

Батальон залег — кто, где. Со всех сторон слышались команды командиров, стоны раненных и умирающих. Мокрая после дождя трава быстро намочила одежду, блестела на появившемся из-за белых облаков, солнце.

Впереди, за полем, начиналась длинная лесополоса. Там, за ветвистыми, густо растущими деревьями, затихли пулеметы.

— Полное дерьмо, — сказал лежавший слева, рядом с Фолком, худощавый капитан: — Майор, — обратился он к Фолку: — Вы случайно не знаете, какого рожна нам здесь надо? Могли укрепиться в городе, чем лезть под пулеметы.

Ответил майор Крас. Он лежал справа от Фолка, рядом с убитым капитаном, которому пулей разворотило лицо.

— Капитан, приказы не обсуждают.

Майор Нум Крас уже снял со своей шеи тяжелый армейский бинокль и, приставив его к глазам, настраивал фокус.

— Не успели, не успели… — пробормотал он: — У них отличная позиция, а мы как на ладони. Теперь в черные кварталы путь отрезан. А могли там орудиями разжиться, могли. Приехали сюда налегке, как на танцы…

Солнце давно перевалило через зенит, светило в лица офицеров, слепило.

— Плохо вижу, — майор выругался: — Опоздали. Хуже не бывает.

— Шагов триста, — сказал Фолк.

Вдоль лесополосы тянулась разбитая грунтовая дорога и, поворачивая, уходила вглубь деревьев, за которыми притаился невидимый пока враг, и там, в этой зеленой неизвестности, что-то рычало и гудело, нудно и протяжно.

— Орудие выкатывают, — проговорил майор Крас: — А, вот и второе. Здрасте вам.

Офицеры осматривали себя и оружие, целились из длинноствольных винтовок. Некоторые прилаживали, сверкающие на солнце, штыки.

— Третье, — говорил майор Крас, медленно ведя бинокль: — Четвертое… Нас тут ждали.

— Господин майор!

Пригибаясь к земле, подбежал и упал рядом капитан — лет тридцати пяти, курчавый, с рассеченной кровоточащей нижней губой.

— Господин майор!

— Слушаю. Угу, еще орудие.

— Майора Даса убило.

— Очень жаль, — равнодушно произнес майор Крас, продолжая вести наблюдение за тем, что происходило в лесополосе: — Возможно нас всех тут положат.

— Что прикажите?

— Что тут прикажешь? — майор Крас на несколько секунд оторвался от бинокля, посмотрел в лицо капитана и снова уставился в окуляры: — В черные кварталы уже не попадем, господа хорошие. Даже до деревьев не добежим — положат. Орудия молчат… Ну это ясно — снаряды ждут. Дело недолгое. Потом начнут раскатывать нас, как блин на сковородке.

— Господин майор, по-моему пора отходить в город, — сказал капитан, тот, что лежал слева от Фолка: — Пока можем.

— Можем, можем, — майор Крас присвистнул и произнес с расстановкой: — А вот это сюрприз. Нет, два сюрприза.

Урча моторами и дымя выхлопными газами, на дорогу из-за деревьев, выкатились две бронемашины — одна за другой. Их цилиндрические пулеметные башни в тени деревьев казались серо-зелеными. Бронемашина, двигавшееся впереди, перевалилась через бугор у дороги, натужно заревела мотором, съехала в грязь, и немного проехав вперед, увязла передними колесами — заглохла.

Вторая встала у края дороги, продолжая гудеть мотором. Пулеметы из башен грозно уставились в сторону офицеров.

— Так, так, так, — майор Крас усмехнулся: — Сюрприз завяз. Превосходно.

Спустя несколько минут, на дороге из лесополосы появилась черная легковая машина, с задранной вверх на длинной палке, белой тряпкой. Обогнув бронемашину, легковушка свернула с дороги, и урча и переваливаясь на кочках, словно утка, медленно поехала в сторону офицеров. Преодолев половину пути, машина остановилась и из открывшейся передней дверцы вылез армейский офицер, в светло-зеленом мундире. В относительной тишине послышался его кричащий высокий голос:

— Его высокопревосходительство, генерал Боу, дает вам полчаса на то, чтобы сложить оружие и сдаться в плен! Жизнь — гарантируем. В противном случае перебьем всех. Мы даем вам возможность устроиться в новом обществе без каст, где все равны перед законом. Время пошло!

Переговорщик залез обратно в машину и та, развернувшись, уехала назад к дороге, и вскоре скрылась из виду за деревьями.

Майор Крас усмехнулся и опустив бинокль, сказал:

— Армейский полковник.

— Город палить поспешили, — произнес Фолк, посмотрев назад, на белые кварталы.

— Генерал Боу, большой любитель пленных резать, — саркастически сказал капитан, лежавший слева: — Интересно, куда подевался их маршал Цакрен. Наверное, туда же, куда и наш славный Хлем.

Несильный ветер нес пепел и запах гари.

До ближайших домов белого города было не менее тысячи шагов.

Город горел.

Из многих домов рвалось желто-оранжевое пламя и, вылизывая некогда белоснежные, украшенные гипсовой лепниной фасады, переходило в черный жирный дым. Некоторые крыши обрушились, и такие здания представляли из себя, огороженные каменной коробкой, костры. Кварталы горели и дым, смешиваясь с пеплом, вихрем взлетал вверх к голубому, с редкими рваными облаками, небу.

Позади, залегших в грязи офицеров, лежали неподвижно убитые, будто лениво шевелились раненные.

— Здесь не удержимся, — сказал Фолк майору Нуму Красу: — Пристреляются и конец.

— И дураку ясно, — ответил тот.

Справа, в неровной цепи офицеров, раздались пачки выстрелов, винтовки окутались сизыми дымками.

— Кто там палит? — майор Крас посмотрел на капитана с рассеченной губой, приказал раздраженно: — Прикажите прекратить огонь, берегите патроны.

Капитан поднялся на ноги и побежал сгорбившись к стреляющим, на бегу крича «отставить».

Майор Крас посмотрел назад на охваченный пожарами город, произнес:

— В городе они об нас зубы обломали бы, а теперь и укрыться-то толком негде. Даже дивизия. Не позднее завтрашнего вечера здесь будет наша армия. Надо выстоять, — майор приподнялся и закричал: — Всем отходить к городу и занять оборону!

И побежали.

По грязи, по колдобинам.

Фолк бежал не оглядываясь, выдергивая обутые в сапоги ноги из раскисшей земли, держал винтовку в правой руке, энергично махая левой. Пригнул голову.

Белобрысый капитан бежал впереди него, шагах в двадцати, смешно скользя по грязи.

Вокруг Фолка слышался шум от бегущих ног офицеров, тяжелое дыхание. Ни криков, ни команд.

Фолк бежал изо всех сил, изредка поглядывая на горящие за полем кварталы. Казалось, что происходит бег на месте — горящие дома качались перед глазами из стороны в сторону, не приближаясь, будто дразня.

Где-то далеко позади, застрекотали пулеметы.

Бухнуло в спину первое орудие и с захлебывающимся свистом полетел снаряд, ухнул взрывом справа — тяжело, гулко. Дрогнула земля. Второй выстрел орудия, третий…

Громыхнули взрывы сзади.

Не задело — жив!

Боковым зрением Фолк увидел, как слева упали двое офицеров — с размаху, навзничь.

Пули выбивали грязные фонтанчики из земли, свистели совсем рядом.

Белобрысый капитан бежал уже без винтовки.

Бросил.

Взрыв прямо за спиной «белобрысого», брызнул огнем, дымом и комьями земли, упруго толкнуло воздухом в грудь Фолка. Продолжая бежать, он рассек грудью дымное облако, перепрыгнул через упавшего капитана, мельком увидел что-то желтое, сверкающее на солнце, выпавшее из карманов «белобрысого» кольца, цепочки какие-то.

От порохового дыма запершило в горле.

Золото.

И впервые за этот день, Фолк засмеялся — отрывисто, до кашля, до слез.

— Та, та, та, та…, — говорили ему в спину пулеметы: — Вернись, вернись, твое благородие.

Фолк смеялся.

Ему стало смешно.

* * *

Фолк стоял у светло-зеленой легковой машины с разбитым задним стеклом, и его левая рука неподвижно застыла на дверной ручке. Разогревшись от пожара, она жгла ладонь.

Из окна первого этажа, ближайшего к нему пятиэтажного дома, рвался оранжевый огонь. Запах гари был нестерпимым.

— Вы куда-то собрались, майор? — повторил свой вопрос, неожиданно возникший рядом майор Крас, с добродушной улыбкой на закопченном лице.

Майор Крас стоял в трех шагах и держал в руке армейский девятизарядный «толстяк», направив его длинный ствол в левый бок Фолка. На его покатые плечи с темного неба падали черные хлопья пепла.

Правая рука Фолка машинально потянулась к кобуре.

— С двух-то шагов, майор? — Нум Крас покачал головой: — Не стоит.

Где-то в глубине объятого огнем квартала, гремели орудийные выстрелы. Пулеметные очереди затухающим эхом убегали в глубину улиц.

— Городу — конец, — спокойно сказал Фолк: — Я ухожу. Собрались стрелять — стреляйте.

Майор Крас усмехнулся, произнес:

— Не по-товарищески, не находите? — он закашлялся от дыма: — Решили все бросить, майор? И конец комедии?

— Тут нечего бросать. Хотите сдохнуть в этом дерьме, извольте.

— Не хочу. Я город знаю плохо, а вы человек местный.

За ближайшими домами рявкнул взрыв, дрогнул воздух. Наступающая ночь огласилась далекими криками.

— Смотрите, что я сейчас сделаю. — Нум Крас медленно опустил пистолет: — Попутчика возьмете? Вдвоем больше шансов.

От бушевавшего в доме напротив огня, жар раскалил изорванный мундир Фолка, жег лицо.

