Филип К. Дик

«Предпоследняя истина»

(авторский сборник)

ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ ИСТИНА

Правительство с помощью лжи удерживает под землей миллионы обманутых соотечественников. Горстка переживших ядерную войну шишек решила оставить основную массу выживших обитать в подземных городах, поэтому «кормит» их поддельными ужасами войны, чтобы убедить, что она все еще идет.

Живущие в подземных бараках обманутые, предпочитают правде фальшивку, которую им «скармливают» сверху. Вопреки тому, что фальшивка содержит исторические ошибки, никто не хочет выбраться наружу и посмотреть, как действительно выглядит мир.

Глава 1

Туман может хлынуть снаружи, и вы утонете в нем — он заполнит всю комнату. Джозеф Адамс сидел в глубокой задумчивости возле высокого узкого окна своей библиотеки, поглядывая изредка на туман, надвигавшийся с Тихого океана. Дом этот был построен из бетонных блоков — в далеком прошлом из них был сложен пандус при въезде на Набережное Шоссе. Вечерело, весь мир погружался во тьму. И поэтому подступавший все ближе и ближе туман пугал его точно так же, как и то, что, словно туман, до отказа заполняло его изнутри, мучая и не давая покоя. Обычно этот тоскливый внутренний туман называют одиночеством.

— Налей мне, — услышал он у себя за спиной грустный голос Коллин. Хочу выпить.

— А у тебя что, руки отсохли? Не можешь сок выдавить из лимона?

Он отвернулся от окна, за которым были засохшие деревья и океан, а над ними — сгущающийся мрак, наползающий постепенно на Озимандейский Дом.

Он решил было все же приготовить ей коктейль. Как вдруг понял, чем следует сейчас заняться.

Он уселся за стол, столешницей которого служила мраморная плита, найденная им в развалинах здания в районе Русской Горы в существовавшем некогда городе Сан-Франциско, и включил дисплей авторедактора.

Коллин тяжело вздохнула и пошла искать железку, чтобы тот смешал ей коктейль. Адамс услышал, что она вышла из библиотеки, и почувствовал облегчение. Почему-то никогда прежде он не задумывался всерьез, отчего в обществе Коллин Хакетт чувствовал себя еще более одиноким, чем когда оставался наедине с собой. И тем не менее по воскресным вечерам он готовил это ужасное зелье, всегда слишком сладкое, как будто один из его железок по ошибке нашел при раскопках бутылку токайского. И он, готовя коктейль-мартини, использовал его вместо сухого вермута. Забавно, что предоставленные сами себе железки никогда так не ошибаются… Может быть, это не случайно? Может, они становятся сообразительнее нас? Адамс не был уверен в том, что это не так.

Он осторожно напечатал выбранное им существительное. «Белка». Затем, подумав еще минуты две, дополнил его прилагательным «хитрая».

— О'кей, — громко сказал Адамс и, усевшись в кресле поудобнее, включил «повтор».

Когда Коллин опять появилась в библиотеке с высоким, узким бокалом мартини в руках, авторедактор уже начал в звуковом диапазоне сочинять для него фразу: «Умная, старая белка, — сообщил он металлическим дребезжащим голосом (он был снабжен лишь двухдюймовым динамиком), — и все же разум этого небольшого зверька не принадлежит лишь ему одному; природа снабдила его…»

— О Боже! — Джозеф Адамс в гневе ударил по лоснящемуся металлопластиковому корпусу авторедактора со всеми его микрокомпонентами.

Авторедактор замолчал. И тут Адамс заметил Коллин.

— Извини. Я устал. Почему бы им — Брозу или генералу Холту, или маршалу Харенжаному, одному из тех, кто находится у власти, — не распорядиться, чтобы воскресный вечер начинался в пятницу после обеда, и…

— Мой дорогой, — со вздохом ответила Коллин. — Если не ошибаюсь, ты напечатал всего два слова?

— Именно так. — Он снова включил дисплей и набрал целое предложение.

Коллин стояла за ним, потягивая мартини и поглядывая на него. — Ну и что из этом следует?

— Никак не могу понять, — сказала Коллин. — Ты жить не можешь без своей работы или люто ее ненавидишь? — Она прочитала вслух написанное им предложение:

— «Хорошо осведомленная мертвая крыса шумно возилась под безмолвным розовым бревном».

— Послушай, — мрачно сказал он, — я просто хочу посмотреть, что из этого сделает дурацкая машина, за которую я выложил пятнадцать тысяч запдемовских долларов. Я говорю вполне серьезно. Я жду. — Он нетерпеливо защелкал кнопкой с надписью «повтор».

— Когда речь должна быть готова? — поинтересовалась Коллин.

— Завтра.

— Встань пораньше.

— Ни за что, — сказал он после недолгой паузы. — Заниматься этим с утра еще отвратительнее.

Авторедактор запищал своим противным, дребезжащим плоском:

«Разумеется, мы считаем крыс своими врагами, но давайте задумаемся над тем, какую огромную пользу они приносят при изучении раковых заболеваний.

Но и это далеко не все. Скромная крыса оказала — подобно йомену в истории Англии — колоссальную услугу чело…»

Джо в ярости стукнул по крышке авторедактора, и тот замолчал.

— …вечеству, — закончила мысль Коллин; она рассматривала подлинный, найденный когда-то давно бюст Эйнштейна — он стоял в нише, затерянной среди множества полок с книгами, на которых Джозеф Адамс хранил справочные материалы о рекламных телепередачах прошлого, великом двадцатою столетия; среди них выделялись творения Стэна Фреберга, на создание которых того вдохновили религия и шоколадные плитки фирмы «Марс».

— Жалкая метафора, — пробормотала она, — крыса-йомен… йоменами называли в средневековье молодых поселян. Впрочем, готова поклясться, что даже ты, настоящий профессионал, слышишь об этом впервые.

Коллин кивнула железке, появившемуся по ее просьбе у дверей библиотеки:

— Принеси мой плащ и подгони аэромобиль к главному входу. — Джозефу она сказала:

— Я улетаю на свою виллу.

Он ничего не ответил, и тогда она заговорила снова:

— Джо, попытайся написать всю речь без помощи авторедактора, напиши ее своими словами. И тогда тебя не будет бесить «крыса-йомен».

По чести говоря, я уже не смогу написать чертову речь своими словами без этой машины, подумал Адамс, я уже привык работать с ней, и мне без нее не обойтись.

Снаружи туман одержал полную победу; Джозеф мельком глянул в окно и увидел, что весь мир затоплен туманом.

Ну и ладно, подумал он, по крайней мере, нам остались сверкающие взвешенные частицы для закатов, встающих над вечностью.

— Ваш аэромобиль подан, — объявил железка. — Он у главного входа, я отсюда слышу, что ваш шофер держит дверь открытой. И, поскольку имеют место вечерние испарения, один из слуг господина Адамса будет согревать вас теплым воздухом, пока вы не окажетесь в безопасности внутри комфортабельного аэромобиля.

— Ого, — сказал Джозеф Адамс, покачав головой.

— Это ты научил его, мой дорогой. Ведь это у тебя он позаимствовал привычку употреблять такие словечки.

— Потому что, — с горечью ответил ей Джозеф, — мне нравятся высокий стиль, помпезность и ритуал.

Повернувшись к ней и словно ища ее сочувствия, он продолжал:

— Броз написал мне в памятной записке (ее передали в Агентство из его собственного бюро в Женеве), что главная семантическая единица этой речи «белка». А что нового можно сказать о белках, если все уже и так сказано?

Они запасаются на зиму припасами, они трудолюбивы. Об этом и так все знают! Но что еще ты знаешь о них хорошего, что позволило бы перейти к нравоучению?

Он подумал, что все белки погибли. Эти зверьки больше не существуют.

А мы продолжает восхвалять их достоинства, уничтожив их как вид.

На клавиатуре редактора он набрал две новые смысловые единицы.

«Белка» и «геноцид».

На этот раз машина сообщила следующее: «Забавная история произошла со мной вчера, когда я направлялся в банк. Случилось так, что я проходил через Центральный Парк, и знаете…»

Джозеф в изумлении взглянул на авторедактор.

— Вы проходили через Центральный Парк? Да ведь его не существует уже сорок лет!

— Джо, успокойся, это всего лишь машина. — Коллин уже надела длинный, до пола, широкий плащ и возвратилась, чтобы поцеловать его на прощание.

— Но она просто свихнулась. Я ввел в нее «геноцид», а она говорит «забавный». Разве ты…

— Она предается воспоминаниям, — ответила Коллин; пытаясь объяснить ему поведение авторедактора, она на мгновение опустилась перед ним на колени, прикоснулась к его лицу кончиками пальцев и пристально посмотрела ему в глаза.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Ты же погубишь себя этой работой! Из моей конторы в Агентстве я направлю официальный запрос Брозу с просьбой предоставить тебе двухнедельный отпуск. Кстати, у меня есть для тебя подарок. Один из моих железок откопал его неподалеку от виллы. На той самой земле, что досталась мне после того, как мои железки обменяли часть моих владений на участок, принадлежавший раньше северному соседу.

— Книга. — Он почувствовал, как в груди у него потеплело.

— Еще какая! Настоящая, из довоенных, а не какая-то ксерокопия. И знаешь, как называется?

— «Алиса в стране чудес». — Он много слышал об этой книге и давно уже мечтал ее заполучить.

— Нет, еще лучше. Это одна из невероятно забавных книг, написанных в 1960-е годы, да и сохранилась отлично, даже обложка цела. Это самоучитель типа «Как я успокоил свои нервы при помощи лукового сока» или что-то в этом роде. Или «Как я заработал миллион долларов, потому что работал на ФБР и вел двойную с половиной жизнь». Или…

Адамс прервал ее:

— Коллин, однажды я выглянул из окна и увидел белку.

Она пристально посмотрела на него:

— Не может быть!

— Все дело в хвосте. Хвост-то уж никак нельзя перепутать. Круглый, пушистый и серый как щетка для мытья бутылок. А прыгала она вот так. — Он провел в воздухе волнистую линию, чтобы объяснить ей, а заодно лишний раз попытаться удержать в памяти увиденное. — Я тогда завопил и послал наружу четырех железок. — Он пожал плечами. — Впрочем, они возвратились ни с чем и сказали мне: «Мы ничем не видели, о повелитель» или какую-то чушь в этом роде.

Адамс помолчал. Разумеется, это была гипнотическая галлюцинация — он слишком много пил и слишком мало спал. Ему это было прекрасно известно.

Железки тоже знали об этом. А теперь уже и Коллин поняла.

— Ну ладно, просто допустим, что это было…

— Напиши своими словами, что ты тогда почувствовал. Напиши от руки на бумаге. Постарайся обойтись без диктофона. Опиши, какие чувства вызывала у тебя эта шустрая, живая белка. Твои чувства, а не редактора. И…

— И тогда Броз первый раскритикует меня в пух и прах! А так я бы постарался записать эту речь на лингве, а затем загрузить ее в «чучело», чтобы она попала в программу. Но в любом случае Женеву мне не обойти, потому что я ведь не собираюсь сказать: «Ну давайте же, парни, вперед!». Я скажу… — Он помолчал немного, чувствуя, что нервы его уже не так напряжены. — Я постараюсь. Обещаю. — Он встал с кресла. — Я даже напишу все от руки. Я разыщу эти… ну, как ты их называешь?

— Шариковые ручки. Ты так запоминай: на небе тучка, монеток кучка выходит ручка.

Он кивнул:

— Может, ты и права. Я воспользуюсь своей рукописью для загрузки «чучела» — это все равно нагонит на меня хандру, но, по крайней мере, меня не будет выворачивать наизнанку от отвращения.

Он обвел глазами библиотеку в поисках… как она говорила?

Редактор, все еще работая в режиме повтора, продолжал попискивать:

«…и это крошечное создание, наделенное доброй толикой здравого смысла. Я даже и не подозревал, что это существо столь разумно, и, думаю, нам есть чему у него поучиться». Он все еще продолжал монотонно бубнить, внутри редактора тысячи микроскопических деталей решали поставленную задачу при помощи информации, записанной на дюжине дискет. Так могло продолжаться бесконечно, но Джозеф Адамс был слишком занят, чтобы все это выслушивать.

Он уже нашел ручку, и теперь ему не хватало лишь листка чистой бумаги.

Черт побери, она у него наверняка есть! Он жестом подозвал к себе железку, ожидавшего Коллин, чтобы проводить ее до аэромобиля.

— Передай всем, — приказал он, — что нужно найти такую бумагу, чтобы на ней можно было писать. Обыщите все комнаты и даже спальни, в том числе и те, которыми давно уже не пользовались. Я хорошо помню, что видел где-то пачку или пакет бумаги. Ее тоже нашли при раскопках.

Железка тут же по радио оповестил своих собратьев, и Адамс почувствовал, что во всех пятидесяти с лишним комнатах железки сдвинулись с мест, на которых замерли после выполнения очередного задания. И он, господин, седьмым чувством ощутил, что здание ожило и туман одиночества несколько рассеялся. Хоть это и были всего лишь те, кого чехи по-дурацки окрестили «роботами», что в переводе с их языка, означает «рабочие».

Однако снаружи туман подступал и царапал оконные стекла. И Адамс знал, что стоит Коллин уйти, как туман начнет еще настойчивее скрестись и стучаться в окна.

Как он хотел, чтобы уже наступил понедельник и он оказался в Агентстве, в Нью-Йорке, вместе с другими людьми Йенси! И тогда жизнь не ограничивалась бы движением мертвых, а точнее, неживых вещей, а стала бы…

— Я скажу тебе, — неожиданно вырвалось у него, — я люблю свою работу.

Мне необходима работа — кроме нее, у меня ничего нет. Я не говорю об этом.

— Он указал на комнату, в которой они находились, и на тусклое окно, за которым уже ничем нельзя было разглядеть.

— Она для тебя как наркотик, — проницательно заметила Коллин.

— Допустим, — кивнул он, — если воспользоваться этим давно вышедшим из употребления словечком. Я позаимствую его у тебя.

— Сделка состоялась, — ласково сказала она. — Может, ты и в самом деле должен поработать на машине?

— Нет, — сказал Джозеф. — Думаю, ты была права — я буду работать самостоятельно. Не хочу, чтобы мои мысли записывал посредник.

В любой момент мог появиться любой из его железок с листком чистой бумаги. Он был уверен, что она где-то у него есть. А если все-таки это не так, то можно будет выменять ее у соседа, отправиться к нему с визитом в сопровождении и под охраной железок. Поместье соседа находится южнее и принадлежит Феррису Гранвиллю. У Ферриса наверняка есть бумага, он говорил об этом со мной на прошлой неделе, когда мы беседовали по видеоканалу. Он заперся в поместье и пишет свои никому не нужные мемуары.

Ненужные независимо от того, где происходили описанные в них события — на земле, под землей или за ее пределами.

Глава 2

Если верить часам, пора спать. Но если отключали электричество, то положиться на них никак нельзя. Вполне может оказаться, уныло размышлял Николас Сент-Джеймс, что на самом деле пора вставать. Обмен веществ в его теле после стольких лет жизни под землей уже ничего не мог ему подсказать.

Он слышал, что течет вода в ванной — она примыкала к их комнатушке № 67-Б в «Том Микс», они пользовались ею вместе с соседями. Жена принимала душ, и поэтому Николасу пришлось изрядно порыться на туалетном столике, прежде чем он нашел ее наручные часы. Впрочем, они показывали то же время, что и настенные — ну что ты будешь делать! И все же ему совершенно не хотелось спать. Он понял, что ему не дает покоя история с Мори Соузой; мысль о нем не выходила у него из головы, не позволяя думать ни о чем другом. Наверное, так себя чувствуют больные мешочной чумой, когда поселившийся в них вирус распирает голову до тех пор, пока она не разорвется, как бумажный мешок. Может быть, я и в самом деле заболел, подумал он. В самом деле. Еще сильнее, чем Соуза. А Мори Соуза, семидесятилетний главный механик их подземного муравейника, умирал.

— Я уже выхожу, — крикнула ему из ванной Рита. Однако из душа по-прежнему лила вода, а она все не выходила. — Я имею в виду — ты можешь войти, почистить зубы или пополоскать, или что там тебе нужно.

Мне нужно заболеть мешочной чумой… Впрочем, тот исковерканный железка, которого они чинили последним, не был должным образом продезинфицирован. А может, я подцепил вонючую усушку, и это она сушит меня, и я уменьшаюсь в размерах, и моя голова (подумать страшно!) станет крошечным шариком, хотя черты лица и сохранятся. Ну да ладно, сказал он сам себе и начал расшнуровывать ботинки. Он почувствовал настоятельную необходимость вымыться, он даже примет душ, несмотря на то, что расход воды в «Том Микс» с недавних пор строго ограничен — кстати, по его собственному распоряжению. Если не удается поддерживать чистоту — человек обречен, думал он. Николас попытался сообразить, откуда именно появилась грязь, и вспомнил о металлическом контейнере с какими-то изготовленными вручную штуковинами. По халатности этот контейнер не смогли катапультировать — у оператора дрогнула рука, он не смог повернуть рукоятку, — и полтора центнера загрязненных, горячих веществ высыпалось на них. Горячих от радиоактивности и зараженных бактериями. Прекрасное сочетание, подумал он.

А где-то в глубине души его сверлила все та же мысль: «Соуза умирает». Все остальное не имеет никакого значения, потому что без этого сварливого старика им долго не протянуть.

Недели две, не больше. Потому что через полмесяца начальство проверит, как они справляются с выполнением плановых заданий. А на этот раз, учитывая невезение, постоянно преследовавшее его да и все это убежище, заслушивать их будут агенты Стэнтона Броза, министра внутренних дел, а не люди генерала Холта. При выполнении подобных поручений они чередовались, что, как заявил однажды с экрана Йенси, предотвращает коррупцию.

Подняв трубку аудиофона, он набрал номер поликлиники:

— Ну как он?

На другом конце провода доктор Кэрол Тай, руководитель их небольшой клиники, ответила ему:

— Ничего нового. Он в сознании. Спуститесь сюда, он хотел бы с вами поговорить.

— Сейчас иду.

Николас опустил трубку, крикнул Рите, стараясь перекрыть шум воды, что уходит, и вышел из комнаты. В общем коридоре он увидел других обитателей убежища, возвращавшихся в свои отсеки из магазинов и комнат отдыха, чтобы улечься спать. Часы не обманули его — он увидел множество купальных халатов и обычных в убежище синтетических комнатных туфель.

Значит, и вправду пора ложиться спать, подумал он. Впрочем, он знал, что заснуть ему не удастся.

Спустившись на три этажа вниз, в поликлинику, Николас прошел через анфиладу пустых комнат — в клинике остались лишь те, кому был предписан постельный режим, — и подошел к комнате медсестер. Дежурная сестра встала из-за стола и почтительно приветствовала его, ведь Николас был их законно избранным Президентом. А затем он оказался перед закрытой дверью палаты, в которой лежал Мори Соуза. На двери висела табличка: «Просьба сохранять тишину». Он открыл дверь и вошел.

На широкой белоснежной постели лежало что-то плоское, что-то настолько приплюснутое, что были различимы лишь глаза, словно оно было отражением, едва заметным в своего рода коконе, поглощавшем свет, а не отражавшем его. Кокон, в котором лежал старик, подпитывал его самыми разными видами энергии. От человека, лежавшего на постели, остались кожа да кости, словно плоть пожрал забравшийся в него паук. Соуза пошевелил губами:

— Привет.

— Привет, старый зануда, — ответил Николас и подвинул стул к постели.

— Ну, как дела?

Наступило молчание, смысл этих слов достиг сознания больного не так-то скоро, словно на пути к нему они преодолевали космические пространства. Наконец он сказал:

— Честно говоря, паршиво.

Ты и не подозреваешь, старина, чем ты болен на самом деле, подумал Николас, если только Кэрол не открыла тебе правду после нашей последней встречи. Он пристально глядел на старого механика, пытаясь проверить свою догадку. Панкреатит почти всегда приводит к летальному исходу, Николас об этом знал — ему рассказала Кэрол. Но, разумеется, никто не знает и не скажет Соузе, какой диагноз ему поставили, потому что всегда есть надежда, что чудо все-таки произойдет.

— Ты выкарабкаешься, — неловко солгал Николас.

— Послушай, Ник, сколько железок мы сделали за этот месяц?

— Пятнадцать.

— Тогда… — Последовала пауза, Соуза смотрел куда-то вверх, стараясь не встречаться глазами в Николасом, словно чего-то стыдясь. — …Мы еще сможем выполнить план.

— А что мне до того, — ответил Николас, — выполним мы его или нет? Он хорошо знал Соузу, они провели здесь, в «Том Микс» все годы войны, как-никак целых пятнадцать лет, и все бок о бок, сидя здесь взаперти. Меня интересует, удастся ли… — О Господи, что за чушь я несу, старик уже понял.

— Удастся ли мне вообще выйти отсюда, — прошептал Соуза.

— Да нет, я имел в виду «когда удастся». — Николас был зол на себя. А теперь в дверях он увидел Кэрол, выглядевшую строго, официально в просторном белом халате и туфлях на низком каблуке, с папкой для бумаг в руках, в которой, он был в этом совершенно уверен, она хранила историю болезни Соузы. Николас молча встал, отошел от постели и, пройдя мимо Кэрол, вышел в коридор.

Она пошла следом. Кроме них, в коридоре никого не было.

— Он проживет еще неделю, потом умрет, независимо от того, говоришь ли ты «удастся» или…

— Я сказал ему, что в наших цехах в этом месяце было собрано пятнадцать железок. Позаботься, чтобы никто не назвал ему другую цифру.

— До меня доходили слухи, — ответила она, — что на самом деле изготовили не больше пяти.

— Семь. — Он сказал это ей не потому, что она была врачом и все от нее зависели, но из-за их «отношений». От Кэрол у Николаса не было секретов, и это тоже привлекало его к ней. Она была необычайно проницательна и легко определяла любую фальшь, даже если та скрывалась за ежедневными, ставшими привычными ухищрениями. Так стоит ли пытаться ее обмануть? Ведь Кэрол никогда не поддавалась самообману, сколь бы привлекательным он ни был. Она всегда хотела знать только правду. И только что она ее узнала.

— Значит, мы не сможем выполнить план, — сказала она несколько отрешенно.

Николас кивнул:

— Отчасти это объясняется тем, что им потребовались три механизма VII типа, а изготовить их не так-то просто — это увеличивает нагрузку на наши произведенные мощности. Если бы мы должны были делать железок только III или IV типов…

Но так никогда не было и не будет. Никогда.

Пока на поверхности будет идти война.

— Известно ли тебе, — помолчав, сказала Кэрол, — что на поверхности в распоряжении врачей имеются искусственные поджелудочные железы?

Разумеется, как официальное лицо, вы должны были подумать и о таком выходе из создавшегося положения.

— Но это же противозаконно! Они предназначены только для военных госпиталей. Распределение в порядке очередности и только при условии, что пациент соответствует категории 2-А. Мы не имеем права претендовать на это.

— Но поговаривают…

— Могут поймать.

За попытку купить нечто подобное на черном рынке можно тут же попасть в военный трибунал, где о юридических тонкостях никто и не слыхивал. А затем — казнь. Но это в том случае, если на поверхность все-таки кто-то выйдет.

— Вы боитесь выйти на поверхность? — спросила Кэрол, бросив на него быстрый, пристальный взгляд, пронзивший его насквозь.

— О, да! — Он кивнул.

Он боялся. За две недели пребывания на поверхности можно умереть спинной мозг прекратит производить красные кровяные тела. Да и за одну неделю там можно запросто подцепить мешочную чуму или вонючую усушку, а то и сырую лапу-клешню, а он и так чувствовал себя зараженным. И всего лишь несколько минут назад его трясло от страха заболеть, что случалось, впрочем, с каждым обитателем убежища. Хотя в действительности в «Том Микс» никто еще не стал жертвой этих страшных заразных болезней.

— Вы можете, — сказала Кэрол, — созвать совещание тех… ну, вы понимаете, тех, кому доверяете. И, может быть, кто-нибудь добровольно решится выйти на поверхность.

— Разрази меня гром, если кто-нибудь на это пойдет, уж лучше я сам.

На самом деле Николас не хотел, чтобы кто-нибудь поднимался наверх, потому что знал, что там происходит. Возвратиться назад не удастся, потому что если не трибунал, так гомотропное оружие не даст смельчаку уйти безнаказанно и будет мучить его до самой смерти. А она наступит, вероятно, через несколько минут.

Гомотропное оружие ужасно, от него не спастись.

Кэрол сказала:

— Я знаю, что ты всем сердцем хочешь спасти старого Соузу.

— Я привязался к нему, — ответил он. — И это не имеет никакого отношения к нашим цехам, планам и всему прочему. Разве он хоть когда-то, за все это время, что мы сидим здесь взаперти, отказался кому-нибудь помочь? В любое время, даже глубокой ночью, если выключалось электричество или засорялась система подачи протеина, он всегда являлся на вызов сам и клепал, латал, сшивал, исправлял поломку.

Хотя Соуза, официально являясь главным механиком, мог бы послать одного из своих пятидесяти подчиненных, а сам продолжал бы дремать в своем кресле. Николас научился у этого старика той простой истине, что работу нужно выполнять самому, а не сваливать ее на подчиненных.

Николас подумал о том, что приходится все больше работать на оборону.

Собирать все больше металлических солдат восьми основных типов и других подобных машин для правительства Ист-Парка, чиновников Зап-Дема и лично Броза. И все это под их неусыпным надзором.

И словно его слова, как по мановению волшебной палочки, вызвали дотоле скрытые темные силы, — серая, тусклая фигура рысью пересекла холл и заспешила изо всех сил к нему и Кэрол. А, да это комиссар Дэйл Нюнс, энергичный, деловой, несущийся на всех парах по делам службы.

— Ник! — Задыхаясь от волнения, Нюнс прочитал ему записку:

— «Через десять минут вы услышите важное выступление. Включите покомнатную систему оповещения и соберите всех в Колесном Зале». Мы выслушаем речь собравшись все вместе, потому что в конце будут задаваться вопросы. Это весьма важно.

— Его быстрые птичьи глазки задергались от страха. — Насколько я понял, Ник, это все из-за Детройта, они прорвались сквозь последнее кольцо.

— О Господи! — вырвалось у Николаса. Лихорадочно размышляя, он направился к ближайшему передатчику радиосети, динамики которой находились на каждом этаже и в каждой комнате «Том Микс». — Но уже поздно, время спать. Многие уже переоделись в пижамы или легли. Может быть, они выслушают речь по индивидуальным приемникам?

— Но ведь будут задаваться вопросы! — взволнованно ответил Нюнс. Из-за ситуации в Детройте они повысят план, а именно этого я и боюсь. И если так и произойдет, я хочу, чтобы все знали о причинах.

Похоже было, что он очень расстроен.

Николас сказал ему:

— Послушай, Дэйл, ты же знаешь наше положение, мы не можем даже…

— Просто собери всех в Колесном Зале. С тобой мы обсудим это позже.

Взяв в руки микрофон, Николас сказал, обращаясь к каждому обитателю убежища:

— Ребята, к вам обращается Президент Сент-Джеймс. Я приношу извинения, но через десять минут все должны собраться в Колесном Зале.

Приходите в пижамах и не обращайте на это внимания. У нас плохие новости.

Нюнс пробормотал:

— Выступать будет Йенси. Я точно знаю. Они мне сказали.

— Наш Заступник, — объявил Николас в микрофон и услышал, как загрохотал его голос, заполнив не только пустынный больничный коридор, но и все подземное убежище, где нашли себе пристанище полторы тысячи человек, — собирается, насколько я понимаю, обратиться к вам с речью. Будут также заданы вопросы.

Он выключил микрофон, почувствовав смертельную усталость. Совершенно неподходящее время для плохих новостей, учитывая ситуацию, в которой находится Соуза, трудности с выполнением плана и предстоящую ревизию.

— Я не могу оставить своего пациента одного, — сказала Кэрол.

— Но мне поручено собрать абсолютно всех, — встрепенулся Нюнс.

— Тогда, — парировала Кэрол с той дьявольской изобретательностью, которая одновременно и восхищала и пугала Николаса, — господин Соуза должен встать и отправиться в зал, если это распоряжение выполнять должны все без исключения.

До Нюнса наконец дошло, и он, несмотря на свои бюрократические замашки, свою почти болезненную решимость скрупулезно выполнять каждый полученный от начальства приказ, согласно кивнул:

— Ну хорошо, оставайтесь здесь.

Николасу он бросил:

— Пойдем же!

И засеменил по коридору, сутулясь под бременем ответственности: он был политическим комиссаром и отвечал за лояльность обитателей убежища и их умонастроения.

Уже через пять минут Николас Сент-Джеймс замер на своем председательском кресле с каменным выражением лица, как и полагается человеку, облеченному властью. Его кресло стояло на небольшом возвышении в первом ряду Колесного Зала, за его спиной собрались все жители убежища, неожиданно выхваченные из привычного ритма жизни, обеспокоенные, разговаривающие шепотом; все они, да и он вместе с ними, не отрывали взгляда от огромного видеоэкрана, занимавшего все пространство стены — от пола до потолка. Он являлся для них окном, единственным окном в тот мир, который находился на поверхности. И они весьма серьезно относились к информации, появлявшейся на гигантском экране.

Николас не был уверен в том, что Рита услышала объявление, и опасался, что она, ни о чем не подозревая, замешкалась в ванной и время от времени что-то покрикивает из нее, обращаясь к нему.

— Ну как старикан Соуза? Не полегчало ему? — прошептал Нюнс на ухо Николасу.

— Полегчало? При панкреатите? — Нет, комиссар просто идиот!

— Я написал пятнадцать докладных высшему начальству, проинформировал его Нюнс.

— Но ни одного запроса о предоставлении искусственной поджелудочной железы, которую Кэрол могла бы пересадить ему при операции.

— Я попросил о том, чтобы они отложили ревизию, — примирительно ответил Нюнс. — Понимаешь ли, Николас, политик должен быть реалистом. Мы, вероятно, добьемся отсрочки, но искусственную поджелудочную железу нам получить не удастся. На складе их вообще нет. Нам придется распрощаться с Соузой и повысить в должности одного из младших механиков, Уитона, например, или Бобби, или…

Неожиданно огромный экран из пепельно-серого стал белоснежным. Оттуда раздался голос:

— Добрый вечер.

Полторы тысячи собравшихся в Колесном Зале людей пробормотали в ответ: «Добрый вечер». Впрочем, это была чистейшая, хотя и обязательная, формальность, поскольку ни один аудиоприемник не передавал то, что происходило в зале, линии связи передавали информацию только по одному направлению — вниз. Сверху вниз.

Обзор новостей, сообщил голос диктора. На экране появилось изображение здания, запечатленного в момент полураспада. И вот экран ожил.

И они увидели здания, которые под отвратительный рокот далеких вражеских тамтамов превращались в пыль и растекались потоками грязи; пыль поднималась столбом на месте стоявших тут некогда жилых домов; откуда-то появились полчища железок, копошившихся как муравьи. Невидимая сила время от времени превращала то одного из них, то другого в кучку металлолома.

Грохот усилился, барабаны приблизились, и камера, несомненно установленная на разведывательном спутнике, принадлежащем Зап-Дему, показала панорамную съемку большого общественного здания — библиотеки, церкви, школы или бассейна, а может быть, всех вместе взятых. Несколько замедленно было показано, как это монументальное сооружение распалось на молекулы.

Предметы превратились в пыль. А ведь на месте железок могли быть мы, подумал Николас. Он, еще будучи ребенком, целый год провел в Детройте.

И коммунистам и гражданам США в одинаковой степени крупно повезло, что война разразилась на планете-колонии, которую Зап-Дем и Нар-Пак никак не могли поделить между собой. Повезло потому, что за тот год, пока война шла на Марсе, земляне лихорадочно строили подземные убежища. И мы, подумал он, до сих пор отсиживаемся в них, и ничего хорошего в этом нет, но иначе нам никак не выжить. Он внимательно посмотрел на экран и увидел, как плавится толпа железок — потому-то их так и называли, — и, к его ужасу, плавясь, они все еще пытались бежать. Он отвернулся.

— Ужасно, — пробормотал, позеленев лицом, комиссар Нюнс, сидевший рядом с ним.

Неожиданно на пустое кресло справа от Николаса опустилась Рита. Она была в купальном халате и домашних туфлях. Вместе с ней пришел младший брат Николаса, Стью. Они не отрывали глаз от экрана и не обращали на Николаса никакого внимания, словно его тут и не было. И в самом деле, каждый, кто находился в Колесном Зале, испытывал глубокое чувство беззащитности, глядя на ужасные события, разыгравшиеся на экране.

Диктор сказал: «Съемки производились в Детройте, 19 мая 2025 года от Р.Х.».

Противнику хватило несколько секунд, после того как защитное поле вокруг города было прорвано, чтобы разрушить его до основания.

А ведь целых пятнадцать лет Детройт оставался целым и невредимым. И теперь-то уж маршал Харенжаный на встрече в Верховном Совете в Кремле, который берегут как зеницу ока, может приказать художнику нарисовать крошечный шпиль на двери Совета в знак того, что было совершено прямое попадание и их сторона превратила в пыль еще один американский город.

И Николас, глядя на то, как еще один центр Западной Цивилизации превращается в прах — город, который он любил и на который возлагал столько надежд, — не мог не думать и о своих личных, мелких в масштабе всего происходящего интересах. План повысят, ведь чем меньше техники остается наверху, тем больше ее ежедневно придется производить в подземных убежищах.

Нюнс пробормотал:

— Теперь Йенси объяснит, как такое могло случиться. Приготовься.

Разумеется, Нюнс не ошибся, Заступник никогда не признает себя побежденным, не согласится с тем, что им нанесен смертельный удар. Его стойкость вызывала у Николаса восхищение. И все же…

Они все же добрались до нас, понял Николас, и даже вы, Талбот Йенси, наш идеальный вождь и вдохновитель, у которого хватает смелости жить на поверхности земли в крепости, замаскированной где-то в Скалистых Горах, даже вы, дорогой друг, не сможете возвратить нам утраченное.

— Мои дорогие сограждане-американцы! — послышался бодрый голос Йенси.

Николас буквально опешил, пораженный тем, что в голосе Заступника не было заметно даже намека на усталость. Недавнее сообщение, по-видимому, никак не повлияло на Йенси; недаром он получил образование в Уэст-Пойнте и, понимая сложившуюся ситуацию, все же не позволял себе поддаваться эмоциям и сохранял присутствие духа.

— Вы увидели ужасные события, — начал свою речь Йенси уверенным тоном умудренного опытом воина, физически крепкого и здравомыслящего, в отличие от существа-скорлупы, умирающего под присмотром Кэрол на широкой постели.

— Детройт стерт с лица земли. А как вам известно, значительная часть боеприпасов поступала с его прекрасных автоматизированных заводов. Теперь это все утрачено, но мы не потеряли ни одной человеческой жизни единственной ценности, которую мы не можем позволить себе терять.

— Здорово сказано, — прошептал Нюнс, лихорадочно делая пометки в своем блокноте.

Внезапно возле Николаса появилась Кэрол Тай, по-прежнему в белом халате и в туфлях на низком каблуке; он машинально вскочил на ноги, и глаза их встретились.

— Он умер, — сказала Кэрол. — Соуза умер. Только что. Я сразу заморозила его. Я находилась рядом с ним и потому не потеряла ни секунды.

Ткань мозга сохранилась без изменений.

Она попыталась улыбнуться, но в глазах ее стояли слезы. Николас содрогнулся — никогда прежде он не видел, чтобы Кэрол плакала, и эти слезы привели его в ужас, словно в них таился еще один зловещий смысл.

— Мы перенесем этот удар, — продолжал вещать человек из крепости Ист-Парк. Теперь, когда на экране появилось лицо Йенси, картины войны тучи пыли и раскаленные газы — исчезли. Этот несгибаемый, мужественный человек сидел за огромным дубовым столом в тайном убежище, где его не могли отыскать даже смертельно опасные советские ракеты Сико-22, отличавшиеся особой точностью наводки.

Николас заставил Кэрол сесть и повернулся лицом к экрану.

— С каждым днем, — говорил Йенси с гордостью, и чувство это было вполне обосновано, — мы становимся сильнее, а не слабее. Вы становитесь сильнее. И Бог свидетель… — Он посмотрел в лицо Николасу, Кэрол, Дэйлу Нюнсу, Стью и Рите, и всем собравшимся в «Том Микс», в глаза каждому из них, за исключением умершего Соузы. А когда человек уже умер, то никто, даже Заступник, не может сказать ему, что он становится сильнее. А твоя смерть, Соуза, означает, что и наш конец не за горами. Разве что нам удастся за любые деньги раздобыть на черном рынке искусственную железу, украденную из военного госпиталя.

Рано или поздно, сообразил Николас, несмотря на то, что это противоречит закону, мне придется выйти на поверхность.

Глава 3

Когда величественная фигура Талбота Йенси исчезла с экрана и тот вновь посерел, комиссар Дэйл Нюнс вскочил со своего кресла и обратился к аудитории:

— Вы можете задавать вопросы, ребята.

Присутствующие задавать вопросы не спешили, надеясь, что им удастся отмолчаться.

Положение обязывает — Николас поднялся и стал рядом с Нюнсом.

— Между нами и правительством в Ист-Парке должен состояться диалог, сказал он.

Из задних рядов Колесного Зала послышался чей-то пронзительный голос, невозможно даже было понять, мужской или женский:

— Президент Сент-Джеймс, правда ли, что Мори Соуза умер? Я вижу здесь доктора Тай.

Николас ответил:

— Это и в самом деле так. Но он был незамедлительно заморожен, и поэтому у нас еще есть надежда. Однако вернемся к теме нашего разговора.

Вы выслушали выступление Заступника, а перед этим вы увидели, как противник проник в Детройт и уничтожил его. Вам известно, что мы не выполняем план, в этом месяце мы должны изготовить двадцать пять железок, а в следующем…

— При чем тут следующий?! — выкрикнул из толпы кто-то разуверившийся, окончательно потерявший надежду. — Да нас в следующем месяце здесь уже не будет!

— Ну нет, — ответил Николас, — ревизию мы переживем! Позвольте мне кое о чем вам напомнить. В качестве первой штрафной санкции уменьшат на пять процентов поставки продовольствия. И только после этого могут вручить некоторым из нас повестки о призыве в действующую армию, причем только каждому десятому. И только в том случае, если мы не выполним план три месяца подряд, наше убежище и в самом деле могут закрыть. Но ведь мы можем обратиться в суд, мы можем направить нашего адвоката в Верховный Суд Ист-Парка, и я заверяю вас в том, что именно так мы и поступим, прежде чем согласимся на закрытие убежища.

Чей-то голос спросил:

— А вы уже посылали запрос, чтобы нам направили другого главного механика?

— Да, — ответил Николас. — Но ведь таких, как Мори Соуза, уже не осталось. Разве что в других убежищах. И из ста шестидесяти тысяч убежищ в Западном полушарии — кажется, эту цифру приводили в последний раз, — ни одно не будет вести переговоры о том, чтобы отдать нам человека, действительно соответствующего должности главного механика. Даже если бы нам удалось наладить контакт с несколькими убежищами. Ведь когда пять лет назад люди из убежища «Джуди Гарланд», что на севере от нас, прорыли подземный тоннель, чтобы добраться до нас, и умоляли, без всякого преувеличения умоляли нас отпустить к ним Соузу хоть на немного, на один только месяц, мы тогда отказали им.

— Ну ладно, — бодрым голосом сказал комиссар Нюнс. — Я задам некоторым из вас несколько вопросов. Хочу убедиться, что вы правильно поняли слова Заступника.

Он указал на молодую супружескую пару:

— Что стало причиной разрушения защитного пояса Детройта? Встаньте и назовите свои имена.

Молодые супруги нехотя встали, муж сказал:

— Джек и Мира Фрэнкис. Причиной нашего поражения стала новая нарпаковская ракета третьего поколения, которая после попадания превращается в жидкость и воздействует на субмолекулярные частицы, проникая в них. Я думаю, что не ошибаюсь или, по крайней мере, мои слова близки к истине.

— Хорошо, — сказал Нюнс. — Вы ответили вполне удовлетворительно. А почему у Нар-Пака оказалась более передовая по сравнению с нашей технология? — В поисках жертвы он обвел присутствующих глазами. — Явилось ли это результатом некомпетентности наших руководителей?

Отвечать стала дама среднего возраста с повадками старой девы:

— Мисс Гертруда Праут. Нет, это не явилось результатом некомпетентности руководства. — Сказав это, она сразу же уселась.

— Но что же, — Нюнс все еще обращался именно к ней, — тогда стало причиной? Дайте, пожалуйста, ваш ответ, мадам. Заранее благодарю.

Мисс Праут снова встала:

— А разве мы проявили некомпетентность?

Нюнс подсказал ей:

— Нет, речь идет не о жителях этого убежища, мы говорили обо всех, кто производит военную технику и боеприпасы.

— Да, — своим слабым, послушным голоском продолжала она, — мы оказались неспособны обеспечить… — Она запнулась, потому что не могла вспомнить, что же именно они не смогли обеспечить. В зале воцарилась напряженная, тоскливая тишина.

Николас вмешался:

— Ребята, мы являемся поставщиками той техники, без которой невозможно вести войну. Мы остались в живых, потому что железки могут находиться на радиоактивной поверхности земли, зараженной различными бактериями и загрязненной нервно-паралитическим газом, уничтожающим хлинистераз…

— Холинистераз, — поправил его Нюнс.

— И поэтому нашей жизнью мы обязаны этим механизмам, которые производим в своих цехах. Вот что имел в виду комиссар Нюнс. Поэтому совершенно необходимо, чтобы мы понимали, почему…

— Продолжать буду я, — тихо сказал Нюнс.

— Нет, я, Дэйл, — ответил Николас.

— Вы и так уже допустили одно антипатриотическое высказывание.

Нервно-паралитический газ, уничтожающий холинистераз, был изобретен в США.

А теперь я предлагаю вам сесть.

— Тем не менее я вам не подчинюсь. Люди устали, и сейчас не время к ним придираться. Смерть Соузы…

— Именно сейчас и время к ним придираться, — парировал Нюнс. Мне это точно известно, Ник, потому что я учился в Берлинском психиатрическом институте у специалистов самой миссис Морген. — Он заговорил громче, обращаясь к присутствующим:

— Как вам известно, наш главный механик был…

Из задних рядов кто-то зло, не скрывая презрения, спросил:

— Послушай-ка, ты: мы дадим тебе мешок репы, комиссар, давай, господин политический комиссар Нюнс. И посмотрим, сколько ты из нее выжмешь человеческой крови. Как, идет?

Публика одобрительно загудела.

— Я же говорил вам, — сказал Николас Нюнсу — тот побагровел и судорожно, дрожащей рукой выводил в блокноте какие-то каракули. Отпустите их спать!

Нюнс громко объявил:

— Я и выбранный вами Президент разошлись во мнениях. Я пойду на компромисс и задам вам только еще один вопрос.

Он молча осмотрел всех присутствующих. Те устало и нервно ждали, когда комиссар заговорит.

Человек, который посмел возразить комиссару, молчал вместе со всеми.

Нюнс одержал победу, потому что один только Нюнс из всех обитателей убежища был не обычным гражданином, а официальным представителем Зап-Дема и мог вызвать с поверхности полицейских-людей, а не роботов. А если бы полицейских агентов Броза не оказалось поблизости, он смог бы воспользоваться услугами вооруженных железок-коммандос генерала Холтр.

— Комиссар, — объявил Николас, — задаст еще только один вопрос, а затем, хвала Господу, вы отправитесь спать. — Он сел.

Нюнс задал свой вопрос холодным тоном, медленно выговаривая слова, как бы размышляя:

— Как мы сможем загладить свою вину перед господином Йенси?

Николас чуть слышно застонал. Но никто, даже он сам, Николас, на обладал полномочиями и властью остановить этого человека, которого злой голос, прозвучавший из аудитории, верно назвал политическим комиссаром. И все же, согласно закону, в этом были и свои преимущества, потому что комиссар Нюнс обеспечивал прямую связь их убежища и правительства, находящегося в Ист-Парке. Теоретически при помощи Нюнса они могли отвечать на запросы правительства, и даже теперь, в разгар мировой войны, между убежищем и правительством мог происходить диалог.

Но для обитателей убежища совершенно нестерпимо было то, что Дэйл, а точнее, его начальники с поверхности считали уместным устраивать им экзамены как школярам, причем в любое время — например, в такое позднее, как сейчас. Но что было делать?

Ему уже предлагали как-нибудь ночью без лишнего шума отправить политического комиссара к праотцам. Нет, сказал тогда Николас. Это не подойдет. Потому что пришлют другою. А Дэйл Нюнс человек, а не организация. Разве вы предпочтете иметь дело с Ист-Парком как с организацией, которая общается с вами при помощи телевизионных приемников, а представителей которой вы можете слышать и видеть, но не отвечать им?

И хотя Николас терпеть не мог комиссара Нюнса, он смирился с тем, что его присутствие в «Том Микс» необходимо. Радикально настроенных обитателей убежища, посетивших его тогда ночью, чтобы ознакомить со своей концепцией быстрого и легкого решения проблемы политкомиссара, он умело и решительно разубедил в целесообразности их замысла. По крайней мере, Николас надеялся, что ему это удалось.

Как бы то ни было, Нюнс остался в живых, так что радикалы, видимо, признали весомость аргументов Президента. А ведь прошло больше трех лет с тех пор, как они столкнулись с чрезмерной ретивостью комиссара.

Интересно, догадался ли об этом Нюнс? Если бы он узнал, что находился у самой роковой черты и что спас его не кто иной как Николас, как бы он отреагировал?

Чувством благодарности?

Или презрения?

И тут он заметил, что Кэрол на виду у всех собравшихся в Колесном Зале машет ему рукой. И пока Дэйл Нюнс шарил по рядам глазами в поисках новой жертвы, Кэрол (подумать только!) показывала Николасу, что он должен непременно покинуть зал вместе с ней.

Сидевшая рядом с ним Рита, увидев знаки, которые та подавала, сделала вид, что ничего не заметила, и стала смотреть перед собой с каменным выражением лица. Дэйл Нюнс тоже заметил Кэрол и нахмурился — он уже остановил на ком-то свой выбор. Тем не менее Николас послушно пошел вслед за Кэрол по проходу между рядами, и они вышли из Колесного Зала в пустой коридор.

— Ради всего святого, — сказал он, когда они оказались наконец наедине, — чего ты хочешь?

Когда они уходили, Нюнс бросил на них такой взгляд… ему еще придется в свое время выслушивать упреки комиссара.

— Я хочу, чтобы ты заверил свидетельство о смерти, — ответила Кэрол, направляясь к лифту. — Потому что старичок Мори…

— Но почему именно сейчас?

Дело было не только в этом, и он это знал.

Она ничего не ответила. Они оба не проронили ни слова по дороге в клинику, к тому отсеку холодильной камеры, в которой находилось тело Соузы. Николас на мгновение заглянул под одеяло, потом вышел из отсека, чтобы подписать документы, которые подала ему Кэрол. Все пять экземпляров, аккуратно отпечатанных и готовых к отправке по видеолинии для наземной бюрократии.

Затем из-под своего наглухо застегнутого белого одеяния Кэрол извлекла крошечный электронный прибор, оказавшийся миниатюрным магнитофоном, «жучком» для записи разговоров. Она вынула из него кассету, открыла ключом металлический ящик стола, в котором, судя по всему, хранились медицинские препараты. И Николас увидел, что в нем лежат и другие кассеты и разные электронные приборы, не имеющие, скорей всего, никакого отношения к медицине.

— Что это? — спросил он, на этот раз более сдержанно. Разумеется, она хотела, чтобы он увидел этот магнитофон и кассеты, которые она прятала от посторонних глаз. Он хорошо ее знал, как никто из обитателей «Том Микс». И все же для него это было сюрпризом.

Кэрол сказала:

— Я записала речь Йенси. По крайней мере ту часть, которую слышала.

— А остальные кассеты в твоем столе — что на них?

— Речи Йенси. Его прошлые выступления. За весь прошлый год.

— Разве это разрешено законом?

Взяв из его рук все пять свидетельств о смерти Мори Соузы и вставив их в щель передатчика-ксерокса, по которому они будут переданы в архивы Ист-Парка, она ответила:

— В том-то и дело, что законно, я все проверяла.

Почувствовав облегчение, он сказал:

— Мне иногда кажется, что ты сошла с ума.

Она всегда сбивала его с толку неожиданным ходом мысли, он никогда не мог угнаться за ней. И поэтому испытывал перед нею нечто вроде благоговейного страха.

— Объясни, — взмолился Николас.

— Разве ты не заметил, — пояснила Кэрол, — что, выступая с речью в феврале, Йенси произнес «грас» в словосочетании «coup de grace»? А в марте это же слово он произнес… нет, подожди. — Из шкафа, двери которого были обиты стальными листами, она вынула сводную таблицу и сверилась с ней. Двенадцатого марта он произнес это выражение как «ку-де-гра». Несколько позже, пятнадцатого апреля, он сказал «гра». — Она выжидательно посмотрела на Николаса.

Он пожал плечами, он устал, нервы были на пределе:

— Знаешь, я пойду к себе, поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

— Затем, — неумолимо продолжала Кэрол, — в своей речи, произнесенной третьего мая, он опять употребил это выражение. Это известная его речь, в которой он проинформировал нас о полном уничтожении Ленинграда… — Она заглянула в свою таблицу. Вполне вероятно, что он произнес «ку-де-гра».

Нет, в конце «с». Он произнес это слово как раньше.

Она положила таблицу в шкаф и закрыла его на ключ. Николас заметил, что закрывающее устройство отреагировало на ее отпечатки пальцев. А значит, этот шкаф нельзя открыть без Кэрол даже при наличии ключа-дубликата.

— Ну и что же? — спросил он.

Кэрол ответила:

— Я не знаю, но все это неспроста. Кто воюет на поверхности?

— Железки.

— А где люди?

— Ты прямо как комиссар Нюнс, допрашиваешь людей, когда им пора спать.

— Люди в убежищах, — сказала Кэрол, — под землей. Как и мы. А вот когда ты обращаешься к ним и просишь искусственную поджелудочную железу, тебе говорят, что они есть только в военных госпиталях, которые, вероятно, находятся на поверхности.

— Я не знаю, — ответил он, — да меня и не интересует, где они находятся. Я знаю только, что они имеют право на их получение, а мы нет.

— Если войну ведут железки, то кто же лечится в военных госпиталях?

Железки? Нет. Потому что получивших повреждение железок отправляют на заводы, на наш, например. А железки сделаны из металла, поджелудочные железы им ни к чему. Разумеется, некоторые люди на поверхности все-таки живут; наше правительство в Ист-Парке, а в Нар-Паке — советское. Разве поджелудочные железы предназначаются для них?

Он молчал — она совершенно сбила его с толку.

— Что-то здесь не так, — продолжала она. — Какие могут быть госпитали, если там нет ни солдат, ни гражданских, которые могли бы получить тяжелое ранение и нуждались бы в искусственной железе? А нам они ее не дают. Мне, например, отказали в железе для Соузы, хотя они и знают, что без нее нам не выжить. Подумай об этом, Николас.

— Хм, — задумчиво ответил Николас.

— Тебе придется придумать что-нибудь поубедительнее, чем «хм», Ник, и довольно скоро.

Глава 4

На следующее утро, едва открыв глаза, Рита спросила его:

— Я видела вчера, как ты вышел из зала вместе с этой… как ее там?

Ах да, Кэрол Тай. Но почему?

Николас, еще не успевший умыться холодной водой, почистить зубы и привести себя в порядок, небритый и выбитый из колеи, растерянно пробормотал:

— Я должен был подписать свидетельство о смерти Соузы. Дела.

Он поплелся в ванную и обнаружил, что она заперта.

— Ну ладно, Стью, — попросил он, — заканчивай бриться, мне нужно в ванную.

Дверь открылась, и в самом деле там оказался его младший брат, старательно брившийся перед зеркалом.

— Не обращай на меня внимания, — сказал Стью, — заходи и…

Из соседней комнатушки раздался резкий голос его жены, Эдит:

— Сегодня мы умываемся первыми, Ник, ведь твоя супруга вчера вечером целый час принимала душ, так что будь добр, подожди.

Он согласился с доводом Эдит и, пошаркивая ногами, поплелся на кухню, которую им не приходилось делить ни с теми соседями, что жили справа от них, ни с теми, что слева, и стал разогревать на плите кофе. Этот кофе он заварил еще вчера вечером, готовить свежий у него не было сил. И к тому же искусственных зерен им дали совсем мало, и их наверняка не хватит до конца месяца. И тогда ему придется выпрашивать, одалживать и выменивать у других жителей убежища, на сахар — ни он, ни Рита не злоупотребляли сахаром хотя бы горсть этих эрзац-бобов.

Я бы выпил целое море кофе, подумал он, если бы нам давали вдоволь этих зерен. Однако норма их выдачи (как, впрочем, и всем остального) была строго ограничена. Рассудком, за годы, проведенные под землей, он с этим примирился, но организм его жадно требовал еще и еще кофе. Он еще помнил вкус настоящего кофе, который пил до того, как поселился в убежище. Мне было тогда девятнадцать, вспомнил он, и я был на первом курсе колледжа, я тогда только-только начал пить кофе, вместо солодовых напитков, которые дают детям. Я только начал взрослеть, когда это произошло…

Но как частенько говаривал Талбот Йенси, сияя от радости или хмурясь как туча в зависимости от обстоятельств: «По крайней мере, они не сожгли нас дотла, потому что мы успели подготовиться. Потому что в нашем распоряжении был целый год для того, чтобы обосноваться под землей, и об этом мы никогда не должны забывать». И Николас не забывал, и даже сейчас, подогревая вчерашний искусственный кофе, он думал о том, что его могли сжечь дотла пятнадцать лет назад или уничтожить холин, содержащийся в его теле, при помощи ужасного американского нервно-паралитическом газа, самого опасного из всех когда-либо придуманных этими свихнувшимися идиотами из правительства, находившегося в существовавшем некогда Вашингтоне, округ Колумбия. О себе-то они тогда позаботились, приняли противоядие, атропин, и чувствовали себя в безопасности. В безопасностиот нервно-паралитического газа, изготовленного на химическом заводе в Западной Индиане по заказу печально известной фирмы «Эф-Эм-Си». Но не в безопасности от советских ракет. И Николас понимал его, и радовался, что находится в убежище и пьет этот кофе, пусть он и горький.

Дверь ванной наконец открылась, и Стью сообщил: «Я закончил». Николас направился в ванную, но в этот момент кто-то постучал в дверь. Ему пришлось уступить обстоятельствам — положение обязывает, ведь его избрали Президентом. Николас открыл дверь — и сразу понял, что перед ним не просто гости, а депутация. К нему опять пришли Йоргенсон, Холлер, Фландерс, активисты убежища, а за ними Петерсон, Граци, Мартино, Гиллер и Христиансен, их помощники. Он вздохнул и впустил их.

Они бесшумно, наученные горьким опытом, проскользнули внутрь, и сразу в ем комнате стало тесно. Как только входная дверь закрылась, Йоргенсон сказал:

— Мы придумали, как выйти из создавшегося положения, Президент. Мы не ложились спать до четырех утра и все обсудили.

— Что вы обсудили? — спросил Николас, хотя знал, о чем они говорят.

— Мы берем политкомиссара на себя, этого Нюнса. Мы устроим драку на двадцатом этаже, добраться до него не так-то просто, потому что лестница завалена ящиками с деталями для железок. На то, чтобы разнять дерущихся, ему потребуется не меньше получаса. А это даст вам, Президент, достаточно времени.

— Кофе? — спросил Николас, возвращаясь на кухню.

— И сегодня же, — ответил Йоргенсон.

Николас молча пил кофе. Ему хотелось оказаться в ванной. И запереться там от жены, брата, невестки и членов этого комитета, чтобы они не могли добраться до него. И от Кэрол, подумал он. Ему очень хотелось запереться от них всех. И просто побыть в ванной одному, чтобы никто не мешал. Просто побыть.

И тогда, если бы он сумел там просто побыть, может, ему удалось бы подумать. И стать самим собой. Не Николасом Сент-Джеймсом; Президентом убежища «Том Микс», но самим собой, человеком, и тогда он бы сообразил, действительно сообразил, — прав ли комиссар Нюнс, и законам следует подчиняться, или права Кэрол, и происходит что-то подозрительное и странное. На что натолкнулась Кэрол Тай, собирая записи речей Йенси, произнесенных им в прошлом году? «Coup de grace», подумал он, «это смертельный удар по мне, чтобы отправить меня в мир иной».

Он повернулся лицом к активистам; в руке у нею все еще была чашка кофе:

— Сегодня, — сказал он, передразнивая Йоргенсона, которого недолюбливал — у Йоргенсона была бычья шея, выдававшая любителя пива и соленого печенья.

— Мы знаем, что нужно спешить, — раздался хриплый голос Холлера — его раздражало, что Рита присутствовала при этом разговоре и к тому же, не обращая внимания на гостей, продолжала причесываться перед зеркалом.

Разумеется, они боятся этого полицейского, политкомиссара, и все же решились сюда прийти.

— «Позвольте проинформировать вас о том, что нам потребовалась искусственная поджелудочная железа…» — начал было Николас, но его тут же прервал Фландерс.

— Нам все это известно. Все, что нам нужно, мы знаем. Послушайте, Президент, мы знаем, что они плетут заговор.

Шестеро или семеро членов комитета пристально посмотрели на него, и в их взглядах Николас прочитал одновременно и гнев и безысходность, нервы у них были напряжены до предела. Его крошечная — вернее, «стандартного размера» — комнатенка, казалось, до отказа заполнилась мучившим их беспокойством.

— Кто это «они»? — спросил он.

Йоргенсон ответил ему:

— Шишки из Ист-Парка. Те, кто всем заправляет. А осуществят их планы такие мелкие сошки, как Нюнс, разумеется, по приказу.

— И что же это за заговор?

— Заговор, — ответил Фландерс, немного заикаясь от нервного напряжения, — заключается в том, что им мало продовольствия. И они ищут предлог, чтобы закрыть некоторые убежища (сколько именно убежищ они хотят закрыть, нам не известно), и вынудить их обитателей выйти на поверхность и умереть — может быть, из многих убежищ, может быть, всего лишь из нескольких. Это зависит от того, насколько серьезны трудности, которые они испытывают с продовольствием.

— И поэтому, — жалобно и довольно громко заговорил Холлер, стоявший рядом с ним человек толкнул его в бок, и он перешел на шепот, — им нужен предлог, и они получат его, как только мы не сможем выполнить наш месячный план по производству железок. А вчера вечером после фильма о разрушении Детройта Йенси объявил об увеличении квот. Именно поэтому мы и решили, что они намерены увеличивать плановые задания. И все убежища, которые не смогут выполнять эти новые планы, будут закрыты. Как наше. И тогда наверх… — Он показал на потолок. — Мы погибнем.

Рита, все еще стоявшая у зеркала, неожиданно вмешалась в разговор:

— Как Николас, если отправится по вашей просьбе за искусственной поджелудочной железой.

Холлер повернулся к ней:

— Миссис Сент-Джеймс, он наш Президент, мы выбрали его — именно потому мы и выбрали его, как вам известно. Помогите нам.

— Ник не ваш отец, — ответила Рита, — не волшебник, не винтик в правительстве Ист-Парка. Он не может сделать искусственную поджелудочную железу. Он не может…

— Вот деньги, — сказал Йоргенсон. Он вручил Николасу пухлый белый конверт. — Пятьсот запдемовских банкнот по сорок долларов каждая. Двадцать тысяч запдемовских долларов. Сегодня ночью, пока Нюнс спал, мы собирали эти деньги по всему убежищу.

Такую сумму могла бы заработать половина обитателей убежища за… нет, за сколько, Николас сейчас сообразить не мог, потому что обстановка была очень нервозная, но за очень долгий период. Члены комитета поработали на славу.

Рита довольно резко сказала, обращаясь к членам комитета:

— Тогда вы сами доведите работу до конца, вы же собирали деньги.

Бросьте жребий, не втягивайте в это дело моего мужа! — Затем, уже более спокойным тоном, она продолжила:

— Нюнсу будет труднее заметить, что не хватает одного из вас, Ник ведь все время у него на виду. Может быть, он несколько дней не будет устраивать проверку, но стоит Нику уйти, Нюнс сразу же это заметит и…

— И что же, миссис Сент-Джеймс, — решительно, но в то же время вежливо сказал Холлер, — что сможет сделать Нюнс, когда Президент Сент-Джеймс уже выйдет из шахты на поверхность?

— Когда он возвратится, Нюнс расправится с ним, — ответила Рита.

Николас подумал, что все это не имеет никакого значения. Вернуться, скорее всего, не удастся.

Йоргенсон с явной неохотой пошарил в кармане своего комбинезона и вытащил что-то плоское, напоминающее портсигар:

— Господин Президент, — объявил он официальным, важным тоном законно избранного спикера, — известно ли вам, что это?

— Разумеется, — ответил Николас, — самодельная бомба.

И если я не уйду, причем сегодня же, вы установите ее где-нибудь в моей комнате или в конторе, выберете подходящее время, и она взорвется и разорвет меня на куски и, вероятно, и мою жену, и моего младшего брата с женой. Или того, кто окажется в моей конторе. А вы, ребята, достаточно хорошо разбираетесь в электричестве. Вы ведь профессиональные электрики и сборщики, как, впрочем, и все мы, в той или иной степени. Так что вы знаете, как ее установить, и осечки не будет.

И поэтому, соображал он, если я не выйду на поверхность, ваш комитет наверняка прикончит меня и, кроме того, погибнут мои ни в чем не повинные близкие. А если я все же пойду, на меня донесет какой-нибудь стукач, завербованный Нюнсом среди тысячи пятисот жителей убежища, и Нюнс застрелит меня, когда я буду еще на середине пути. И будет прав, потому что идет война, действуют законы военного времени, а выходить на поверхность запрещено.

Фландерс заговорил:

— Президент, послушайте, я понимаю — вы думаете, что вам придется попытаться выйти из убежища через шахту, возле которой всегда или почти всегда околачиваются железки, ожидая, что с поверхности им сбросят поврежденном железку, но это не так, послушайте!

— Тоннель, — сказал Николас.

— Да, мы прорыли его сегодня, рано утром, как только включили ток и заработали автоматические фабрики, заглушив шум наших землечерпалок и другого подручного хлама. Он абсолютно вертикальный. Шедевр.

Йоргенсон пояснил:

— Он начинается над комнатой БАА на первом этаже, в которой хранятся коробки передач для железок II типа. Мы закрепили цепь, второй ее конец закреплен на поверхности, он замаскирован среди…

— Ложь, — возразил Николас.

— Честное слово! — сказал Йоргенсон, растерянно моргая.

— За два часа вы бы не успели прорыть тоннель до самой поверхности, убежденно заявил Николас. — Выкладывайте всю правду!

После долгой, мучительной для всех присутствующих паузы, Фландерс забормотал:

— Мы начали его рыть. Прорыли приблизительно десять метров. Мы оставили там переносную землеройку. Мы подумали, что с запасом кислорода в баллоне вы проберетесь в тоннель, а потом мы наглухо закроем ем снизу, чтобы вибрация и шум не доносились из него наружу.

— Понимаю, — ответил Николас, — я останусь там и буду рыть тоннель, пока не выйду на поверхность. И как долго, по вашим расчетам, мне придется этим заниматься? Я ведь буду там совершенно один, и у меня будет только крохотная переносная землеройка — приспособлений большего размера там нет, так ведь?

После очередной паузы кто-то из членов комитета прошептал:

— Два дня. Мы уже оставили там запас еды и питья и, кроме того, там снабженный всем необходимым автомат-модуль, один из тех, что применялся во время полетов на Марс. Он поддерживает необходимую влажность воздуха, уничтожает отходы. Может, он вам поможет справиться с железками там, наверху.

— А Нюнс, — спросил Николас, — внизу?

— Нюнс будет в это время утихомиривать драчунов на двадцатом этаже.

— Ну ладно, — сказал Николас, — я пойду.

Они удивленно посмотрели на него, Рита, забыв о приличиях, издала крик отчаяния. По ее щекам покатились слезы.

Николас сказал ей:

— Эта штука может разнести нас на куски. И они не шутят. — Он показал на маленький плоский сверток в руках у Йоргенсона.

Ipe dixit «Сам сказал (лат.)», сказал он сам себе. Это все, что я знаю на иностранном языке. Правда, это пока лишь гипотеза, но я не хочу, чтобы она подтвердилась, даже наш политкомиссар Нюнс пришел бы в ужас от того, что способно сделать это устройство, если его пустить в ход.

Он зашел в ванную и закрыл за собой дверь. Хотя бы мгновение тишины.

Просто побыть обыкновенным живым организмом, а не Сент-Джеймсом, президентом подземного антисептического общежития «Том Микс», основанном во время Третьей Мировой войны в 2010 году от Р.Х. Долгой христианской эры, подумал он, ведь после Христа прошло уже так много времени.

Мне следует возвратиться, думал Николас, не с искусственной поджелудочной железой, а с мешочной чумой и всех вас заразить. Всех до единого.

Горечь этих размышлений удивила даже его самого. Нет, на самом деле он не мог так думать. Потому что, догадался он, когда из крана потекла горячая вода, необходимая ему для бритья, правда заключается в том, что я перепуганный насмерть человек. Я не хочу запереться на сорок восемь часов в этом вертикальном тоннеле и дрожать от страха, что снизу в него проберется Нюнс или что сверху шум землеройки засекут железки из полиции Броза. А если этого не произойдет, мне предстоит оказаться в развалинах, в театре военных действий, зараженном радиацией. Мы спрятались под землей от ужасов войны, и я не желаю выходить на поверхность даже в том случае, если это действительно необходимо.

Он презирал себя за трусость и не мог, когда начал намыливать подбородок, посмотреть на себя в зеркало. Совершенно не мог. Поэтому он открыл дверь ванной со стороны комнаты Стью и Эдит и попросил их:

— Ребята, дайте мне на минутку электробритву.

— Держи, — ответил младший брат и сунул ему бритву в руки.

— Что-нибудь случилось, Ник? — поинтересовалась Эдит с несвойственной ей участливостью. — На тебе лица нет.

— Паршиво себя чувствую, — ответил ей Николас и уселся на их измятую, неприбранную постель, чтобы побриться. — У меня нет сил делать даже то, что нужно.

Вдаваться в подробности ему не хотелось, он брился в тишине и лихорадочно размышлял.

Глава 5

Джозеф Адамс летел в аэромобиле над зелеными лесами и полями Северной Америки; изредка, причем в самых неожиданных местах, попадались поместья их можно было распознать по скоплению зданий. Его собственное поместье, на Тихоокеанском побережье, где он был повелителем и господином, осталось далеко позади. А направляется он в Агентство, в Нью-Йорк, где он был всего лишь одним из множества людей, работавших на Йенси. Итак, наступил понедельник — долгожданный рабочий день.

Рядом с ним на сиденье лежал кожаный портфель, на котором были выгравированы три золотые буквы — ДВА. В него он вложил свою, написанную от руки речь. На заднем сиденье, прижавшись друг к другу из-за тесноты, сидели четверо железок из его личной свиты.

Чтобы не тратить зря время, он обсуждал дела по видеофону со своим коллегой из Агентства, Верном Линдбломом. Верн работал не сценаристом и не составителем речей, а макетчиком. И поэтому он был лучше проинформирован о том, что собирается снять на студии в Москве их руководитель Эрнест Айзенблад.

— На очереди Сан-Франциско, — сказал Линдблом. — Я уже делаю макеты.

— В каком масштабе? — поинтересовался Адамс.

— Без масштаба.

— В натуральную величину? — изумился Адамс. — И Броз это одобрил? Да Айзенблад просто чокнулся, он опять заболел творческой гигантоманией, и это станет еще одним…

— Мы отстраиваем всего лишь один район — Ноб-Хилли, те здания, которые видны со стороны залива. У нас уйдет на это примерно полмесяца никто не подгоняет. Да, черт побери, вчера вечером они показали фильм о Детройте. — В голосе Линдблома чувствовалось облегчение. Сейчас он мог позволить себе расслабиться, поскольку исполнял обязанности старшего мастера. Сценаристов в Агентстве работало множество, а вот настоящих макетчиков было немного, и они являлись замкнутой гильдией, которую не смогли бы расколоть на фракции даже люди Броза. Они были чем-то наподобие французских мастеров XIII века, изготовлявших витражи из красного стекла секрет своего мастерства они уносили в могилу…

— Хочешь услышать мою речь?

— Ради Бога, избавь меня от этого, — без обиняков ответил ему Линдблом.

— Она написана мной собственноручно, — смиренно попытался объяснить ему Адамс. — Я выбросил авторедактор на мусорник — он мешает мне творить.

— Послушай. — Линдблом вдруг заговорил серьезно. — До меня дошли слухи, что тебе вместо составления речей доверят особый проект. Не спрашивай меня, какой именно, моему информатору это не известно. — Он добавил:

— Агент Фута сказал мне об этом.

— Хм. — Адамс продемонстрировал самообладание и искусство владеть собой, но на самом деле почувствовал сильное, до тошноты, беспокойство.

Несомненно, если это оказалось важнее его обычной работы, то исходит эта инициатива от окружения самого Броза. А Броза и его особые проекты он почему-то недолюбливал. Хотя…

— Тебе, вероятно, будет интересно, — сказал Линдблом. — Это имеет отношение к археологии.

Адамс усмехнулся:

— До меня дошло. Советы намереваются уничтожить Карфаген своими ракетами.

— И ты напишешь роли для Гектора, Приама и всех остальных парней.

Вспомни Софокла. У тебя на шпаргалках все это записано.

— Дорогие соотечественники, — торжественно заговорил Адамс, — я хочу поделиться с вами неприятным известием. Но мы выстоим. Новая советская межконтинентальная баллистическая ракета «Девушка в шляпке» с боеголовкой «У» рассыпала радиоактивную поваренную соль вокруг Карфагена на участке в пятьдесят квадратных миль, но это скажется только на… — Он замолчал. Что производили в Карфагене? Вазы? — Это уже дело Линдблома — снимать глиняные черепки в огромных, напичканных невообразимым количеством реквизита студиях Айзенблада в Москве. — Мои дорогие соотечественники и друзья, вот все, что осталось от Карфагена, но меня проинформировал генерал Холт, что наш ответный удар с применением нового оружия устрашения, самолета-истребителя «Полифем Х-В», в десять раз уменьшил численность афинского флота, и с Божьей помощью мы…

— Знаешь ли, — задумчиво заговорил Линдблом на крошечном экране видеофона аэромобиля, — было бы чрезвычайно забавно, если бы эту речь записал один из людей Броза.

Под аэромобилем засеребрилась величественная река, несущая свои воды с севера на юг, и Джозеф Адамс наклонился к иллюминатору, чтобы рассмотреть Миссисипи и полюбоваться ее красотой. Нет, этот пейзаж не был детищем бригад реставраторов — блестевшая в лучах утреннего солнца река со времен Первого Творения была частью той, изначальной планеты, которую не нужно было создавать заново, поскольку она сохранилась. Он всегда успокаивался, когда видел панораму этой реки или Тихого океана — ведь это означало, что существует нечто прочное, неподвластное разрушительным силам.

— Пусть записывает, — ответил Адамс, чувствуя прилив сил; серебристая, извивающаяся нить внизу сделала его сильнее. По крайней мере, у него хватило мужества отключить видеофон. На тот случай, если Броз действительно подслушивает.

А затем, за Миссисипи, он увидел построенные руками людей вертикальные сооружения. Он смотрел на них не без удовольствия. Потому что это были Озимандейские жилые комплексы, построенные неугомонным строителем Луисом Рансиблом. Его рабочие, а на него их работало великое множество, строили эти гигантские муравейники, снабженные детскими площадками, плавательными бассейнами, теннисными столами и кортами для метания дротиков.