— Садитесь в машину. Может заведем. — Фолк рывком открыл водительское сидение и тут услышал окрик.

— Господа!

По улице, огибая сгоревший остов автобуса, бежал в темноте какой-то молодой офицер с пулеметом в руках. За его спиной трясся от бега ранец для патронов.

— Господа! По… подождите.

Фолк и Крас молча ждали.

Подбежал.

Лейтенант, худое лицо перепачкано сажей, один погон оторван. На вид ему было не больше двадцати пяти лет.

— Можно с вами, господа? — запросился он, отрывисто дыша.

— Садись сзади, лейтенант, — бросил ему майор Крас.

Лейтенант освободил левую руку и взялся за ручку задней дверцы, воскликнул:

— Горячая! — открыл дверцу: — А она не взорвется, машина-то?

Нум Крас и Фолк уже уселись в жарком салоне и майор Крас сказал со смехом:

— Говно, вроде нас, не горит!

Лейтенант бросил пулемет на заднее сидение, полез сам.

Фолк повернул, оставленный кем-то в замке зажигания ключ и мотор, послушно взревел.

Машина тронулась с места, вильнула, объезжая лежавшее поперек почерневшее тело, начала быстро набирать скорость.

— Куда мы сейчас, майор? — спросил Фолка Нум Крас.

— Мой дом недалеко, — ответил тот, не поворачивая головы: — На этой колымаге не уедем. У меня есть своя машина.

— А вы умный парень, майор. — Нум Крас хохотнул, пистолет он держал в руке: — Не зря Еже Сум хотел вас расстрелять!

Они мчались по вымершим улицам города. Некоторые дома, почерневшие, со слепыми окнами, дымили, как большое костерище, в других бушевало пламя пожара, и отсветы огня весело плясали на стенах и брусчатке дороги, выхватывали на тротуарах темные кули неподвижных тел и, оставленные своими владельцами машины. Кое-где оборванные провода свисали со столбов, черными змеями лежали поперек дороги, а на самих столбах в полном безветрии неподвижно висели мертвецы.

Машина, не сбавляя скорость, резко свернула влево. На перекрестке несколько офицеров, стоявших толпой у кучи мешков и ящиков, бросились врассыпную. Раздались их крики, хлопки одиночных выстрелов.

— Мародерствуют, сукины дети, — оскаблился майор Крас.

Толпа офицеров осталась далеко позади.

Из пробитой пулей круглого отверстия в задней стенке кабины, светился моргающий свет внешнего огня. Лейтенант, сжав руками ствол пулемета, уткнулся лбом в спинку водительского сидения, и смотрел в сторону мертвыми, широко открытыми глазами. Из его рта стекала струйка темной крови и капала на грязный рукав кителя.

Майор Крас повернулся, посмотрел на лейтенанта.

— Готов? — спросил Фолк.

— Прямо в десятку, — ответил тот: — Теперь он никуда не спешит.

В сгустившихся сумерках все вокруг приобрело черно-серые тона. В квартале, по которому они сейчас ехали, кое, где еще выбивался из окон домов огонь, блестел яркими языками, отчего на дороге плясали призрачные, светлые блики.

— Долго еще?

— Подъезжаем.

Кварталы многоэтажных домов кончились — машина, свернув налево, выехала на широкую дорогу, по обе стороны которой росли высокие пушистые ели. Справа потянулись темные, двухэтажные особняки, с торчащими черными крышами, на фоне синей полосы потухшего заката. Где-то вдали полыхало огнем пожара. Ни в одном доме не горел свет, окна черные, мертвые.

Сумерки вползли на эту улицу и застыли мрачными размытыми тенями вдоль глухих высоких заборов и редких ухоженных кустов, разлились под стволами, мелькающих за окнами машины, елей.

Фолк вел машину, не включая фары, прижавшись грудью к колесу руля, всматривался в дорогу впереди.

— Приехали, — сказал он.

Машина сбавила скорость и, свернув вправо, выехала на короткую площадку, перед темным двухэтажным особняком, с низкой двухскатной крышей.

Остановились — мотор заглох.

— Вроде спокойно, но… — майор Крас открыл дверцу и, одновременно с Фолком, вылез из машины.

Достав из кобуры пистолет, Фолк двинулся к дому.

Легкий вечерний ветер дул с севера от далекого леса и в воздухе, прохладном и свежем, почти не было запаха гари.

Оба, и Фолк и Крас, приблизились к закрытым воротам кирпичного гаража, встали плечом к плечу.

— Ждите здесь, — Фолк говорил тихо, едва слышно.

Майор Крас остался стоять у гаража, прислонившись спиной к железным воротам.

Кованная калитка была открыта. Фолк бесшумно, тенью скользнул в нее, прошел по гравийной дорожке к низкому крыльцу и, поднявшись по ступенькам, помедлив минуту, вошел в распахнутую входную дверь.

В доме темно и тихо, и только с улицы проникают в него далекие звуки гулких взрывов.

Фолк в темноте быстро обследовал первый этаж — зал, три большие комнаты и кухню. Двигался уверено, зная каждую деталь в обстановке. Потом поднялся по крутой каменной лестнице, на верх.

Никого. Его везде встречала безжизненность пустующих комнат и коридоров. Он быстро спустился вниз и вышел из дома, спустился по крыльцу и, свернув налево к гаражу, достал из кармана брюк ключ.

Дверь в гараж была приоткрыта.

Готовый стрелять на малейший шорох, Фолк оказался в гараже.

Никого.

Справа на стене, над низким и длинным стеллажом, висел керосиновый фонарь. Наощупь, найдя и сняв его с крючка, не зажигая фонарь, он прошел вдоль слившейся с темнотой машины к запертым воротам и, убрав засовы, впустил ожидавшего майора Краса.

— Чего так долго?

Фолк не ответил. Он закрыл створку ворот и только после этого произнес:

— Хотите получить пулю в затылок?

Зажег фонарь.

От возникшего света — желтого и дрожащего, майор Крас отвернулся. Пистолет он по-прежнему держал в руке.

Помещение длинного гаража осветилось и, на гладко отштукатуренных стенах, заплясали тени. Посреди гаража стояла большая черная машина. Фолк поднял фонарь повыше, посветил на капот.

Кто-то старательно, на всю длину капота, нацарапал чем-то острым похабное слово.

— Майор, подержите фонарь. Светите.

Подняв капот, Фолк осмотрел моторное отделение, проверил мотор.

— Вы разбираетесь в моторах? — спросил его майор Крас.

— Хобби.

— И вот это все…, — он посмотрел на инструменты на стеллаже: — Все делаете сами, собственными руками?

— Ногами, майор, ногами. Светите лучше, ничего не видно!

Через минуту Фолк выпрямился и, как можно тише, закрыл капот.

— Пошли, — сказал он.

У задней стены гаража они остановились, Фолк надавил на что-то в углу, и в стене открылась скрытая дверца.

Майор Крас присвистнул.

Из потайной ниши Фолк начал извлекать оружие — два армейских двенадцатизарядных пистолета «штурм-45», небольшие картонные коробочки с патронами. Потом вытащил оттуда, одну за другой, три канистры, и наконец — длинный сверток в промасленной светлой тряпке, из конца которого торчал раструб пулемета. Последним, что достал Фолк из ниши, был увесистый темно-зеленый ящик.

— Здесь кассеты к пулемету, — сказал он.

Все это они сложили на заднее сидение машины. В багажник отправились три большие, тяжелые канистры с бензином.

Со второй полки стеллажа Фолк достал походный рюкзак.

— С голоду не подохнем.

Следом за рюкзаком, на крышу машины полетели грязные свитера, рабочие брюки и ботинки.

— Умно, — хмыкнул майор Крас.

Через несколько минут оба стояли переодетые в грязную штатскую одежду, бросив на пол гаража свою — офицерскую.

Погасив фонарь, Фолк поставил его на стеллаж и, пройдя в полной темноте к воротам, широко открыл их, после чего сел на водительское сидение.

Майор Крас сел рядом.

Пистолета в его руке уже не было.

* * *

За городом они свернули в лес и машина затряслась по отвратительной грунтовой дороге.

Лучи фар, дрожа, то взлетали вверх, то падали вниз, освещая ямы и кочки, торчащие корни деревьев и ворох прошлогодней листвы. Машина подпрыгивала, скрипя рессорами, кренилась, падая колесами в ямы.

— Я высажу вас, не доезжая до поселка. Думаю, за час доберемся. — Фолк неотрывно смотрел перед собой на дорогу: — Там есть небольшая станция, на сколько знаю, поезда останавливаются регулярно.

— А вы, майор?

— У меня дела.

— Бросьте вы свои дела. Давайте со мной, до второй офицерской армии, а там…

— В этом мире у меня есть последнее дело, которое я хочу закончить. Остальное не в счет.

— Женщина?

— Друзья, — помедлив, ответил Фолк.

— Да, вы говорили.

Майор Крас долго молчал, потом заговорил — задумчиво:

— То, что мы сегодня сделали…

Фолк промолчал.

— Да, сделали. У меня старушка мать. Ждет меня годами. Всегда называет меня, сыночка. Представляете? Сыночка. Целыми днями возится перед домом со своими цветами. Н-да. Сыночка. Я давно у нее не был, знаете ли. Отпуск раз в году, и все как-то… не мог. Сколько сегодня было таких матерей, отцов… Не утомляю, майор?

— Нет.

— Я как думал? Ну не сложилась жизнь, как хотелось когда-то, пусть. По крайней мере, думал я, умру с честью. Мой дед был полковником, отец — майором. Дед всегда говорил, что очень важно умереть с честью. И я надеялся умереть с честью. Похоже, что просто сдохну. В отличии от вас, у меня в этом мире, после этого дня, вообще не осталось никаких дел.

Он замолчал и дальше ехал, не говоря ни слова.