Истину ты познаешь, подумал Адамс, и она тебя поработит. Или как говаривал Йенси: «Мои дорогие сограждане-американцы! Передо мной лежит документ столь значительный и важный, что я собираюсь просить вас о…» И так далее. Он уже чувствовал усталость, хотя еще не добрался до 580-го дома по Пятой авеню Нью-Йорка, до Агентства, и не приступил к работе. В своем поместье у Тихого океана он чувствовал одиночество, оно липким туманом, нарастая день ото дня, душило его изнутри. А сейчас, пролетая над восстановленными районами и над участками, которые еще только предстоит воссоздать, и над «горячими зонами», попадавшимися довольно часто, он испытывал мучительное чувство стыда. Его жгло чувство вины, не потому что участки земли были плохо восстановлены, нет, он знал, чего он стыдится и почему.

Я хотел бы, чтобы осталась хоть одна ракета, сказал он сам себе. На орбите. И чтобы можно было прикоснуться к одной из тех старомодных кнопочек, которыми некогда распоряжались политиканы. И чтобы эта ракета ба-бах! — и на Женеву. По Стэнтону Брозу.

Господи, думал Адамс, может быть, я однажды введу в «чучело» не речь, хорошую речь, наподобие той, что лежит рядом со мной, которой я все-таки разродился вчера вечером, а обычное, спокойное заявление о том, что на самом деле происходит. И через «чучело» оно пройдет всю цепочку и попадет на видеокассету, потому что цензуры не существует. Разве что в комнату случайно войдет Айзенблад, и даже он, строго говоря, не имеет права прикасаться к тем частям информационных материалов, на которых записаны выступления.

А потом грянет катастрофа.

Интересно бы посмотреть на нее со стороны, если только удастся убраться подальше от этих мест.

«Слушайте все», — заявил бы он по Мегалингву 6-У. И все эти маленькие шестеренки внутри машины закрутятся, и слова его преобразятся, даже самое простое высказывание будет подкреплено логически продуманными деталями, которые придадут ему правдоподобие. Потому что посмотрим правде в глаза, думал он, рассказ этот может показаться слишком неожиданным и неубедительным. Все, что попадает в Мегалингв 6-У просто в виде нейтрального высказывания, выходит на телевизионные экраны как официальное заявление. Которое человеку в здравом уме, а особенно тем, кто уже пятнадцать лет отрезан от мира в подземных убежищах, не придет в голову ставить под сомнение. Но что самое парадоксальное, слова эти с важным видом произносит сам Йенси, и это будет выглядеть иллюстрацией древнего афоризма «Все, что я говорю — ложь». А чего этим удастся достичь? Само собой, в конце концов на него обрушатся женевские чиновники. Это не удивительно, Джозеф Адамс говорил про себя голосом, с которым уже так свыкся, как и все, кто работал на Йенси долгие годы. Суперэго, как называли эти довоенные интеллектуалы, или внутреннее «я», или, как говорили в средние века неотесанные мужланы — совесть.

Стэнтон Броз, окопавшийся в своем напоминающем крепость замке в Женеве подобно алхимику в остроконечном колпаке, подобно сгнившей, разложившейся морской рыбине, бледно-серебристой сдохшей макрели с затуманенными глаукомой глазами. Впрочем, разве Броз выглядит так на самом деле?

Только дважды в жизни он, Джозеф Адамс, видел Броза воочию. Броз старый, ему что-то около восьмидесяти двух. Но он не худой, он отнюдь не похож на швабру, на которую полосками надета поджарая, иссохшая плоть.

Восьмидесятидвухлетний Броз весит целую тонну, ходит вразвалку, разговаривает пронзительным голосом, брызгая при этом слюной, и все же его сердце все еще бьется, потому что, само собой разумеется, сердце у него искусственное, так же как селезенка и все остальное.

И все же истинный Броз еще живет. Потому что его мозг настоящий, заменителя ему нет. Хотя в те довоенные времена в Фениксе существовала специализированная фирма, занимавшаяся чем-то вроде продажи «настоящего заменителя серебра» — так он называл новые и значительные природные явления, появившиеся в широком спектре «подлинных подделок», которых было тогда великое множество — целая вселенная.

И эта вселенная, размышлял он, в которую, как вы думаете, можно попасть через дверь в надписью «вход», пройти через нее и затем выйти из двери в надписью «выход»… Эта вселенная, подобно кучам реквизита в московских студиях, неисчерпаема, за комнатой начинается новая комната, и «выход» из одной комнаты — «вход» в другую.

И вот теперь, если Верн Линдблом не ошибается и если человек из частного детективного агентства Уэбстера Фута правильно все понимает, то, вероятно, открывается какая-то новая дверь, открывается настежь, и открывают ее дрожащие от старости руки, тянущиеся из Женевы. Этот образ в мозгу Адамса разрастался, становился все более пугающим, он уже видел перед собой эту дверь, в которую ему предстояло скоро войти. И столкнуться там Бог знает с каким кошмаром — новым заданием, непохожим на тот безликий, бесформенный туман, заполняющий его изнутри и обволакивающий снаружи, но…

Слишком отчетливо. Документ надиктован с безукоризненным произношением в этом волчьем логове, Женеве. К таким документам прислушивается иногда не только генерал Холт, но и маршал Харенжаный, который, будучи военачальником Красной Армии, уж никак не напоминает добрую фею. Но этот пошатывающийся слюнявый старый мешок, набитый искусственными органами, — Броз, ненасытно поглощавший один внутренний орган за другим, истощая и без того скудный их запас, был глухим.

Глухим в полном смысле этого слова. Он давно уже перестал слышать, а от пересадки искусственных органов слуха отказался. Он предпочел быть глухим.

Когда Броз прослушивал все без исключения записи выступлений Йенси по телевизору, он ничего не слышал, Адамсу казалось отвратительным, что его ожиревшее, полумертвое тело получало аудиоинформацию прямо по кабелю при помощи электродов, которые много лет назад умело вживили в соответствующие участки стариковского мозга, единственного органа, принадлежавшего настоящему Брозу, поскольку все остальные были сработаны руками людей из особо прочных пластиков и металлов на заводах Корпорации Искусственных Органов. (До войны искусственные органы снабжались пожизненной гарантией, причем совершенно непонятно, что имелось в виду под словом «пожизненный» жизнь владельца или срок службы искусственного органа).

На подобные искусственные органы чисто формально могли претендовать и другие люди Йенси, более низкого ранга, поскольку под Ист-Парком имелся особый подземный склад органов, принадлежащий всем йенсенистам, а не только Брозу.

На практике все оказалось иначе. Потому что когда у Шелби Лана отказала почка (Адамс был частым гостем в его поместье в Оремне), то искусственной почки для него не нашлось, хотя, как было известно, на складе имелось три набора почек. Лан, умиравший в своей огромной спальне в окружении встревоженных железок, отказался в это верить. Он считал, что Броз присвоил себе три искусственные почки, на официальном языке называемые «приспособления». Он зарезервировал их за собой при помощи хитроумной «опережающей» заявки. Лан в отчаянии подал жалобу в Совет Реконструкции, поскольку заседавший в Мехико Совет занимался территориальными претензиями владельцев поместий. В роли судей выступали железки — по одному от каждого типа. Дело Лан не то чтобы проиграл, но и не выиграл, потому что умер в ожидании решения Совета. А Броз все еще живет и знает, что еще три раза его почки могут полностью отказать, и он все равно останется в живых. И каждый, кто решится подать иск в Совет Реконструкции, умрет, наверняка умрет, и судебное разбирательство прекратится само собой в связи со смертью истца.

Жирная свинья, подумал Адамс и увидел Нью-Йорк, шпили, послевоенные высотные здания, эстакады, тоннели и рой аэромобилей, таких же, как и его собственный, на которых люди Йенси летят в свои конторы, чтобы приступить к работе в начале недели.

А еще через мгновение его аэромобиль завис над особенно высоким административным зданием № 580 по Пятой авеню, в котором размещалось Агентство.

Впрочем, Агентством являлся по сути дела весь город; здания, окружавшие со всех сторон главное здание Агентства, точно в такой же степени были частью единого механизма, как и то, из которого Агентством руководили. Но именно в нем находилась его контора, здесь он сражался за место под солнцем со своими коллегами, принадлежавшими к тому же, что и он, классу общества. Он является высокопоставленным служащим, а в его портфеле, который он бережно взял в руки, находятся, как он прекрасно понимал, материалы первостепенной важности.

Может быть, Линдблом был прав. Может быть, русские начнут в ближайшие дни бомбить Карфаген.

Аэромобиль приземлился на посадочной площадке, расположенной на крыше Агентства, Адамс нажал кнопку, чтобы сбросить скорость и выключить двигатель и, не теряя ни секунды, по вертикальному спуску устремился к своей конторе.

А когда он, с портфелем в руках, вошел в контору, то совершенно неожиданно для себя оказался перед колышущейся, подмигивающей, зевающей и глазеющей на него тушей; щелеобразный ее рот кривился в усмешке — туша наслаждалась его растерянностью, радуясь возможности испугать своим внешним видом и занимаемым положением.

— Мистер Адамс, побеседуйте со мной немного.

Существо, которое каким-то невообразимым способом втиснулось в кресло за его столом, было не кем иным как Стэнтоном Брозом.

Глава 6

— Разумеется, мистер Броз, — ответил Адамс и почувствовал дурноту. Он поставил на пол свой атташе-кейс, удивляясь присутствию в конторе Броза и тому, что его внутренние органы ответили на присутствие шефа тошнотой. Он не испугался, он не был запуган, он даже не разозлился, что Броз пробрался сюда несмотря на хитроумные замки и расположился здесь по-хозяйски, потому что спазматические позывы к тошноте заглушили все остальные эмоции.

— Вам нужна минутка, чтобы собраться с мыслями, мистер Адамс? — Голос был льстивым, тоненьким, как у пугала, одержимого злым духом.

— Да, да, — сказал Адамс.

— Извините, я не расслышал, мне нужно видеть ваши губы, чтобы понимать.

Мои губы, подумал Адамс. Он повернулся к Брозу.

— Да, — сказал он, — мне нужно прийти в себя — во время полета у меня забарахлил аэромобиль.

Он вспомнил, что четверо верных его товарищей, четверо проверенных железок из его эскорта остались в аэромобиле на стоянке.

— Не могли бы вы… — начал было он, но Броз прервал его, причем не грубо, а так, словно Адамс ничего и не говорил.

— Появился новый важный проект, — сказал Броз надтреснутым, дребезжащим голосом. — Вы подготовите текст. Проект состоит в том, что…

— Броз помолчал, затем вытащил огромный замызганный платок, который он то и дело прикладывал ко рту, словно лепил из мягкого пластилина собственное лицо, придавая ему необходимую форму. — Вести записи об этом проекте запрещено, не разрешается также вести о нем разговоры по открытым линиям связи. Повторяю: никаких записей. Обмен мнениями только в устной форме и только с глазу на глаз, то есть между его руководителем, мной, вами и Линдбломом, который займется макетами.

Ага, обрадованно подумал Адамс. Находящееся в Лондоне и действующее по всему миру частное сыскное агентство Уэбстера Фута уже пронюхало об этом, и Броз, несмотря на свое явно маниакальное пристрастие к мерам предосторожности, проиграл еще до начала игры. Эта мысль доставила Адамсу безграничное удовольствие, он почувствовал, что тошнота отступает, закурил сигару и прошелся по конторе, всем своим видом выражая желание принять участие в этой столь важной, секретной акции.

— Да, сэр, — сказал он.

— Вы знакомы с Рансиблом?

— Архитектором жилых комплексов? — переспросил Адамс.

— Смотрите на меня, Адамс.

Глядя на него, Джозеф Адамс сказал:

— Я пролетел над одним из его жилых комплексов. Тюрьма.

— Ну что ж, — проворчал Броз, — они сами решили выйти на поверхность. Но они не смогли адаптироваться к нашему образу жизни, и мы не смогли воспользоваться их услугами. Так что же нам оставалось, как не разместить их в этих ульях? По крайней мере, мы снабдили их китайскими шашками.

— Дело в том, — объяснил Адамс, — что по дороге сюда я пролетаю три тысячи миль и вижу только зеленую траву. Причем дважды в день. Это наводит меня на размышления. Ведь я помню, как выглядели эти места давно, еще до войны, и до того как их заставили спуститься в подземные убежища. Впрочем, если бы они не спрятались в них, они бы погибли. Они превратились бы в прах, и железки делали бы из него строительный раствор. — Иногда я думаю о дороге № 66.

— А что это такое, Адамс?

— Дорога, соединявшая два города.

— Скоростное шоссе?

— Нет, сэр, обыкновенное шоссе, но не будем об этом.

Адамс почувствовал такую страшную усталость, что какую-то долю секунды был уверен, что у него остановилось сердце. Или отказал один из жизненно важных внутренних органов.

Он сразу же отложил сигару и уселся в кресло, предназначавшееся для посетителей и стоявшее перед его письменным столом. Он тяжело дышал, моргал, пытаясь понять, что с ним происходит.

— Ну хорошо, — продолжил наконец Адамс. — Я знаю Рансибла, он наслаждается кейптаунским мягким климатом и действительно старается обеспечить всем необходимым тех жителей убежищ, которые вышли на поверхность. Сооружает жилые комплексы, устанавливает электроплиты, встроенные шкафы-свиблы, покрывает полы искусственным мехом, подключает объемное телевидение. К тому же каждые десять квартир обслуживает специально приставленный к ним железка-уборщик. Что же произошло, мистер Броз? — Он ждал ответа, покрываясь от страха холодным потом.

Броз ответил:

— Недавно понизилась температура на «горячем участке» в южной части Юты, возле Св. Георгия, хотя на картах он все еще обозначен как «горячий».

Находится он на самой границе с Аризоной. Эту местность покрывают красные скалы. Счетчики Гейгера, принадлежащие Рансиблу, первыми засекли снижение уровня радиоактивности, и он первым подал заявку на этот участок. — Лицо Броза выражало неодобрение. — Он намерен уже через несколько дней отправить туда бульдозеры и начать земляные работы для строительства нового жилого комплекса. Как вам известно, он таскает по всему земному шару эти примитивные, мощные строительные механизмы.

— Для строительства жилых комплексов они ему необходимы, — ответил Адамс, — и надо признать, строит он быстро.

— Может быть, — сказал Броз, — но этот участок нужен нам.

«Лжешь!» — подумал про себя Адамс. Он встал, отвернулся от Броза и громко произнес:

— Лжец!

— Я не слышу.

Повернувшись к нему, Адамс сказал:

— Там же скалы! Ну кому нужен этот участок? Господи, да ведь у некоторых из нас огромные поместья по полтора миллионов акров!

Он пристально посмотрел на Броза. Неправда, подумал он, Рансибл первым добрался туда, потому что никого не интересовали дозиметрические данные об этом районе, никто не платил Уэбстеру Футу за текущую информацию об этой «горячей зоне», которую Рансибл захватил, воспользовавшись проявленной ими халатностью. Так что не пытайтесь надуть меня, подумал он и почувствовал ненависть к Брозу. Тошнота отступила, он снова стал самим собой.

Несомненно, на лице Адамса Броз прочитал кое-какие из этих мыслей.

— Я думаю, это бесполезные и никому не нужные земли, признал Броз, независимо от того, пострадал этот участок от войны или нет.

— Если вы хотите, чтобы я занялся звуковым оформлением проекта, сказал Адамс, со страхом прислушиваясь к собственному голосу, — вы должны сказать мне всю правду. Потому что я паршиво себя чувствую. Я целую ночь писал речь — писал от руки и, кроме того, меня беспокоит туман. Мне ни в коем случае не следовало строить поместье на Тихоокеанском побережье к югу от Сан-Франциско. Мне нужно было обосноваться возле Сан-Диего.

Броз ответил:

— Ладно. Я скажу вам правду. Никого из йенсенистов эти участки не интересовали, да и кому они, на самом деле, нужны — эти бесплодные, пустынные земли на границе Юты с Аризоной? Взгляните.

Он протянул свои конечности-плавники к свертку, который принес с собой, и развернул его как образец обоев, скрученный в рулон.

Адамс увидел забавные, тщательно нарисованные картинки. Документ напоминал восточный шелковый экран. Только экран этот попал сюда из будущего. Он сообразил, что предметы, изображенные на нем, в природе не существуют. Макеты ружей с бесполезными курками и кнопками, совершенно никому не нужные — как подсказывал ему внутренний голос, электронные приборы.

— Я не понимаю, — сказал он.

— Эти предметы — археологические находки, — пояснил Броз, — которые изготовит мистер Линдблом. Для такого замечательного мастера, как он, это не составит никакого труда.

— Для чего это нужно? — спросил Адамс и тут же догадался. Это имитация секретного оружия. Впрочем, не только его одного: на свитке, который разворачивали перед ним плавники Броза, он увидел и другие предметы.

Черепа.

Некоторые из них принадлежали гомо сапиенс.

Но только некоторые.

— Все это, — продолжал Броз, — изготовит Линдблом, но сначала он должен проконсультироваться с вами, потому что когда они будут найдены…

— Найдены?!

— Эти затейливые штуковины, которые Линдблом изготовит на студии Айзенблада в Москве, мы зароем в землю на том участке, который намерен осваивать Рансибл для строительства нового жилого комплекса. Однако можно уже заранее сказать, что научное значение этой археологической находки огромно. Ряд статей в довоенном научном журнале «Мир природы», который, как вы знаете, пользовался широкой популярностью среди интеллектуалов, должен быть посвящен этим находкам. И их сочтут…

Дверь конторы распахнулась, и вошел Линдблом. На лице его было написано недоверие.

— Мне приказали явиться сюда, — сказал он Брозу. Затем он перевел взгляд на Адамса. Больше он ничего не сказал, но они поняли друг друга: ни в коем случае нельзя вспоминать о разговоре, который они вели полчаса тому назад по видеофону.

— Это, — пояснил Броз Линдблому, — эскизы предметов материальной культуры, которые вы изготовите. А мы зароем в землю в южной части штата Юта. На должную глубину, в соответствующий культурный слой. — Он повернул свиток так, чтобы Линдблом мог его рассмотреть. Верн обвел рисунки быстрым профессиональным взглядом макетчика. — Время нас поджимает, но я уверен, что вы успеете сделать их к тому времени, когда они потребуются. Не нужно, чтобы первый же бульдозер вывернул их из земли. Их должны обнаружить тогда, когда земляные работы будут закончены, перед началом строительства.

Линдблом спросил:

— А есть ли у вас свой человек среди работников Рансибла, который, в случае необходимости, их обнаружит? Ведь в противном случае их могут не заметить.

Адамсу показалось, что тот прекрасно осведомлен, о чем идет речь, видно, кто-то его уже проинформировал. Сам же он, однако, был совершенно сбит с толку, но вида не подавал и продолжал внимательно рассматривать рисунки с видом заправского профессионала.

— Разумеется, — ответил Броз. — Инженер по имени Роберт… — Он попытался вспомнить фамилию, нопамятьявноподводила восьмидесятидвухлетнего старика. — Хиг, — наконец вспомнил он. Боб Хиг, он найдет их, если раньше они не попадутся на глаза кому-то другому. Так что, Линдблом, вы можете приступать к работе. Айзенблад проинформирован, что обязан предоставить в ваше распоряжение все студии и все имеющиеся у него инструменты. Однако он не знает, для чего это нужно, и мы постараемся, чтобы об этом проекте знало как можно меньше людей.

— Хиг найдет их, — продолжал Броз, — и проинформирует Рансибла, тем временем, — он посмотрел на Адамса, — вы напишете ряд статей в довоенный журнал от имени какого-нибудь знаменитого на весь мир археолога об аналогичных находках, сделанных учеными.

— Я понимаю, — сказал Адамс.

Он наконец и в самом деле все понял. Статьи, которые он напишет, будут опубликованы в этом журнале задним числом, журнал подвергнут искусственному старению, чтобы они выглядели как настоящие, и эти статьи, отражающие широко распространенное мнение специалистов, ДАДУТ ПРАВИТЕЛЬСТВУ ИСТ-ПАРКА ВОЗМОЖНОСТЬ ОБЪЯВИТЬ ПРЕДМЕТЫ БЕСЦЕННЫМИ АРХЕОЛОГИЧЕСКИМИ НАХОДКАМИ. И тогда эти находки попадут в Совет Реконструкции в город Мехико, в Верховный Суд, являющийся авторитетом как для Зап-Дема, так и для Нар-Пака. Или для любою йенсениста, где бы он ни находился, и для состоятельного, влиятельного застройщика Луиса Рансибла.

И на основании этих, изданных задним числом фальшивых статей, Совет решит, что закон в данном случае на стороне правительства Ист-Парка, поскольку участок земли, на котором были сделаны столь значительные археологические находки, автоматически становится собственностью правительства.

Но Броз не нуждался в земельных участках. За этим стояло что-то еще.

Все было не так просто.

— Вы еще не поняли, — сказал Броз. — Объясните ему, Линдблом.

Верн Линдблом стал объяснять:

— Все произойдет таким образом: Хиг или кто-нибудь другой из работников Рансибла, руководящих железками или буровыми установками, обнаружит эти предметы и сообщит Рансиблу. И, согласно американскому законодательству, независимо от их фактической ценности…

— О Господи, — сказал Адамс. Ведь Рансибл сразу поймет, что если он передаст сделанную им находку правительству Ист-Парка, то лишится своих земель. — Он скроет находку.

— Разумеется, — удовлетворенно кивнул Броз. — Мы попросили миссис Морген из Берлинского института прикладной психиатрии составить на основании имеющихся свидетельств психологический портрет этого человека, и ее выводы совпали с мнением наших психиатров. Да это и понятно. Он же предприниматель и стремится к богатству и власти. Что значат для него бесценные следы древней цивилизации, оставленные пришельцами-завоевателями шестьсот лет назад в южной Юте? Например, черепа пришельцев. В вашей статье будет опубликована фотография этого рисунка. Вы выдвинете гипотезу о том, что пришельцы посетили эти места, и попытаетесь восстановить их облик при помощи скудных находок и нескольких сохранившихся костей.

Гипотезу о том, что они воевали с индейскими племенами и войну эту проиграли, и потому не колонизировали Землю. Однако все это в виде гипотезы, поскольку тридцать лет тому назад, когда была написана статья, вещественных доказательств было немного. Ожидалось, что будут сделаны новые находки. Так и случилось.

— И теперь, — сказал Адамс, — у нас есть полный набор оружия и костей. Наконец. Гипотеза тридцатилетней давности подтвердилась, и это имеет огромное научное значение…

Он подошел к окну и притворился, что смотрит наружу. Строитель жилых комплексов, Луис Рансибл, получив сообщение о находке, заподозрит, что они были закопаны там, чтобы отобрать у него землю — и ошибется. И, допустив ошибку, скроет находки и продолжит строительные работы.

А в это время…

Более преданный науке, чем своему работодателю, и не желающий потворствовать жадности промышленного магната, Роберт Хиг «неохотно» сообщит о находках правительству Ист-Парка.

И Рансибл станет преступником. Потому что существует закон, по которому все находки, сделанные железками, становятся собственностью владельца поместья; все йенсенисты ведут раскопки в поисках довоенных вещей, представляющих художественную или техническую ценность; Но закон этот не распространяется на те находки, которые с точки зрения археологии имеют исключительное, уникальное значение.

А пришельцы, прибывшие на Землю шестьсот лет назад, вели ожесточенную борьбу с тамошними индейцами. Затем пришельцы вновь улетели. У Рансибла не будет никаких шансов на то, чтобы Совет Реконструкции его оправдал, его дело обречено на провал даже в том случае, если защищать его будет самый лучший адвокат в мире.

Но Рансибл не просто потеряет свою землю.

Его приговорят к тюремному заключению сроком от сорока до пятидесяти лет в зависимости от ловкости, которую проявят во время судебного процесса адвокаты, нанятые правительством Ист-Парка. Ведь «Закон о находках, представляющих особую ценность» уже не раз пускали в ход против тех людей Йенси, которые преднамеренно скрывали ценные и редкие изделия и были пойманы с поличным. Совет потребует, чтобы и дух и буква этого закона во всей его полноте были соблюдены. И Рансиблу тогда несдобровать — его финансовая империя, его жилые комплексы, разбросанные по всему миру, станут общественным достоянием: в этом и заключается карательная постановляющая часть «Закона о находках», придающая ему особую свирепость.

Человек, осужденный по этому закону, не только попадал в тюрьму — все его имущество, все без исключения, подлежало конфискации.

Адамс это знал и теперь окончательно уразумел, в чем должен состоять смысл его статей для журнала «Мир природы», выходившем тридцать лет назад.

И все же мысли его блуждали, погружая обычно цепкий ум Адамса в сонное оцепенение и принуждая его тупо выслушивать обмен репликами между Брозом и Линдбломом, которые, в отличие от него, прекрасно понимали цель акции.

Ведь речь идет о Луисе Рансибле, который строит жилье для бывших обитателей подземных убежищ, вышедших на поверхность, чтобы увидеть дальнейший ход военных действий. И обнаруживших, что война закончилась много лет тому назад, а Земля превращена в один гигантский парк, застроенный виллами для немногочисленной элиты и поделенный на поместья.

Почему же, спросил себя Адамс, они хотят покончить с этим человеком, столь прилежно выполняющим свои исключительно важные обязанности, имеющие первостепенное значение не только для людей, покинувших убежища, но и для нас, йенсенистов? Ведь всем нам известно (нужно смотреть правде в глаза), что бывшие жители убежищ, поселившиеся в жилых комплексах Рансибла, по сути дела являются заключенными, а жилые комплексы — это резервации или, как их сейчас называют, концентрационные лагеря. Условия в них лучше, чем в подземных убежищах, но все же это лагеря, из которых они не могут, даже на непродолжительный срок, выйти на волю, не нарушая при этом закон. А если нескольким, а то и целой группе из них удастся совершить побег, то, если это произошло в Зап-Деме, за ними охотится отборная армия генерала Холта, а если в Нар-Паке, то армия маршала Харенжаного. А в этих армиях состоят на службе многоопытные железки, которые выслеживают беглецов и возвращают их обратно — к плавательным бассейнам, объемным телевизорам и ковровым покрытиям их комнат в жилых комплексах.

Вслух же Адамс сказал:

— Линдблом, я повернулся спиной к Брозу. И меня теперь слышишь только ты. Я хочу, чтоб ты как бы случайно отвернулся от него, двигаться ко мне не надо, просто посмотри на меня, а не на него. И, ради Бога, скажи мне зачем?

Через мгновение он услышал шорох, а затем голос:

— О чем ты спрашиваешь, Джо?

— Почему они хотят прикончить Рансибла?

— Разве ты ничего не знаешь?

Сидевший за столом Броз сказал:

— Вы оба отвернулись, будьте любезны повернуться ко мне, продолжим обсуждение проекта.

— Ну говори же, — сдавленным голосом попросил Адамс, глядя из окна конторы на другие здания Агентства.

Линдблом ответил:

— Они подозревают, что это Рансибл сообщал жителям разных убежищ, что война закончилась. Им достоверно известно, что кто-то это делал. Уэбстер Фут и его контрразведчики установили этот факт во время обычного в таких случаях допроса группы лиц, вышедших на поверхность где-то месяц назад.

Своим дребезжащим, полным недоверия голосом Броз сделал им замечание:

— Что происходит? Вы разговариваете друг с другом!

Услышав его слова, Адамс отвернулся от окна и посмотрел на Броза, Линдблом тоже повернулся к этой чудовищной туше, едва втиснувшейся в кресло.

— Не разговариваем, — сказал Адамс Брозу, — просто размышляем.

Ни один мускул не шевельнулся на каменном лице Линдблома, он отрешенно смотрел куда-то вдаль. Ему дали задание, и всем своим видом он показывал, что намерен его выполнить. Он как бы призывал Адамса последовать его примеру.

А если это не Рансибл информировал подземных жителей? Если это сделал кто-то другой?

Тогда весь этот проект, фальшивые археологические находки, статьи в «Мире природы», утечка информации о находках, судебный процесс в Совете Реконструкции, уничтожение финансовой империи Рансибла и его арест…

Затевается совершенно напрасно.

Джозефа Адамса била дрожь. Потому что в отличие от Броза, в отличие от Верна Линдблома и, вероятно, Роберта Хига и всех остальных, кто был связан с этим проектом, у него возникло ужасное подозрение, что происходит ошибка.

Но эта догадка не сможет замедлить осуществление проекта.

Ни на одно мгновение.

И опять, повернувшись к Брозу спиной, Адамс сказал:

— Линдблом, вполне вероятно, что они заблуждаются. Может быть, это не Рансибл?

Ответа не последовало. Линдблом не мог ему ответить, потому что в этот момент смотрел на Броза; тот уже встал на ноги и, опираясь на массивные костыли, пробирался к выходу, пошатываясь и бормоча что-то себе под нос.

— Клянусь честью! — вскричал Адамс, не отрывая взгляда от окна. — Я напишу эти чертовы статьи, но если окажется, что он невиновен, я его предупрежу! — Он посмотрел на Линдблома, стараясь понять, как тот отреагировал на его слова.

Лицо Линдблома было бесстрастно. Но слова его Линдблом слышал.

И рано или поздно он отреагирует. Уж он-то, Джозеф Адамс, знал как облупленного этого человека, своего близкого друга, с которым он не один год проработал бок о бок. И в том, что реакция последует, он был совершенно уверен.

И отреагирует он самым решительным образом. Хорошенько поразмыслив, Верн Линдблом, вероятно, согласится помочь ему каким-нибудь образом предупредить Рансибла и не оставить при этом следов, которые могли бы обнаружить агенты Броза или профессиональные ищейки Фута, действующие с ними заодно. С другой стороны…

Правде надо смотреть в глаза, он уже смотрит ей в глаза.

Верн Линдблом — йенсенист. В этом не может быть никаких сомнений.

И он может донести Брозу на Адамса.

И тогда агенты Броза уже через несколько минут появятся в поместье Адамса и прикончат его.

Для них это проще простого.

А сейчас он не мог понять, какое решение принял его старый приятель.

Ведь Адамс не мог воспользоваться услугами международного психиатрического центра, как это сделал Броз.

Он мог лишь ждать. И молиться.

А молитвы, язвительно подумал он, иссякли еще до войны.

Инженер-оперативник из частной полиции Уэбстера Фута, скорчившись в тесном бункере, говорил в микрофон аудиопередатчика, транслировавший его слова в лондонскую штаб-квартиру.

— Сэр, я записал на кассету разговор между двумя людьми.

— Касательно темы, которую мы обсуждали? — раздался издалека голос Уэбстера Фута.

— Разумеется.

— Ну и отлично. Вы же знаете, с кем связан Луис Рансибл. Проследите, чтобы он получил кассету.

— К сожалению, это…

— Передайте ее в любом случае. В разумных пределах мы должны делать все, на что только способны. — В доносившемся издалека голосе Фута послышались властные нотки. Слова его следовало рассматривать и как выражение его мнения, и как приказ.

— Да, мистер Фут, мы постараемся сделать все как можно быстрее.

— Да, — повторил Фут, — как можно быстрее. — И положил трубку аудиоприемника.

Инженер тут же занялся устройствами для слежки и подслушивания, стараясь не включать их на полную мощность и добиваясь удовлетворительной работы и при такой громкости; он тщательно просмотрел видеографическую запись своего разговора с начальником, чтобы ничего не упустить из виду. В сложившейся ситуации ни в коем случае нельзя допустить ошибку.

И он ее не допустил.

Глава 7

А тем временем превосходная, написанная от руки речь лежала в портфеле Джозефа Адамса. Кроме автора, ее еще никто не видел.

Линдблом не ушел; дрожащими руками он зажег сигарету. Продолжать разговор он не хотел и остался только потому, что сильно устал.

— Теперь в твоей власти, — сказал Адамс, — засадить меня за решетку или оставить на свободе.

— Мне это известно, — пробормотал Линдблом.

Адамс направился к двери:

— Я отправлю эту речь на авторедактор — пусть он запишет ее на пленку. Я хочу поскорее с ней разделаться и забыть о ней. А потом займусь тем, что мы называем нашим новым проектом — подделкой предметов материальной культуры, оставленных инопланетянами, чтобы засадить в тюрьму человека, посвятившего целую жизнь тому, чтобы обеспечить приличным жильем…

— У нацистов, — прервал его Линдблом, — не было письменных приказов относительно Окончательного Решения, под которым подразумевалось истребление евреев. Приказы отдавались устно. Начальник приказывал подчиненному — слово заменяло письменный приказ. Я надеюсь, этот абсурдный рассказ не вызывает у тебя раздражения.

— Пойдем выпьем по чашечке кофе, — предложил Адамс.

Линдблом пожал плечами:

— Какого дьявола мы должны об этом думать? Они решили, что это Рансибл, а кто мы такие, чтобы утверждать, что это не так? Кто еще, кроме него, заинтересован в том, чтобы эта информация просачивалась в убежища?

— Если бы я только знал, — ответил Адамс и заметил, что Линдблом явно чем-то встревожен. — В жилых комплексах Рансибла живут тысячи людей.

Достаточно, чтобы один из них совершил побег и не был пойман агентами Броза или Фута и сумел пробраться обратно в убежище. Затем жители этого убежища предупредили своих соседей, те — своих…

— Да, — сказал Линдблом, — это звучит вполне убедительно, но разве его впустили бы обратно в убежище? Разве они не сочли бы, что он уже заболел и стал переносчиком этой ужасной болезни, как она называется, мешочной чумы? Да они растерзали бы его на месте! Потому что они верят информации, которую мы передаем им по телевизору каждый Божий день. А в субботу даже дважды, для большего воздействия.

И поэтому они решат, что он превратился в живую биохимическую бомбу.

Но и это еще не все. Иногда, знаешь ли, стоит подбросить организации Фута несколько зеленых, чтобы они не забыли поделиться информацией для служебного пользования. Дело в том, что жителям убежищ рассказал о ситуации на поверхности не один из них, это отнюдь не был их коллега, возвратившийся назад. Они и в глаза не видывали того, кто это сделал.

— Ну ладно, житель убежища не смог возвратиться в свое собственное убежище; вместо этого…

— Им рассказали об этом по телевизору.

Адамс сначала не понял и растерянно посмотрел на Линдблома.

— Я знаю, что говорю, — сказал Линдблом. — Они услышали об этом по телевизору. Информация длилась всего одну минуту, и слышно было очень плохо. Но и этого было достаточно.

— О Господи, — сказал Адамс и подумал — да их же там миллионы! Что произойдет, если кто-то подсоединится к главному и единственному телевизионному кабелю, соединяющему Ист-Парк со всеми убежищами? Что произойдет, если земля вдруг разверзнется и из нее выйдут миллионы людей, томившихся в подземельях долгих пятнадцать лет и веривших выдумкам о радиоактивном загрязнении, о продолжающихся ракетных ударах и бактериологической войне среди развалин? С системой латифундий будет покончено, и огромный парк, над которым он дважды в день пролетает на аэромобиле, снова станет густонаселенной страной, пусть не такой, как до войны, но очень на нее похожей. Снова появятся дороги. И города.

И в конце концов опять разразится война.

Этим-то и объяснялось то, что произошло. Как в Зап-Деме, так и в Нар-Паке народ подтолкнул своих руководителей к войне. Но пока широкие массы не принимали участия в политике, а населяли битком набитые антисептические убежища, у правящей элиты и на Востоке, и на Западе руки были развязаны, и ее представители могли заключить между собой соглашение… Хотя и странно, что в этом не принимали участие ни Броз, ни генерал Холт, главнокомандующий войсками Зап-Дема, ни даже маршал Харенжаный, самый высокопоставленный советский военный. Но они оба, и Холт и Харенжаный, знали, когда в ход нужно пустить ракеты (что они и сделали).