Лес закончился.

Дорога пошла через большое, потонувшее во мраке ночи, поле, виляла как пьяная, но зато хорошо укатанная, без ям. Фолк прибавил скорость. На одном участке дороги они чуть было не столкнулись с брошенной кем-то разбитой телегой, без задних колес.

Черное звездное небо висело над полем, бездонное.

Спустя полчаса, Фолк вывел машину, на выложенную плоским камнем, дорогу. Недалеко впереди горели огни захолустного поселка и оттуда изредка доносились протяжные паровозные гудки.

Фолк остановил машину, повернулся к майору и сказал:

— До поселка не повезу, майор. В таком наряде на машинах не разъезжают.

— Это, да, — он не торопился вылазить в ночь, словно чего-то ждал: — Может все, таки со мной, а?

Фолк не ответил.

— Чтож. Тогда прощайте, майор, — они пожали друг другу руки: — Желаю вам найти своих друзей, и еще. Постарайтесь не пустить себе пулю в лоб. Это за вас другие сделают.

Он открыл дверцу и вышел в темноту.

Фолк смотрел в спину уходящего майора Краса, пока тот не вышел из света фар и окончательно не растворился во мраке ночи, после чего, развернул машину и погнал ее, в обратном поселку направлении, по каменной хорошей дороге.

До Ясной Гавани оставалось не более трех часов пути.

Глава шестая

Ясная Гавань

До рассвета оставалось часа полтора.

Фолк стоял у барака, где жил Сенчин, в нескольких шагах от первого подъезда, через узкую брешь в зелени кустарника, смотрел на одинокую тень под окном Тосии Вак.

Человек стоял, прислонившись к стене.

Не сводя глаз с человека под окном, Фолк достал из кармана своего черного пиджака, длинный охотничий нож. Он наблюдал за часовым уже минут тридцать, выжидая удобный момент.

Не в одном окне, выходящем во двор, не горел свет. Со стороны улицы, из-за угла, слабо светит фонарь на высоком столбе, создавая широкую бледную полосу света, иссеченную кривыми тенями, растущего у тротуара, ветвистого тополя.

Вот человек повернулся к окну и трижды тихо стукнул в стекло, потом еще два раза. Звякнув стеклом, окно над человеком открылось, и негромкий, раздраженный, мужской голос, спросил:

— Чего тебе?

— Джок, дай зажигалку, а то моя сдохла.

— Чтоб ты… На, держи, и оставь себе.

— Скажи Грисму пусть сменит меня.

— Грисм занят.

— Ну, конечно, занят. Пусть сменит.

— Скажу.

Окно закрылось.

Ветер усилился, качал ветки деревьев, шуршал листьями и где-то на крыше гремел оторвавшейся жестянкой.

Фолк, глядя на фигуру у окна, вышел из-за кустарника и, оставаясь в густой тени, начал приближаться к часовому. Тот пытался зажечь зажигалку — искристые вспышки высвечивали из темноты его нос и папиросу, зажатую в зубах. Когда огонек, ослепительный в темноте, вспыхнул, человек поднес его к лицу, раскуривая папиросу, окутался табачным дымом и увидел прямо перед собой лицо Фолка.

В то же мгновение, длинное лезвие ножа с хрустом пробило часовому горло, и вышло из затылка.

Фолк аккуратно положил, бьющееся в конвульсиях тело на землю, наступил ногой на упавшую в траву, и продолжавшую гореть зажигалку. Постоял, дав своим глазам снова привыкнуть к темноте, после чего, встав на покойника и, подогнув колени, постучал в окно — три и два раза.

Теперь окно распахнули рывком.

— Ос, ты болван!..

Фолк молниеносно распрямился, одной рукой схватив говорившего за плечо, а другой ударив ножом под нижнюю челюсть высунувшегося.

Через несколько секунд, ухватившись за низ оконной рамы, Фолк рывком подтянулся на руках и, опираясь на убитого и стараясь не шуметь, быстро забрался в темноту комнаты Тосии Вак.

Прислушался.

Из дальнего конца квартиры, слева, доносилось до него, слабое бормотание, а из щели под дверью, проникал в комнату слабый свет. Он убрал нож в боковой карман пиджака и достал, из висевшей под ним на поясе кобуры, пистолет. Вытер мокрые липкие пальцы, о занавеску, выглянул на улицу и, убедившись, что там по прежнему тихо, решил уже двигаться к двери, когда услышал слева тихое мычание — стон.

Звук повторился.

Держа пистолет перед собой, Фолк левой рукой нащупал мычавшего, выдернул изо рта того тряпку-кляп и тихо спросил:

— Тосия?

— Я, — ответила та: — Фолк… Они на кухне. Сережа, Михаил и третий офицер.

Руки Тосии Вак были связанны у нее за спиной толстой веревкой. Минуту Фолк потратил на то, чтобы ее освободить и после направился к из комнаты к двери. Помедлив немного, приоткрыл ее, прислушиваясь к разговору на кухне. Оттуда, в конце коридора, лился свет электрической лампы и монотонный, вкрадчивый голос, с интонацией учителя, говорил:

— Понимаете? Нет? Запытают! Хотите сохранить честь? Это зря. Честь вам не оставят, потому что у нас нет чести. Не в нашем департаменте. Ха-ха…

Фолк уже беззвучно шел по коридору через открытую дверь, смотрел в глубину залитой светом кухни на крепкого, невысокого мужчину в клетчатом черно-коричневом костюме, который стоял широко расставив ноги и сунув руки в карманы своего клетчатого серого пиджака. На ногах говорившего были одеты черные лакированные ботинки.

Человек в клетчатом костюме стоял спиной к Фолку. Перед ним, сидя на полу у стены, с заведенными за спину руками, сидели двое — Горин и Сенчин. Лицо Горина мешал разглядеть локоть стоявшего, но зато лицо Сенчина он увидел во всей красе — нос распух, нижняя часть лица в крови, правый глаз заплыл.

— С вами цацкаться не будут. Ребята, вы себе не представляете, нет, не представляете. Сколько я служу, не видел ни одного молчуна, наоборот! Такие забавные, поют песни! И вы споете…

Доска под ногой Фолка громко скрипнула.

— Что, Ос опять разнылся? — спросил, не оборачиваясь назад, говоривший.

Фолк не ответил. Он спокойно сделал последний шаг и, приставив ствол пистолета к затылку мужчины, произнес бесцветно:

— Мозги вышибу. На колени, руки за голову.

Тот медленно опустился на колени, скрестив пальцы рук на своей макушке.

Сенчин с Гориным с вытянутыми от удивления лицами, смотрели на появившегося Фолка.

— Наручники или веревка? — спросил Фолк.

— Наручники, — ответил офицер.

— Ключи.

— В верхнем левом кармане.

— Достань их левой рукой, не спеша.

Тот повиновался.

— Теперь освободи их.

Фолк не отрывал ствол пистолета от его затылка.

Когда Сенчин и Горин поднялись на ноги, а офицер — круглолицый, веснушчатый парень, с голубыми, как небо глазами, уже закованный в наручники, сидел на полу под окном, прислонившись спиной к батарее отопления, Фолк убрал пистолет и спросил землян-пришельцев:

— Все в порядке?

— Привет, Фолк, — произнес Сенчин.

— В порядке, — сказал Мишка, растирая запястья рук: — Они мне чуть руки не сломали.

За спиной Фолка появилась Тосия Вак, одетая в белое, в красный горошек, платье. Молчала.

Фолк присел рядом с пленником-офицером, холодно спросил:

— Кто такие?

Канапатое лицо того приобрело бледный синюшный оттенок. На вид ему было лет тридцать, с небольшим.

— Капитан Грисм Ро, — быстро ответил он: — Департамент юстиции.

— Здравствуй, коллега. — Фолк смотрел ему прямо в глаза, пистолет держал стволом в пол: — Как вышли на пришельцев? На дверь не смотри. Твои товарищи не придут.

У капитана в голубых глазах метнулся страх.

— Вы — офицер, — сказал капитан: — Прошу вас, как офицер офицера, дайте слово чести, что не убьете меня и я вам все расскажу. У меня маленький сын и жена. Я здесь по службе… Выполнял приказ.

— Даю слово чести, — произнес Фолк, уже с каким-то непонятным интересом, глядя в глаза капитана: — Выкладывай.

И тот рассказал — охотно и быстро. Пришла сдаваться баба-пришелец, но говорить отказалась. Пока тянулась вся эта волокита с запросом в министерство, департамент юстиции выслал группы следователей. А эта баба-пришелец, дура редкостная, даже от билета на поезд не избавилась! Сразу вышли на Ясную Гавань. Дальше по опросам свидетелей вышли на полицейского — Склима Ярка, но взять его живым не получилось. Его убили в участке, а он успел застрелить двоих следователей-сыскарей. Дело немного забуксовало, но в квартире полицейского нашли, спрятанный в вентиляционной отдушине служебный блокнот, а в нем адрес и имя пришельца. И вот они здесь.

Фолк слушал внимательно, не перебивал. Потом спросил:

— Почему не забрали пришельцев?

— Первоначальный приказ господина главного прокурора — при обнаружении пришельцев, нейтрализовать их, держать в изоляции от посторонних, послать телеграмму в департамент и ждать специальную машину и конвой. С властями белого города Ясной Гавани в контакт не вступать. Держать все в секрете. Телеграмму отправили, но ни подтверждения, ни машины, нет.

— Молчат, — произнес Фолк: — Долго будут молчать, — и оглянувшись назад, сказал: — Уходим, сейчас.

— Я остаюсь, — произнесла Тосия Вак.

Обхватив себя руками и спрятав ладони под мышки, женщина смотрела на Фолка, ее веки воспалились и покраснели, седые волосы спутались, лезли в глаза.

— Потом расскажите. Все. Оделись — вышли.

Тосия Вак и Мишка Горин вышли из кухни, но Сенчин задержался — не уходил.

— А ты — чего? — спросил он Фолка: — Пошли.

— Иди, я вас догоню.

Сергей вышел.

Фолк повернулся к сидевшему на грязном полу капитану, поднялся на ноги и молча чего-то ждал.

— Вы — обещали! — обеспокоенно сказал тот.

— Я помню.

— Слово чести.

— Я знаю.

Фолк продолжал смотреть на Грисма Ро равнодушно — выжидательно.

Раздался щелчок открываемого замка, скрипнула входная дверь, ведущая на лестничную площадку, и тогда Фолк, как-бы в задумчивости, поднял свой пистолет, направив его ствол в лицо капитана.

— Вы обещали! У меня сын! Слово чести… — он задрыгал скованными наручниками ногами, пытаясь уползти прочь: — Я никому не скажу! Я… Слово чести…

— У меня нет чести, — сухо сказал Фолк и нажал на курок.

Глава седьмая

Долина Грез

Фолк гнал машину почти сутки. Несколько раз останавливались — заправляли бензином топливный бак, пару раз Фолк копался с двигателем. Иногда он сворачивал с главной дороги в лес и вел машину в безлюдной глухомани, иногда ехали вообще безо всякой дороги — полями, объезжая глубокие быстрые ручьи.

Миновав какой-то заштатный городок, машина выехала на разбитую грунтовую дорогу, оставив позади себя плоскую как стол, равнину, с заброшенными, поросшими молодыми березами, полями, и чихая и рыча, поползла вверх, на пологий подъем низкого холма.

Иногда Фолк останавливался, чтобы изучить припасенную им карту.

Вечерело.

Добрались до вершины холма, где дорога вильнула влево, и дальше вниз к небольшой речушке, со старым деревянным мостом. По ту сторону моста начиналось предгорье — покрытые высокой травой холмы, один выше другого, уходили к горизонту, туда, где высились, увенчанные белыми шапками ледников, пики гор.

Дорога превратилась в извивающуюся змею, серпантином окаймляла холмы, терялась за ними.

Быстро темнело.

Тосию Вак высадили еще утром возле маленького городка.

Простились.

— У меня здесь знакомые живут, — говорила она с виноватой улыбкой, едва сдерживая слезы: — Не пропаду…

Через час стало совсем темно. На небе безоблачном, прозрачном, высыпали искорки звезд. Всходила полная Луна. По обе стороны дороги тянулся лес из высоких елок.

Фолк вел машину уверенно, так, словно родился в этой местности.

— По-моему, скоро приедем, — сказал Мишка: — Ну точно, вот и указатель!

Миновали указатель — белую широкую вывеску на деревянном столбе, с надписью крупными черными буквами — «Долина Грез».

— До усадьбы с такой скоростью ехать минут двадцать, — оживился Мишка, вглядывался в темноту: — Талья с ума сойдет от радости! Очень волновалась, когда я уезжал, пришлось долго успокаивать.

— К усадьбе есть другая дорога? — спросил его Фолк.

— Зачем?

— Она есть или ее нет?

— Есть, — ответил ему Горин: — Мы ее минут пять назад проехали. Да и не дорога там — тропинка через лес…

Машина резко затормозила, Фолк что-то пробурчал себе под нос, начал разворот.

— Зачем тебе? — не понимал Мишка.

Фолк молчал.

Несколько минут ехали вниз под уклон, пока не заметили развилку — глухая, почти заросшая травой, узкая дорога уходила вправо, теряясь в лесу.

Свернули.

Машина с шуршанием рассекала высокую траву, переваливаясь на кочках. Спустя еще несколько минут Фолк, свернув в сторону, загнал машину в глубину леса и заглушил мотор. Они остановились перед сплошной стеной густо растущих деревьев, свет фар погас.

Фолк в темноте повернулся к сидевшему рядом с ним Горину и спросил:

— Дорога идет до усадьбы?

— До самого дома. Почти.

— Теперь так. Сейчас выходим и идем, стараясь не шуметь, — говорил Фолк: — Недоходя до усадьбы остановитесь и будете ждать меня. Я проверю, что там и как, потом вернусь за вами. Никуда не уходите, ждите. Никакой болтовни и шума. Говорю здесь, чтобы не объясняться возле усадьбы.

— К чему такие меры? — Мишка нервно завозился на своем сидении.

— Если вас нашли в Ясной Гавани, то могли выйти и сюда.

— Я иду вместе с тобой! — заявил Мишка.

— Ты там никому не поможешь, только будешь мешать. Я сам осмотрюсь. Это не обсуждается. Впрочем думаю, переживать не о чем, проверим.

Вылезли из машины, в ночь.

Сверху, из-за высоких крон деревьев, пробивался призрачный свет Луны, которая матовым пятном маячила между ветвей деревьев.

Отводя от лица колючие ветки кустарника, выбрались на заросшую травой дорогу.

Пошли.

Впереди Фолк, за ним Сенчин. Горин шел последним.

Ветер гулял в верхушках деревьев, изредка вспархивала невидимая птица, потревоженная ночными гостями, оглашала ночь одиноким печальным криком.

Мишка начал было говорить что-то Сергею, но Фолк резко его оборвал, сказав:

— Заткнись.

До усадьбы шли около часа. И вот увидели за деревьями одинокий огонек окна.

Фолк приблизился к Мишке, почти в плотную, спросил тихо:

— Как устроен дом?

Мишка объяснил.

— Передатчик где?

— На заднем дворе, в кирпичном сарайчике. В подвале. Подожди. Я понимаю — меры предосторожности и прочее, но…

— Если не вернусь — уходите. Все ясно? Уходите без машины.

Фолк направился в сторону огня и скоро растворился в темноте.

* * *

Сергей хотел курить.

Они с Мишкой укрылись в кустах, в двух сотнях метров от большего хозяйского дома, сидели на траве.

— Что-то долго он там, — обеспокоенно произнес Мишка.

— Минут сорок уже. Думаю, что…

— Про себя думай, — отрезал Горин.

— Послушай…

— Я без нее не полечу. Точка.

— Значит вместе, пойдем. — Сергей погладил тяжелый пистолет, который ему вручил Фолк.

Стрелять Сенчин не умел.

Фолк его, конечно-же учил, объяснял, как пользоваться оружием, но Сергей понимал, что вряд ли сможет сделать все, как надо.

— Если усадьба захвачена… — Мишка осекся, продолжил более уверенно: — Нет, не посмеют тронуть. Она для них зацепка.

Сергей посмотрел на сидевшего рядом с ним Мишку — нечеткое бледное пятно вместо лица, на фоне горбатой тени тела.

Сенчин поднялся, ноги у него затекли.

Пахло цветами и елками.

— Мишаня, ты…

Со стороны дома до них донеслись два быстрых хлопка. Потом еще два.

Мишка вскочил, толкнув Сенчина, полез напрямки через ветки кустов, ломясь сквозь бурелом сушняка, но Сергей ухватил его за руку, захрипел:

— Стой!

Мишка рывком дернулся вперед.

Сенчин полез за ним. Ветки били по лицу, под ногами чтото сухо хрустело и трещало.

Выбрались.

Дальше до большого одноэтажного дома с высокой, острой крышей, ни кустов, ни заборов. Бежали рядом.

Сергей, держа перед собой пистолет, пытался разглядеть в темноте ожидаемого врага. Когда до дома оставалось метров двадцать, парадная дверь открылась и на широкое крыльцо под новесом вышла темная фигура.

Фолк.

— Я вам сказал ждать, — спокойно произнес он, когда Сенчин и Горин влетели по ступенькам к нему.

Мишка рванулся было в дверной проем, но Фолк загородил ему путь, начал теснить его в сторону, сказал:

— Не ходи.

Горин схватил Фолка за отвороты пиджака, прошипел:

— С дороги!

И Фолк дал ему пройти. Глядя Сергею в лицо, он сказал:

— Надо торопиться. Могут явиться гости.

Только теперь Сенчин увидел торчащие из-за двери ноги в тяжелых ботинках. Глянул за дверь — темная фигура человека лежала у самой стены, завалившись на бок. Офицерский белый мундир почернел на груди, вывернутая назад темноволосая голова, без фуражки.

Они с Фолком вошли в ярко освещенную электрическими светильниками прихожую, перешагнули через еще одного мертвого офицера с прострелянной головой и по коридору, стены которого обклеенные дорогими золотистыми обоями, украшали картины в тяжелых рамках, прошли в открытые стеклянные двери большего зала.

У самого входа в зал лежали два трупа — мужчины крепкого телосложения, одетые в серые строгие костюмы. У одного из них в руке был зажат пистолет. На паркетном полу, кровь.

Вошли.

В просторном зале валялся кверху ножками полированный круглый стол, белая скатерть комком приютилась рядом, у стен — дорогая мебель сверкала стеклом и полировкой, на полу, застеленном толстым цветным ковром, лежал офицер в изорванном мундире, с заведенными за спину, руками.

Офицер молча наблюдал за вошедшими. Из его разбитого носа, обильно текла на белый китель, кровь.

Офицеру было около сорока лет, лицо круглое плоское, маленькие глазки смотрят холодно и жестко. Судя по погонам — майор.

Офицер попытался сесть, но подошедший Фолк с силой пнул его в бок.

— Лежать.

Горели три яркие лампы в хрустальной люстре под высоким потолком.

Мишки в зале не было.

Фолк присел рядом с майором и спросил, не повышая голос:

— Сколько вас было?

Сергей стоял рядом, глядя на рассеченное правое ухо Фолка.

— Пошел ты в жопу, — рассмеялся майор.

— Сколько вас было? — повторил свой вопрос Фолк и вдруг, быстрым движением руки с пистолетом, нанес майору удар в челюсть.

Хрустнули зубы.