А когда пришло время, вышли из игры, и без их взаимного благоразумия мир вряд ли был бы достигнут. Но за сотрудничеством этих двух высших военачальников скрывалось нечто еще, по мнению Адамса, какой-то необычайно тонкий ход.

Совет Реконструкции в Мехико (Амекамека). В нем заседали железки.

Совет помог установить мир на планете. И этот руководящий орган, обладающий правом выносить окончательное решение, все еще существует.

Человек создал самостоятельно мыслящее оружие, и оно предавалось размышлениям относительно недолго — два года, заполненных варварским разрушением руками сошедшихся насмерть железок — солдат двух армий двух сверхдержав. Наиболее совершенные железки, аналитические способности которых предполагалось использовать для планирования как тактики отдельных сражений, так и для выработки общей стратегии (речь идет о самых передовых в техническом отношении железках Х, XI и XII типов); так вот, эти железки решили, что лучшей стратегией будет та, которую финикийцы разработали пять тысяч лет назад. В сжатом виде, думал Адамс, она изложена в «Микадо». Если для того, чтобы все стороны были удовлетворены, достаточно просто сообщить, что человек был казнен, то следует ли убивать его на самом деле?

Проблема, с точки зрения наиболее передовых железок, оказалась несложной.

Они ведь не были страстными поклонниками Гилберта и Салливана, и их созданные руками человека мозги ничего не знали об учении Гилберта, текст «Микадо» не был включен в их базу данных. Но железки из двух армий пришли к одному и тому же выводу и в конце концов стали действовать заодно с маршалом Харенжаным и генералом Холтом.

Вслух он произнес:

— Но они не увидели преимуществ.

— О чем это ты? — пробормотал Линдблом; он все еще не мог ни на что решиться и по-прежнему не желал поддерживать разговор. Выглядел он усталым.

— То, чего не понял Совет Реконструкции, — сказал Адамс. — И по-прежнему не понимает. Поскольку система восприятия железок начисто лишена сексуальности, этот принцип — «Зачем нужно кого-то казнить…»

— Да заткнись ты! — вспылил Линдблом и, повернувшись к Адамсу спиной, вышел из конторы. Адамс остался наедине со своей готовой речью и новыми замыслами; чувствовал он себя, однако, совершенно подавленным.

Но обижаться на Линдблома у него не было никаких оснований. Потому что нервишки пошаливали у всех йенсенистов… Они были эгоистичны, они превратили весь мир в зону отдыха за счет миллионов обитателей подземных убежищ. Это было подло, и они понимали это, и испытывали муки совести. Не такие уж сильные, чтобы подтолкнуть их на расправу с Брозом и позволить людям выйти на поверхность земли. Но вполне достаточные, чтобы отравить и без того унылые вечера ядом одиночества и превратить каждую ночь в кошмар.

Понимали они и то, что если о ком-то и можно было сказать, что он пытается исправить причиненное ими зло (ведь целая планета была украдена у ее законных хозяев!), так это о Луисе Рансибле. Им было выгодно, чтобы люди оставались в убежищах, а ему — выманивать их на поверхность.

Высокопоставленные йенсенисты считали его своим соперником, которого прекрасно знали. Чувствуя при этом нутром, что, с точки зрения морали, он совершенно прав.

Они с горечью признавались в этом сами себе. Не был исключением в этом отношении и Джозеф Адамс, оставшийся в одиночестве в своей конторе и сжимавший в руке превосходно написанную речь, которую предстояло пропустить через авторедактор, затем через «чучело», записать на магнитофон — и все это для того, чтобы затем подвергнуть ее кастрации в кабинете Броза. Особой правдивостью речь не отличалась, но она не была и бездумным набором избитых фраз, лжи и эвфемизмов… и других гадостей, которые Адамс подмечал втекстах, составленныхсвоими коллегами-йенсенистами; ведь в конечном счете он был единственным талантливым составителем речей среди всего этого сброда.

Прихватив свою новую речь, о которой он был столь высокого мнения (противоположного мнения, по крайней мере, никто не высказывал), Адамс вышел из конторы, на скоростном лифте опустился на тот этаж, где раздавалось пыхтение авторедактора, Мегалингва 6-У.

Двое одуревших от безделья охранников, эдаких специально отобранных верзил для этой службы, нагло посмотрели на него, когда он вышел из лифта.

Они его знали и понимали, что он приходит на этот этаж, где расположено программирующее устройство Мегалингва 6-У, для выполнения служебных обязанностей.

Он подошел к панели управления Мегалингва 6-У и увидел, что его опередили: другой йенсенист, которого он прежде никогда не видел, месил клавиатуру как пианист-виртуоз в финале какой-нибудь пьесы Франца Листа.

Рукопись йенсениста была прикреплена прямо перед ним, Адамс инстинктивно потянулся к ней, чтобы рассмотреть ее поближе.

Незнакомец перестал печатать.

— Извините, — сказал Адамс.

— Покажите пропуск. — Йенсенист был смуглым, моложавым, с черными как смоль волосами. Он требовательно и властно протянул руку.

Вздохнув, Адамс достал из атташе-кейса сертификат, выданный в Женевском бюро Броза и дающий ему право ввести в «чучело» именно эту речь, обозначенную особым кодовым номером, который совпадал с номером сертификата; тщедушный загорелый йенсенист сравнил номер речи с номером документа и, успокоившись, вернул Адамсу и то, и другое.

— Я закончу через сорок минут. — Он опять застучал по клавишам. — Так что погуляйте и не отвлекайте меня. — Он сказал это очень спокойно, но в голосе чувствовались властные нотки.

Адамс сказал:

— Ваша манера излагать свои мысли мне кажется весьма забавной.

Молодой йенсенист вновь перестал печатать:

— Вы Адамс?

Он опять протянул руку, на этот раз они пожали друг другу руки, и возникшая было напряженность разрядилась до вполне приемлемого уровня. Ибо где бы ни повстречались два йенсениста — в своих ли имениях в свободное от работы время или на службе — в воздухе тут же начинал витать дух соперничества. Словно сразу возникал вопрос о том, кто из них занимает более важный пост и пользуется наибольшим авторитетом. Это делало пребывание в Агентстве еще более тягостным. И Адамс научился давать достойный отпор подобным выпадам; в противном случае он уже давно потерял бы свое место.

— Вы написали несколько хороших вещей. Я прослушал последние записи.

— Колючий взгляд молодого человека, казалось, пронзал его насквозь. — Но значительная часть вашей работы была «зарезана» в Женеве. По крайней мере, так говорят.

— Надо сказать, — ответил Адамс, изо всех сил подавляя в себе желание вспылить, — что в нашем деле или кастрируют, или используют для пропаганды. Третьего не дано.

— Бьюсь об заклад, что вы не правы. Принимаете пари? — Тонкий и какой-то пронзительный голос этого юнца начал выводить Адамса из себя.

Осторожно, потому что по сути дела они оба стремились к одной и той же цели, Адамс сказал:

— Я думаю, что бездарная, полная «воды» речь может считаться…

— Я хочу вам кое-что показать. — Смуглый йенсенист встал и со всего размаха захлопнул крышку авторедактора — Мегалингв приступил к обработке полученной информации.

Рука об руку Адамс и его новый знакомый направились к «чучелу».

Оно торжественно восседало за огромным дубовым столом под сенью американского флага.

В Москве за таким же столом сидело точно такое же «чучело», только флаг был там другой — советский. Это была единственная деталь, по которой их можно было различить. Все остальное — одежда, седые волосы, черты лица зрелого и рассудительного человека, мощный подбородок — все было совершенно идентичным. Оба «чучела» были сконструированы в Германии в одно и то же время и нашпигованы инженерами-йенсенистами такой высококлассной электроникой, что казались живыми. Стараясь не попадаться на глаза посторонним, обслуживающий персонал бдительно следил, чтобы все механизмы работали совершенно безотказно, чтобы ни тени сомнения не сквозило в словах, произносимых чучелом. Именно здесь требовалось высочайшее качество, полное и не вызывающее сомнений сходство для безусловной имитации той действительности, которую нужно было изобразить.

Ведь даже незначительная поломка, ясно понимал Адамс, имела бы катастрофические последствия. Как тогда, когда «чучело» почему-то протянуло вперед левую руку…

…На стене вдруг зажглась красная надпись, зазвенел звонок, и дюжина обслуживающих «чучело» сотрудников выросла словно из-под земли и уставилась на него.

Катастрофа — его левая рука тогда вдруг задрожала и задергалась нервной дрожью, как у человека, подверженного болезни Паркинсона. Если бы запись шла прямо в эфир, обитатели убежищ, скорее всего, сочли бы это признаком неизбежной старости. Стареет, перешепнулись бы они, сидя в зале для собраний под неусыпным надзором политических комиссаров. Посмотрите, он трясется. Что ж поделать, такая нагрузка, вспомните Рузвельта; война в конце концов его доконала, она доберется и до Заступника, и что тогда будет со всеми нами?… Но, разумеется, эта запись не была показана по центральному телеканалу. «Чучело» вскрыли, тщательно изучили, испытали и проверили; крохотная деталь, ставшая причиной поломки, была извлечена и отремонтирована в цеху одного из жилых комплексов Рансибла, после чего рабочий расстался и со своим местом и, вероятно, с жизнью, не зная даже, за что. Потому что и понятия не имел, для каких целей использовалась эта микросхема или диод.

«Чучело» задвигалось, и Джозеф Адамс зажмурил глаза, стоя вдалеке от телевизионных камер рядом со смуглым, юным, но уже высококвалифицированным йенсенистом, автором текста, который будет сейчас произнесен. Может быть, эта штуковина наконец свихнется, пришла в голову Адамсу дикая мысль. И начнет читать скабрезные стишки. Или, как старая грампластинка прошлого столетия, застрянет на одном слове, застрянет на одном слове, застрянет на одном слове…

— Мои дорогие сограждане-американцы! — сказало «чучело» уверенным, знакомым, чуть хрипловатым и хорошо поставленным голосом.

Про себя Джозеф Адамс сказал: «Да, мистер Йенси, да, сэр».

Глава 8

Джозеф Адамс выслушал эту незавершенную речь вплоть до того места, в котором автор текста прекратил загрузку авторедактора, и затем, когда «чучело» замерло и телекамеры тут же отключились, он повернулся к стоявшему рядом с ним автору и сказал:

— Вы талантливы. Я в полном восторге.

Он и сам чуть было не поддался внушению. Заступник Талбот Йенси произносил речь с абсолютно правильной интонацией, точно и аккуратно, хотя первоначальный ее текст был несколько видоизменен, а точнее, переписан заново Мегалингвом 6-У. И хотя Адамсу Мегалингв 6-У виден не был, он ощущал, что текст передается «чучелу» авторедактором. Он как бы воочию видел источник энергии, ожививший эту металлическую куклу, сидевшую за дубовым столом под американским флагом. Просто жуть берет, подумал Адамс.

Но талантливо написанная речь — это талантливо написанная речь независимо от того, кто ее произносит. Парнишка-старшеклассник, декламирующий Томаса Пэйна, его стихи до сих пор ничуть не устарели… чтец-декламатор не запинается, не ошибается и не перевирает слова. Или «чучело», окруженное обслуживающим персоналом, присматривающим за тем, чтобы не было никаких сбоев. И, подумал он, мы поступаем таким же образом.

Мы ведаем, что творим.

— Как вас зовут? — спросил он этого необычайно талантливого молодого человека.

— Дэйв, фамилию не помню, — рассеяно ответил тот в глубокой задумчивости, не в силах отмахнуться от собственных мыслей даже сейчас, когда «чучело» снова замолчало.

— Вы забыли свою фамилию? — От изумления он на мгновение лишился дара речи, а затем сообразил, что смуглый молодой человек намекает ему, что лишь недавно стал йенсенистом и еще не занял прочного места в служебной иерархии.

— Лантано, — сказал Адамс, — Дэвид Лантано из «горячей зоны» возле Чейенна.

— Точно.

— Так вот откуда ваш загар!

Радиационный ожог, сообразил Адамс. Молодой человек, желая приобрести участок земли для поместья, поспешил с переездом в загрязненную зону; слухи, ходившие среди всемирной элиты, позволявшей себе расслабиться в часы вечернего досуга, подтвердились: он слишком поспешил, и теперь юный Дэвид Лантано мучается от ожогов.

Стараясь относиться к этому разговору философски, Лантано сказал:

— Я пока еще жив.

— Но как вы выглядите! И как ваш спинной мозг?

— Анализы показали, что красные кровяные тела производятся почти в полном объеме. Я надеюсь, что поправлюсь. Кроме того, зона остывает прямо на глазах, — Лантано криво усмехнулся. — Навести меня как-нибудь, Адамс.

Мои железки работают день и ночь, и вилла уже почти готова.

Адамс ответил ему:

— Даже если бы мне предложили целую гору кредиток, я и то не отправился бы в «горячий» Чейенн. Ваша речь свидетельствует, что вы могли бы стать незаменимым сотрудником Агентства. Так стоит ли рисковать здоровьем и жизнью? Почему бы вам не поселиться в жилом комплексе в Нью-Йорке, до тех пор пока…

— До тех пор, — подхватил Лантано, — пока горячая зона не охладится достаточно за десять-пятнадцать лет и кто-нибудь не отхватит себе поместье прямо у меня перед носом. — Он имел в виду, что его единственный шанс стать владельцем поместья — поселиться там заблаговременно. Как это делали раньше многие йенсенисты. Зачастую за чрезмерную поспешность они расплачивались своей жизнью. Смерть их не была легкой и скорой — они годами разлагались заживо.

Рассматривая смуглого от сильных ожогов Лантано, Адамс думал, что ему самому очень повезло. Он уже давно и на законных основаниях являлся владельцем поместья, дом уже давно построен, повсюду посажена зелень. И он поселился к югу от Сан-Франциско, когда это было уже безопасно; он пользовался тогда информацией, полученной за большие деньги у людей Фута, и все получилось самым лучшим образом. Лантано это не удалось.

И у Лантано будет прекрасная вилла, построенная из кирпичей, собранных среди развалин Чейенна. Только его самого уже не будет в живых.

А это, согласно правилам Совета Реконструкции, даст возможность другим попытаться захватить лакомый кусочек. Алчные йенсенисты бросятся туда, чтобы присвоить себе поместье, оставленное Лантано. Адамсу было горько сознавать, что по иронии судьбы вилла этого юноши, за которую тот заплатил своей жизнью, достанется кому-нибудь другому, кто не принимал участия в строительстве, не присматривал изо дня в день за бригадой железок.

— Наверное, — сказал Адамс, — вы сбегаете из Чейенна на столько, на сколько это допускается законом. — Согласно закону, принятому Советом Реконструкции, владелец поместья должен был проводить в нем не менее двенадцати часов в сутки.

— Я приезжаю сюда. Работаю. Как, впрочем, и сейчас. — Лантано возвратился к пульту управления Мегалингвом 6-У; Адамс последовал за ним.

— Как вы только что сказали, Адамс, мне нужно работать. И я хочу жить, чтобы работать.

Лантано снова уселся за пульт и уткнулся в свою рукопись.

— По крайней мере, радиация не отразилась на вашем интеллекте, вежливо заметил Адамс.

Лантано улыбнулся:

— Благодарю вас.

Целый час Адамс присутствовал при том, как Лантано «загружал» свою речь в Мегалингв 6-У, и когда он ознакомился с ней от начала и до конца, когда она из лингва была переправлена в «чучело», когда он выслушал ее из уст седовласого, по-отечески заботливого Талбота Йенси, он ощутил полную бесполезность собственной речи. Контраст был разительным.

Составленный им текст, по сравнению с речью Лантано, казался просто пробой пера, младенческим лепетом. Ему захотелось провалиться сквозь землю. Навсегда.

«Как только подобные мысли могли прийти в голову этому обожженному радиацией юнцу, еще не зарекомендовавшему себя толком среди людей Йенси?»

— спрашивал себя Адамс. — «И где он научился так выражать свои мысли? И откуда он так точно знает, к чему приведет обработка его текста Мегалингвом и как он будет выглядеть в устах «чучела» перед телевизионными камерами? Разве этому не нужно учиться долгие годы?» У него самого немало времени ушло на то, чтобы научиться предвидеть, как написанное предложение будет выглядеть на экранах телевизоров в подземных убежищах перед многомиллионной аудиторией, изо дня в день смотревшей эти передачи и верившей передаваемым для нее текстам, называемым почему-то «печатными материалами».

Эвфемистическое название, думал Адамс, для материалов, в которых и материалов-то не было. Впрочем, это не совсем точно; отдельные места из речи Лантано казались исключением из правила. Адамс был вынужден признать, что иллюзия существования Йенси была не только сохранена, но и усилена.

— Впрочем, — сказал он Лантано, — не просто усилена. В ней есть подлинная мудрость. Она напоминает ораторские выступления Цицерона. Своими собственным речами он гордился и считал Цицерона, Сенеку, исторических персонажей из драм Шекспира и Томаса Пэйна предтечами.

Запихивая свою рукопись обратно в портфель, Дэвид Лантано хмуро ответил:

— Я благодарен вам, Адамс, за ваши слова, мне особенно приятно, что я слышу их именно от вас.

— Почему?

— Потому что, — объяснил Лантано, бросив на Адамса пронзительный, быстрый взгляд, — я знаю, что, несмотря на ваши недостатки, вы действительно работали изо всех сил. Я думаю, вы меня понимаете. Вы изо всех сил стараетесь, добросовестно, избегая кажущейся легкости и не допуская досадных оплошностей. Я уже несколько лет слежу за вашей работой и вижу разницу между вами и всеми остальными. Брозу это тоже прекрасно известно, и несмотря на то, что он «зарезает» значительную часть того, что вы пишите и не пропускает ваши тексты в эфир, он все же уважает вас. Он вынужден вас уважать.

— Ну да, — сказал Адамс.

— Вас не пугает, Адамс, что лучшая часть вашей работы «зарезается» уже на уровне Женевы? После того, как она прошла все остальные инстанции?

Вы испытывали разочарование? — Дэвид Лантано посмотрел на него. — Нет, я думаю, вы испытывали страх.

Помолчав, Адамс ответил:

— Я чувствовал страх, но не здесь, в Агентстве, а по ночам у себя на вилле, наедине со своими железками. Не тогда, когда я писал речи, или загружал их в авторедактор, или наблюдал как «чучело» их… нет, тогда я был слишком занят, чтобы бояться, но всегда, когда я оставался один…

Он вдруг замолчал, поражаясь тому, что доверил свои самые сокровенные мысли этому юному незнакомцу. Обычно йенсенисты опасаются говорить друг другу правду. Ведь любая информация о личной жизни может быть использована в непрекращающейся борьбе за право быть составителем речей для Йенси, для самого Йенси.

— Здесь, в Агентстве, — мрачно сказал Дэвид Лантано, — в Нью-Йорке мы конкурируем друг с другом, но на самом деле мы — каста, гильдия, то, что христиане называли «братством». Это ведь совершенно особый и очень емкий термин. Но в шесть часов вечера разъезжаемся в своих аэромобилях. И попадаем в пустынную сельскую местность, в замки, населенные металлическими слугами, которые двигаются и говорят, но… — Он махнул рукой. — Неуютно, Адамс, даже с самыми новыми железками. Чувствуешь тоску и беспокойство. Правда, можно взять пару железок из свиты — или сколько влезет в аэромобиль — и отправиться в гости. Каждый вечер — в гости.

— Я знаю, что многие из йенсенистов до этого додумались, ответил Адамс. — Их никогда нет дома. Я уже это испробовал, приезжал к себе в имение на ужин, а затем сразу отправлялся с визитами. — Он подумал о Коллин и живом тогда еще Лане. — У меня есть девушка, она йенсенист или, как сейчас говорят, йенсенистка; мы ездим друг к другу в гости, разговариваем. Но большое окно библиотеки моего поместья…

— Не стоит смотреть на туман и скалистый берег, — сказал Лантано, который тянется на сотню миль к югу от Сан-Франциско. Это одно из самых унылых мест в мире.

Адамс заморгал от удивления, поражаясь тому, как точно Лантано понял его слова, догадался о том, что он боится тумана; Лантано, похоже, заглянул ему в самую душу.

— А теперь я бы хотел ознакомиться с вашей речью, — сказал Лантано, поскольку вы изучили мою с необычайной прилежностью, может быть, даже чрезмерной. — Он выжидательно посмотрел на атташе-кейс Адамса.

Адамс ответил:

— Нет.

Он не мог показать свою речь сейчас. Слишком сильным было впечатление от небанальных, совершенно новых идей текста Лантано.

«Печатная продукция», сочиненная Лантано и столь убедительно прочитанная «чучелом» Йенси, была посвящена теме лишений. Самой больной для обитателей убежища теме, — по крайней мере, такое ощущение он вынес из докладов политкомиссаров, аппаратчиков, представлявших в убежищах правительство Ист-Парка. Эти доклады служили своего рода обратной связью между убежищем и людьми Йенси, в том числе и составителями речей. Никакой другой информации о том, как воспринимается там, под землей, их «печатная продукция», они не получали.

Интересно будет прочитать доклады политкомиссаров о реакции на речь Лантано. Они поступят не раньше чем через месяц, но Адамс сделал себе пометку, записал официальный порядковый номер, присвоенный речи, и поклялся себе не прозевать отчеты с откликами на нее из подземных убежищ, разбросанных по всему земному шару. Если полученные отклики будут достаточно позитивными, то советские руководители, вероятно, первыми снимут копию бобины Мегалингва 6-У и загрузят ее в свой московский лингв с тем, чтобы ее произнесло их собственное «чучело». И, вполне возможно, Броз в Женевском бюро присвоит себе оригинал и официально объявит ее первоисточником, который все йенсенисты мира должны в обязательном порядке использовать для изготовления «печатной продукции». Речь, написанная Лантано, если она действительно так хороша, как это представляется Адамсу, может стать одной из немногочисленных «вечных» деклараций, на которых основывается постоянно проводимая правительством политика. Небывалая честь, ведь парень еще так чертовски молод.

— Откуда у вас берется мужество, — спросил Адамс смуглого юного йенсениста, не ставшего еще владельцем поместья и проводящего ночи в смертельно опасной радиоактивной зоне, постепенно расставаясь с жизнью, подвергаясь ожогам, страданиям, и все же превосходно работавшего, — так откровенно обсуждать тот факт, что подземные жители систематически лишаются того, на что они по закону имеют право? Ведь именно это вы хотели сказать своей речью.

Он точно понял слова, вложенные Лантано в уста Йенси — «чучела» с квадратными челюстями, сделанного из синтетических материалов и в действительности несуществующего Заступника. И слова эти обитатели убежищ услышат через две недели, когда запись пройдет в Женеве проверку на качество. Правда, сказано еще далеко не все. Вашей жизни недостает полноты, в том смысле, в каком Руссо говорил о человеке, родившемся в одном состоянии, вошедшем в жизнь свободным — и повсеместно оказавшемся в цепях. Так и вы в свое время, говорилось в речи, родились на поверхности Земли, а теперь эта поверхность с ее воздухом, солнечным светом, горами, океанами, реками, цветовой гаммой и запахами в одночасье оказалась у вас отобранной. И вам остаются лишь металлические отсеки в подземной, фигурально выражаясь, лодке, в которой все живут в тесноте при искусственном освещении и дышат затхлым воздухом, который непрерывно циркулирует через очистители, выслушивают в обязательном порядке транслируемую для них музыку и проводят все дни за станками, изготовляя железок, для того, чтобы… Но даже Лантано не осмелился развивать эту тему. Он же не мог сказать — для целей, о которых вы и не подозреваете.

Потому что каждый из нас, живущих на поверхности, стремится увеличить количество железок в своей свите, чтобы они угождали, сопровождали, вели раскопки, строили, убирали и кланялись. Вы превратили нас в феодалов, живущих в замках, а сами стали Нибелунгами, шахтерами-карликами. Вы работаете на нас, а мы отплачиваем — «печатной продукцией». Нет, разумеется, в речи об этом не говорилось, это было бы совершенно неуместно. Но в ней признавалась та истина, что подземные жители лишены того, что им принадлежит по праву, что они стали жертвами разбоя. Миллионы живущих под землей людей обворованы и к тому же все эти годы лишены моральной поддержки и юридической защиты.

— Мои дорогие сограждане-американцы! — возвестило «чучело» Талбота Йенси своим мужественным и суровым голосом политического и военного деятеля, неустанно пекущегося о благе граждан своей страны (Адамс до конца своих дней не забудет эту часть речи). — Древние христиане верили в то, что жизнь на Земле, а в вашем случае под землей, преходяща и является лишь звеном между вашей прежней жизнью и той, другой жизнью, которая наступит в будущем. Давным-давно король язычников, живших на Британских островах, был обращен в христианство проповедником, сравнившим нашу жизнь со стремительным полетом ночной птицы, влетевшей сквозь распахнутое настежь окно в теплый и ярко освещенный зал для пиршеств, пронесшейся над оживленно беседующими людьми, наслаждавшимися приятным обществом, и вылетевшей из освещенного замка в пустынную, черную, бескрайнюю ночь. И она никогда не увидит вновь этот залитый светом зал, где беседуют и двигаются живые существа. И вы… — Здесь Йенси торжественно, величественно, осознавая, что слова его будут услышаны множеством людей, живущих повсюду в подземных убежищах, сказал:

— Мои сограждане-американцы, живущие в подземных убежищах, лишены даже этого краткого, радостного мига.

Вы лишены возможности вспоминать этот краткий миг счастья, предвкушать его или наслаждаться им. И пусть он недолог, вы имеете на него право. Но из-за пагубного безумия, совершенного пятнадцать лет назад, вы обречены на ночь в преисподней. И каждый день вы расплачиваетесь за безумие, в результате которого вы были изгнаны с поверхности Земли, подобно тому как Бич Божий изгнал из рая двух прародителей рода человеческого. Но это несправедливо.

Я заверяю вас, что в один прекрасный день этому отчуждению придет конец.

Эти тесные рамки, которыми ограничено ваше повседневное существование, подменившее ту жизнь, которая принадлежит вам по праву, это ужасное несчастье, эта несправедливость — все, все это исчезнет при первых же звуках трубы, возвещающей о начале Страшного суда. И начнется он внезапно, он вынесет вас, вытолкнет вас, даже если вы будете сопротивляться, обратно на землю, которая ждет вас, ждет, что вы предъявите на нее свои права. Мои дорогие американцы, мы представляем ваши интересы и в то же время являемся не более чем сторожами, охраняющими ваше имущество. Но все, что находится сейчас здесь, наверху, рассеется как дым, и вы возвратитесь к себе домой.

И даже память о нас, само понятие о нас, живущих сейчас наверху, канет в Лету.

Речь «чучела» завершалась такими словами:

— Вы даже не сможете нас проклясть, потому что вы не вспомните, что мы когда-то существовали.

«Господи, Господи!» — подумал Адамс. — «И он еще хочет почитать мою речь!»

Однако, увидев его замешательство, Дэвид Лантано спокойно сказал:

— Но я же следил за вашей работой, Адамс. Вы многого достигли.

— К сожалению, это не так, я всего лишь пытался рассеять их сомнения относительно необходимости тех условий, в которых они живут. Но вы же, по сути дела, сказали, что жизнь под землей не просто необходимость, а незаслуженно постигшее их страшнее, но преходящее бедствие. Ведь существует огромная разница между тем, как я использую «чучело» Йенси, чтобы убедить их в том, что они должны продолжать жить под землей, потому что на поверхности условия значительно хуже из-за бактерий, радиации и смертельной опасности для жизни, и тем, что вы сделали. Вы ведь дали им торжественное обещание, заключили с ними договор, дали им ваше слово, то есть слово Йенси, что когда-нибудь они будут прощены.

— Да, — уклончиво ответил Лантано, — так сказано в Библии — Бог простит, или что-то в этом роде.

Он выглядел усталым, еще более усталым, чем Линдблом, все они устали, все, кто принадлежал к их гильдии. Каким тяжким грузом, подумал Адамс, оказалась та роскошь, в которой мы живем. Мы страдаем по собственной воле, потому что никто нас к этому не принуждал. Он явственно читал это на лице Лантано, как некогда подмечал это у Верна Линдблома. Но не на лице Броза, неожиданно подумалось ему. Человек, стоящий у руля власти и несущий самую большую ответственность, не испытывал почти никаких, а скорее всего, совершенно никаких угрызений совести.

Неудивительно, что они постоянно испытывают страх, неудивительно, что по ночам их мучают кошмары, — они сознательно служат Богу Зла.

Глава 9

Речь его так и осталась в атташе-кейсе, быть может — навсегда; он так и не показал ее Дэвиду Лантано и не ввел ее в Мегалингв 6-У. Вместо этого Адамс устремился по скоростному переходу, соединявшему Агентство с гигантским книгохранилищем-архивом, в котором хранились все накопленные человечеством с довоенных времен знания, законсервированные навечно и, разумеется, доступные по первому требованию таких же, как он, представителей элиты.

Он хотел теперь воспользоваться крупицей этих знаний.

В просторном центральном зале он стал в очередь, а когда наконец оказался перед железкой типа XXXV и Мегалингвом 2-У, которые составляли единое целое, монаду, распоряжались этим лабиринтом из футляров с микрокассетами, в каждом из которых умещалось двадцать шесть томов справочных материалов, Адамс задумчиво сказал, слыша свой собственный голос как бы со стороны:

— Откровенно говоря, я испытываю определенное замешательство, я не разыскиваю какую-то конкретную книгу, как, например, «О природе вещей» Лукреция, «Письма провинциала» Паскаля или «Замок» Кафки…

Все это уже было в прошлом — эти книги растворились в нем вместе с непревзойденным Джоном Донном, Цицероном, Сенекой и Шекспиром.

— Покажите ваш ключ-удостоверение, — приказала монада-администратор архива.

Он вставил ключ в прорезь, зарегистрировался, и теперь монада-администратор, проконсультировавшись с банком данных, доподлинно знала, какими материалами он пользовался раньше и в какой последовательности, она ясно представляла себе саму структуру полученных им знаний. Она не только знала о нем все, совершенно все, но, как он надеялся, могла подсказать название материалов, с которыми ему предстояло ознакомиться, чтобы продолжить свое развитые.

А сам Адамс и понятия не имел о том, что ему еще предстояло узнать «печатный материал» Дэвида Лантано полностью выбил у него почву из-под ног. И он погрузился в оцепенение, испытав ужасный шок, вероятно, последний, но самый страшный из всех пережитых им за годы профессиональной деятельности. Он испытывал страх перед опасностью, угрожавшей всем составителям речей для «чучела» Талбота Йенси — опасностью исписаться, утратить способность к программированию лингва.

Монада-администратор официального архива Агентства несколько раз скрипнула, словно ее электронная начинка могла скрежетать зубами, и сказала:

— Мы надеемся, мистер Адамс, что эти материалы не выведут вас из душевного равновесия.

— Я тоже надеюсь, — ответил он, и без того уже не на шутку испуганный. Коллеги-йенсенисты, стоявшие за ним в очереди, стали проявлять нетерпение. — Я возьму эти материалы.

Монада-администратор добавила:

— Мы рекомендуем вам обратиться к Главному Первоисточнику: двум документальным фильмам, снятым в 1982 году. Мы даем вам оба варианта, «А» и «Б». Без комментариев, чтобы не формировать у вас предвзятого мнения. У стойки справа вы получите кассеты с подлинниками Готтлиба Фишера.

То, что называлось Джозефом Адамсом, рассыпалось на куски. И, пробираясь к правой стойке, чтобы получить кассеты, он испустил дух внутрь себя, причем в муках, поскольку нарушился привычный для него ритм жизни, без которого его существование было просто немыслимо, как жизнь без обмена веществ.

Потому что если он до сих пор не понял документальных фильмов Готтлиба Фишера, снятых в 1982 году, значит, он не понял вообще ничего!

Потому что организация Йенси и то, как она возникла, и само существование густонаселенного улья йенсенистов, таких, как он сам, и Верн Линдблом, и Лантано, и даже отвратительный, всемогущий Броз — все это было основано на документальных фильмах «А» и «Б; «А» предназначался для Зап-Дема, а «Б» для Нар-Пака. И от этого факта никуда не деться.

Он был отброшен на годы назад, к началу своей профессиональной деятельности в качестве йенсениста. А если это могло произойти с ним, то и вся организация может дать трещину. Он чувствовал, как привычный мир уходит у него из-под ног.

Глава 10

Взяв кассеты, Адамс, натыкаясь на все словно в потемках, пробрался к свободному столику с фильмоскопом, уселся и только тогда сообразил, что, ожидая свою очередь, забыл где-то свой атташе-кейс. Другими словами, он преднамеренно, имея на то веские причины, расстался навсегда с рожденной в муках речью, написанной им от руки вчера вечером.

Это подтвердило его догадку о том, что он попал в серьезную передрягу.

Какой из этих двух фильмов, спросил он сам себя, мне придется выдержать первым?

Он честно признал, что не знает. Тогда, почти наугад, он взял документальный фильм «А». Ведь в конечном счете он был йенсенистом из Зап-Дема. Да, фильм «А», первый из двух творений Готтлиба Фишера, всегда нравился ему больше. Потому что если и можно было бы сказать, что хоть в одном из них содержится крупица правды, то, вероятно, касалось это варианта «А». Впрочем, и она надежно была скрыта под густым покровом преднамеренной лжи, что придавало фильму привкус парадоксальности. Именно это и вызывало восхищение йенсенистов, считавших эти документальные фильмы своего рода первоисточником.

Дерзкая, убедительная ложь Готтлиба Фишера так и осталась непревзойденным образцом. Никому из людей не удавалось и, вероятно, никогда не удастся рассказать, не моргнув глазом, о тех безмятежных и счастливых временах. Западногерманский кинематографист Готтлиб Фишер был продолжателем традиций «УФА», старейшей кинокомпании Рейха, тесно связанной в 1930-е годы с бюро доктора Геббельса, и поэтому у необычайно одаренного создателя киноматериалов все получилось без сучка и задоринки.

Разумеется, в распоряжении Фишера были огромные ресурсы. Оба военных блока — Зап-Дем и Нар-Пак — оказывали ему финансовую и моральную поддержку, а также предоставили в его распоряжение захватывающие отрывки из документальных фильмов о Второй Мировой войне, хранившиеся в засекреченных киноархивах.

Оба документальных фильма, которые, по замыслу их создателей, должны были одновременно выйти на экраны, описывали последние события Второй Мировой войны, окончившейся за 37 лет до завершения работы над фильмом.

Солдаты, которым в 1945 году было по двадцать, посмотрели первую серию двадцатипятисерийного фильма в возрасте 57 лет.

Когда Джозеф Адамс заглянул в фильмоскоп, он подумал о том, что солдаты, принимавшие участие в войне, должны были бы догадаться, что им при помощи телевидения пытаются запудрить мозги. Не могли же они забыть все, что тогда пережили!

На небольшом, но достаточно ярком экране он отчетливо увидел Адольфа Гитлера, выступающего перед толпой продавшихся лизоблюдов — депутатов рейхстага конца 1930-х годов. Фюрер был в приподнятом настроении, он часто шутил — насмешливо и зло. Это был знаменитый эпизод, прекрасно известный каждому йенсенисту — Гитлер отвечал на призыв Соединенных Штатов Америки к нему, Гитлеру, гарантировать неприкосновенность границ примерно дюжины больших и малых европейских стран. Адольф Гитлер поочередно зачитывал названия стран, включенных в этот список, голос его становился все громче и громче, и всякий раз эти продажные лакеи злобно и язвительно гоготали в такт его выкрикам, поощряя бешеное веселье своего вождя, готового вот-вот окончательно потерять контроль над собой. Бурлили эмоции, фюрер, захваченный всем происходящим, откровенно наслаждался абсурдностью этого списка (впоследствии ему предстояло захватить одно за другим практически все государства, названные в нем). Джозеф Адамс смотрел и слушал, ощущая где-то в глубине души солидарность с этими воплями и разделяя в компании Гитлера его злобное веселье. И в то же время, по-детски поражаясь увиденному, он испытывал сомнения в достоверности этой сцены. И напрасно.