Сергей отвернулся, слышал, как офицер закашлялся, сплевывал что-то.

— Могу повторить.

— Если ты здесь, — проговорил, шамкая майор: — значит, положил всех. Подготовочка, н-да… Железная гвардия?

— Майор, времени на треп нет. Ты все равно все выложишь. У тебя есть выбор — либо умрешь быстро, либо…

— А не пошел бы ты на хер, мил человек. Я тебе не сопляк.

Сенчин посмотрел на офицера. Тот спокойно улыбался, глядя в глаза Фолка.

Фолк взял его за отвороты окровавленного кителя, притянул к себе, сказав:

— Разделаю, как свинью… Зачем убили хозяйку?

— Это вышло случайно. Пес ее знает, откуда она пистолет вытащила. Капитан ее пристрелил. Так вышло.

— Прислугу зачем убили?

— Тебе ли надо объяснять — зачем? Свидетели…

— Как вышли на пришельца и кого еще нам тут ждать?

Офицер плюнул ему в лицо, улыбнулся и произнес:

— А если так?

Фолк бил его, коротко взмахивая рукой с пистолетом, пока не забил насмерть, потом поднялся и сказал Сенчину, вытирая с лица кровавые брызги:

— Пошли!

Потрясенный происшедшим, Сенчин вышел за Фолком из затихшего зала в коридор.

— С передатчиком сам справишься?

— Думаю, да, — ответил Сергей.

Они покинули дом, спустились с крыльца и по мощенной булыжником дорожке, пройдя мимо невысокой ограды, за которой находилось громоздкое темное строение амбара, оказались во внутреннем дворе. Приблизились к кирпичному домику, без окон.

На двери висел замок.

Полная Луна выглядывая из-за редких туманных облаков, освещала двор призрачным серебряным светом.

Фолк, нагнувшись искал что-то под ногами, а когда распрямился, Сергей увидел в его руке увесистый булыжник.

С третьего удара замок отлетел в сторону и, открыв дверь, Фолк вошел в домик.

Сенчин за ним. Закрыл за собою дверь.

Дважды в руке Фолка чиркнула, искрясь, зажигалка, загорелся ее дрожащий язычок пламени. Найдя на стене выпуклый круглый выключатель, Фолк включил свет — под низким дощатым потолком, загорелась мутная лампа.

Вдоль стены справа расположился садовый инвентарь — лопаты, грабли, мотыги, на самой стене лежали на деревянных полках гвозди, насыпанные горкой, садовые ножницы, молоток, какие-то тряпки и цветные платки. Пахло краской.

В углу стоял, собственно и сам бочонок из-под краски с зелеными свежими потеками.

Фолк взял лопату и начал поддевать ею, некрашенные половые доски. Через пару минут ему удалось найти и открыть дощатый люк в подвал, за которым виднелась, уходившая вниз, лестница.

— Свет! — сказал Фолк Сергею, указав на выключатель на стене.

Сенчин поспешно выключил свет.

Спустились в пахнущий землей, темный подвал.

Светя себе зажигалкой, Фолк быстро нашел и включил выключатель, в подвале стало светло, две электрические лампочки болтались под потолком, свисая на черных проводах.

Прямо у стены, на низком длинном верстаке, застеленном досками, с одной стороны были прикручены здоровенные чугунные тиски, а с другой находилось то, что по-видимому и являлось передатчиком.

Сенчин навис над верстаком, рассматривая Мишкино детище.

Открытая схема расположилась за железной пластиной приборной панели, и являла собой хаотическое нагромождение проводов и проволочных катушек, всякого рода пластин с жестяными цилиндрами и нелепо торчащими швейными иголками, с прикрученными к ним проводами. Там уже сплел свою паутину, трудяга паук.

На всем, лежала пыль.

Всю эту электротехническую мешанину загораживала пластина приборной панели — жестяная, с замятым верхним правым углом, и на ней были установлены переключатели, пара маленьких лампочек, выкрашенные краской — синяя и красная, и две круглые металлических ручки с белыми нарезками. По окружности ручек на панели были нарисованы арабские цифры.

Рядом валялись брошенные — короткий грифельный карандаш и небольшой блокнот в картонной засаленной обложке и черные наушники, от которых в кучу проводов уходил черный двужильный провод.

Сергей посмотрел на стену, где висела большая карта, разлинованная грифельным карандашом, разбитая на квадраты, с цифрами.

— Это будет работать? — с недоверием спросил, стоявший рядом с Сергеем, Фолк.

Тот неопределенно пожал плечами и уселся на стоявший тут же, шаткий табурет.

Взял в руки блокнот и открыл его.

Первые страницы были кое-как исписаны Мишкиными каракулями, дальше шли непонятные Сергею схемы, некоторые из которых Горин перечеркнул, что-то написав на полях.

Наконец, на одной из страниц, Сергей увидел выведенную крупными печатными буквами надпись — «руководство», где внизу шел столбец слов и цифр.

Фолк молчал.

Раздалось чирканье зажигалки, потянуло табачным дымком и, толкнув Сергея в плечо, Фолк протянул ему зажженную папиросу.

— Что? Ага…

— Основательно он здесь устроился, — произнес Фолк, задумчиво обведя рукой с папиросой над передатчиком: — На свалку похоже. Дерьмо, по-моему барахло.

В его голосе прозвучало уныние.

Сергей не ответил.

Он щелкнул переключателем в верхнем левом углу панели, и зеленая лампочка тут же зажглась веселым мутным огоньком.

Фолк хмыкнул.

Сергей надел наушники и услышал шумы радио помех, поднес к губам эбонитовую трубку микрофона и медленно, крутя ручку настройки, начал вслушиваться в треск и шум. Он ожидал услышать радио маяк «Странника», но в какофонии звуков, его слух, не улавливал долгожданный сигнал.

Спустя некоторое время он услышал, прорвавшийся через посторонние шумы, маяк звездолета.

— Есть! — воскликнул он громко.

Сергей щелкнул переключателем, и тогда зажглась красная лампочка с написанным под ней словом «передача», заговорил громко, взволнованно, по-русски: — Вызываю «Странник». Вызываю «Странник». Ответьте, прием.

Переключил переключатель на «прием», ждал.

И вот голос компьютера корабля, четко и разборчиво, спросил:

— Сообщите ваш код.

Снова переключатель на «передачу».

— Говорит пилот экипажа «Странника» Сергей Сенчин. Мой код доступа — 7793159605…

Глава восьмая

Дым, гром, огонь

Они похоронили в неглубокой могиле три, завернутые в простыни, тела — Талью Зерх, девушку-служанку и старика-сторожа.

Быстро вернувшись через лес к машине Фолка, выехали на дорогу.

Мишка сидел сзади, Сергей на пассажирском сиденьи, рядом с Фолком.

— Мишаня, — позвал того Сенчин.

Мишка молчал.

Сергею казалось, что там, где сидел сейчас Горин сгустилось, подобно студню, тяжелое удушливое горе.

Свет фар освещал дорогу. Машина натужно и нудно гудя, взбиралась вверх.

На повороте Сенчин, посмотрев в окно назад, увидел далеко внизу две пары дрожащих огоньков.

— Фолк!

— Видел. От нас далеко, — ответил Фолк, глядя на дорогу: — Они тоже едут в гору — шансы равны.

Миновали поворот в усадьбу «Долина грез» и скоро подъем прекратился. Фолк прибавил скорость — затряслись на кочках и ямах. Сергей иногда поглядывал в окно, но огни преследователей видны не были.

— Отстали, вроде.

— Едут в усадьбу, — ответил Фолк: — Думаю, скоро за нами наладятся. Они не могли не заметить свет нашей машины.

Спустя около часа, когда машина, поворачивая, огибала отвесную стену скалы, далеко позади них, блеснули фары.

— Теперь не отвяжутся, — сказал Фолк.

Близился рассвет.

Вскоре дорога, виляя изгибами серпантина, вышла на плоскую, каменистую местность, подъем перешел в плавный спуск и машина резво побежала мимо призрачного предрассветного пейзажа.

Говорить, о чем бы то ни было, Сергей не хотел — происшедшее в Долине Грез вселило в него страх и омерзение.

— А он точно высадится там, где условились? — спросил Сенчина Фолк.

— Я дал Гансу координаты — не промахнется.

Небо на востоке быстро окрашивалось в голубое, заблестели белые пики на вершинах далеких гор, которых уже коснулись лучи, невидимого пока, солнца.

Фолк притормозил, вывел машину на каменистую обочину, и они остановились.

— Надо заправиться, — сказал он, вылезая.

Сергей, помедлив, тоже вылез из машины следом за ним, глубоко вздохнул полной грудью, утренний холодный воздух, пахнувший полевой травой.

Стоя рядом с машиной, Сергей вглядывался в сумрачную дорогу позади, прислушивался к звукам.

— Тебе помочь? — спросил он Фолка.

— Нет.

Достав из багажного отделения тяжелую канистру, Фолк открыл горловину бензобака, начал аккуратно вливать в нее горючее. Воздух рядом с ним сразу наполнился запахом бензина.

— Последняя, — сказал он.

Сенчин заглянул в заднее, боковое окно машины, увидел сидящего на сидении Мишку. Горин откинулся на спинку сидения, закрыл глаза.

— Значит говоришь — дым, гром и огонь, — спросил Сергея Фолк.

— Да, не пропустим. Шуму будет много.

Оглянулся и увидел далеко на изгибе дороги, вынырнувшие из-за далекого холма, блестящие светом, автомобильные фары.

— Едут, — сказал он Фолку: — Несколько километров от нас.

Фолк отбросил пустую канистру, и она гулко ахая, покатилась по крутому склону, вниз.

— Поехали.

Сели в машину.

Фолк повернул серебристую ручку под рулевой колонкой — тихо, быстро вылез из салона, открыл багажник, загремел железками и, обойдя машину, наклонился над капотом, начал резко поворачивать стартер.