Поскольку этот эпизод из первой части документального фильма «А», как это ни странно, учитывая фантастичность сцены, было совершенно подлинным.

А дальше в ход пошло мастерство берлинского продюсера 1982 года.

Кадры, изображающие сборище в рейхстаге, потускнели, и их сменили другие, четкие и яркие. Адамс увидел голодных безрадостных немцев времен Большой депрессии и Веймарской республики, когда о Гитлере еще никто не слышал.

Безработных. Разоренных. Голодных. Побежденный народ, лишенный будущего.

Послышался голос комментатора, раскатисто-хрипловатый, но в то же время уверенный голос профессионального актера, нанятого Готтлибом Фишером — Алекса Сорберри или кого-то там еще. Голос его становился все более навязчивым — комментатор давал свою оценку мелькавшим на экране эпизодам.

А фильм тем временем рассказывал о жизни флота. Британского королевского флота, через год после окончания Первой Мировой войны все еще блокировавшего подходы к портам страны, давно уже сдавшейся, беззащитной и преднамеренно доведенной до повального голода.

Адамс выключил фильмоскоп, поудобнее уселся в кресле и закурил сигарету.

Действительно ли необходимо вслушиваться в бархатистый, уверенный голос Алекса Сорберри, чтобы понять, к чему клонит документальный фильм «А»? Неужели ему необходимо просмотреть все двадцать пять серий, по часу каждая, а затем, когда эта пытка закончится, заняться таким же длинным и запутанным фильмом «Б»? Он знал, о чем пойдет речь. Ему было известно, что доказывает Алекс Сорберри в варианте «А» и что говорит некий профессиональный актер из Восточной Германии, мастерством не уступавший Алексу, в фильме «Б». Он был знаком и с той и с другой трактовками, потому что в двух версиях излагались две диаметрально противоположные точки зрения на события прошлого.

Сорберри в тот момент, когда Адамс выключил фильмоскоп, чтобы чуть-чуть передохнуть, приступил уже было к рассказу о весьма примечательном факте, о якобы имевшейся связи между двумя событиями, происшедшими с интервалом в двадцать с лишним лет. А именно, блокадой, устроенной англичанами в 1919-ом, и концентрационными лагерями с умирающими от голода живыми скелетами в полосатых униформах в 1943-ем.

С точки зрения Готтлиба Фишера, в появлении Бухенвальда виноваты были англичане. В этом заключался его новый взгляд на историю. Англичане, а не немцы. Немцы же были жертвами и в сорок третьем и в девятнадцатом.

Несколько дальше в документальном фильме «А» были показаны жители Берлина в 1944 году; они отыскивали в окрестностях города птичьи гнезда и варили из них суп. Немцы голодали, голодали все жители Европы, как в концентрационных лагерях, так и за их стенами. И все это — из-за англичан.

Все двадцать пять мастерски сделанных серий умело подводили именно к этому выводу. Так в «окончательном варианте» выглядела история Второй Мировой войны, во всяком случае, с точки зрения жителей Зап-Дема.

Так стоило ли все это смотреть, спрашивал себя Адамс, покуривая сигарету и ощущая озноб от нервного истощения и физической усталости. Я знаю, в чем хотят убедить меня создатели фильма. В том, что Гитлер, разумеется, был вспыльчивым, чрезвычайно экспансивным человеком со скверным характером, что, впрочем, вполне естественно — лгали авторы фильма. Потому что он был самым настоящим гением. Как Бетховен. А ведь все мы обожаем Бетховена; гениям прощают их эксцентричные выходки. И, следует признать, что Гитлера подтолкнуло к пропасти, довело до паранойи нежелание Британии осознать появление подлинной опасности — сталинистской России.

Особенности характера Гитлера (в конце концов, он пережил тяжелый и длительный шок во время Первой Мировой войны и Веймарского кризиса) ввели в заблуждение довольно флегматичных англосаксов, решивших, что Гитлер «опасен». А на самом деле — и Алекс Сорберри доказывал это на протяжении всего сериала — зап-демовский телезритель поймет, что Англия, Франция, Германия и США должны были быть союзниками против подлинного исчадия ада, Иосифа Сталина, одержимого гигантоманией и навязчивой идеей завоевать весь мир. Что было подтверждено действиями СССР в послевоенный период, когда даже Черчилль вынужден был признать, что главное зло — это Советская Россия.

И так было всегда. Коммунисты, агитаторы, пятая колонна в странах Западной Демократии обманывали людей и даже правительства вплоть до послевоенного времени. Можно вспомнить, например, Алджера Хисса или чету Розенбергов, выкравших чертежи атомной бомбы и передавших их Советской России.

Возьмите, например, сцену, которой начиналась четвертая серия варианта «А». Перемотав кассету вперед, Джозеф Адамс нашел интересующий его эпизод и заглянул в фильмоскоп, этот своего рода хрустальный шар, в котором он пытался разглядеть, однако, не будущее, а прошлое.

Нет, даже не прошлое. Вместо него им подсовывали фальшивку, которую он сейчас смотрит.

Перед ним — одна из серий, ее комментирует вездесущий, надоедливый голос Алекса Сорберри — невыносимо приторный, профессионально поставленный. Начинается сцена, которая как бы подводит итог под всеми двадцатью пятью сериями варианта «А», горячо поддержанного всеми военнослужащими Зап-Дема.

На крохотном экране начинается эпизод, повествующий о встрече глав государств — Рузвельта, Черчилля и Сталина. Место встречи — Ялта.

Зловещая, роковая Ялта.

И вот они, три вершителя мировых судеб, сидят рядом в креслах, зная, что их фотографируют; это и в самом деле был исторический момент, значение которого невозможно переоценить. И никто из людей не может позабыть о нем, потому что, и тут голос Сорберри становится особенно бархатистым, там было принято решение колоссальной важности. Сейчас вы все увидите своими собственными глазами.

Какое решение?

Профессионально поставленный голос нашептывал Джозефу Адамсу: «В этом месте и в это время втайне от всех была заключена сделка, предопределившая судьбу будущих поколений».

— Ну и черт с ним! — громко воскликнул Адамс, чем привел в изумление невзрачного йенсениста, работавшего за соседним фильмоскопом. — Прошу прощения, — вежливо извинился Адамс и подумал про себя: «Ну давай же, Фишер, мы хотим посмотреть, как была заключена сделка. Та, о которой ты говоришь. Не нужно болтовни, покажи или заткнись. Докажи, что главная линия этого убийственно длинного фильма верна, или вали ко всем чертям!».

Но он знал, потому что смотрел этот фильм множество раз, что продюсер покажет, как это произошло.

— Джо, — услыхал он рядом с собой женский голос. Он отпрянул от экрана и увидел рядом с собой Коллин.

— Погоди, — попросил он, — помолчи минутку.

Он опять припал к экрану, волнуясь и испытывая страх, подобно какому-нибудь затравленному и мнительному обитателю убежища, которому мерещится, что он подцепил вонючую усушку, зловонную предвестницу смерти.

Но мне-то ничего не мерещится, думал Адамс. Страх у него в груди все разрастался, он уже не мог с ним совладать, но все продолжал смотреть фильм; Алекс Сорберри все мурлыкал и нашептывал, а Адамс думал: «Неужели вот так они чувствуют себя там, внизу? Неужели они не догадываются о том, что происходит на экране на самом деле? И все это из-за наших экранизаций». Эта мысль приводила его в ужас.

Сорберри промурлыкал: «Преданный интересам Америки секретный агент вел съемку кинокамерой с телескопическим объективом, спрятанной в пуговице, и поэтому снятые им кадры несколько расплывчаты».

И, как и сказал Сорберри, на экране появились две расплывчатые фигуры, двигавшиеся вдоль высокой стены. Рузвельт и Иосиф Сталин. Сталин шел сам, а Рузвельт сидел в кресле-каталке, которую толкал лакей, облаченный в специальную форму. На коленях у Рузвельта лежало пальто.

Специальное акустическое устройство, действовавшее на расстоянии, сообщил Сорберри, имелось в распоряжении нашего агента, и поэтому он смог подслушать…

Ладно, подумал Адамс, хорошо. Фотоаппарат размером с пуговицу; кто в 1982 году помнил о том, что в 1944 году столь миниатюрной шпионской техники не было и в помине? И поэтому эта деталь ни у кого не вызвала подозрений, когда эта явная фальшивка транслировалась по всему Зап-Дему.

Никто ведь не написал в Вашингтон, округ Колумбия: «Господа: касательно кинокамеры размером с пуговицу, находившуюся в распоряжении «верного Америке секретного агента», хотел бы сообщить, что…». Нет, этого не произошло, а если кто-то и написал, то письмо, вероятно, без лишнего шума уничтожили, возможно, вместе с автором.

— Какой эпизод ты смотришь, Джо? — поинтересовалась Коллин.

Он отключил кассету и откинулся в кресле:

— Самый важный. Когда Франклин Делано Рузвельт и Сталин решают покончить с демократическими странами Запада.

— О да! — Она кивнула и уселась рядом с ним. — Расплывчатый, снятый издалека кадр. Разве его можно забыть? Его просто вдалбливали в наши головы.

— Разумеется, ты понимаешь, — сказал он, — где здесь была допущена ошибка?

— Нас учил этому сам Броз, а он был учеником Фишера.

— Теперь такие ошибки уже не делают, — сказал Адамс. — Я имею в виду, при создании «печатной продукции». Нас хорошо научили, мы опытнее, чем они. Хочешь взглянуть, а?

— Нет, спасибо. Честное слово, меня это не интересует.

— Меня тоже. Но этот фильм всегда вызывал у меня восхищение, восхищение тем, что его не отвергли.

Он снова припал к экрану.

Голоса этих двух людей были слышны не очень разборчиво из-за шорохов фона, что служило доказательством применения дистанционного микрофона; понять, о чем они говорили, было довольно трудно, но возможно.

Во время этой сцены в варианте «А» Рузвельт и Сталин говорили по-английски. Рузвельт с интонациями выпускника Гарвардского университета, Сталин — с сильным славянским акцентом, гортанным, похожим на хрюканье.

Итак, понять слова Рузвельта было легче. А слова его были очень важны, потому что он говорил откровенно, не зная о «дистанционном микрофоне». И из слов его было ясно, что он, Франклин Делано Рузвельт, коммунистический агент. Подчиненный партийной дисциплине. И он продавал США своему начальнику, Иосифу Сталину. Начальник говорил: «Да, товарищ, ты понимаешь, что нам нужно, ты задержишь армию союзников на Западе, так что Советская Армия сможет как можно дальше продвинуться у центру Европы, к самому Берлину, чтобы установить советское господство». Два лидера сверхдержав вышли из зоны действия микрофона, и гортанный сильный голос с акцентом перестал быть слышен.

Джозеф Адамс выключил фильмоскоп и сказал Коллин:

— Несмотря на одно упущение, Готтлиб превосходно справился с заданием. Парены, который играл Рузвельта, и в самом деле был похож на Рузвельта, актер, игравший Сталина…

— Так в чем же ошибка? — напомнила ему Коллин.

— Сейчас объясню.

Это была самая серьезная ошибка, которую допустил Фишер единственный просчет, сделанный при съемках сфабрикованных эпизодов варианта «А».

Иосиф Сталин английского языка не знал. И, поскольку он не говорил по-английски, описанный выше разговор состояться не мог. Теперь было понятно, чего стоит самый главный эпизод фильма и что, собственно говоря, представляет собой он сам. Преднамеренная, тщательно продуманная фальшивка, сфабрикованная, чтобы снять с Германии вину за содеянные во время Второй Мировой войны преступления. Потому что в 1982 году Германия уже обрела былое могущество и считалась наиболее влиятельным членом содружества наций, называющих себя «Западные Демократии» или просто «Зап-Дем», тем более что ООН прекратила свое существование во время Латиноамериканской войны 1977 года, и ее место ловко и охотно заняла Германия.

— Меня тошнит, — признался Адамс Коллин: дрожащими руками он достал из кармана сигареты. — Подумать только, во что мы превратились из-за этой шитой белыми нитками фальшивки, в которой Сталин разговаривает на языке, который он никогда не изучал!

Помолчав, Коллин ответила:

— А может быть, Фишер мог…

— Без труда избежать этого ляпсуса. При помощи одного-единственного переводчика. Но Фишер был настоящим художником, ему нравилась идея заснять их разговаривающими наедине, без посредников — он чувствовал, что это придаст фильму еще больший драматизм. И оказался прав, поскольку его «документальный» фильм был воспринят как подлинный исторический документ, рассказывающий о «ялтинской измене» и «непонятом» Адольфе Гитлере, который якобы всего лишь пытался спасти демократические страны Запада от коммунистов… даже концлагеря, он сумел оправдать даже концлагеря! И все, что ему для этого потребовалось — лишь несколько кадров с британскими военными кораблями и изможденными узниками концлагерей, несколько насквозь фальшивых эпизодов, полностью высосанных из пальца, несколько метров подлинных киноматериалов из военных архивовЗап-Демаи елейно-проникновенный голос, склеивший все это воедино. Елейный, но при этом уверенный в себе. Чисто сработано.

— Я не понимаю, — сказала Коллин, — почему это тебя огорчает? Неужели из-за того, что ошибка бросается в глаза? Однако в те времена она вряд ли была так заметна — кто в 1932 году мог знать, что Сталин не умел…

— А известно ли тебе, — снова заговорил Адамс медленно, тщательно подбирая слова, — на чем основывается надувательство в варианте «Б»? Ты хоть краешком глаза видела когда-нибудь этот фильм? По-моему, даже Броз никогда не видел вариант «Б», как, впрочем, и вариант «А».

Она задумалась:

— Нет, постой. В варианте «Б», сделанном для коммунистического блока в 1982 году… — Она поморщилась, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить, потом сказала:

— Надо признаться, я уже очень давно не просматривала ни одну из серий варианта «Б».

Адамс сказал:

— Тогда начнем с самого главного тезиса документального фильма «Б».

Утверждается, что СССР и Япония стараются спасти цивилизацию. Англия и США являются тайными союзниками нацистов, Гитлера; они дали ему власть с единственной целью — натравить его на восточные страны, чтобы сохранить существующее равновесие сил. Нам это и так известно. Во время Второй Мировой войны Англия и США делали вид, что воюют с Германией, на самом деле только Россия сражалась на Восточном фронте; высадка в Нормандии (как она называлась? Второй фронт?) произошла только после того, как Россия уже победила Германию. США и Великобритания жадно бросились делить трофеи.

— Трофеи, — сказала Коллин, — которые по праву принадлежали СССР. Она чуть наклонила голову. — Но в каком месте фильма «Б» Фишер допустил техническую ошибку? Главные мысли фильма, как и варианте «А», вызывают доверие; кроме того, он использовал подлинные, отснятые в Сталинграде материалы.

— Да, подлинные. Настоящие и убедительные. Война и в самом деле была выиграна в Сталинграде. Но, — он сжал кулак, нечаянно раскрошил сигарету и выбросил ее в ближайшую пепельницу, — я не собираюсь просматривать заново вариант «Б». Несмотря на рекомендации монады-администратора. Я терплю поражение. Я перестал расти как профессионал, а это означает, что меня обойдут другие — и на этом моя карьера закончится. Я догадался об этом вчера вечером, еще до твоего отъезда. Сегодня я еще раз испытал это же чувство, когда услышал речь, написанную Дэвидом Лантано и понял, насколько она превосходит все то, что я пишу сейчас или напишу в будущем. А ведь ему всего девятнадцать лет, двадцать от силы!

— Дэвиду двадцать три года, — сказала Коллин.

Адамс удивленно посмотрел на нее:

— Так ты с ним знакома?

— Разумеется, он то приезжает в Агентство, то возвращается в «горячую зону», чтобы присматривать за своими железками. Он хочет, чтобы виллу строили в точности по его проекту. Мне кажется, ему нравится видеть, как ее строят, потому что ему известно, что он вряд ли увидит ее после завершения строительства. Мне он нравится, хотя человек он странный и загадочный, своего рода отшельник; приедет сюда, загрузит свою речь в «чучело», покрутится, поболтает немного с коллегами и снова уедет. Но какая оплошность допущена в варианте «Б», предназначенном для Нар-Пак, о которой знаешь только ты один и которую никто другой, даже Броз, не заметил за все эти годы?

Адамс ответил:

— Она допущена в том эпизоде, в котором рассказывается об одном из секретных визитов Гитлера в Вашингтон, округ Колумбия, во время войны, для бесед с Рузвельтом.

— О да — Фишера навел на эту мысль перелет Гесса в…

— Важная секретная встреча между Рузвельтом и Гитлером. Май 1942 года. Рузвельт информирует Гитлера, что союзники отложат высадку в Нормандии еще на год, так что Германия может бросить на Восточный фронт все свои войска, чтобы разгромить Россию. А также сообщает ему, что информация о пути следования конвоев с боеприпасами, направляющихся на Север России, будет регулярно передаваться немецкой разведке, возглавляемой адмиралом Канарисом. Так что подводные лодки фашистов смогут, собравшись «волчьей стаей», пускать их ко дну. Ты помнишь расплывчатые, снятые издали кадры, которые якобы снял «товарищ по партии», работающий в Белом доме? Гитлер и Рузвельт сидят на диване, и Рузвельт уверяет Гитлера, что тому не о чем беспокоиться — союзники будут бомбить Германию только по ночам и, как следствие, мимо целей. А всю информацию из России касательно военных приготовлений, расположения войск и тому подобного они будут передавать в Берлин не позднее чем через сутки после того, как она станет известна США и Великобритании.

— Они говорят по-немецки? — спросила Коллин.

— Нет, — раздраженно ответил он.

— По-русски? Для того, чтобы нарпаковские зрители понимали, о чем они говорят? Я уже так давно…

Адамс грубо прервал ее:

— Техническая ошибка допущена при съемках прибытия Гитлера на «секретную базу ВВС США», находящуюся возле Вашингтона. Просто невероятно, что ее до сих пор никто не заметил! Во-первых, во время Второй мировой войны у США не было ВВС.

Коллин удивленно посмотрела на него.

— Они тогда назывались «Воздушные войска» и еще не стали самостоятельным родом войск. Но это еще цветочки, всего лишь незначительная ошибка сценариста. Так, чепуха. Посмотри лучше сюда.

Он вытащил кассету из фильмоскопа, вставил новую и стал быстро перекручивать ее в поисках нужной ему шестнадцатой части. Затем откинулся в кресле и жестом предложил ей принять участие в просмотре.

Сначала Коллин смотрела молча.

— Вот прибывает реактивный самолет, — прошептала она, заходит на посадку, и ты прав, диктор называет это место базой ВВС США, и я смутно припоминаю…

— Реактивный самолет, — пробормотал Адамс.

Коллин остановила кассету и взглянула на него.

— Гитлер тайно посещает США в мае 1942 года, — пояснил Адамс, — на «Боинге-707». Да они же появились только в середине 60-х годов! Во время Второй Мировой войны был только один тип реактивного самолета — немецкий истребитель, но и он так и не был запущен в производство.

— Вот это да! — в изумлении вскричала Коллин.

— Но все прошло как по маслу, — сказал Адамс, — граждане Нар-Пака поверили этому фильму, ведь к 1982 году они уже настолько привыкли к реактивным самолетам, что позабыли о том, что в 1942 году существовали только, как они назывались? — Он никак не мог вспомнить.

— Турбовинтовые, — подсказала Коллин.

— Теперь я понимаю, — сказал Адамс, — почему монада-администратор отослала меня к этим первоисточникам, к работам Готтлиба Фишера, первого йенсениста, человека, по сути дела выдумавшего Талбота Йенси. К сожалению, он не дожил до того дня, когда идея его была воплощена в жизнь. Но, как бы то ни было, «чучела» были изготовлены, и два военно-политических блока воспользовались их услугами.

Монада хотела, чтобы я понял, что напрасно беспокоюсь о качестве моей работы. Слишком уж беспокоюсь, потому что во всей нашей работе, с самого ее начала, имеются недостатки. Когда ты, и я, и все остальные собираемся что-либо фальсифицировать, то рано или поздно наверняка допустим ошибку.

— Да, — кивнула она, — мы обыкновенные смертные. Мы не совершенны.

— Но странное дело, — продолжал Адамс. — О Лантано этого не скажешь.

Он меня просто испугал, и теперь я понимаю, почему. Он не такой как мы. Он — безупречен, или, по крайней мере, может таковым стать. Как это у него получается? Может быть, он не человек?

— Бог его знает, — нервно ответила Коллин.

— Не говори так, — сказал он, — почему-то мне бы не хотелось поминать всуе Бога из-за Дэвида Лантано.

Может быть, вся штука в том, думал он, что человек этот столь близок к силам, которые вызывают смерть. Ведь он живет в «горячей зоне» и это, убивая его, одновременно наделяет какой-то волшебной силой.

Он снова задумался о том, что смертен и что человек может существовать лишь благодаря шаткому равновесию биохимических ингредиентов.

Но Дэвид Лантано научился жить в самом эпицентре враждебных человеку сил и даже получать от этого выгоду. Как это ему удается? «У Лантано, подумал он, — есть право пользоваться чем-то таким, что нам недоступно. Я бы очень хотел узнать, как он этого достигает, я бы тоже хотел этому научиться».

Коллин он сказал:

— Я уже усвоил тот урок, который мне должны были преподнести документальные фильмы, сделанные в 1982 году, и могу закончить просмотр. Он поднялся, собрал кассеты. — А усвоил я вот что: сегодня утром я услышал и увидел материалы, представленные двадцатидвухлетним йенсенистом. И почувствовал страх. А потом просмотрел эти два варианта, и понял, что…

Она терпеливо, как мать, ждала, что он скажет.

— Даже Фишер, — продолжал он, — самый великий из нас, не составил бы конкуренцию Дэвиду Лантано.

Это он понял наверняка, но он не знал, по крайней мере пока, что это значит.

Однако у него было предчувствие. Вскоре и ему, и всем без исключения йенсенистам, включая самом Броза, предстоит это узнать.

Глава 11

Сверхчувствительный прибор, действующий по принципу гидролокатора и закрепленный на его костюме, представлявшем собой нечто среднее между униформой подводника и одеждой геолога, подсказал Николасу Сент-Джеймсу, который продолжал усердно работать портативной землеройкой, что он находится совсем близко от поверхности земли.

Он остановил землеройку и попытался хоть немного собраться с мыслями.

Потому что понимал — через пятнадцать минут он доберется до поверхности, и его засекут.

Ему совершенно не хотелось превращаться в дичь, и мысль об этом его, мягко говоря, не радовала.

И охотиться за ним станут созданные людьми сложнейшие машины, собранные из тысяч предельно точных микрокомпонентов, снабженных обратной связью, системами поддержки, сверхчувствительными датчиками и, по сути дела, вечными источниками энергии, делающими их совершенно автономными. И вся эта мощь направлена будет на то, чтобы выявить основной признак жизни — тепло.

Горькая правда заключалась именно в этом: все живое становилось объектом внимания; такова была ситуация на поверхности земли, и он должен быть к этому готов, потому что придется хитрить и спасаться бегством.

Сражаться он не может. Победить никаких шансов нет. Или убежать, ускользнуть, или погибнуть. И спасаться бегством ему придется с той самой минуты, как он выйдет на поверхность. И хотя пока еще он находился в душном, темном тоннеле и вдыхал консервированный воздух, ухватившись из последних сил за ввинченные в стенку тоннеля крюки, он подумал, что, вероятно, уже опоздал.

Вполне вероятно, что его уже засекли. Его могла выдать вибрация износившейся, перегретой землеройки, готовой в любой момент выйти из строя. Или его дыхание. Или — какое кощунственное, порочное отношение к самому источнику жизни — тепло его тела могло включить самоходную мину (он видел их по телевизору), и мина уже снялась с места, где, никому не видимая под слоем земли, дожидалась свою жертву. И вот она уже пробирается через развалины, покрывающие Землю как мусор, оставленный после ночной вакханалии психопатов-гигантов. И ползет, чтобы встретиться с ним именно в том месте, где он выйдет на поверхность. Верх совершенства, подумалось ему, в достижении единства времени и места, в сближении меня и ее. В совмещении координат и усилий его — и мины.

Он был уверен, что она его поджидает. Вполне уверен в этом еще тогда, когда только вошел в тоннель, который тут же наглухо заделали снизу.

— Вас, активистов, вас, комитетчиков, — сказал он, — вас бы сейчас сюда!

Кислородная маска приглушила его голос, он почти не слышал себя. Я хотел бы, чтобы Нюнс меня остановил, подумал он. Откуда я мог знать, что мне будет так страшно?

Наверное, нужен какой-то толчок, продолжал он размышлять, который спровоцировал бы психотическую паранойю. Например, ощущение, что за тобой наблюдают. Это, решил он, наиболее неприятное из всех пережитых им когда-либо чувств, даже страх не так гадок: чувство уязвимости при всеобщем внимании полностью подавляет человека и совершенно непереносимо.

Он снова включил землеройку, она зарычала и снова начала рыть; камни и грунт расступались перед ней, превращаясь в пыль или энергию под воздействием огня или того, что она с ним делала, из задней части землеройки высыпалась только зола — вот во что землеройка превращала все, что встречалось у нее на пути. Все остальное потреблялось ее механизмом и, таким образом, тоннель за его спиной не заполнялся отходами.

Следовательно — он мог возвратиться назад.

Но он этого не сделал. Он продолжал вгрызаться в землю.

Миниатюрный радиотелефон, по которому он мог переговариваться с членами комитета в «Том Микс», ожил:

— Алло, Президент Сент-Джеймс, с вами все в порядке? Мы уже ждем целый час, а вы все молчите.

Он ответил:

— Единственное, что я хочу вам сказать…

Он заставил себя замолчать. Для чего произносить это вслух? Для них это выражение не новость, а избранный Президент, даже если это всего лишь Президент подземного убежища, не употребляет на публике подобные выражения. Он продолжал рыть. Телефон молчал. Они поняли его без слов.

Через десять минут он увидел свет, груда камней, грунта и корней обрушилась вниз, ударила его по лицу, и хотя он был в защитных очках и маске, а голова была защищена мощным шлемом, он съежился. Солнечный свет.

Такой яркий, что он почувствовал к нему отвращение. Он посмотрел вверх.

Солнечный свет. Смена дня и ночи. Опять. Как пятнадцать лет назад. Если бы я умел молиться, я бы помолился. Помолился богу Солнца о том, чтобы вид бога Солнца, древнейшего из богов, не стал предвестником смерти. И чтобы я прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как день сменяется ночью. И все не закончилось бы одним жадным, мимолетным взглядом.

— Я на поверхности, — сказал Николас в радиотелефон.

Ответа не последовало. Возможно, села батарейка, впрочем, лампочка на шлеме продолжала гореть, хотя при дневном свете казалась тусклой. Он яростно встряхнул радиотелефон, в этот момент ему казалось важнее суметь возвратиться обратно в убежище, чем двигаться вперед. О Боже, подумал он, моя жена, мой брат, мой народ. Я отрезан от них.

***

Ему отчаянно захотелось начать карабкаться вниз по тоннелю, он испытывал панический ужас жука, лежащего на спине и беспомощно размахивающего лапками. Он выбросил из тоннеля несколько горстей земли и камней. От его движений мелкие камешки и песок посыпались вниз, а он, наконец, заставил себя на четвереньках выбраться из тоннеля и вцепиться в липкую, плоскую, бескрайнюю поверхность земли. И он приник к ней, вжался в нее, словно хотел оставить на ней отпечаток всего тела. Я оставлю свой след, мелькнула у него дикая мысль. Вмятина размером с человека. Она сохранится даже тогда, когда меня уже не будет в живых.

Он открыл глаза и посмотрел на север — в том, что это был север, никаких сомнений не было. Скалы и увядшая, коричневая, безнадежно больная трава ясно указывали на это. Потом посмотрел вверх и увидел, что небо оказалось серым, а вовсе не голубым. Пыль, подумал он. Пыль, это из-за войны, ее частицы так и не осели полностью. Он почувствовал разочарование.

Но земля! Под его рукой копошилось что-то живое — муравей зажал в челюстях что-то белое, он проводил его взглядом; как вид они не отличались особым интеллектом, но, по крайней мере, не сдались. И остались жить здесь. Пятнадцать лет тому назад они не убежали, а встретили Судный день лицом к лицу и по-прежнему живут здесь. И подтверждение тому — этот муравей, являвшийся для него символом всех муравьев, как будто они встретились где-то там, где время уже не существует.

Его радиотелефон снова защелкал:

— Алло, Президент Сент-Джеймс! Вы уже на поверхности? — В словах, доносившихся из крошечною аппарата, слышались волнение и восторг.

— Да, я на поверхности.

— Так говорите же, расскажите нам, что вы видите!

— Во-первых, — сказал он, — небо серое из-за взвешенных частиц. Это как-то грустно.

— Да, какая жалость, — раздался на другом конце нестройный хор голосов.

Николас сказал:

— Я сам еще толком не разобрался в том, что здесь происходит. Справа — развалины Чейенна, несколько зданий уцелело, но остальные сильно разрушены. Развалины эти виднеются вдали, почти на горизонте, поближе обломки зданий…

Все могло быть намного хуже, и он чувствовал недоумение. Потому что вдалеке он увидел что-то очень похожее на деревья.

— Если верить телевидению, — сказал он, — то прямо на границе с Небраской находится большая военная база; как мы и планировали, я начну двигаться на северо-восток.

— Не забудьте, — взволнованно затрещал телефон, — что, по слухам, дельцы с черного рынка якобы живут в развалинах зданий, подвалах и старых бомбоубежищах. Так что если дорога на северо-восток не окажется перспективной, направляйтесь на север, в развалины Чейенна, может быть, там удастся кого-нибудь разыскать. Я полагаю, что в таком большом городе не могло не быть глубоких подвалов, в которых поодиночке, по два человека, можно было найти убежище. И не забывайте о том, что они знают, как маскироваться от железок. Они вынуждены прятаться от них. Эй! Вы меня слышите?

— Я слышу вас, все в порядке, — ответил Николас.

— И у вас есть коробка амальгированных горячим методом рассеивающих частиц для защиты от термотропных машин-убийц. И таблетки, предназначенные для других механизмов — как только тронетесь в путь, разбрасывайте их вокруг себя.

Николас осторожно, с опаской встал на ноги.

И тут-то они и набросились на него. Он услышал их издалека; стоило ему пошевельнуться, и они среагировали на его движение. Он повернулся к ним, сжимая в руке то жалкое оружие, которым снабдили его ребята из пдземного цеха. Первый железка спланировал на него столь стремительно, словно его накачали газом гелием и он совершенно ничего не весил. И поэтому луч самодельного лазерного пистолета Николаса прошел у него под брюхом, не причинив никакого вреда; железка был устаревшего образца.

Опускаясь по спирали, оказался у него за спиной. А в это время другой, похожий на многоножку, на бешеной скорости устремился прямо на него, выставив вперед какую-то штуковину, которая, однако, не стреляла. Железка старался схватить его, Николас увернулся, еще раз выстрелил из своего самодельного оружия и увидел, как от железки отвалились какие-то детали.

Но это не помогло — другой, оказавшийся у него за спиной, подцепил его крюком. Сначала он подумал, что эо конец; железка тащил его этим крюком, и Николас проносился над скалами, поросшими мхом, словно в машине без тормозов. Он попытался освободиться от крюка, но тщетно — тот зацепил его костюм и верхнюю часть спины, и железка наверняка знал, что человек совершенно беззащитен, — он не мог даже пошевельнуться.

А затем он сообразил, что они, собственно, делают.

Они стараются как можно быстрее оттащить его от тоннеля! Первый, набросившийся на него со спины, и второй, хотя и поврежденный, все же сумели завалить вход в тоннель, наглухо его закрыть. Этот железка направил на землю какой-то луч, и земля, и камни, и пучки травы покрылись пузырьками, вскипели, пошел пар, и вход в тоннель исчез, словно его никогда и не было. И первый железка уносил его все дальше и дальше. Вдруг железка остановился, поставил его вертикально, выбил у него из руки радиотелефон и растоптал его своей нижней конечностью. А затем сорвал с него и отобрал все, что у него было — шлем, маску, кислородный баллон, пистолет, скафандр. Он методично срывал все это, и лишь закончив грабеж, остановился, видимо удовлетворенный проделанной работой.

— Вы советские железки? — поинтересовался Николас, переводя дух.

Разумеется, советские, зап-демовские никогда бы…

И вдруг на корпусе того железки, что был к нему поближе, он заметил выбитое клеймо — надпись не кириллицей, не по-русски, а по-английски, слова были отчетливо написаны эмалевыми красками по трафарету — одним уверенным мазком широкой кисти. Но сделали это не в подземном убежище. Это было сделано после того, как железку подняли на поверхность из шахты.

Может быть, железка сделана и в «Том Микс», но затем что-то было изменено, потому что странная надпись гласила:

NБСТВЕННОСТЬ ДЭВИДА ЛАНТАНО

EНВЕНТАРНЫЙ НОМЕР 3-567-587-1

Iикаких претензий

A случае возврата

A отличном или хорошем состоянии

Глава 12

Он все еще с удивлением рассматривал надпись, когда железка вдруг обратился к нему:

— Извините нас, сэр, за то, что мы обошлись с вами столь бесцеремонно, но мы старались как можно быстрее унести вас подальше от тоннеля и в то же время заделать в него вход. Может быть, вы скажете нам откровенно и, таким образом, избавите нас от необходимости и в дальнейшем применять устройства для обнаружения людей: собираются ли и другие жители убежища последовать за вами?

Николас пробормотал:

— Нет.

Я понял вас, — сказал железка и кивнул в знак того, что остался доволен ответом. — Наш следующий вопрос. Что заставило вас прорыть вертикальный тоннель, несмотря на известные вам законы и суровое наказание за их нарушение?

Его спутник, поврежденный, добавил:

— Другими словами, будьте любезны объяснить нам, сэр, почему вы находитесь здесь?

Николас ответил не сразу:

— Я пришел сюда, чтобы кое-что раздобыть.

Будьте добры объяснить нам конкретнее: что скрывается за словом «кое-что»? — спросил неповрежденный железка.

Человек никак не мог сообразить, следует ли ему отвечать им правду или нет; весь окружающий его мир и его странные обитатели, металлические и при этом живые, оказывавшие на него давление и при этом относящиеся к нему с уважением, — все это сбивало Николаса с толку и мешало принять правильное решение.

Мы дадим вам минутку, — сказал невредимый железка, чтобы вы пришли в себя. И все же настаиваем на том, чтобы вы нам ответили. — Он придвинулся к нему, и Николас заметил в его верхней конечности какой-то прибор.

— Это устройство, сэр, позволит всесторонне оценить ваши высказывания; другими словами, сэр, оно определяет правдивость ваших ответов при помощи автономной системы восприятия информации. В этом нет ничего обидного, сэр, обычная процедура.

В мгновение ока железка защелкнул детектор лжи на запястьях Николаса.

— А теперь, сэр, — сказал он, — какие сведения о положении дел здесь, на поверхности Земли, вы передали своим товарищам по убежищу при помощи радиотелефона, дальнейшее использование которого мы только что сделали невозможным?

Николас уклончиво ответил:

— Я… я не знаю.

Поврежденный железка сказал своему напарнику:

— Нет никакой необходимости спрашивать его об этом. Я находился поблизости и записал весь разговор.

— Прокрути запись, — попросил тот.

Николас с негодованием и со страхом услышал, как из динамика, установленного во рту железки, послышалась запись его разговора с ребятами из убежища. Хотя запись и была сделана с расстояния, все слова можно было разобрать; железка, правда, поскрипывал, словно пытался передразнить Николаса Сент-Джеймса.

«Алло, президент Сент-Джеймс, вы уже на поверхности?».

А затем его собственный голос, отвечающий почему-то скороговоркой:

«Да, я на поверхности».

«Так говорите же, расскажите нам, что вы видите!»

«Во-первых, небо серое…»

Ему пришлось выслушать весь разговор от начала и до конца в компании двух железок. И все это время его мучила мысль: «Что происходит?».

Наконец, прослушав весь разговор, двое железок стали совещаться.