Через минуту он открыл капот и скрылся из вида.

Шли минуты.

Сергей выбрался из машины и подошел к нему.

— Фолк, это серьезно?

— Отстань. Сейчас поедем.

Фолк подошел и открыл дверцу, за которой сидел Горин, и со словами «выходи», бесцеремонно вытащил того из салона и усадил на переднее сидение.

— Пойдем, объясню, — сказал он Сенчину и достал лежавший до этого под ногами Мишки, пулемет: — Повторять не буду, времени нет. Все просто…

И он, отбросив промасленную тряпку, в которую был завернут пулемет, начал быстро, кратко объяснять Сергею, как заряжать и стрелять. После, вставив квадратную жестяную кассету в пулемет, передернул затвор, полез на заднее сидение, и сунул раструбом в разбитое окно.

— Садись. Помни — задирает вверх, жги короткими очередями. Все — едем.

Сергей отчетливо услышал, доносившееся до них, отраженное от скалы эхо, тихого, пока еще, рева автомобильного мотора.

* * *

— Не лупи длинными, дурак! — кричал ему Фолк: — Короткими жги!

В ушах у Сергея звенело от оглушительных пулеметных очередей, салон наполнился ядовитым сизым дымом, першило в горле.

Темно-зеленая легковая машина, прыгала в разбитом окне из стороны в сторону, уходя то вверх, то вниз, мелькала в круглом прицеле озорным чертенком, сверкала никелем фар.

— Веди ровнее! — закричал Сенчин: — Не могу…

Они неслись по отвратительной дороге, под колесами стучало и било, ветер свистел, смешиваясь с ревом мотора.

Зеленая машина преследователей, блестела на солнце никелированными фарами и плоским лобовым стеклом. Из ее правого переднего окна, высунулся по грудь человек, выставил руку с пистолетом, из которого вылетали сизые дымки.

Что-то зыкнуло рядом с Сергеем.

Фолк съехал ближе к обочине дороги — колеса замолотили по мелкому гравию. Машина преследователей отставала метров на тридцать-сорок. Ясное голубое небо плыло, дергаясь.

Страх пропал, уступив место азарту — бесшабашному, безоглядному и Сергей, целясь в зеленую машину, улыбался.

— Сейчас…

Что-то ужалило его в левую руку — почти не больно, и он недоуменно посмотрел туда, откуда пришла боль. Рукав его пиджака, чуть ниже плеча, оттопырился, в нем виднелось маленькое рваное отверстие.

— Ты чего, мать твою, любуешься?! — крикнул Фолк: — Стреляй, не жди.

Сергей прицелился, держа пулемет за две железные скобы. Зеленая машина встала в прицел, и он нажал на курок.

— Та, та, та, та, та…

Пулемет бешено бился в его руках, задирая к верху свой толстый железный нос, изрыгая дым, гром и огонь.

— Та, та, та.

Зеленая машина резко вильнула, нырнула вправо в овраг и, слетев с дороги, переворачиваясь и раскидывая камни и комья земли, покатилась вниз.

Далеко, километрах в двух, на дороге, из-за поворота появился армейский грузовик.

— Есть, Фолк, есть. Сбил!

— Долго копался. Скоро будем на месте.

— Там еще грузовик тащится.

Сергей просунул правую руку за пазуху, нащупал руку — мокрая, липкая.

Вынув руку, посмотрел на кровь на пальцах, вытер о сидение.

— Меня задели.

— Сильно?

— Ерунда.

— Где же ваш, летун? Самое время.

Сергей, спустив на сидение горячий пулемет, повернулся к Фолку, сказал:

— Прилетит.

Машина весело катилась по дороге, под небольшим уклоном, к мелкому ручью. Дорога, огибая ручей, уходила влево.

— Ты сам-то с местом встречи ничего не напутал? — Фолк чуть повернул к Сергею голову, смотрел хмуро: — Может…

— Не может. — Сенчин поморщился — боль в руке усиливалась: — Не может, — и Мишке: — Мишаня, ты как?

Мишка молча смотрел в окно.

И тут слух Сенчина различил, пока еще неясный, посторонний звук. Это был гул — низкий, как отдаленные раскаты грома, он усиливался и через минуту стал громким, перекрывающим шум мотора.

— Он!

Машина, не сбавляя скорости, вписалась в поворот налево и помчалась вдоль ручья, мимо редких кривых деревьев.

За ручьем, словно разбросанные великаном, лежали большие валуны — черные, вросшие в землю.

Впереди, километрах в двух, начинался высокий, распластанный по долине, холм и дорога, вместе с ручьем, поворачивала влево, огибая его.

Поднявшееся солнце, взбиралось к зениту, заливало окружающий мир ярким своим светом, от которого склоны холма изрезали неровные полосы тени.

Корабль шел на посадку.

Низкий грохот и гул уже сотрясали землю, передаваясь через колеса машине. Наклонясь вперед, Сергей увидел через лобовое стекло спускающийся с неба, на почти плоскую вершину холма, гигантский, устремленный вниз факел огня, весь в клубах белого бушующего дыма.

Из огненно — дымного вихря выглядывала сверкающая острая макушка планетолета. Корабль спускался, расставив в стороны длинные колонны амортизаторов.

— Это… — Фолк запнулся, продолжил с восхищением: — Немыслимо. Я его вижу!

Корабль, зависнув на секунды над вершиной холма, сел. Стих грохот двигателей. Ветер отгонял дым на север, очищая пространство для солнечного света.

— И все? — Фолк счастливо рассмеялся, покачал головой: — Я это видел! Видел!

Сергей возбужденно произнес:

— Это что? Вот «Странник»! Ты еще многое увидишь, Фолк.

Машина скатилась с дороги и, подпрыгивая на ухабах, врезалась в гладь ручья, зарылась корпусом в воду, подняв впереди себя водопад из искрящихся струй и брызг.

Мотор заглох.

Машина остановилась и стало тихо.

— Выходим, скорее! — приказал Фолк.

Мишка выбрался из машины, встал, щурясь от солнца, смотрел на возвышающийся над холмом корабль.

Вода хлынула в салон — ледяная, прозрачная.

Фолк подскочил к двери, из которой вылазил Сергей, крикнул:

— Пулемет!

Сергей отдал ему его.

— Кассеты давай! Не копайся.

Он вылез из машины, побрел по колено в воде за Фолком и Гориным.

Выйдя из ручья первым, Фолк приставил пулемет к заросшему мхом боку черного валуна, ждал пришельцев, поглядывая туда, откуда доносился усиливающийся звук приближающейся машины.

— Ну, будем прощаться, — просто сказал Фолк и улыбнулся.

Он уже успел закурить папиросу, стоял облокотившись о валун.

— Даже не думай. — Сергей схватил его за рукав грязного пиджака, потянул: — На корабль! Скорее.

Гудящая где-то машина еще не появилась.

Фолк спокойно оттолкнул руку Сенчина, сказал:

— Идите. Мне с вами нельзя, это ничего для меня не изменит. Надо остаться.

— Ты понял, — сказал Мишка, глядя в лицо Фолка.

— Я буду помнить о вас…, друзья.

— Нет, Фолк, брось это. — Сергей не уходил…

* * *

Они бежали вверх по склону, спотыкаясь, падая.

Сергей оглядывался назад к ручью, где коротко гремел пулемет.

До корабля оставалось метров двести, когда пулемет Фолка смолк и, Сергей невольно оглянувшись, остановился.

Там, у блестящего на солнце ручья, бежали в воде люди в коричневых мундирах и черных фуражках, держа в руках длинные винтовки. Темно-зеленый армейский грузовик с большой квадратной кабиной застыл у дороги. А рядом с валуном стояла одинокая фигура и, воздев к небу руки, человек, стоявший рядом с валяющимся пулеметом, кричал что-то в бездонную голубизну, не обращая внимания на приближение людей с винтовками.

Сергей видел, как люди в коричневых мундирах набежали на эту фигуру, повалили на землю, смяли. Били прикладами винтовок, остервенело. Часть из них, не останавливаясь, продолжила свой бег к холму, целились из винтовок, окутываясь серым дымом.

Трупов у ручья Сенчин не видел.

Пули врезались в землю совсем рядом с беглецами.

— Шевелись! — крикнул Мишке Сергей.

Вот он — корабль.

Подобно остроконечной стальной башне, планетолет возвышался над окружающим миром, отбрасывая длинную густую тень на обгоревший склон, стоял величественный, сверкающий.

Длинный белый трап уже коснулся земли, сиял поручнями.

С земли поднимался дым.

Пахло гарью.

Перед трапом Мишка вдруг осел, упал и застонал.

Сергей рывком, поставил его на ноги, потянул наверх к кораблю.

— Уже дошли!

Хватались за горячие поручни, лезли по трапу к маячившему на полированном боку планетолета, закрытому входному люку. Пули зыкали по металлу трапа, свистели над головами.

Гладкая поверхность обшивки корабля в конце трапа расступилась и, обозначившийся черной щелью входной люк, открылся, уйдя в сторону, и Сергей увидел Ганса Вульфа.

Тот улыбался.

Бородатое его лицо раздвинулось в улыбке, ветер шевелил длинные, давно не стриженные космы светлых волос.

В солнечном свете белый комбинезон сиял, как одеяние ангела.

Еще три, четыре метра!

Ганс Вульф торжественно поднял правую руку, помахал Сенчину и Горину.

— Я здесь, чтобы… — пространно начал говорить он, но Сергей уже кричал ему, задыхаясь:

— Назад, уйди!

Лицо Вульфа, излучающее благодушие ненормального, омрачилось на короткое мгновение, и в следующую секунду винтовочная пуля, ударив его в грудь, отбросила Ганса, как тряпичную куклу в глубину шлюзовой камеры.