— Ничего нового он им не сообщил, — высказал свое мнение первый.

— Я согласен, — кивнул поврежденный железка. — Спроси его еще раз, собираются ли они выйти на поверхность?

Две металлические головы повернулись к Николасу: железки пристально смотрели на него.

— Мистер Сент-Джеймс, собираются ли вашему примеру в ближайшее время или в будущем последовать и другие?

— Нет, — хриплым голосом ответил он.

— Детектор лжи, — сказал первый железка, — подтверждает его слова. А теперь еще раз, мистер Сент-Джеймс, расскажите нам, зачем вы проделали тоннель на поверхность.

— Нет, — ответил он.

Поврежденный железка сказал своему напарнику:

— Дозвонись мистеру Лантано и спроси его, как мы должны поступить: убить мистера Сент-Джеймса или передать его в организацию Рансибла или берлинским психиатрам? Твой передатчик работает, мой выведен из строя оружием мистера Сент-Джеймса.

Некоторое время спустя невредимый железка сказал:

— На вилле мистера Лантано нет, и слуги утверждают, что он находится в Агентстве, в Нью-Йорке.

— Могут они связаться с ним?

Бесконечно долгая пауза. Затем невредимый железка сказал:

— Они связались с Агентством по видеофону. Мистер Лантано был там, работал на «чучеле», но потом уехал и, по-видимому, никто не знает, где его искать. Он не оставил на этот счет никаких указаний. — Он добавил: Нам придется принимать решение самостоятельно.

— Я не согласен, — ответил поврежденный, — в виду отсутствия мистера Лантано мы должны связаться с ближайшим йенсенистом и поступить согласно его приказанию, а не по собственному решению. При помощи видеофона виллы мы, вероятно, сможем связаться с мистером Артуром Б.Таубером, его имение на востоке отсюда. А если не удастся дозвониться до него, тогда посоветуемся с любым сотрудником Агентства в Нью-Йорке. Дело в том, что мистер Сент-Джеймс не сообщил ничего нового жителям убежища об условиях жизни на поверхности, и поэтому они решат, что он стал жертвой обычного на войне несчастного случая. Это объяснение их вполне устроит.

— Правильно замечено, — согласился невредимый железка. — Я думаю, мы должны убить его и не беспокоить йенсениста Артура Б.Таубера, который наверняка уже в Агентстве и к тому времени, когда…

— Согласен, — поврежденный железка поднял трубчатый аппарат, и Николас понял, что это орудие смерти. Вот и пришел его конец, железкам больше не о чем спорить. А его все не оставляла мысль: мы собрали их внизу в наших цехах, мы сделали их нашими собственными руками… Разговор, однако, закончился, и решение было принято.

Николас сказал:

— Подождите.

Двое железок замерли, словно решили соблюсти правила хорошего тона; он все еще был среди живых.

— Скажите мне, — попросил он, — почему, если вы принадлежите к Зап-Дему, а не Нар-Паку, — а я знаю, что вы из Зап-Дема, я ведь вижу надписи, сделанные на ваших корпусах — вы должны меня убить? — Взывая к их необычайно восприимчивым логически мыслящим устройствам, прекрасно выполнявшим сложные функции головного мозга, ведь они оба принадлежали к VI типу, он сказал:

— Я пришел сюда, чтобы раздобыть искусственную поджелудочную железу, для того чтобы мы могли выполнить план поставок военной техники. Искусственный внутренний орган, понятно вам? Для нашего главного механика. В помощь фронту.

Но, подумал он, я не вижу, чтобы здесь шла война. Я вижу руины, они свидетельствуют о том, что война здесь и вправду была… он видел развалины, но они не дымились, и все вокруг было отмечено печатью времени.

А вдалеке он и в самом деле увидел деревья, и деревья эти выглядели молодыми, недавно посаженными и здоровыми. Значит, закончилась, подумал он. Война закончилась. Одна из враждующих сторон победила, бои прекращены, и железки принадлежат теперь не Зап-Дему, не армии, а частному лицу, имя которого выгравировано на их корпусах, — Дэвиду Лантано. И приказы они получают от него, когда могут его найти. Но он не всегда находится поблизости. И поэтому я должен умереть.

— Детектор лжи, — сказал поврежденный железка, — указывает на напряженную мыслительную деятельность мистера Сент-Джеймса. Вероятно, будет гуманно проинформировать его…

Он не закончил, потому что превратился в пыль; на том месте, где он стоял, осталась лишь кучка разрозненных деталей, некоторое время сохранявших вертикальное положение, но и они тут же рухнули на землю.

Опытный неповрежденный железка оглянулся вокруг, он успел повернуться на 360 градусов в поисках источника энергии, уничтожившего его товарища, и пока он крутился вокруг своей оси, мощный, несущий гибель луч настиг и ем.

Робот замер на месте, затем рухнул, распался на части. Николас оказался в одиночестве, все вокруг было мертво, никто не думал и не говорил, не было даже роботов, и тишина сменила злобную возню двух железок, которые чуть не отправили его на тот свет. И он был рад этому. И от того, что они уничтожены, испытывал глубокое облегчение. Но все же не понимал, откуда пришло избавление. Он огляделся вокруг, как и железка, и тоже ничего не увидел, его окружали лишь поросшие пучками травы каменные глыбы, а вдалеке виднелись развалины Чейенна.

— Эй! — громко позвал Николас; он начал ходить взад и вперед, словно и любой момент мог обнаружить некое доброе существо, быть может, размером с муху, или жука, что-то заметное только вблизи. Но — он ничего не нашел.

И ничто не нарушало тишину.

Послышался голос, усиленный акустическим устройством:

— Иди в Чейенн.

Он подпрыгнул на месте от неожиданности и оглянулся; за одной из глыб прятался человек, говоривший из засады. Но почему он прячется?

— В Чейенне, — продолжал громкий голос, — ты встретишь бывших жителей убежищ, которые раньше тебя вышли на поверхность. Разумеется, они не из твоего убежища. Но они примут тебя. Они покажут тебе глубокие подвалы, где уровень радиации не так высок и где ты будешь в безопасности, пока не решишь, что делать дальше.

— Мне нужен внутренний искусственный орган, — упрямо сказал Николас.

— Наш главный механик… — Другие мысли ему в голову не приходили.

— Я понимаю, — ответил громкий, усиленный акустическим устройством голос. — Но я все же советую — иди в Чейенн. У тебя это займет несколько часов, а эта зона радиоактивна, ты не должен долго здесь оставаться. Иди в подвалы Чейенна!

— А вы скажете мне ваше имя?

— Вам нужно его знать?

— Мне не «нужно его знать», но я просто хотел бы… Для меня это важно. — Он сделал паузу. — Ну, пожалуйста!

Незнакомец замолчал, он явно не хотел показываться Николасу, но через какое-то время он вышел из-за каменной глыбы, оказавшись так близко от Николаса, что тот отшатнулся; голос его, как видно, был усилен акустическим устройством, чтобы ввести в заблуждение того, кто попытался бы определить источник звука. Создавалась полная иллюзия, что говорящий находится на огромном расстоянии. Но это была иллюзия.

Человек, стоящий перед ним, был…

Талботом Йенси.

Глава 13

Стоящий у дальнего конца стола Верн Линдблом сказал:

— Я думаю, этого достаточно.

Он показал на несколько единиц оружия и на аккуратно завернутые в целлофан кости и черепа земного и инопланетного происхождения. Непохожие друг на друга, они хранились пока по отдельности. Но вскоре их перемешают, и они окажутся в почве штата Юта.

Джозеф Адамс был поражен тем, как мастерски быстро Линдблом справился с заданием. Даже Стэнтон Броз, развалившийся в кресле-каталке, был удивлен. И, разумеется, очень доволен.

Еще один присутствовавший на встрече человек остался безучастным, он старался держаться поодаль. Кто бы это мог быть, подумал Адамс. И затем, с чувством гадливости, догадался, что это агент Броза, проникший в организацию Рансибла, Роберт Хиг, который обнаружит один или несколько из этих «остатков материальной культуры».

— Мои статьи, — сказал Адамс, — не готовы еще даже вчерне, а ты уже смастерил все эти «археологические находки».

Он и в самом деле лишь начал писать первую статью. И пройдет, по крайней мере, еще несколько дней, прежде чем он закончит подборку из трех статей, а затем передаст их в типографию Агентства, чтобы их отпечатали и подшили к другим, вероятно, подлинным научным статьям в довоенных номерах «Мира природы».

— Не беспокойтесь, — проворчал Броз, этот древний студень, расплывшийся на кресле-каталке, снабженной мотором. — Эти статьи потребуются нам только тогда, когда наши адвокаты вынудят Рансибла предстать перед Советом Реконструкции. А это будет еще не скоро. Но работайте как можно быстрее. А мы уже можем начинать — зароем их куда следует, нам не нужно ждать, пока вы закончите, Адамс. — И любезно добавил:

— Возблагодарим за это Господа.

— Знаешь, — сказал Линдблом Адамсу, — нам удалось выяснить, что агент Фута, который работает на Рансибла, предупредил его или предупредит в ближайшее время, что планируется некая акция. Что-то в этом роде. Но людям Фута не удастся уточнить детали. Разве что один из нас, четырех, работает на Уэбстера Фута, что весьма маловероятно. Как бы там ни было, подробности известны только нам четверым.

— Нет, пятерым, — поправил его Броз. — Вы забыли о девушке, сделавшей первоначальные эскизы макетов, в частности, «подлинных» черепов пришельцев. Эту работу мог выполнить лишь человек, обладающий колоссальными познаниями в области антропологии и анатомии. Чтобы показать, что эти черепа отличаются от черепов гомо сапиенс — большие надбровные дуги над глазницами, сросшиеся коренные зубы при полном отсутствии резцов, незначительный подбородок. Но зато большой массивный лоб, что свидетельствует о том, что их мозг организован лучше нашего и объем его превышает 1500 кубических сантиметров; другими словами, их раса в эволюционном отношении обогнала нашу. Это относится и к этому. — Он указал на кости нижних конечностей. — Любитель ни за что бы не смог так точно, как она, нарисовать большую берцовую и малую берцовую кости.

— А что с ней? — поинтересовался Адамс. — Не выдаст она эту тайну людям Рансибла или Уэбстера Фута?

Впрочем, подумал он, рассказать им могу и я, как тебе, Верн Линдблом, известно.

Броз сказал:

— Она мертва.

Наступила тишина.

— Я в этом не участвую, — сказал Линдблом. Он повернулся и, ничего не видя вокруг, как сомнамбула зашагал к выходу.

Неожиданно перед ним, как из-под земли, появились два агента Броза в высоких начищенных ботинках и с каменными физиономиями, они загородили ему дорогу; Господи, откуда они только взялись? Адамс был в панике: значит, они все время находились в этой же комнате, но благодаря какой-нибудь дьявольской технической новинке их нельзя было увидеть. И тут он догадался: при помощи широко распространенного в прежние времена устройства для слежки они, как хамелеоны, на какое-то время перекрасились под цвет ткани, которой были обиты стены.

Броз сказал:

— Никто ее не убивал. С ней случился сердечный удар. Слишком большая нагрузка, она работала на износ, а сроки выполнения этого заказа, к сожалению, были очень жесткими. Клянусь, она была просто незаменима, посмотрите, как качественно она работала. — Он ткнул своим пухлым, дряблым пальцем в ксерокопию свитка с образцами.

Верн неуверенно сказал:

— Я…

— Это правда, — сказал Броз. — Вы можете ознакомиться с медицинским заключением. Арлин Дэвидсон, ее поместье находилось в Нью-Джерси. Вы были с ней знакомы.

— Это верно. — Линдблом наконец заговорил, и слова его предназначались для Адамса. — У Арлин и в самом деле было увеличенное сердце, и ей рекомендовали не перенапрягаться. Но они, — он гневно посмотрел на Броза, — они торопили ее, они хотели получить все эти материалы к определенной дате, согласно утвержденному ими графику. — Он снова обратился к Адамсу:

— Да и с нами они не церемонятся. Я свое задание выполнил. Когда на меня оказывают давление, я работаю очень быстро. А как ты? Хватит ли у тебя сил написать эти статьи?

Адамс ответил:

— Хватит.

У меня ведь не увеличенное сердце, подумал он про себя. В детстве я не переболел, как Арлин, ревматической лихорадкой. Но если бы я и был болен, они все равно торопили бы меня, как сказал Линдблом, как Арлин.

Даже если бы я умер от напряжения, их интересовало бы только, чтоб это случилось после выполнения задания. Ему было грустно, он чувствовал себя слабым и беззащитным. Наша фабрика по производству лжи, подумал он, предъявляет к нам немалые требования. И хотя мы и являемся правящей элитой, мы не бездельники. Даже Брозу приходится неустанно трудиться, несмотря на его возраст.

— Почему Арлин не пересадили искусственное сердце? — неожиданно спросил Роберт Хиг, повергнув в изумление всех присутствовавших. Вопрос был задан очень вежливо, но удар пришелся не в бровь, а в глаз.

— На складе не осталось ни одного искусственного сердца, — проворчал Броз, недовольный тем, что Хиг вступил в разговор. И к тому же подобным образом.

— А я думал, что еще по крайне мере два… — заговорил снова Хиг, но Броз грубо прервал его:

— Ни одного!

Другими словами, сообразил Адамс, они хранятся на подземном складе в Колорадо, но предназначены исключительно для тебя, старый, гнилой, сопливый, вонючий мешок! Ты заграбастаешь себе все искусственные сердца, лишь бы только заставить двигаться свою тушу. Как жаль, что мы не в состоянии воссоздать технический процесс, разработанный до войны одним работавшим по специальной лицензии владельцем завода… как жаль, что мы не можем изготовлять на конвейере сердце за сердцем прямо здесь, в цехах Агентства и не можем приказать по телевизору жителям одном из больших подземных убежищ, чтобы они изготовили для нас целую партию!

Проклятие, мы-то можем сделать сердце, подумал он, но это будет всего лишь муляж, имитация, оно будет походить на настоящее и даже будет сокращаться. Но если ем трансплантировать, оно окажется точно таким же, как все, что мы производим. И жизнь пациенту не продлит. Наше изделие, тоскливо подумал он, не продлит жизнь даже на мгновение. «Будьте любезны, оставьте отзыв о нашем сердце». О Господи, ему стало еще тоскливее, отвратительный внутренний туман набросился на него прямо здесь, в забитой людьми комнате Агентства, невзирая на присутствие его коллег-йенсенистов, Верна Линдблома, с которым он дружил, его начальника, Стэнтона Броза, и этого ничтожества Роберта Хига, задавшего, однако, острый вопрос; это делает честь Хигу, подумал Адамс. У него хватило мужества задать его.

Никогда ведь не следует полностью списывать человека со счетов, даже если он кажется совершенно бесцветным, пустым и продажным.

Линдблом опять, хотя и неохотно, подошел к столу с «археологическими находками». Он заговорил хриплым, лишенным эмоциональной окраски голосом:

— В любом случае, Луис Рансибл тут же подвергнет их углеродному анализу, и поэтому они должны не только выглядеть так, будто им по шестьсот лет. Они должны быть шестисотлетними.

— Вы же понимаете, — сказал Броз Адамсу, — что в противном случае мы бы не стали просить Верна изготовить совершенно новые вещи. Подобно вашим журнальным статьям, они будут подвергнуты старению. А вы видите их пока еще новыми.

Потому что старение, догадался Адамс, нельзя подделать. Рансибл моментально учуял бы подвох. Значит, это правда, подумал он.

Брозу он ответил:

— Мы часто слышали о какой-то машине времени, но не были уверены в том, что это не досужая болтовня.

— Она может доставить в прошлое, — ответил ему Броз. — На ней можно отправлять вещи в прошлое, но не получать их обратно. Только в одну сторону. Вы знаете, почему, Верн? — Он посмотрел на Линдблома.

— Нет, — ответил Линдблом. Адамсу он объяснил; — Это оружие было разработано во время войны одной небольшой фирмой в Чикаго. Советская ракета попала в здание. Персонал погиб. И вот у нас есть «зонд времени» только он один и уцелел. Но мы не знаем, по какому принципу он работает и как изготовлять такие зонды.

— И все же он работает, — сказал Броз. — Он переносит небольшие предметы в прошлое: мы загрузим эти черепа, кости, все, что лежит на столе, в этот зонд, этим мы будем заниматься по ночам на участке Рансибла в Южной Юте. Геологи покажут нам на какую глубину их должны зарыть наши железки. Это следует проделать весьма тщательно, потому что если мы зароем их слишком глубоко, самоходные бульдозеры Рансибла их не обнаружат.

— Да, кивнул Адамс и подумал: «Как мы используем это замечательное изобретение! Ведь мы могли бы отсылать в прошлое научную информацию, механизмы колоссальной для прошлой цивилизации ценности… Мы могли бы оказать неоценимую помощь людям прошлых эпох; всего лишь несколько справочников, переведенных на латинский, греческий или староанглийский…

Мы могли бы покончить с войнами, дать им лекарства, которые предотвратили бы эпидемии, распространявшиеся в Средние века, мы могли бы установить контакт с Оппенгеймером и Теллером, убедить их не изобретать атомную и водородную бомбы — для этого хватило бы нескольких кадров из фильма о недавно закончившейся войне. Но нет. Оно используется для том, чтобы состряпать фальшивку, при помощи которой, а заодно и других трюков, Стэнтон Броз станет еще могущественнее. А первоначально это изобретение применялось для целей еще более гнусных: оно было оружием».

Мы, думал Адамс, проклятый народ, «Книга Бытия» права: на нас лежит отметина. Потому что только проклятые, ущербные особи могут использовать свои изобретения так, как это делаем мы.

— Собственно говоря, — сказал Верн Линдблом, нагнувшись над столом и взяв в руки какое-то старинное «инопланетное» оружие, — насколько мне известно, «зонд времени» называли в этой чикагской фирме «обратным метаболическим распределителем» или как-то в этом роде. Я сделал эту штуковину по образу и подобию зонда. — Он протянул Адамсу устройство в виде трубки. — Обратный метаболический распределитель ни разу не был использован во время войны, — сказал он, — так что мы не знаем, как он должен действовать. Однако, он нуждался в источнике питания…

— Я не вижу ваши губы, — пожаловался Броз. Он резко повернул свое кресло-каталку, так чтобы ему стало видно лицо Линдблома.

Линдблом сказал:

— Я как раз объяснял Адамсу, что мне был нужен источник питания для внеземного оружия, разумеется, я не мог сделать просто новый футляр для оружия времен Третьей Мировой войны, потому что вполне вероятно, что эксперты Рансибла смогли бы установить сходство на основе сохранившихся компонентов. Другими словами…

— Да, — согласился Броз, — это было бы весьма странное совпадение, если бы у инопланетян, вторгшихся на Землю шестьсот лет назад, оказалось то же оружие, что и у нас, и отличалось бы оно только внешней оболочкой, нарисованной Арлин.

— Мне пришлось нашпиговать эту оболочку компонентами, неизвестными нашим специалистам, — продолжал Линдблом. — Возможности изобретать их заново у меня не было. Так что пришлось обратиться к архивам и хранилищам Агентства, в которых хранятся документы и самые совершенные виды оружия. Он взглянул на Броза и сказал:

— Мистер Броз помог мне получить допуск, без него мне не удалось бы попасть в это хранилище.

Хранилища передового оружия, являвшиеся составной частью Агентства, были среди многих частей Нью-Йорка, «закрепленных» за Брозом, подобно тому как он «закрепил» за собой подземный склад искусственных внутренних органов в Колорадо. Фальшивки были общим достоянием всех йенсенистов, а все настоящее принадлежало одному Брозу. А в данном случае, если развить этот образ, небольшой группе сотрудников, работавших под его непосредственным руководством над тайным проектом. О котором все остальные йенсенисты не имели ни малейшего представления.

— А, так это настоящее оружие! — сказал Адамс, с любопытством рассматривая необычные предметы. Они пугали его. Шутка зашла слишком далеко. — Я ведь могу взять один из этих стволов…

— Разумеется, — вежливо ответил Броз, — пристрелите меня. Возьмите один из них и направьте на меня. А если всем надоел Верн, можете его прикончить.

Верн Линдблом сказал:

— Они не работают, Джо, ведь они шестьсот лет пролежали в земле Юты.

— Он улыбнулся Адамсу. — Если бы я и в самом деле мог сделать такое оружие, я бы завоевал весь мир.

— Это правда, — хихикнул Броз, — и вы работали бы на Верна, а не на меня. Нам пришлось вытащить, как он называется, прототип обратного метаболического распределителя из хранилища передового оружия, чтобы воспользоваться его зондом, и поэтому у Верна была прекрасная возможность открыть его и осмотреть. — Он поправил себя:

— Нет, это не верно. Вам было запрещено осматривать его, не так ли? Память меня подводит.

Верн ответил холодно:

— Мне было позволено осматривать его, но не прикасаться к нему.

— Это просто невыносимо для таких как Верн, — сказал Броз Адамсу, не иметь возможности ощупать механизм своими руками. — Он снова хихикнул.

— Я понимаю, для вас это были танталовы муки, Верн, смотреть на оружие времен войны, к тому же самое совершенное, которое так и не было запущено в производство, никогда не сходило с конвейеров ни наших, ни советских заводов. Когда-нибудь, когда меня одолеет атеросклероз или в моем мозгу появится тромб или опухоль, тогда вы сможете обойти всех остальных йенсенистов и занять мое кресло. И тогда сколько угодно копайтесь в хранилище образцов передового оружия и трогайте руками все, что вам заблагорассудится.

Сохраняя почтительную дистанцию, Роберт Хиг сказал:

— Я бы все-таки хотел получить более точную информацию, мистер Броз, по ряду вопросов. Например, я найду один или два из этих предметов.

Разумеется, они будут покрыты ржавчиной и искорежены. Следует ли мне догадаться о их внеземном происхождении? Я имею в виду, когда я принесу их Рансиблу…

— Вы скажете ему, — безапелляционным тоном ответил ему Броз, — что уверены в их инопланетном происхождении, потому что вы инженер. Ни одно из племен американских индейцев не могло изготовить подобные штуковины, вам не нужно будет подкреплять свою мысль какой-нибудь псевдонаучной болтовней. Вы просто покажете ему оружие и скажете, что оно было найдено в культурном слое шестисотлетней давности. Да только посмотрите на них! Это что, это стрелы с кремниевыми наконечниками? Или кувшины из необожженной глины? Или жернова, выдолбленные из гранита? Вы изложите ему все это, а затем со всех ног броситесь к бульдозерам и проследите за тем, чтобы было обнаружено как можно больше черепов инопланетян.

— Да, мистер Броз, — послушно кивнул Роберт Хиг.

Броз сказал:

— Я бы очень хотел увидеть выражение лица Луиса Рансибла, когда вы покажете ему свои находки. — Его старческие глаза увлажнились от волнения.

— Вам это удастся, — напомнил ему Линдблом, — поскольку в одну из пуговиц на рубашке Хига будет встроена кинокамера, снабженная к тому же устройством для записи звука. И поэтому, когда начнется судебный процесс, мы сможем представить доказательства того, что Рансибл был осведомлен и о находках и об их научной ценности.

В его голосе сквозило легкое презрение, презрение к старческому мозгу, который уже не в силах запомнить все факты, необходимые для осуществления проекта.

Линдблом обратился к Адамсу:

— Ты знаешь эти крохотные камеры для натурных съемок. Готтлиб Фишер всегда пользовался ими при съемках своих документальных фильмов; именно таким образом ему удалось отснять те причудливые, чуть расплывчатые кадры о шпионах, сделанные скрытой камерой.

— О да, — уныло ответил Адамс, — я знаю о них.

И маловероятно, чтобы я когда-нибудь смог бы забыть о том, что они существовали уже в 1943 году, если верить Фишеру, язвительно подумал он.

Потом спросил:

— Вы уверены, что не сделали уж слишком дорогие вещи? Такой фантастической ценности, что даже Рансибл…

— По мнению берлинских психологов, — ответил Броз, — чем больше будет их научная значимость, тем сильнее он будет бояться потерять свою землю и тем больше будет склонен скрыть факт находки.

— Вы проделали огромную работу понапрасну, — сказал Адамс, — если берлинские психологи ошиблись.

В глубине души он надеялся, что они и в самом деле ошиблись. Надеялся на то, что Рансибл поступит как добропорядочный гражданин и сразу же сообщит о сделанных находках, а не отдаст себя в руки врагов из-за собственной прихоти, страха, амбиций или жадности.

И все же он понимал, интуитивно догадывался о том, что берлинские психологи правы.

Если кто-нибудь не придет на помощь Рансиблу — он обречен. Но кто, о Господи, решится на это?

Глава 14

Лучи солнца проникали во внутренний дворик кейптаунской виллы Луиса Рансибла сквозь затейливые решетки и освещали лежавшего на животе владельца виллы. Он слушал доклад представителя международного частного сыскного агентства Уэбстера Фута, штаб-квартира которого находилась в Лондоне.

— В понедельник утром, — сообщил агент Фута, читая подшивку документов, — наши перехватчики засекли разговор по видеоканалу между двумя йенсенистами — Джозефом Адамсом из Литературного отдела и Верном Линдбломом, макетчиком Айзенблада. В последнее время, впрочем, Броз перевел его в Агентство в Нью-Йорк.

— И они упоминали меня в этом разговоре? — спросил Рансибл.

— Нет, — признал агент Фута.

— Тогда объясните мне, Христа ради…

— Мы чувствуем, то есть я хочу сказать, это личное мнение мистера Фута, что вы должны об этом знать. Позвольте мне вкратце изложить факты.

Без особого энтузиазма Рансибл сказал:

— Ладно. Излагайте.

Про себя он подумал: «Дьявол. Я и так знаю, что они охотятся за мной.

За мои деньги мне хотелось бы получить от вас нечто более существенное, чем признание этого факта. Известного мне и без Уэбстера Фута».

Агент Фута начал:

— Адамс и Линдблом обсуждали следующий видеопроект, который Айзенблад отснимет на своей студии в Москве; они будут снимать разрушение Сан-Франциско. Адамс упомянул свою новую речь, которую написал для загрузки в авторедактор, с тем чтобы потом ввести ее в «чучело».

«Написанная от руки речь», как он сказал.

— И я плачу вам за то, чтобы…

— Минутку терпения, мистер Рансибл, — с холодной учтивостью истинного англичанина сказал агент. — А теперь я процитирую слова йенсениста Линдблома: «До меня дошли слухи (как вы понимаете, он говорил это своему приятелю), что тебя отстранят от написания речей и доверят специальный проект. Не спрашивай меня, какой именно. Мой источник не располагал этими сведениями. Мне сообщил об этом один из агентов Фута». — Секретный агент замолчал.

— Что же дальше?

— Затем, — сказал агент Фута, — они упомянули археологию.

— Хм.

— Они обменялись шутками о разрушении Карфагена и военном флоте афинян. Довольно остроумно, но к делу отношения не имеет. Позвольте мне, однако, кое-что вам объяснить. Йенсенист Линдблом солгал. Никто из нашей организации не информировал его о «специальном проекте». Несомненно он представил дело таким образом, чтобы Адамс не пытался заставить его рассказать подробнее о проекте. Разумеется, он получил эти сведения в самом Нью-Йорке, в Агентстве. Однако…

— Однако, — сказал Рансибл, — мы знаем, что они приступили к осуществлению специального проекта и что в нем участвует сотрудник Литературного отдела и один из макетчиков Айзенблада, специализирующийся на строительстве несуществующих городов. И проект этот совершенно секретный. О нем ничего не знают даже сотрудники Агентства.

— Именно так. Это подтверждает нежелание Линдблома…

— Что об этом думает Уэбстер Фут? — спросил Рансибл. — Что, по его мнению, они затевают?

— После состоявшегося в понедельник разговора макетчик Верн Линдблом был все время поглощен работой; он ночевал или в Агентстве или на студии Айзенблада в Москве, у него не было времени отдохнуть в своем поместье.

Во-вторых, Адамс не загрузил на этой неделе свою речь в авторедактор.

Другими словами, до того, как он загрузит свою речь в авторедактор, он…

— И это все, — спросил Рансибл, — что вам удалось узнать? Это все?

— Нам известен еще один факт, относящийся к этому делу. На прошлой неделе Броз несколько раз покидал Женеву и на сверхскоростном аэромобиле летал в Агентство. И по крайней мере один раз, а может быть, и два он совещался с Адамсом, Линдбломом и, вероятно, еще одним или двумя участниками проекта — честно говоря, мы точно не знаем. Как я уже сказал, мистер Фут полагает, что этот «специальный проект» каким-то образом связан с вами. А как вам известно, мистер Фут полагается на свои, пусть и не ярко выраженные, но довольно полезные парапсихологические способности, на свой дар интуитивно предвидеть будущие события. В этом случае, однако, его видение довольно туманно. Но он подчеркивал одну мысль: сообщите Рансиблу, что он должен проявлять бдительность по отношению ко всему необычному, что произойдет в его организации. Даже если происшествие покажется вам довольно заурядным. И немедленно свяжитесь с Футом, до того как вы примете решение. Мистер Фут вполне серьезно, как экстрасенс, беспокоится о вашем благополучии.

Рансибл ехидно сказал:

— Я бы хотел, чтобы его беспокойство помогло ему раздобыть более обширную информацию.

Агент отнесся к его словам спокойно. Он вежливо сказал:

— Несомненно, того же желает и сам мистер Фут. — Он продолжал перебирать свои документы, стараясь ничего не упустить. — Ах, да. Еще одно. Факт интересный, хотя и не связанный прямо с темой нашего разговора.

Йенсенистка по имени Арлин Дэвидсон, лучшая рисовальщица Агентства, скоропостижно скончалась в конце недели от обширного инфаркта. Точнее, в субботу вечером.

— Пытались раздобыть для нее искусственное сердце?

— И не думали.

— Скотина, — сказал Рансибл, имея в виду Броза. Он ненавидел его всеми фибрами души.

— Нам известно, — продолжал агент, — что у нее было больное сердце, увеличенное с детства из-за ревматизма.

— Другими словами…

— Вероятно, ей дали жесткие сроки для исполнения заказа, и она переутомилась. Конечно, это только предположение. Но то, что Броз так часто летал в Нью-Йорк из Женевы, весьма странно, ведь ему за восемьдесят.

Этот «специальный проект»…

— Да, — согласился Рансибл, — наверное, это и в самом деле что-то важное. — Он несколько минут молчал, размышляя, а затем сказал: Разумеется, люди Броза глубоко проникли в мою организацию.

— Это так, и…

— Но я знаю, что вам не известно…

— Нам еще ни разу не удавалось раскрыть агентов Броза, проникших в вашу организацию. К сожалению.

Он и в самом деле выглядел огорченным, для организации Фута раскрыть агентов Броза, числящихся сотрудниками Рансибла, было бы крупным успехом.

— Меня беспокоит Юта, — пробормотал Рансибл.

— Не понял вас?

— У меня все готово, и я уже могу отдавать команду о начале работ бригадам железок и колонне самоходных землероек, базирующихся возле бывшего Святого Георгия.

Об этом и так все знали.

— Мистеру Футу это известно, но у него нет по этому поводу никаких рекомендаций. По крайней мере, мне он ничего не передавал.

Рансибл встал, пожал плечами и сказал:

— Я думаю, ждать дальше никакого смысла нет. По видеоканалу я отдам им приказ начать работы. И будем надеяться…

— Да, сэр.

— Для пятидесяти тысяч человек.

— Да, это будет большая стройка.

— Они будут жить там, где они и должны жить — под солнцем. А не в септических убежищах. Не как саламандры на дне пересохшего колодца.

Все еще перебирая документы и безуспешно пытаясь найти среди них что-нибудь полезное, агент Фута сказал:

— Я желаю вам удачи. Может быть, в следующий раз…

Но он не был уверен в том, что Рансибл получит еще один доклад. Этот весьма скудный сегодняшний доклад может оказаться последним, если Уэбстера Фута не подвели его экстрасенсорные способности.

А время показало, что не подвели.

Глава 15

Из искореженных; плохо сохранившихся развалин, стоявших тут некогда высотных зданий, четверо бородатых мужчин вышли навстречу Николасу Сент-Джеймсу.

— Как случилось, — спросил один из них, — что тебя не засекли железки?

Одежда незнакомцев вид имела довольно жалкий, но сами они выглядели здоровяками.

Чувствуя смертельную усталость, Николас посмотрел на них и уселся на обломок камня, тщетно пытаясь нащупать сигарету в кармане куртки — железки отобрали у него сигареты. Собравшись с силами, он сказал:

— Засекли. Двое. Когда я вышел на поверхность. Вероятно, они услышали вибрацию землеройки.

— Они хорошо слышат вибрацию, — сказал главный из незнакомцев. Любых машин. И радиосигналы. Если, например…

— Я разговаривал по радиотелефону, и они записали весь разговор.

— Почему же они тебя отпустили?

— Они были уничтожены, — объяснил Николас.

— Что, твои коллеги по убежищу вышли на поверхность и прикончили их?

Мы так и поступили. Нас было пятеро. И они схватили того, кто вышел первым. Они не собирались его убивать, они хотели утащить его в один из этих… ну как их… ну да, жилых комплексов Рансибла. В одну из этих тюрем. — Он внимательно смотрел на Николаса. — А мы напали на них сзади.

Но так случилось, что они убили первого из нас, а точнее, его убили, когда мы стали стрелять по железкам. Думаю, это была наша ошибка. — Он замолчал, потом сказал:

— Меня зовут Джек Блэр.

Один из бородачей спросил:

— А ты из какого убежища?

— Из «Том Микс».

— Оно здесь поблизости?

— Четыре часа ходьбы.

Николас замолчал. Да и собеседники не знали, что сказать, все ощущали неловкость и смотрели в землю.

Потом Николас сказал:

— Двое железок, схвативших меня, были уничтожены Талботом Йенси.

Бородачи смотрели на него пристально, не мигая.

— Это чистая правда, — сказал Николас. — Я понимаю, что это звучит довольно странно, но я и в самом деле видел его. Он не собирался выходить из своего укрытия, он хотел остаться незамеченным, но мне удалось рассмотреть его. И у меня нет никаких сомнений в том, что это был именно он. — Четверо бородачей не отводили от него глаз. — Да и как я мог не узнать его? — сказал Николас. — В течение пятнадцати лет я четыре или пять раз в неделю видел его по телевизору.

После недолгой паузы Джек Блэр сказал:

— Дело в том, что на самом деле Талбота Йенси не существует.

В разговор вступил еще один из них:

— Ты разве не знал, что это чучело?

— Как это? — переспросил Николас. И сразу все понял; за долю мгновения он постиг гигантские масштабы опутавшей их лжи. Настолько гигантские, что описать их не было никакой возможности. Этим людям нечего было и думать справиться с этой задачей. Он должен понять, осознать этот обман сам, испытать его на своей собственной шкуре.

Блэр сказал:

— То, что видел на экране телевизора каждый вечер там, в подземном убежище, — как ты его назвал, «Том Микс»? — то, что вы называли Йенси, Заступник — это на самом деле робот.

— Даже не робот, — поправил его другой, — не самостоятельно мыслящее устройство, а просто чучело, которое сидит за столом.

— Но оно же говорит, — попытался возразить Николас. — Рассказывает о патриотизме. То есть, я не хочу с вами спорить, я просто не понимаю.

— Он говорит, — пояснил Блэр, — потому что огромный компьютер, который называется Мегалингв 6-У или как-то в этом роде, передает текст в это «чучело».

— А кто создает программы для компьютера? — спросил Николас. Все разговаривали очень медленно, словно во сне, как будто пытались говорить под водой и на них давила огромная тяжесть. — Кто-то же пишет для него речи, сам он не…

— У них много специалистов, — сказал Блэр, — их называют йенсенистами. Те йенсенисты, которые работают в Литературном отделе, пишут речи и загружают их в Мегалингв 6-У, а он как-то обрабатывает слова, придает им нужную интонацию. И затем «чучело» говорит их. И поэтому выглядит как живое. Речь записывают на пленку, а потом ее просматривает в Женеве тип, который всем этим заправляет. Зовут его Броз. И, если он одобрит сделанную запись, то ее по телекабелю покажут всем подземным убежищам Зап-Дема.