Уже вваливаясь в проем люка, держа Горина под руку, Сергей почувствовал, как Мишка дернулся вперед и, упав на колени, искривил от боли лицо.

Сенчин грубо затащил Горина в шлюзовой отсек и, подскочив к люку, ударил рукой по зеленой квадратной клавише. С негромким жужжанием люк плавно встал на свое место, надежно разделив два мира.

Щелкнули стопора.

Все.

Ганс Вульф лежал на спине, раскинув в стороны руки, и его мертвые голубые глаза с удивлением смотрели куда-то мимо Сергея. Кровь уже растекалась под Гансом на рифленом металлическом полу, матово блестя в свете осветительной панели под потолком.

Сенчин присел рядом с Гориным, попытался его приподнять.

— Ос…. оставь. — Мишка закашлялся — мучительно, со стоном, кровь тонкой струйкой потекла из угла его рта, на покрытый щетиной, подбородок: — Все.

Пуля пробила Горина навылет, ударив в спину, вышла под правой грудью, кровь быстро намочила его рубашку, окрасила в красное, обильно текла на живот.

Сергей зажал его рану рукой, обхватил другой за плечи и замер потрясенный, еще не веря до конца в то, что произошло.

Он сидел рядом с Мишкой, в Мишкиной крови, и ему казалось, что нечто чудовищное подошло и встало над ними, чтобы не уйти никогда.

Мишка опять закашлялся.

— Мишаня…

— Я хотел, ч….чтобы так. Хотел…

— Я убью их всех.

— Д…. дурак. Не надо делать необратимых п…. поступков. Не простишь… себя потом. — Мишка смотрел перед собой в белый пластик обшивки отсека: — Тебе хуже, ты один. Эт, это плохо… С тобой тоже — все. Тупик. Но ты прими это. Может Вяземский прав… Ищи и надейся. Что тебе еще остается? И помни вот, что…

И не договорив, Мишка затих, расслабился, голова его упала на окровавленную грудь.

А Сергей, продолжая сидеть рядом с ним и, наполняясь гневом и отчаянием, тихо повторял одно и тоже:

— Всех убью. Всех!

Глава девятая

Путь в бездне

Сергей решил похоронить тела Мишки и Ганса подальше от звезды, от проклятой Тверди.

Он шагал по пустым коридорам «Странника» и его отражение в глянцевых перламутровых стенах — искаженное, призрачное, шагало рядом. Он проходил мимо открытых дверей отсеков, и световые панели встречали его унылым сиянием. Здесь все было по-прежнему. Но теперь он один.

Навсегда.

«Инженерный отсек», «Штурманская», «Связь»…

Стены коридора уходили дальше, к лифтовой площадке.

Сергей приблизился к выпуклой бронированной двери с табличкой «Командный отсек», и дверь перед ним бесшумно ушла в стену, освобождая проход.

Он оказался в просторном командном отсеке, где у дальней стены выстроился ряд пультов управления. Сев в кресло оператора, в секции «боевые системы», скомандовал:

— Бортовому компьютеру. Приготовить корабль к бою. Ударные системы в боевую готовность номер один. Обозначить цели. Характер целей — массовый.

На большом экране перед ним появились разбитые на квадраты картинки городов и заводов. Некоторые из них изображали, плывущие в спокойном океане, корабли. На нескольких кадрах застыли изображения окопов, ряды орудий.

Сергей касался пальцами правой руки каждого снимка, и на них тут-же загорались красным слова и цифры — «цель один», «цель два»…. «цель двадцать семь»…

Кадры менялись.

— Докладывает боевой терминал, — произнес невыразительный голос компьютера: — Спутники-лазеры с ядерной накачкой выведены на стартовую площадку. Шахты ракет открыты. Координаты целей введены. Характер ударов-тотальный.

Сенчина душил гнев.

— Напоследок, я оставлю вам память о нас. О каждом. Сдохните.

Звездолет, как гигантское чудовище, вдруг вспомнившее о своей мощи, приготовился нести смерть, разглядел свои жертвы.

Те, кто выживут в атомных пожарах, будут рассказывать потомкам об этом дне. Память о нем не сотрется и через тысячи лет.

Компьютер доложил:

— Боевые системы к нанесению удара готовы, капитан.

Сергей медлил.

Что будет дальше?

Дальше будет смерть. Он знал, что уже погиб. Знал, что шансов у него нет и потому, как смертельно раненное животное, хотел отчаянно, злобно, отомстить, выплеснуть из своей груди, мучившую его ярость и отчаяние, освободиться от них.

В его душе, сквозь гнев и страх, пробивались образы и слова, которые он не мог забыть. Не должен забывать.

Его сознания коснулось другое чувство — образы прошлого, то, что останется с ним до конца. Они не умерли, не ушли в небытие, как сон, каждый из них — дорогих и близких ему людей, продолжали жить в его памяти.

И на той поляне, сидя на покрытом мхом бревне, Мишка глядя в наполненный красным вином стакан, задумчиво и пьяно говорит:

— Наш путь в бездне.

И вот он же на полу в своей крови, кашляя, пытается оградить его от чего-то:

— Не надо делать необратимых поступков, не простишь…

Голос Ланиной из темноты его комнаты отчетливо произносит, несет в себе горечь и боль:

— Сожги их города, их солдат… Ради меня. — и добавляет: — Мы никогда, не станем прежними. Никогда…

И тени, качающихся в ночи веток, будто говорят ему — «молчи, молчи.»

И Фолк грустно улыбается, прислонившись к черному валуну:

— Это ничего для меня не изменит…

Что он там кричал в небо?

И Вяземская смотрит на него поверх белой фарфоровой чашки — ласково, по-матерински, и Василий Вяземский смеется, говоря:

— У тебя еще вся жизнь впереди, увидишь.

Когда это было?

Было.

Очень давно.

Он стоит с Тосией Вак у окна и она говорит о своем — драгоценном, единственном, что у нее осталось:

— Есть надежда, понимаешь, Сережа?

Глаза Эвола Кюмо, смотрят прямо, честно:

— Ведь она верит мне…

И Склим Ярк, громко смеясь и обливая брюки вином, говорит с недоверием:

— И я, это увижу?

И не увидел ничего из обещанного ему Сергеем, умер там, в полицейском участке, в котором прослужил столько лет.

Его жена Галя Романова, которая умерла за год до высадки на Твердь, гладит его руку, говорит успокаивающе в ночи отсека, когда Сергей проснулся от собственного вопля и, проснувшись, все еще был в своем кошмаре:

— Все будет хорошо, Сержик… Это сон.

И Ганс Вульф, молодой мальчишка, еще до старта, смеется над шуткой Мишки:

— Вот увидите! — говорит он: — Вселенная нас примет, как своих.

Голос компьютера произнес, разгоняя слова и образы ушедших:

— Жду команду.

Сергей неподвижно сидел в кресле, глядя перед собой, ничего не видящим взглядом.

— Прости, Света…

«Странник» трижды облетел Твердь, прежде чем Сенчин дал отбой боевым системам звездолета.

А через четверо суток корабль засверкал огнем ходовых двигателей, и по расширяющейся, невидимой спирали, ушел от Тверди, ложась на новый непройденный курс.

Эпилог

К солдатам у костра прибился высокий, с благообразным лицом, седой старик, в старых грязных обносках. Черпая алюминиевой ложкой горячую пшенную кашу из солдатского овального котелка, плакал и его старческие слезы катились по грязным, давно не мытым, щекам.

Стояла глубокая ночь.

Десятка два солдат собрались у ночного костра, смотрели на бушующее в нем пламя, уносящее к далеким звездам крошечные яркие искры.

— Спасибо, спасибо, сынки. — говорил старик, и несколько лиц, сочувственно глядевшие, повернулись в его сторону: — Много я, ребятки, от этой офицерской сволочи натерпелся. Ох, много. Жил-то я у гнилых кварталов, один. Старуха моя умерла, детей у нас и не было. Так повадился к ним, к неприкасаемым, ходить, то вещички какие-нибудь им подкину, то поесть принесу. Я конечно, понимаю — они грязь общества, и вы можете укорить старика за слабость…

— Полно, дед, глупости-то говорить, — беззлобно произнес, обращаясь к нему солдат лет сорока пяти, худощавый и сутулый, с черными, коротко подстриженными волосами: — Неприкасаемые — они те же люди, чего тут… Теперь жизнь пойдет другая — все равны. Нет больше неприкасаемых и прочих кого. Все равны.

— Даже не верится, — старик всхлипнул, вздохнул глубоко: — Страшно и вспомнить, как офицерье с ними… Помню была там, в гнилом квартале, у одних, дочка, смешливая такая, все любила книжки читать. Да… Я с ее родителями очень крепко сдружился, как родные они мне были. А потом началось это — страшное-то. Вывезли их куда-то, родимых-то моих.

При последних словах, лицо его задрожало и стало жалким, глаза наполнились слезами.

— И били то меня, ох как били!

— Это они могли, за просто.

— Бежал, как от огня спасался, ни документов, ни вещей! — сказал старик.

— Ты, видать дед, не скурвился своим сердцем, сразу видно — человек, — произнес солдат с нашивками старшего солдата, сидевший справа, и державший перед огнем, свои сырые портянки — сушил: — Вот утром прийдет капитан, ты ему и доложишься, как подобает, расскажешь о своей беде, а он то тебя пристроит, не даст пропасть. Поверь мне, капитан у нас — о! — и солдат потряс в воздухе кулаком: — Сейчас многие озлобились, хорошие люди на счету. А с кем новую жизнь начинать строить? То-то и оно. Так, что не пропадешь, точно говорю. Может и на должность какую пристроят. Оно может и так быть.

— А я, что? Я ничего, — говорил старик, успокаиваясь: — Подожду. А еже ли обществу послужить, так я с радостью, готов. И опыт у меня — жизненный, большо-о-ой.