Один из мужчин добавил:

— В России тоже есть такое «чучело».

Николас спросил:

— А как же война?

— Она давно уже закончилась, — ответил Блэр.

Николас кивнул:

— Я понимаю.

— Киностудия в Москве принадлежит и тем и другим, и нью-йоркское Агентство тоже совместное предприятие. Московской студией руководит талантливый «красный» режиссер Айзенблад, он снимает фильмы о разрушении городов, которые ты видел по телевизору. Обычно он снимает «в миниатюре», пользуясь макетами, а иногда — в натуральную величину. Например, когда он снимает сражающихся железок. Он настоящий профессионал. Я имею в виду, его фильмы не вызывают подозрений. Я помню их, а иногда нам удается настроить приемник, и тогда мы ловим эти передачи. Когда мы жили под землей, мы тоже верили этим фильмам. Он, этот Айзенблад, и йенсенисты обманули в общем-то всех, кроме тех жителей убежищ, которые выходят на поверхность. Как ты, например.

Николас сказал:

— Я вышел на поверхность не потому, что догадался.

Кэрол начала догадываться, сказал он себе. Кэрол была права. Она сообразительнее меня. Она знала об этом.

— И вся Земля выглядит так? — Он показал на руины Чейенна. Радиация? Развалины?

— Конечно, нет! — взволнованно ответил Блэр. — Это одна из «горячих зон», которых осталось уже немного. Все остальное — парк. Они превратили весь мир в огромный парк и разделили его между собой на поместья, каждому из них, йенсенистов, принадлежит множество железок. Как у королей в Средние века. Это даже интересно. — Он заговорил тише. — Но, я думаю, это нечестно. По крайней мере, я так считаю.

Бородачи дружно затрясли головами в знак согласия:

— Это несправедливо. В этом не может быть никаких сомнений.

Николас спросил:

— Как же вы живете? Где берете еду? И сколько вас?

— В нашей группе двести бывших жителей убежищ, — ответил ему Блэр. Мы живем в развалинах Чейенна. Мы должны были бы попасть в тюрьмы огромные жилые комплексы, которые строит человек по фамилии Рансибл. Они неплохие, эти жилые комплексы, в них, по крайней мере, не чувствуешь себя как мышь в мышеловке. Но мы хотели… — Он махнул рукой. — Я не могу это объяснить.

— Мы хотим свободно передвигаться, — объяснил один из бородачей, — но на самом деле нам это не удалось. Мы не можем выйти из Чейенна, потому что нас поймают железки.

— А почему они не охотятся за вами здесь? — спросил Николас.

— Они охотятся, — ответил Блэр, — но делают это скорее для проформы.

Понимаешь? Эта земля — часть нового поместья, которое только строится, вилла еще не закончена, и радиация тут еще есть. Но сюда рискнул приехать один йенсенист. Если его не убьет радиация, имение останется за ним. Эта земля станет его поместьем, и он будет здесь хозяином.

Николас сказал:

— Дэвид Лантано.

— Правильно. — Блэр как-то странно посмотрел на него. — Откуда ты его знаешь?

— Железки, напавшие на меня, принадлежали ему.

— И они хотели убить тебя?

Он кивнул.

Четверо обменялись встревоженными взглядами, поняв друг друга без слов:

— А Лантано был на вилле? Одобрил он их решение?

— Нет, — ответил он. — Они попытались связаться с ним, но им не удалось. Они приняли решение самостоятельно.

— Тупые чурбаны! — выругался Блэр. — Лантано не разрешил бы им убивать! Я в этом совершенно уверен. Он не решился бы на убийство. Они же были созданы для того, чтобы убивать. Я имею в виду, что многие железки ветераны войны: они приучены уничтожать все живое. Остановить их может только приказ хозяина. Но тебе повезло — ты сумел спастись. Хотя это было ужасно. Просто ужасно.

— Но, — вступил в разговор один из бородачей, — что он сказал о Йенси? Разве это возможно?

— Я видел его, — повторил Николас, — я уверен в том, что это был он.

Джек Блэр заговорил, он цитировал какой-то неизвестный Николасу текст:

— «Я видел Бога! Есть у вас сомнения? Вы осмеливаетесь сомневаться в этом?!». Какое оружие было у того парня, который тебя спас? Лазерный пистолет?

— Нет. Железка превратился в пыль. — Николас попытался объяснить, что освобождение пришло внезапно. — От них остались только две кучки сухих опилок, напоминающие ржавчину. Вам это что-нибудь говорит?

— Это новое оружие, оно только у йенсенистов, — кивнул Блэр. — Так что тебя спас йенсенист, у бывших жителей убежищ такого оружия нет. Я даже не знаю, как оно называется. Но, должно быть, оно сделано еще во время войны, и такого оружия у них много. Время от времени, когда соседям-йенсенистам не удается провести межу между двумя поместьями, они бросаются в арсенал-хранилище в Агентстве, в Нью-Йорке — это там, где фабрикуются «печатные материалы». Потом сломя голову бросаются к своим аэромобилям и мчатся в свои поместья — и ведут своих железок в бой. Это просто смешно; они набрасываются друг на друга как ополоумевшие, после чего выводят из строя дюжину-другую железок или просто их калечат, достается иногда и йенсенистам. А затем отправляют покалеченных железок в ближайшие подземные убежища, чтобы их там отремонтировали. Они ведь вечно стремятся увеличить свои свиты и закрепить за собой железок новых, более совершенных типов, которых изготовляют под землей.

— В поместьях у некоторых йенсенистов содержатся до двух тысяч железок. Целые армии, — добавил другой.

— Поговаривают, что у Броза, — сказал Блэр, — десять или одиннадцать тысяч железок, хотя чисто формально все без исключения железки Зап-Дема находятся в распоряжении генерала Холта. Он может, как вы понимаете, воспользоваться своей властью и отменить распоряжение любого йенсениста, любого хозяина поместья, и призвать на службу своих железок. За исключением железок Броза. — Он понизил голос:

— Никто не может отменять приказы Броза. Броз — самый главный. Только он может входить в то хранилище, где хранится самое совершенное оружие, которое так и не было применено. Это ведь страшное оружие, и если бы его пустили в ход, то от нашей планеты остались бы одни воспоминания. Война прекратилась как раз вовремя. Если бы она продлилась еще месяц — конец. — Он махнул рукой.

— Мне очень хочется закурить, — сказал Николас.

Четверо бородачей посовещались, и один из них неохотно протянул Николасу пачку «Лаки Страйк». Николас бережно взял одну сигарету и вернул драгоценную пачку.

— У нас ведь ничего нет, — извиняющимся тоном сказал Блэр. — Правда, новый хозяин, начавший здесь строить поместье, этот Дэвид Лантано, парень неплохой. Я бы даже сказал, что он не позволяет своим железкам выкурить нас отсюда. Не разрешает им врываться в наше логово, но это только тогда, когда он сам здесь. Он как бы заботится о нас. Снабжает нас едой. — Блэр замолчал, а потом снова заговорил, причем Николас не мог понять то выражение, которое появилось у него на лице:

— И сигареты. Да, он и в самом деле пытается нам помочь. И таблетки, он самолично сбрасывает нам с аэромобиля противорадиационные таблетки. Он и сам принимает их. Я имею в виду, он вынужден это делать.

— Он болен, — добавил другой бывший житель убежища. — Он сильно обожжен. Понимаете ли, по закону он должен проводить здесь двенадцать часов в сутки. И он не может сидеть в подвале, как мы. Это мы живем под землей и вышли мы только потому, что заметили вас. — Блэру он нервно сказал:

— Нам лучше побыстрее убраться обратно в логово. Для одного дня мы уже получили вполне достаточно. — И показал на Николаса:

— И он тоже, ведь он уже несколько часов на поверхности.

— Вы берете меня с собой? — спросил Николас. — Я могу жить у вас, ребята? Я вас правильно понял?

— Само собой, — кивнул Блэр, — так наша община и появилась. Неужели ты мог подумать, что мы прогоним тебя? Нет, мы не такие. — По-видимому, он разозлился не на шутку. — Чтобы тебя убил какой-то железка? Ну, нет. Мы этого не допустим! — Он помолчал, потом заговорил снова:

— Это своего рода благотворительность. Можешь оставаться у нас сколько хочешь — мы приглашаем тебя. Позже, когда сориентируешься в обстановке, ты, если захочешь, можешь им сдаться и поселиться в одном из тех жилых комплексов, в которых живут уже сотни тысяч бывших жителей убежищ. Но это твое личное дело. Однако пора идти.

Он зашагал среди развалин по едва заметной тропинке, все остальные, в том числе и Николас, зашагали за ним гуськом.

— Иногда уходит несколько недель, — сказал Блэр через плечо, — чтобы полностью «прочистить мозги», отделаться от всего, чем ты был нашпигован за пятнадцать лет просмотров телепередач. — Он на мгновение остановился и как-то очень искренне сказал:

— Рассудком ты уже со всем этим примирился, но я знаю, что сердцем, душой еще нет. Для этого нужно время. Никакого Йенси нет и никогда не было. Никогда, мистер Сент-Николас.

— Нет, — поправил его Николас, — Николас Сент-Джеймс.

— Йенси никогда не существовал, хотя война поначалу и в самом деле была, посмотри только. — Он показал на развалины, раскинувшиеся на многие мили, на Чейенн. — Но Йенси изобрел Стэнтон Броз, воспользовавшийся идеей западногерманского продюсера, жившего в прошлом веке, ты, наверное, слышал о нем. Но тот умер до того, как ты появился на свет, а они все еще показывают его документальные фильмы: «Победа на Западе», двадцатипятисерийный фильм о Второй Мировой войне. Я смотрел его еще ребенком.

— Ну конечно, — сказал Николас, — Готтлиб Фишер.

Он видел, причем много раз, этот ставший уже классическим документальный фильм, который ставили на один уровень с такими фильмами как «Головокружение», «На западном фронте без перемен» и «Голубой ангел».

И он изобрел Йенси? Готтлиб Фишер? Николас шел за четверкой бородачей, совершенно сбитый с толку, и очень хотел прояснить все сразу.

— Но почему он это сделал?

— Чтобы добиться власти, — ответил Блэр не останавливаясь; они уже очень спешили, стремясь как можно быстрее добраться до своего «логова», глубокого подвала, который уцелел под водородными бомбами, превратившими эту местность в «горячую зону».

— Ага, — понимающим тоном повторил Николас, — чтобы добиться власти.

— Помнишь, Фишер исчез во время того злополучного полета на Венеру.

Он хотел стать одним из первых покорителей космоса, он не мог не отправиться в тот рейс, и на этом для него все закончилось, потому что…

— Я помню, — сказал Николас. В газетах тогда появились огромные заголовки. Преждевременная смерть Готтлиба Фишера; топливо, хранившееся в трюмах его космического корабля, вспыхнуло при повторном вхождении в…

Фишер погиб, не дожив до сорока, и никто уже не мог сделать документальный фильм, равный «Победе на Западе». Только в 90-е годы, незадолго до войны, появились интересные фильмы какого-то русского, советского режиссера, которые, впрочем, в Зап-Деме были запрещены… Как его звали?

Стараясь не отставать от быстро шагавших бородачей, Николас попытался вспомнить фамилию русского режиссера: Айзенблад. Тот самый Айзенблад, который, как только что сказал Блэр, фальсифицирует сцены войны для показа жителям убежищ, как в Зап-Деме, так и в Нар-Паке — они придают достоверность той лжи, из которой состоят речи Йенси. Так что жителям Зап-Дема не раз приходилось смотреть фильмы Айзенблада.

Разумеется, Восток и Запад уже не враждуют. Айзенблада уже никто не считает «вражеским» режиссером, как в те времена, когда Николаса Сент-Джеймса, его жену Риту и его младшего брата Стью буквально под дулами автоматов загнали в «Том Микс», как он полагал тогда, на целый год, ну самое большое, как предсказывали закоренелые пессимисты, — на два.

Пятнадцать лет. И из них…

— Скажите мне точно, — попросил Николас, — когда закончилась война?

Сколько лет тому назад?

— Мой ответ тебя огорчит, — сказал Блэр.

— Все равно, говори.

Блэр согласился:

— Тринадцать лет тому назад. На земле война продолжалась только два года, после года военных действий на Марсе. Так что тринадцать лет вам полоскали мозги. Извини, Ник, я опять забыл твою фамилию. А тебе не нравится, когда тебя называют Ником?

— Все равно, — пробормотал Николас. И подумал о Кэрол с Ритой, и старике Мори Соузе, и всех остальных — Йоргенсоне, Фландерсе, Холлере, Гиллере, Христиансее, Петерсоне, Гранди и Мартино, обо всех вплоть до Дэйла Нюнса, вплоть до политкомиссара Дэйла Нюнса. Знал ли Нюнс? Николас подумал: если Нюнс знает, я убью его собственными руками, и ничто меня не остановит. Но в настоящий момент это невозможно, потому что комиссар Нюнс закрыт там, внизу вместе с остальными. Но он был с ними не всегда.

Только…

Нюнс знал. Он только несколько лет назад спустился по шахте, прибыв к ним по поручению правительства Ист-Парка, от самого Йенси.

— Послушайте, мистер Джеймс, — сказал один из бородачей, — позвольте спросить вас, если вы не догадались о том, что война уже закончилась, зачем вы вышли на поверхность? Я имею в виду, что вы не ожидали увидеть здесь ничего другого, кроме сражений, а по телевизору они ведь все время твердят, я точно это помню, что появившихся на поверхности расстреливают на месте…

— С ним это чуть не произошло, — вставил Блэр.

— …из-за мешочной чумы и вонючей усушки, которых в действительности не существует. Эти две заразные болезни — еще одна их подлая выдумка, хотя мы на самом деле выпускали ужасный нервно-паралитический газ. К счастью, советская ракета накрыла химический концерн в Нью-Джерси, где его производили, вместе со всем персоналом. В той зоне, где мы находимся, радиация все еще высокая, хотя вся остальная поверхность Земли…

— Я поднялся на поверхность, — ответил Николас, — чтобы купить искусственную поджелудочную железу. Искусственный внутренний орган. На черном рынке.

— Да нет тут никаких искусственных органов, — сказал Блэр.

— Я бы…

— Да нет их! Вообще нет! Их не могут получить даже йенсенисты, потому что они все «закреплены» за Брозом. Все. На законных основаниях они принадлежат только ему. — Блэр обернулся, гнев исказил черты его лица как у марионетки, выражение лица которой зависит от пальцев актера. — Все они предназначены только для восьмидесятидвух-или восьмидесятитрехлетнего Броза, который весь, за исключением мозга, состоит из искусственных органов. Фирма, их производившая, уничтожена. И никто теперь не в состоянии их сделать, мы деградировали — вот к чему привела война.

Йенсенисты, правда, пытались, но их изделия после пересадки не служили больше месяца или двух. Не забывай, что их невозможно сделать без так называемой «высокой технологии», которая в значительной степени утрачена, ведь это была настоящая война. Настоящая, пока она шла. И вот у йенсенистов их поместья, а вы, ребята, надрываетесь там внизу — мастерите для них железок, а они как угорелые носятся повсюду на своих чертовых аэромобилях, Агентство в Нью-Йорке штампует речи и Мегалингв 6-У постоянно загружен — дерьмо! — Он замолчал.

Николас снова сказал:

— Я должен раздобыть поджелудочную железу.

— Ты не сможешь ее достать.

— Тогда я должен возвратиться обратно в «Том Микс» и рассказать им всю правду. Они смогут вздохнуть свободно и перестать бояться, что убежище закроют из-за недовыполнения плана. И они смогут выйти оттуда.

— Разумеется, они смогут выйти — и стать узниками, но уже на поверхности Земли. Я не считаю, что так будет лучше. Рансибл начинает строить в Южной Юте новый огромный жилой комплекс. Видишь, мы в курсе событий, потому что Дэвид Лантано дал нам длинноволновой приемник, только приемник, без телевизора, но он ловит ту информацию, которая предназначена не для убежищ, а для поместий. Йенсенисты любят поболтать друг с другом по вечерам, потому что испытывают одиночество. Обычно в имении площадью пятьдесят тысяч акров живет один только хозяин со своими железками.

— Без семьи? — спросил Николас. — И без детей?

— Они, как правило, бесплодны, — ответил Блэр. — Понимаешь ли, они во время войны находились на поверхности. В основном в Военно-Воздушной Академии в Ист-Парке. И они выжили, эти сливки общества, курсанты Военно-Воздушной Академии. Но лишены потомства. Так что они дорого заплатили. Очень дорого. За то, что получили взамен. За то, что они были курсантами привилегированного учебного заведения, надежно укрытого от бомб в Скалистых Горах.

— Мы тоже дорого заплатили, — сказал Николас. — И что мы получили взамен?

— Не спеши, — сказал Блэр, — хорошенько подумай, прежде чем решишь возвратиться в свое убежище и рассказать обо всем. Потому что то, как люди живут здесь…

— Здесь им будет лучше, — вмешался в разговор один из их спутников. Ты уже позабыл, каково там, внизу, и видно, твоя память, как у Броза, начинает слабеть от старости. Рансибл о них позаботится. Он ведь отличный строитель — у них будут теннисные столы, плавательные бассейны и «паласы» на полах.

— Тогда почему, — спросил Блэр, — ты поселился в этих развалинах, а не отдыхаешь в шезлонге у бассейна в одном из этих комплексов?

Бородач недовольно проворчал:

— Просто мне нравится быть свободным.

Все промолчали. Его ответ не нуждался в комментариях.

Всплыла, впрочем, другая тема для разговора, и Блэр, как бы размышляя вслух, сказал Николасу:

— Я все же никак не пойму, Ник, как тебя мог спасти Талбот Йенси, если Талбота Йенси в действительности не существует?

Николас ничего не ответил. Он устал так, что говорить у него не было сил.

И, к тому же, он сам ничего не понимал.

Глава 16

Первый сверхмощный самоходный бульдозер ворчал словно брюзгливый старик. И, наполнив первый огромный ковш землей — для этого он припал к земле как навозный жук, задрав кверху заднюю часть, — он отвел его в сторону и высыпал грунт в ожидавший своей очереди контейнер, тоже автоматический, работающий самостоятельно, без вмешательства людей. В нем грунт превратится в энергию, и эта энергия, которую следует расходовать очень бережно, будет передана по кабелю в огромную супербатарею, расположенную в четверти мили отсюда. Такие супербатареи появились накануне войны, и в них могут храниться миллионы единиц энергии, причем на протяжении десятилетий.

Энергия супербатареи обеспечит электричество, необходимое для функционирования жилого комплекса; она станет источником энергии для освещения, отопления и кондиционирования воздуха. На протяжении многих лет Рансибл совершенствовал технологию строительства жилых комплексов. Все было учтено.

И люди, которые будут жить в жилых комплексах, принесут со временем значительную прибыль, размышлял Боб Хиг, стоя возле самоходного бульдозера, точнее, возле первого из них, поскольку двенадцать бульдозеров заработало одновременно. Потому что раньше они работали в своих подземных убежищах, где собирали железок, которые пополняли свиты йенсенистов и принадлежащие им вооруженные отряды. А теперь они будут работать на Рансибла.

На нижних этажах жилых комплексов находятся мастерские, и в этих мастерских производят детали, из которых потом собирают железок. Детали эти изготовляют вручную, поскольку сложнейшая система наземных автоматических фабрик была уничтожена во время войны. Жители убежищ не имели ни малейшего представления, откуда к ним поступают детали для будущих железок. Потому что если бы они узнали, они, не приведи Господи, догадались бы, что люди уже могут жить на поверхности земли.

И самое главное, размышлял Хиг, не допустить того, чтобы они догадались. Потому что как только они выйдут из убежищ, начнется новая война.

По крайней мере, так ему объяснили. И он не сомневался в этом, в конце концов он был не йенсенистом, а обыкновенным служащим Агентства и работал на Броза. Когда-нибудь, если ему улыбнется удача и начальство будет довольно его работой, Броз выдвинет его кандидатом, и тогда он на законных основаниях сможет подыскать себе «горячую зону», чтобы построить там себе поместье. Если, разумеется, к тому времени «горячие зоны» еще хоть где-нибудь останутся.

Может быть, думал Хиг, я стану йенсенистом, если справлюсь с этим заданием. Достаточно будет справиться с одним этим заданием, этим особенно важным проектом Агентства, чтобы получить звание йенсениста. И тогда я начну платить деньги частным детективам Уэбстера Фута, чтобы они сообщали мне об уровне радиации в оставшихся «горячих зонах». И тогда я, подобно Дэвиду Лантано, буду бдительно следить за развитием событий. Если он смог захватить себе участок для поместья, значит, и я смогу. Да и вообще, откуда, в конце концов, он взялся?

— Как дела, мистер Хиг? — закричал ему рабочий-человек, когда все бульдозеры выгрузили грунт в конвертеры и снова вонзились в землю.

— Все в порядке! — крикнул ему Хиг.

Он подошел ближе, чтобы рассмотреть обнажившийся твердый, коричневый грунт; бульдозеры должны были углубиться в землю на пятнадцать метров и вырыть плоский котлован площадью в пять квадратных миль. Это, в общем-то, была довольно заурядная работа, вполне обычная для «землероек» Рансибла, и задача в данном случае заключалась скорее в том, чтобы выровнять землю, а не рыть ее. Повсюду работали бригады геодезистов, железок новых марок, использовавших теодолиты на треногах, для определения совершенно плоской поверхности. Земляные работы не займут много времени; нет даже никакого сравнения с той работой, проделанной накануне войны, когда строили подземные убежища и спускали их на большую глубину.

Итак, скоро должны появиться зарытые в землю «следы материальной культуры». Или их вообще не обнаружат. Потому что через два дня земляные работы будут полностью завершены.

Я так надеюсь, думал Хиг, на то, что «накладки» не произошло и эти чертовы штуковины не зарыты слишком глубоко. Потому что если это так, то на этом «специальный проект» и закончится, он канет в Лету, как только будет вылита первая порция бетона и забиты первые стальные сваи. А точнее, тогда, когда уложат пластмассовые формы для последующей заливки их бетоном. А эти формы уже доставляют по воздуху. Их брали на только что завершенной стройке.

Он сказал себе: «Мне следует быть начеку. Чтобы в любой момент остановить бульдозеры, прекратить этот грохот и рев, механизмы со скрежетом остановятся. А тогда… Я начну вопить во всю глотку».

Он почувствовал волнение: на плотной коричневой поверхности ниже уровня корней мертвых деревьев он заметил что-то блестящее, темное, залепленное землей. Предмет этот явно остался бы незамеченным, если бы он не проявил бдительность. Железки бы не заметили, землеройки бы не заметили и даже другие люди-инженеры не обратили бы на него внимания — все были поглощены работой. Каждый на своем участке.

Как и он. Он внимательно смотрел на появившийся из-под земли предмет… Это обыкновенный камень или первый из…

Именно так. Темное, покрытое ржавчиной оружие, трудно даже поверить, что именно к нему он прикасался вчера вечером, когда оно было еще новым и блестящим, а его поверхность сверкала и лоснилась. За шестьсот лет, однако, оно сильно изменилось. Хиг просто не мог поверить своим глазам: неужели это то же самое, которое изготовил талантливый макетчик Линдблом и которое он, Адамс, Броз и Линдблом рассматривали вчера вечером на столе у Броза? Узнать его было нелегко. Он пошел к нему, щурясь от солнца. Камень или предмет материальной культуры? Хиг помахал ближайшему бульдозеру, который тут же попятился, и этот участок земли на какое-то время остался свободным. Спустившись в котлован, Хиг зашагал к тому месту, где в земле чуть виднелся темный, бесформенный предмет. Опустился на колени.

— Эй! — позвал он, оглядываясь по сторонам, стараясь отыскать глазами какого-нибудь человека среди железок и землероек. На его крик откликнулся Дик Паттерсон, инженер-человек, которого, как и его самого, нанял Рансибл.

— Эй, Паттерсон! — закричал он. И тут же обнаружил, что найденный им предмет вовсе не был «памятником материальной культуры». Он слишком поспешил. О Господи, он чуть было все не испортил!

Приблизившись, Паттерсон спросил:

— Что случилось?

— Ничего. — Хиг в бешенстве заспешил из котлована и сделал знак бульдозеру продолжать работу. Тот взревел и начал грызть землю — черный предмет, оказавшийся обыкновенным камнем, исчез на конвейере землеройки.

А еще через десять минут бульдозер выкопал что-то блестящее, металлическое, сверкающее в лучах утреннего солнца. На этот раз сомнений не было: на трехметровой глубине был обнаружен первый «памятник материальной культуры».

— Эй, Паттерсон! — завопил Хиг. Но Паттерсон на этот раз не отозвался. Хиг потянулся к радиотелефону и уже начал было передавать сигнал «общий сбор», как вдруг передумал. Я лучше не буду опять вопить как оглашенный, подумал он. Итак, он жестом приказал бульдозеру дать задний ход и тот, казалось, неохотно и ворча, отступил. На этот раз, приблизившись к увиденному им предмету, он со злобной радостью убедился, что это — ружье необычной формы, глубоко утопленное в землю. Ковш экскаватора снял с него слой ржавчины, обнажив все еще твердый материал.

Прощайте, мистер Рансибл, восторженно сказал сам себе Хиг. Теперь-то я уже стану йенсенистом — внутренний голос подсказывал ему, что именно так и произойдет. А ты наконец узнаешь, что такое тюрьма, ты, всю жизнь строивший тюрьмы для других! Он опять помахал бульдозеру, на этот раз, чтобы полностью его остановить, и быстро зашагал к радиотелефону, собираясь передать команду, которая приведет к остановке всех видов работ и вынудит всех дежурных инженеров и имеющихся в наличии железок явиться сюда за разъяснениями.

Незаметным движением он включил замаскированную в пуговице рубашки кинокамеру и одновременно включил магнитофон. Рансибл тут не присутствовал, но Броз в последний момент решил, что ему потребуется запись всех событий, начиная с того момента, когда Хиг привлечет внимание к сделанной находке.

Он наклонился и взял радиотелефон.

Лазерный луч пронзил его, отрезал правое полушарие мозга и расколол череп, сняв с него скальп, и инженер упал на землю. Радиотелефон разбился вдребезги. Встать Хиг уже не мог. Он был мертв.

Самоходный бульдозер, который тот остановил, терпеливо ждал сигнала возобновить работу, и наконец этот сигнал поступил от инженера-человека, находившегося в дальнем углу котлована. С благодарным рокотом бульдозер включился в работу.

Под его гусеницами небольшой металлический предмет, шестьсот лет пролежавший на глубине трех метров, снова исчез.

А следующий ковш навсегда скрыл его от глаз людских, погрузив вместе с грунтом в конвертер.

Без каких-либо колебаний конвертер превратил его вместе со всеми его микрокомпонентами и хитроумными обмотками в чистую энергию. Его постигла та же участь, что камни и грунт.

Было шумно. Земляные работы продолжались.

Глава 17

В своей Лондонской конторе Уэбстер Фут рассматривал при помощи увеличительного стекла, принадлежавшего некогда ювелиру — он обожал старые вещи, — фотоотчет спутника-шпиона, принадлежавшего зарегистрированной в Лондоне «Компании Уэбстера Фута». Снимки были сделаны во время 456 и 765-го витков над северо-западной частью земного шара.

— Вот тут, — сказал его эксперт в области фотографии Джереми Ценцио.

— Все в порядке, мой мальчик. — Уэбстер Фут протянул руку, и фотография-рулон перестала раскручиваться; он приблизил к этой точке микроскоп, дающий увеличение в 1200 раз, включил сначала предварительную, а потом точную настройку — из-за астигматизма правого он предпочитал смотреть левым глазом. И наконец увидел то, что ему показывал Ценцио.

Ценцио сказал:

— Этот тот самый район, где близко сходятся Колорадо, Небраска и Вайоминг. К югу от бывшего Чейенна, крупнейшего города США в довоенное время.

— Верно.

— Посмотрите этот кусок?

— Да, пожалуй, — сказал Фут, — покажите его на стене.

Через мгновение лампы потускнели, на стене появился квадрат. Ценцио включил проектор, и тот превратил неподвижную пленку в ряд последовательных эпизодов, которые длились несколько минут.

При помощи 1200-кратного микроскопа им удалось рассмотреть человека и двух железок.

Уэбстер Фут увидел, что один из железок намеревался убить человека, он явственно увидел характерное движение его правой верхней конечности.

Как профессионал он прекрасно знал, что оно означает. Этот человек вот-вот умрет.

А затем — порыв ветра, взметнувший пыль, и железка падает, а его сотоварищ вертится на бешеной скорости, все его приборы работают с предельной нагрузкой — он старается засечь источник смертоносного излучения. И тоже превращается в кучку пыли, которую тут же подхватывает и уносит ветер.

— Это все, — сказал Ценцио и включил в комнате свет.

***

— Это имение принадлежит… — Фут заглянул в справочник полицейской корпорации. — …Мистеру Дэвиду Лантано. Нет, это еще не поместье, оно только строится. Год еще не прошел, так что чисто формально это пока «горячая зона». Которой, однако, уже распоряжается мистер Лантано.

— Вероятно, эти железки принадлежат Лантано.

— Да. — Фут рассеянно кивнул. — Вот что, мой мальчик. Изучай все соседние кадры в 400-кратном увеличении, пока не отыщешь источник луча, прикончившего двух железок. Найди того, кто…

Запищал видеофон; звонила секретарша мисс Грэй, и поданный ею сигнал — три вспышки света в сопровождении одном звонка — означал, что внимание его требуется безотлагательно.

— Извините меня, — сказал Фут и подошел к стационарному видеофону, на который мисс Грэй переключила его собеседника.

На экране появилось багровое, чуть одутловатое лицо Луиса Рансибла.

На носу у него красовалось старомодное пенсне, а макушка, с тех пор как Фут виделся с ним в последний раз, полысела еще больше.

— Твой агент, — сказал Рансибл, — посоветовал мне связаться с тобой, как только произойдет что-нибудь необычное.

— Именно так! — Фут приник к экрану, положив руки на приборный щиток видеофона, чтобы их ни в коем случае не разъединили. — Ну, говори же, Луис, что случилось?

— Кто-то убил одного из моих инженеров. Ему снесли лазером заднюю часть головы. Это произошло в Южной Юте. Так что твоя интуиция тебя не подвела: они действительно охотятся за мной.

Рансибл был скорее возмущен, чем напуган. Впрочем, для него это было вполне естественно.

— Ты можешь продолжить работы без этого человека?

— О, разумеется. Мы и так продолжали копать. Его обнаружили лишь через час после того, как все случилось. Никто ничего не заметил. Работы шли полным ходом. Его звали Хиг. Боб Хиг. Он был не из самых лучших моих инженеров, но и не из худших.

— Тогда продолжайте копать, — посоветовал Фут. — Мы, конечно, пошлем агента, чтобы он осмотрел тело Хига; он прибудет через полчаса с одной из наших промежуточных баз. Тем временем держите меня в курсе событий.

Вероятно, это был их первый ход.

Ему не пришлось уточнять, кого это «их», — он и Рансибл понимали друг друга с полуслова.

Экран погас, и Фут стал снова рассматривать кадры, отснятые со спутника.

— Удалось обнаружить источник луча? — спросил он Ценцио. Его интересовало, связаны ли как-то между собой убийство инженера Рансибла и уничтожение двух железок. Ему всегда нравилось находить скрытые связи между событиями, которые, на первый взгляд, не имели между собой ничего общего. Но что касается связи между двумя этими происшествиями, то даже его экстрасенсорные способности не помогали ему установить ее, не наводили на след. Возможно, со временем…

— Пока не удалось, — сказал Ценцио.

— Может, они пытаются напугать Рансибла, с тем чтобы он прекратил строительство в Юте? — спросил Фут, не ожидая, впрочем, услышать ответ на свой вопрос. Вряд ли это так, Луис может продолжить строительство, даже если лишится многих своих сотрудников. Да с тем оружием, которое хранится в Агентстве, особенно с оружием передовых типов, к которому имеет допуск только Броз, они могли бы стереть с лица земли весь участок со всеми людьми, железками и грудами оборудования!.. А не убивать одного-единственного инженера, и к тому же самого рядового. Он ничего не понимал.

— Интуиция вам ничего не подсказывает? — поинтересовался Ценцио. Никаких психопарасенсорных догадок?

— О, да, — ответил Уэбстер Фут. У него было странное чувство, оно становилось все сильней, и наконец вспышка озарила его подсознание.

— Двое железок превратились в пыль, — сказал он, — а человек из строительной бригады Рансибла убит лазерным лучом, раскроившим его голову, в тот момент, когда они только приступили к земляным работам. Я предвижу… — Он замолчал.

«Еще одну смерть», — сказал он себе. — «И весьма скоро».

Он взглянул на свои старинные карманные часы.

— Ему выстрелили в затылок. Убийство. За ним последует кто-нибудь из йенсенистов.

— Убьют йенсениста? — Ценцио в изумлении смотрел на него.

— И довольно скоро, — сказал Фут. — А может быть, уже убили.

— И нам позвонят…

— И на этот раз не Рансибл, а Броз. Потому что, — и на этот раз дар экстрасенса помог ему ясно увидеть будущее, — это будет кто-то из ближайшего окружения Броза, человек, от которого Броз каким-то образом зависел. Это происшествие полностью выведет Броза из себя, и он в порыве отчаяния нам позвонит.

— Поживем — увидим, — с сомнением в голосе сказал Ценцио. — Удалось ли вам угадать…

— Я убежден, что мое предсказание верно, — настаивал Фут. — Вопрос только в том, когда это произойдет.

Потому что его дар предвидения не мог, однако, помочь ему прогнозировать сроки. Он мог ошибиться на несколько дней, а то и на неделю. Но не больше, чем на неделю.

— Предположим, — задумчиво сказал Фут, — убийство Хига не было задумано для того, чтобы нанести удар по Рансиблу. Ущерба оно ему не нанесло, и поэтому вряд ли можно считать, что мишенью, в конечном счете, был он.

Однако допустим, подумал он, что хотя Хиг был сотрудником Рансибла, эта акция была направлена против Броза…

Так ли уж абсурдна эта мысль?

— Тебе нравится Броз? — спросил он своего эксперта-фотографа, ответственного за все видеоматериалы, получаемые со спутников.

— Никогда не думал об этом, — ответил Ценцио.

Фут сказал:

— А я думал. И я не люблю Броза. И даже пальцем не пошевельну, чтобы ему помочь. Если только мне удастся от него отделаться…

Но как можно отделаться от Броза? Броз, отдававший приказы и генералу Холту и маршалу Харенжаному, распоряжался по своему усмотрению армией железок-ветеранов и хранилищем самых совершенных типов оружия. Броз в любой момент мог арестовать его прямо здесь, в Лондоне, в штаб-квартире его собственной компании.

Но, возможно, существовал кто-то еще, кто не боялся Броза.

— Мы узнаем, существует ли и в самом деле такой человек, — сказал Фут, — только тогда, когда будет убит высоко ценимый Брозом йенсенист. Как он и предсказывал при помощи своего дара предвидения.

— И что же это за человек?

— Нового типа, мы таких еще не видели.

Я буду сидеть за столом, сказал себе Фут, ждать и надеяться, что мне позвонит по видеофону этот отвратительный, жирный паук Стэнтон Броз. Он скорбным голосом сообщит мне, что один из самых главных йенсенистов из его ближайшего окружения был отправлен на тот свет. И причем не варварским и жестоким методом, а, как они выражаются, самым цивилизованным способом. И когда он мне позвонит, я возьму себе двухнедельный отпуск и славно проведу время.

Он уже приготовился к этому звонку. Он ждал его. На его старомодных карманных часах стрелки показывали девять часов утра по лондонскому времени. И он по-своему уже начал отмечать торжество: взял крошечную понюшку табака, высококлассного нюхательного табака марки «отборный табак миссис Клуни» и хорошенько, обеими ноздрями, вдохнул его.