И бывший генерал Еже Сум отдал солдату его пустой уже, котелок, с брякнувшей в нем ложкой, кутался поплотнее в шерстяную шаль, и поглядывал через костер, на солдата.

Ночь — тихая, молчаливая, готовилась к рассвету.

* * *

Прошло меньше года.

Смолкли пушки.

Тосия Вак вернулась к себе в комнату, а вскоре вернулся и ее сын.

От веселого юноши не осталось и следа. Перед ней предстал взрослый, немногословный мужчина. Как другой человек, будто выгорело в нем все, что давало радость и прежнюю легкость в общении. Сутулый и худой, с недоверчивым взглядом холодных глаз, он произнес при встрече — мама, и она обняла его, долго не отпускала — без истерики, без слез.

Сын стал жить в прежней своей комнате на втором этаже, где год назад жил Сергей, ходил как тень — нелюдимый, молчаливый. Словно жгла его изнутри, невидимая ей боль, не давая о себе забыть.

Прошло много времени, и вот однажды сын рассказал матери, вдруг, когда они сидели в ее комнате, пили чай. Рассказал ей об эшелонах.

Рассказал, как стоили железную дорогу вместе с другими заключенными, и эта дорога вела к старым заброшенным шахтам.

Многие умерли на этих дорогах — падали лицом в гравий и оставались лежать. А потом, по готовой ветке железнодорожного полотна, стали проходить товарные поезда с вагонами для скота, и он видел человеческие лица, выглядывавшие сквозь решетки из световых узких окон и высунутые махающие руки.

Вскоре эшелоны эти возвращались, уходили назад, туда, откуда пришли, но в окнах уже не было лиц, а была лишь мертвая пустота.

Он так и сказал ей:

— Мертвая пустота.

Тогда Тосия рассказала сыну о пришельцах, о Сереже, Михаиле и Светлане.

Говорила тихо, и лицо ее становилось иногда задумчивым, иногда мечтательным. Спросила сына, не будет ли он против гостей?

Тот был непротив.

Стал приходить Эвол Кюмо с женой — худой веселушкой, с колючим недоверчивым взглядом. Звали ее Гояла.

Она знала о пришельцах от мужа и всегда, когда речь заходила о них, всплескивала руками и говорила восхищенно:

— Надо же, и они тоже люди! Кто бы мог подумать. Они, наверное, хорошие люди, правда, Эвол?

И Гояла всегда показно ухаживала за мужем, спрашивая, что-нибудь, вроде:

— Тебе положить еще кусочек, дорогой?

Или:

— Может еще чаю, дорогой?

В ее глазах загорался лукавый огонек, обращенных к Тосии невыразительных глаз.

Говорили о всяком.

О сократившихся зарплатах, митингах и о больнице, в которой Тосия и Эвол много лет проработали вместе.

И Эвол, вдруг, ни к кому не обращаясь, говорил:

— Мирные берега… Где они?

* * *

Перед лицом Сергея, за стеклом гермошлема скафандра, медленно плыла плоская стальная балка опорной фермы. Держась за нее, он толкал свое тело в неповоротливом скафандре дальше в темноту проема, между жилыми комплексами, увеличивая расстояние до входного шлюза.

Справа в отдалении, на плоской посадочной платформе для «Торов», светил яркий белый фонарь. Внизу под Сергеем, метрах в десяти, проплывала серебристая стена второго жилого комплекса, с обращенным в его сторону овальным иллюминатором, за которым в матовом приглушенном свете, виднелся длинный стол и белые кресла с высокими закругленными спинками.

Фонарь освещал все вокруг — ферму, внешние стены обоих комплексов и от его белого света, белые перчатки скафандра, казалось, сами источают свет.

Там, куда не проникало наружное освещение, лежали черные непроглядные тени, будто начало глубокой пропасти.

За Сергеем по страховочной штанге — круглой и блестящей трубе, тянулся трос со стальным карабином. Сенчин двигался медленно, скафандр словно упирался, противился его движениям.

«— Сегодня все получится,» — думал он: «— Сегодня — День пробуждения.»

Он подтянул за собою трос, отстегнул карабин и, переставив его на следующий участок страховочной штанги, опять зацепил. На звезды позади себя он старался не смотреть.

Не теперь.

Еще рано.

День пробуждения!

Сегодня все должно получиться.

Он называл так, ставшие уже редкими дни, когда он просыпался утром и его мысли были четкими и ясными, а чувства вполне вписывались в реальность. Все остальное время — слившееся для него в месяцы и годы, Сергей «отсутствовал».

Он так это называл.

Отсутствие.

Бессмысленно бродя по коридорам «Странника», он заглядывал в пустующие помещения, ожидая увидеть в них призрак, приведение, такое же, как и он сам.

Потеряв счет времени, Сергей мог часами сидеть где нибудь в отсеке и бессмысленно созерцать перед собой несуществующую точку в пространстве. Бессмысленный и ничего не чувствующий он, как-бы умирал, уходя в призрачные образы прошлого, прислушивался к чему-то неуловимому, искал там живое.

Ему понравилось говорить вслух самому себе, слушать звуки собственного голоса и представлять, что он не один. Бывали дни, когда на него нападал безотчетный страх — животный, безумный, и Сенчин загонял его в глубину сознания, логическими убеждениями, предостережением самому себе о возможном безумии.

Ни фильмы, ни книги, ничто уже не могло вернуть к себе его интереса, все это потеряло для него всякую значимость, стало мертвым.

— День пробуждения, — сказал он в слух: — Сегодня все получится.

Он добрался до черной тени и балка исчезла, слилась с чернотой вокруг.

Жизнь — та полнота чувств и сознания, когда возможно все то, что называется жизнью человека, ушли от него.

Еще на Тверди.

Он так считал.

И теперь, Сергей хотел вернуть ее назад, получить свою жизнь обратно, чтобы… Чтобы, что?

Чтобы жить.

Сергей перестал продвигаться вперед по ферме и, глядя в черноту перед собой, замер.

Они должны увидеть его.

Только это могло помочь ему прекратить одиночество, обрести рядом то живое, что когда-то он имел в себе, осознать и обрести настоящее общение — невозможное, необъяснимое, но такое реальное.

Как тогда, когда он впервые вышел на «Торе» и бездна увидела его.

Тогда он не был один.

— Нельзя спешить, — сказал он и звук голоса придал ему большую уверенность: — Спокойнее. Сегодня День пробуждения. Я не вернусь туда, один. Нет. Я туда не вернусь.

Зеленый индикатор кислорода показывал отпущенное ему время, светящиеся цифры на табло у подбородка отбрасывали бледные блики на стекло гермошлема.

— Ты не вернешься один.

«— Вдруг ничего не получится?» — со страхом подумал он: «— Если не услышат меня? Если бездна не откликнется?»

И вслух — бодро:

— Не думай об этом. Сегодня, День пробуждения. Сегодня я не буду один.

Он держался за штангу и, повернувшись в пустоте всем телом, зажмурился.

— День пробуждения. Я не буду один. Я не вернусь туда один. Не вернусь…

Сергей открыл глаза.

Далекие звезды смотрели на него холодными бесчувственными огнями.

Дыхание его участилось и Сенчин, охрипшим вдруг голосом, сказал:

— Я, здесь. Я вернулся.

Ничего не произошло, все то же безучастное безмолвие вселенной, словно он уже не был способен слышать ее голос, как когда-то давно.

Очень давно.

И тогда, Сергей закричал оглушая себя, во весь голос — отчаянно, со вспыхнувшей, искренней надеждой:

— Я вернулся! Я вернулся! Я здесь!

И бездна ожила, откликнулась на его призыв, придвинулась вдруг из самой бесконечности и он услышал:

— Ты, дома. Мы ждем тебя.

Бездна увидела его, приблизилась к Сергею, мириадами Мирных берегов, сократив его путь и стала рядом. Казалось, что если хорошенько прислушаться, то можно услышать саму жизнь на этих далеких мирах.

Они его звали — приветливые, свои.

— Мы ждем тебя.

Он так много хотел сказать! И не мог. Его существо охватили радость и сознание того, что он дома. Слезы застилали глаза, и звезды поплыли радужными, светлыми кругами.

Он знал, что вернулся домой, что теперь он не будет одинок. Ни когда.

И протянув руки к этим близким Мирным Берегам, Сергей продолжал повторять одно и тоже:

— Я вернулся. Я вернулся. Я здесь…

— Мы тебя ждем.

Content

Вячеслав Багров
ПУТЬ В БЕЗДНЕ

Часть первая Пришельцы

Глава первая Исход. Время реальное

Глав вторая Твердь. Весна. Тихая Гавань

Глава третья Твердь. Тот же день, утро. Его благородие, капитан департамента дознания, Фолк Сток

Глава четвертая Звездолет «Странник». Девять лет до высадки на Твердь. Ледовая

Глава пятая Фолк

Глава шестая Трое суток, спустя схода «Странника» с орбиты Ледовой

Глава седьмая Твердь. В тот же день, когда заболел Фолк. Сенчин

Часть вторая Путь в бездне

Глава первая «Странник». На орбите Тверди. Ганс Вульф

Глава вторая Твердь. Инспектор Склим Ярк

Глава третья Неприкасаемые

Глава четвертая Ночная охота. Инспектор Склим Ярк

Глава пятая У реки

Глава шестая Ганс Вульф. «Странник». За год до исхода с Тверди

Глава седьмая Посмотреть в лицо

Глава восьмая То, что осталось

Глава девятая Дым, грохот, огонь

Часть третья Я вернулся

Глава первая Все будет хорошо

Глава вторая Офицеры

Глава третья Фолк Сток

Глава четвертая Ясная Гавань

Глава пятая Пожар безумия

Глава шестая Ясная Гавань

Глава седьмая Долина Грез

Глава восьмая Дым, гром, огонь

Глава девятая Путь в бездне

Эпилог