***

В фойе нью-йоркского Агентства не было видно ни одной живой души, и Джозеф Адамс прошмыгнул в кабину общественного видеофона. Он плотно закрыл дверь и запихнул в автомат металлическую монету.

— Кейптаун, пожалуйста. Виллу Луиса Рансибла. — Он дрожал так сильно, что ему едва удавалось удержать трубку возле уха.

— Семь долларов за первые, — сказал оператор. Это был железка очень расторопный и приветливый.

— Ладно. — Он быстро бросил в щель пятерку и еще две монеты. Затем, когда его соединили, Адамс быстрым, судорожным, но точным движением закрыл экран носовым платком — он исключил видеосвязь, оставив только звуковую.

Он услышал женский голос:

— Говорит мисс Ломбард, секретарша мистера Рансибла. Кто звонит?

Будьте любезны назвать свое имя.

Джозеф Адамс заговорил с ней хриплым голосом. Ему даже не пришлось преднамеренно изменять голос, чтобы сделать его неузнаваемым. Это получилось само собой, — У меня экстренная информация лично для мистера Рансибла.

— Кто это? Будьте любезны…

— Я не могу, — прорычал Адамс. — Линию могут прослушивать. Могут…

— Но что это, сэр? Говорите, говорите! Изображения вообще нет. Не могли бы вы воспользоваться более исправным видеофоном?

— Прощайте, — сказал Адамс. Я не могу рисковать, подумал он в отчаянии.

— Я вас соединяю, сэр, если вы подождете буквально…

Он опустил трубку.

Схватив свой платок, пошатываясь, он вышел из кабины видеофона. Он чуть не сделал это. Он пытался. Я и в самом деле пытался, сказал он себе.

Я был близок к успеху.

А может быть, отправить телеграмму? По специальной, моментальной линии связи? Анонимно, а буквы вырезать из газеты?

Нет, подумал он, не смогу. Вам придется меня извинить, мистер Рансибл. Цепи слишком сильны. И связи. Они слишком старые и прочные. Они проросли во мне и стали частью меня, они живут во мне. Целую жизнь. И сейчас и в будущем.

Адамс шел медленно, словно в оцепенении, постепенно удаляясь от кабины видеофона, назад, в свою контору. Словно ничего и не произошло.

А ничего и не произошло. И это была горькая правда. Ничего вообще не произошло. Ничего.

Она будет жить сама по себе, сила, природу которой он не понимал, мощная, но отдаленная, увертливая словно бабочка, действующая на самой грани его сознания; образы, проскальзывающие по его небосводу, не оставляя никаких следов, не вызывая никаких эмоций. Он чувствовал себя слепым, испуганным и беззащитным. И все же он шел. Потому что это было вполне естественно. И другого выхода у него не было.

И когда он шел, она тоже двигалась. Шевелилась. Он чувствовал, как она продвигается вперед. Только вперед, не сворачивая, только вперед.

Глава 18

По аккуратно подстриженной зеленой лужайке, временно пустынной, потому что наступила ночь и садовники-железки удалились в свои загончики и замерли в неподвижности, мягко катилась машина на резиновых, прочных колесах; она двигалась бесшумно, ориентируясь в пространстве при помощи сигналов, которые она, наподобие радара, передавала на редко используемой частоте. Сигналы, возвратившиеся к ней обратно, подсказали машине, что прямо перед ней находится большое каменное здание. Машина начала тормозить и, наконец, беззвучно уткнулась в стену здания, на мгновение остановилась.

Потом изменила режим функционирования.

Раздался щелчок. Начался второй этап ее путешествия.

При помощи дисков-присосок, выдвинувшихся из вращающегося центрального передаточного вала, машина поднялась по вертикальной поверхности и добралась до окна.

Проникнуть в здание через окно не составило для нее никакого труда, несмотря на то, что окно, вставленное в алюминиевую раму, было плотно закрыто: машина просто подвергла его мгновенному воздействию высокой температуры — стекло расплавилось и растеклось как вода. Машина без всякого усилия перебралась через алюминиевую раму.

Она на мгновение задержалась, приступив к четвертому этапу своей программы; рама покоробилась, искривилась, не выдержав стокилограммовой нагрузки; удовлетворенная, машина опять поползла по вертикальной поверхности и опустилась на пол.

Какое-то время машина бездействовала, по крайней мере, так казалось.

Но внутри нее то и дело включались и выключались селетоидовые переключатели. В конце концов из нее донесся тихий, но довольно отчетливый голос: «Черт побери!» — кассета, на которой были записаны эти слова, соскользнула в специальный резервуар внутри машины и сгорела.

Машина опять покатилась вперед на своих прочных резиновых колесах, ориентируясь при помощи радара, как летучая мышь. Справа от нее оказался невысокий стол. Машина остановилась возле него, и селетоидовые переключатели опять стали включаться и выключаться. Из машины выдвинулась трубка, конец которой плотно прижался к тыльной стороне столешницы, словно она хоть на мгновение захотела передохнуть от своего избыточного веса. А затем она полезла вверх. Очень осторожно. Потому что человек — ее конечная цель — находился уже недалеко. Он спал в соседней комнате; машина уловила звуки дыхания и тепло, исходящее от его тела. Привлеченная и тем и другим, машина направилась к нему.

Подъехав к двери спальни, машина вдруг остановилась, защелкала и послала в эфир импульс, соответствующий альфа-волне человеческого мозга, а точнее, мозга конкретного человека.

Надежно укрытый в толще стены прибор, подобраться к которому можно было только просверлив ее насквозь или открыв потайной шкафчик особым ключом, воспринял этот сигнал, к которому уже привык. Впрочем, машина об этом ничем не знала, а если бы и знала, то эти подробности ее вряд ли бы заинтересовали — у нее была своя, особая миссия.

Она покатилась дальше.

Въехав в открытую дверь спальни, она остановилась и покатилась назад на своих задних колесах. Затем молниеносно выдвинула из себя нечто наподобие ножки гриба, которая быстро, хотя это и заняло несколько секунд, вложила нитку, выдранную из костюмной ткани, внутрь латунного замка.

Удовлетворенная проделанной работой, она продолжила свой путь, замедлив свое движение еще для того, чтобы выбросить из своего чрева три волоска и частичку перхоти.

Больше уже ничто не могло отвлечь ее от продвижения по направлению к спящему человеку.

Возле его постели она окончательно остановилась. Теперь пришел черед самой сложной части ее программы, запущенной при помощи быстрого включения и выключения реле. Футляр, служивший корпусом машине, принял совершенно иную форму — тщательно регулируемый поток тепла размягчил машину, и она стала тонкой и длинной. Достигнув этого, она стала балансировать на задних колесах. Если бы кто-нибудь ее увидел, то не смог бы сдержать улыбку: машина раскачивалась как змея, едва сохраняя равновесие — ведь, став продолговатой, она лишилась широкого надежного основания. Однако она была слишком занята, чтобы заботиться о своем равновесии. Ее главный механизм, «часы», как его назвали специалисты военного времени, которые ее построили, пытался добиться ощутимых результатов, а не довольствоваться умением сохранять вертикальное положение.

Машина, привлеченная двумя неотъемлемыми признаками жизни — теплотой и сокращениями сердца, — стремилась с предельной точностью определить местонахождение бьющегося сердца спящего человека.

Через несколько минут ей это удалось, она выключила свою систему восприятия и полностью сфокусировалась на пульсирующем сердце; ее датчики действовали как стетоскоп. Затем в считанные доли секунды она опять изменила свою программу и приступила к следующему этапу. Когда местонахождение сердца было установлено, колебаться она уже не могла, ей нужно было действовать мгновенно или не действовать вообще.

Из-под верхней крышки она выдвинула самонаправляющееся острие, содержащее цианистый калий. Двигалось оно на предельно медленной скорости, что позволяло вносить коррективы в траекторию движения. Острие проникло в грудь спящего человека.

И выбросило яд.

И человек умер, так и не проснувшись.

На шее у человека было тончайшее ожерелье, содержащее, однако, множество хитроумных электронных приборов и датчиков, реагирующих на импульсы тела. Оно послало в эфир целый ряд сложных радиосигналов, которые тут же были услышаны стационарной установкой, закрепленной в основании постели. Эта установка, которую включили импульсы, переданные «ожерельем», заметившим, что кровообращение прекратилось, а сердце перестало биться, сразу же передала соответствующие сигналы.

Раздался сигнал тревоги. Комната наполнилась шумом. В других частях виллы пробудились железки и, размахивая руками как ветряные мельницы, на полной скорости бросились к спальне, расположенной наверху. А еще один сигнал вывел из оцепенения железок, находящихся вне здания; они галопом бросились к вилле и сплошной стеной выстроились под окном спальни.

Сообщение о смерти человека разбудило пятьдесят железок различных типов из его свиты. И все они, направляемые сигналами-импульсами, поступавшими от стационарной установки, расположенной в основании кровати, прибыли туда, где произошло убийство.

Машина, выпустившая из себя острие, зарегистрировала прекращение сердцебиения; затем она опять разогрела свой корпус, опустилась на пол и приобрела обычную форму; Выполнив свою работу, она отъехала от постели. А затем крошечная гребенчатая антенна, расположенная в ее лобовой части, уловила радиосигналы стационарной установки. И она поняла — ей отсюда уже не выбраться. Никогда.

Снаружи, из-под того окна, в котором на месте расплавившегося стекла зияла дыра, железка VI типа обратился к ней во всю мощь своего динамика:

— Сэр, мы знаем, что вы находитесь в спальне. Не пытайтесь спастись бегством. Полицейский агент уже выехал сюда, оставайтесь на месте до его прибытия.

Машина отъехала от постели, на которой лежал мертвый человек. Она уже знала, что железки поджидают ее за дверями спальни, дежурят в гостиной и под окном — повсюду безошибочно и со знанием дела они стали на боевое дежурство; она опять въехала в комнату, примыкавшую к спальне, в ту самую, через которую проникла в дом. Затем, словно в мучительном раздумье, она пролила на ковер каплю крови, покрутилась сначала в одну, потом в другую сторону. А затем все приборы в ней отключились, поскольку ее центральное устройство признало безвыходность ситуации: все выходы были перекрыты, и какое-либо перемещение внутри виллы было исключено. И тогда начался последний этап работы.

Пластмассовый корпус, в котором размещались все ее компоненты, нагрелся, стал мягким и изменил свой вид. На этот раз он превратился в обычный переносной телевизор, снабженный экраном, антенной и ручкой.

Приняв этот вид, машина погрузилась в оцепенение. Все ее электронные приборы отключились. На этот раз — навсегда.

Итак, машина замерла в темноте. За изуродованным окном дежурный железка VI типа опять и опять выкрикивал свой приказ. А в гостиной за спальней усопшего сплошной фалангой выстроились бдительные железки, готовые воспрепятствовать бегству с места происшествия любого человека или автомата.

И там она находилась еще целый час вплоть до того момента, когда Уэбстеру Футу, не как частному, а как официальному лицу позволили пройти сквозь фалангу железок, охранявших двери гостиной, и войти в спальню.

Глава 19

На место происшествия его вызвал старикашка Броз, оравший с экрана видеофона — он брызгал слюной и дергался как сумасшедший, впавший к тому же в старческое слабоумие.

— Уэбстер, они убили одном из моих лучших сотрудников, одного из лучших!

Броз чуть не плакал перед Футом, его конечности периодически сводила судорога, которая буквально завораживала Фута, смотревшего на Броза во все глаза и думавшем: «Я был прав. Интуиция меня не подвела».

— Разумеется, мистер Броз, я лично займусь этим делом. Назовите мне, будьте добры, имя йенсениста и месторасположение его поместья.

Броз прослезился и зашепелявил:

— Верн Линдблом. Я забыл, я не помню, где находится его поместье. Они только что позвонили мне, его личный датчик смерти сработал, как только они добрались до него. Его железки поймали убийцу, он там, на вилле, железки дежурят за дверьми и под окнами. Так что если вы прибудете туда, вы застанете его там. И это уже не первое убийство, а второе.

— Даже так? — пробормотал Фут, удивленный тем, что Броз был осведомлен о смерти инженера Рансибла, Роберта Хига.

— Именно так. Они начали с… — Броз замолчал, по его щекам перекатывались желваки, словно его плоть на мгновение усохла, отступила, а затем возвратилась на свое место, заполнив провалы черепа:

— Мне сообщили мои агенты, работающие в организации Рансибла, — ответил он, несколько успокоившись.

— Хм.

— Это все, что вы можете сказать? Верн Линдблом был… — Броз чихнул, вытер нос, промокнул глаза, пошлепал влажными пальцами по уголкам рта. Слушайте меня внимательно, Фут. Отправьте группу коммандос, причем отборных, в Калифорнию, в поместье Джозефа Адамса, чтобы он не стал следующей их жертвой.

— Почему именно Адамс?

Фут знал, почему, но хотел услышать, что скажет по этому поводу Броз.

Участников специального проекта, о существовании которого он был осведомлен, хотя и не знал толком, в чем он заключается, убирали одного за одним. Броз, как и Фут, понимал, откуда дует ветер. Вытащив ручку, Фут сделал пометку; группу коммандос для поместья Адамса. Срочно, — Не задавайте мне вопросов, — ледяным, старческим голосом проворчал Броз. — Выполняйте, и все.

Фут почтительно сказал:

— Незамедлительно. Я сию минуту отправляюсь на виллу Линдблома, а мои лучшие коммандос возьмут под охрану йенсениста Адамса. С этого момента мы все время будем рядом с Адамсом, если только он еще не убит. Был ли у него, как у Линдблома…

— У них у всех, — всколыхнулась туша Броза, — имеются датчики смерти.

Так что Адамс пока еще жив, но он погибнет, если вы прямо сейчас не прибудете туда, мои люди не умеют защищаться. Мы думали, необходимость в самообороне отпала после завершения войны. Правда, мне было известно, что их железки дрались иногда из-за границ поместий, но это ведь совсем другое дело. А это же война! Снова война!

Уэбстер Фут согласился с Брозом, закончил разговор по видеофону и тут же отправил к Адамсу четверых боевиков с промежуточной станции в Лос-Анджелесе. Затем поднялся на крышу своей конторы в сопровождении двух специально обученных железок, тащивших увесистые ящики с электронным оборудованием. На крыше их поджидал сверхскоростной межконтинентальный военный аэромобиль, уже прогревший свои моторы, после того как Фут прямо из своего кабинета завел его при помощи системы дистанционного управления; он и два его железки уселись в него и через мгновение были уже над Атлантическим океаном.

По видеофону он связался с нью-йоркским Агентством и выяснил координаты поместья убитого. Оно находилось в Пенсильвании. По видеофону он связался со своей лондонской штаб-квартирой и увидел перед собой на экране досье на йенсениста Верна Линдблома. Не было никаких сомнений в том, что Линдблом был не просто макетчиком, одним из многих, а макетчиком Агентства. Он обладал правом пользоваться по своему усмотрению любым оборудованием на студии Айзенблада в Москве. В этом Фут убедился при первой же попытке проникнуть в тайну «специального проекта», в котором Линдблом играл столь важную роль. Впрочем, эта попытка, язвительно подумал Фут, закончилась полным провалом — не удалось раздобыть хоть сколько-нибудь полезную информацию.

И только пришедший в отчаяние Броз, испугавшийся словно ребенок, что следующей акцией станет убийство Джозефа Адамса, подтвердил, что уже происшедшие убийства Хига и Линдблома стали результатом их участия в специальном проекте. Фут хорошо это ощущал. Он чувствовал, что существует некая петля-удавка, затянувшаяся уже на Хиге и Линдбломе и готовая в любой момент отправить на тот свет Адамса. Он подозревал, что и смерть Арлин Дэвидсон, скончавшейся в прошлое воскресенье, тоже была убийством, хотя выглядела вполне невинно.

Как бы то ни было, Броз проболтался о том, что они участники «специального проекта» Агентства, проекта Броза. А это, разумеется, означает, что Хиг был агентом Броза в организации Рансибла. Так что предвидение Фута оказалось совершенно точным: убийство Хига не было направлено против Рансибла. Убийство Хига, что подтверждает смерть йенсениста Линдблома, показывает, что оно, в конечном счете, было нацелено против Броза. И все это уже перестало быть гипотезой, а стало историей.

И все-таки Фут не имел ни малейшего представления о том, что же представляет собой «специальный проект» или, точнее, представлял.

Поскольку похоже на то, что проект сорван. Вероятно, о нем знали немногие.

Возможно, Адамс был последним из посвященных. За исключением, разумеется, самого Броза.

Эта мысль не давала покоя Футу — профессиональному детективу. Адамса, участника проекта, находящегося теперь под охраной коммандос Фута, можно в сложившейся тревожной обстановке убедить рассказать одному из опытных сотрудников о сути специального проекта, акции, направленной, по глубокому убеждению Фута, на то, чтобы раз и навсегда покончить с Рансиблом. Хотя все получилось наоборот: бульдозеры в Южной Юте продолжают земляные работы, планы Рансибла нарушены не были, а вот Броз потерпел полное фиаско.

Фут никогда прежде не видел Броза или кого-нибудь из йенсенистов в такой растерянности. Он совершенно потерял голову, подумал Фут. Должно быть, этот специальный проект был для него делом жизни и смерти. Мог ли проект этот быть направлен на то, чтобы покончить в Луисом Рансиблом раз и навсегда? Другими словами, могли ли мы стать свидетелями попытки свести в финальном поединке Броза и баснословно богатого строителя жилых комплексов? Попытки, однако, быстро закончившейся провалом.

«Но как же так, — растерянно думал Фут, — у моего агента, беседовавшего с Рансиблом, и у меня, говорившего с ним по видеофону, даже не возникло подозрения, что он готовит столь решительные и тщательно продуманные ответные меры. Казалось, Рансибл даже не подозревает, что его заманивают в западню… Как же он за столь короткое время сумел нанести такой мощный ответный удар».

А ведь Рансибл даже не понял подоплеки убийства своего сотрудника, Роберта Хига; разговор, состоявшийся по видеофону, не оставлял в этом никаких сомнений.

Поэтому, сообразил Фут, вполне возможно, более того, вполне вероятно, что Хиг и йенсенист Линдблом, а до этого женщина-йенсенист Арлин Дэвидсон были убиты не по наущению Рансибла и без его ведома.

Кто-то позаботился о безопасности Луиса Рансибла, решил Фут. Однако сам Рансибл здесь не при чем.

Кто-то еще, кого не разглядели пока ни я, ни Рансибл, ни Броз, кто-то новый, со стороны, появился на арене и вступил в борьбу за власть.

Он подумал: я рад, что довольствуюсь тем, что имею. Потому что я начинаю приближаться к пределу своих возможностей, тем самым повторяя ошибку Броза. И могу в один прекрасный день подставить себя под удар, стать мишенью, а снайпер — опытный снайпер — не заставит себя долго ждать.

Если мои предположения верны.

Глава 20

Менее чем через час Уэбстер Фут приземлился на крыше виллы убитого йенсениста. Вскоре, в сопровождении своих двух специально обученных железок, тащивших тяжелые ящики с оборудованием, Фут проследовал через устланный мягким ковром холл на верхний этаж виллы. Его глазам открылось печальное зрелище: фаланга бдительных железок охраняла Закрытую дверь. За ней находилось тело их господина. И если главный среди них железка не ошибался — этот железка все еще охранял погруженные в темноту подступы к вилле — убийца попался в ловушку и оказался запертым в той самой комнате, в которой совершил убийство.

Вот как, подумал Фут, работают датчики смерти. Жизнь подтвердила, хотя и столь драматическим образом, что никто, даже высокопоставленные чиновники, не могут застраховаться от убийства. Но можно угрожать, и угрозу эту привести в исполнение, что убийца будет пойман. В то самое мгновение, когда Линдблом скончался, механизмы, предназначенные для задержания убийцы, включились и отрезали преступнику пути отхода. И поэтому вслед за железкой VI типа можно предположить, что когда он, Уэбстер Фут, откроет дверь спальни, он увидит там не только труп (он надеялся, что не обезображенный), но и вооруженного, приготовившегося дорого продать свою жизнь убийцу.

Перед фалангой железок Фут остановился — те хранили почтительное молчание и ждали, что он скажет, как преданные хозяину собачонки.

Обращаясь к своим собственным железкам, он сказал:

— Оружие.

Железки впустили на пол свою тяжелую ношу, открыли ящики и замерли, ожидая дальнейших указаний, а он все не мог решить, какое именно оружие выбрать. Наконец он решился:

— Нервно-паралитический газ, временно парализующий человека. Я полагаю, что этот тип вряд ли запасся кислородным баллоном и маской.

Один из его железок послушно протянул ему длинный, тонкий цилиндр с наконечником сложной конфигурации.

— Спасибо, — сказал Фут и, пройдя сквозь фалангу безмолвных железок Линдблома, подошел к двери спальни.

Приложив цилиндр к деревянной поверхности двери — не было никаких сомнений в том, что она была найдена при раскопках какого-то старинного особняка — он на миг задумался о мирской суете, о том, что жизнь быстротечна, и так далее. Потом нажал на курок.

За долю мгновения наконечник цилиндра просверлил в деревянной двери отверстие (хотя эта дверь была сделана не из древесностружечной плиты, а из настоящего дерева), и тут же запечатал его жидкой пластмассой, чтобы газ не оказал воздействия на самого владельца оружия; затем, действуя в автоматическом режиме, выстрелил хрупкой колбочкой, содержащей нервно-паралитический газ. Она улетела в темноту, и никакая крестная сила не смогла бы помешать ей разбиться. Уэбстер Фут услышал характерный шум, вынул свои круглые карманные часы и стал ждать. Газ сохранит свои свойства на протяжении пяти минут, а затем станет безвредным. И тогда можно будет войти. И это будет совершенно безопасно.

Прошло пять минут.

— Пора, сэр, — сказал один из его железок.

Фут вынул цилиндр из двери, возвратил его ближайшему из железок, который снова положил его в ящик. Однако вполне вероятно, что дальновидный убийца обезвредил газ при помощи нейтрализатора.

И поэтому детектив вынул из ящика игрушечный на вид пистолет, выбрав его среди другого хранившегося там оружия, и, еще раз все взвесив, попросил защитную накидку из пластмассы. В прошлом году она уже не раз спасала его от пуль. Накидка эта не была элегантной, но зато очень надежной. Один из его железок помог ему ее надеть, и наконец накидка, как мантия, скрыла его всего, за исключением лодыжек, английских шерстяных носков и сделанных в Лондоне туфель модели «Оксфорд». Затем, взяв свой игрушечный пистолет, который на самом деле был далеко не игрушечным, Фут прошел сквозь фалангу железок Линдблома. И открыл дверь спальни.

— Факел! — приказал он. В комнате было темно, и у него не было времени шарить по стене в поисках выключателя.

Один из его двух превосходно обученных железок тут же притащил в спальню специальный, «безопасный» факел, который осветил ее ровным, желтым светом, не слепившим глаза, а хорошо освещавшим каждый предмет. Они увидели кровать — под одеялом лежал усопший, Верн Линдблом. Глаза его были закрыты. Он лежал умиротворенный, как будто ему так и не сообщили о том, что он мгновенно и безболезненно скончался. Футу все было ясно: расслабленная спина умершего свидетельствовала, что было применено проверенное и получившее широкое распространение оружие с цианидом.

Возможно, гомеостатическое острие, поразившее мозг или нервный узел, находящийся в верхней части позвоночника. Однако гуманно, сказал себе Фут и посмотрел по сторонам, надеясь увидеть то, что ожидал: беспомощного человека, потерявшего способность двигаться и говорить, извивающегося в судорожных пароксизмах.

Но ничего подобного он не увидел. И вообще посторонних в комнате не было. Умерший, спокойно лежавший под одеялом, находился в ней наедине с Уэбстером Футом. Наедине. Детектив осторожно прошел в соседнюю комнату, ту самую, через которую машина забралась в дом, но и там никого не нашел. За ним следовали его специально обученные железки; он ничего не увидел и они ничего не увидели. И сразу же стали открывать двери, заглянули в спальню, выложенную замечательными мозаичными кафельными плитками, потом в два стенных шкафа.

— Он улизнул, — громко сказал Фут.

Двое железок промолчали. Комментариев сделано не было.

Возвратившись к железкам Линдблома, охранявшим холл, Фут приказал:

— Сообщите железке VI типа, тому, что находится внизу, что вы опоздали.

— Слушаюсь, мистер Фут, — сказал дежурный железка и выполнил его приказ.

— Он отвечает, — сообщил он Футу металлическим вежливым голосом, что это невозможно. Убийца мистера Линдблома находится в спальне. Другие варианты исключены.

— Может быть, это и так согласно дедуктивной логике мышления железок, — сказал Фут. — Но факты свидетельствуют об ином. — Он обратился к своим собственным двум железкам:

— А теперь я попрошу вас приступить к сбору информации. Будем исходить из того, что убийца был человеком, а не железкой, и поэтому обратите особое внимание на наличие органических веществ: перхоти, волос…

Один из железок Линдблома сказал:

— Мистер Фут, здесь, внутри стены, находится датчик, реагирующий на сигналы головного мозга. Получить к нему доступ можно при помощи особого ключа.

— Хорошо, — ответил Фут, — я ознакомлюсь с собранной им информацией.

— Имеется и аудиодзтчик. Он работает в непрерывном режиме.

— Очень хорошо.

Если только убийца был человеком. Если только он что-нибудь говорил.

Если только он проходил поблизости от датчика, реагирующего на сигналы головного мозга. В глубокой задумчивости Фут возвратился в спальню, потом прошел в примыкавшую к ней комнату, чтобы получше рассмотреть окно, через которое в виллу проник посторонний.

На полу стоял портативный телевизор.

Детектив нагнулся и взял его за ручку, не заботясь о том, что будут утрачены отпечатки пальцев — маловероятно, чтобы убийца захватил с собой телевизор.

Телевизор был какой-то слишком тяжелый. Он с большим трудом оторвал его от пола. Фут громко сказал:

— Это он!

Работавший внутри одного из стенных шкафов железка, пытавшийся открыть датчик, содержащий записи сигналов головного мозга, переспросил:

— Не понял вас, сэр?

Фут сказал:

— Это и есть убийца. Этот телевизор.

— Сэр, — фыркнул железка, — портативный телевизор — это не то устройство, при помощи которого смерть…

— Ты хочешь сам заняться поисками убийцы своего господина, — спросил Фут, — или все же предоставишь это мне?

— Разумеется, мистер Фут, это ваша работа.

— Спасибо, — ехидно поблагодарил детектив. И задумался над тем, как ему удастся открыть этот предмет, маскирующийся, как хамелеон, под портативный телевизор. Потому что если он не ошибся в своих подозрениях, то предмет этот раскрыть будет очень нелегко, потому что он специально был конструирован таким образом, чтобы не допустить посторонних в свое нутро.

Интуиция подсказывала ему, что пройдет еще немало времени, прежде чем удастся заглянуть внутрь «телевизионного приемника», невзирая на применение разнообразных механизмов, имеющихся в его мастерских. У него в руках машина-убийца. Но чем она может ему помочь?

Глава 21

Нить. След начинался у деформированной алюминиевой рамы окна, там, где было оплавлено стекло; железки Фута тщательно изучили раму, сфотографировали и изучили поврежденный участок, высчитали, насколько просел металл, подсчитали давление в килограммах, которое могло бы вызвать такую деформацию.

Железки Фута собирали информацию, как и положено таким добросовестным и высокоэффективным машинам. Но сам Фут испытывал глубокое безразличие к происходящему, ему было скучно, он наблюдал как бы со стороны.

— Пятно крови, мистер Фут, — доложил один из железок.

— Хорошо, — безразличным тоном отозвался он.

Железка Линдблома, который открыл датчик, находившийся за стенным шкафом в толще стены, сообщил:

— Датчик, реагирующий на сигналы мозга, указывает на наличие…

— Человека, — подхватил Фут, — который прошел мимо; датчик записал альфа-волну его мозга.

— Звуковой датчик содержит… — начал железка.

— Человек говорил, — продолжил за него Фут. — Он пришел сюда, чтобы убить спящую жертву, и все же он говорил достаточно громко, чтобы голос его можно было записать на кассету.

— И не только громко, — сказал железка, — но и отчетливо. Если хотите, мы перемотаем кассету, и услышите все с самого начала.

Фут пробормотал:

— Нет, спасибо. Я подожду. Потом.

Один из его собственных железок восторженно воскликнул своим пронзительным металлическим голосом:

— Три человеческих волоса, причем волосы эти не принадлежат убитому!

— Работай дальше, — сказал Фут.

Появятся и новые улики, сказал он себе, которые позволят найти убийцу. У нас есть запись волны его мозга, его отчетливый голос, мы знаем его вес, у нас есть капля крови, хотя весьма странно, что он без всяких видимых причин пролил каплю крови в центре комнаты, причем одну только каплю.

Через десять минут был найден обрывок костюмной ткани. А затем на низком журнальном столике были обнаружены отпечатки, не принадлежавшие убитому.

— Можете остановиться, — сказал Фут своим железкам.

— Но, сэр, — возразил один из них, — мы ведь еще можем найти…

— Вы уже нашли все, на что способна стандартная модель «Айзенверк Гештальт-махер 2004»: запись голоса, отпечатки пальцев, волосы, капля крови, обрывок ткани, указание на вес тела и альфа-волна головного мозга.

Этого вполне достаточно, и на этом этот список исчерпывается. На основании этих данных любой правильно запрограммированный компьютер дал бы следующий ответ: у нас есть семь факторов для опознания. Собственно говоря, шесть из них были лишними. Хватило бы записи волны головного мозга или отпечатков пальцев.

Именно поэтому эта западногерманская машина, изготовленная еще во время войны, вызывала у него раздражение: она уж слишком тщательно делала свою работу. Можно было бы отказаться от девяноста процентов ее механизмов, и тогда портативный телевизор весил бы как раз столько, сколько нужно. Однако, машина явилась плодом педантичного немецкого характера — страсти доводить все до совершенства.

Теперь, когда у него есть целый ряд улик, возникает вопрос: каким именно компьютером, содержащим данные о населении, следует воспользоваться? Он мог выбрать один из трех, и каждый из них обладал огромным банком данных, тех самых, которые, по странному совпадению, были найдены его железками в этих двух комнатах на протяжении последнего часа.

Он мог бы отправиться в Москву. Компьютер ВВ-7, вероятно, нашел бы ему досье, соответствчющее семи обнаруженным им уликам. Или прибегнуть к помощи компьютера 104-11-3 в Ист-Парке. Или обратиться к Мегалингву 6-У в Агентстве йенсенистов в Нью-Йорке; он мог бы воспользоваться им, хотя банк его данных небольшой и весьма специфический и содержит досье исключительно на йенсенистов как усопших, так и здравствующих поныне. Потому что интуиция подсказывала ему, что машина оставила улики на йенсениста, а не на одного из миллионов подземных жителей, досье на которых никто никогда не заводил.

Уэбстер Фут сразу же нашел веский аргумент против использования Мегалингва 6-У. Его клиент, Стэнтон Броз, сразу же узнает обо всем, не покидая свое женевское логово.

Но учет интересов всех сторон заставляет действовать так, чтобы Броз не получил информацию.

И поэтому нужно выбрать московский компьютер ВВ-7, потому что именно к нему доступ Броза наиболее ограничен.

Направившись к аэромобилю в сопровождении двух железок, тащивших тяжелые ящики, он подумал: «любопытно, какое досье выдаст компьютер, приведя таким образом в движение механизм правосудия в его карательной ипостаси? На кого из йенсенистов указывала машина-убийца?». Он осторожно поставил псевдотелевизор на заднее сиденье, еще раз подумав об его огромном весе, который, собственно, все и выдал: эта машина может замаскироваться под любой предмет среднего веса, но не может не повиноваться закону земного тяготения.

Он уже догадался, чье досье ему предстоит увидеть. И ему было интересно проверить свою интуицию.

***

Через три часа, которые он безмятежно продремал, пока аэромобиль вел пилот, Уэбстер Фут прибыл в Москву.

Под аэромобилем он увидел напоминающие разбросанные детские игрушки павильоны Айзенблада; Фут всегда с интересом рассматривал эту огромную фабрику лжи. И поэтому приник к иллюминатору, отметив, что со времени его последнего визита в Москву павильонов стало еще больше, появилось несколько новых сооружений, сложенных из остатков разрушенных зданий построили их железки, и работа в них, вероятно, уже идет полным ходом.

Снимают фальшивые эпизоды о разрушении городов. Он вспомнил, что на очереди фильм о Сан-Франциско — а это означает, что будут строить мосты через «залив», насыпать «горы», одним словом, работа найдется для всех макетчиков.

А там, где некогда стоял Кремль, до того как американская ракета «Королева Дило» стерла его с лица земли, виднелась вилла маршала Харенжаного. На всей земле существовало только одно поместье, более обширное, чем владения маршала Харенжаного.

Разумеется, речь идет о женевском поместье Броза. И все же этот огромный парк и огромное здание не могли не впечатлять. И к тому же поместье Харенжаного не было таким мрачным и запущенным, как поместье Броза, при виде которого казалось, что внутри у него бесчисленные черные твари повисли повсюду вверх ногами, обхватив себя потрескавшимися от старости кожаными крыльями. И подобно своим запдемовским коллегам, маршал был солдатом по призванию, а не лодырем-политкомиссаром. Хотя был не прочь повеселиться в компании своих друзей. И девушек. И ни в чем себе не отказывал.

Но так же, как и генерал Холт, он по-прежнему оставался подчиненным Броза, хотя номинально и командовал целой армией железок-ветеранов.

Пока его аэромобиль заходил на посадку, Фут размышлял о том, как этому восьмидесятидвухлетнему дряхлому, но в то же время необычайно хитрому чудовищу удается сохранять власть. Правда ли, что у него в Женеве есть электронное устройство, что-то вроде предохранителя, которое в случае возникновения кризиса не даст Харенжаному и Холту поставить под ружье всех железок? Или существуют более глубокие и менее явные причины?

Может быть, дело в том, подумал он, что секта христиан называет «сменой апостолов»? Логическое обоснование будет следующим: до Третьей Мировой войны власть в Зап-Деме и в Нар-Паке принадлежала военным; гражданские правительства представляли собой жалкие остатки Лиги наций. И эти, похожие как сиамские близнецы, соперничающие между собой структуры, беспрекословно подчинялись своему «полубогу», хозяину фабрик лжи Готтлибу Фишеру. Они правили при помощи циничной и ловкой манипуляции всеми средствами массовой информации. Но сами военные не знали, как поставить себе на службу средства массовой информации, а вот Фишеру это было прекрасно известно. А когда началась война, две соперничающие системы заключили между собой сделку. Фишера к этому времени давно уже не было в живых, но у него остался один ученик. Стэнтон Броз.

Но дело было, по-видимому, не только в этом. Возможно, свою роль сыграла тут некая притягательная сила, таинственная аура, которой обладали великие политические лидеры прошлого. Ганди, Цезарь, Иннокентий III, Валленштейн, Лютер, Франклин Делано Рузвельт. А может быть, дело просто в том, что Броз это Броз. Он правил с тех пор, как окончилась война. На этот раз полубог захватил власть. Но он был весьма могуществен и прежде. Он унаследовал студии и оборудование, которое прежде принадлежало Фишеру, то есть ту самую фабрику лжи, без которой система не могла существовать.

Странной, неожиданной и мучительной была гибель Фишера в дальнем космосе.

Я бы хотел, позволил себе помечтать Фут, чтобы в моем распоряжении был «зонд времени», к которому имеет доступ Броз, поскольку он хранится в архиве передовых типов оружия. Я бы забросил в прошлое целый набор датчиков, чтобы они снимали на пленку и записывали на магнитофон… Я бы пришпилил электронные «жучки» к задницам Броза и Фишера с тем, чтобы все их шаги, начиная с 198… года стали бы мне известны. И, самое главное, я бы установил кинокамеру, которая бы снимала Готтлиба Фишера вплоть до самой его смерти, чтобы увидеть, что же в действительности произошло на корабле, следовавшем на Венеру, когда он включил посадочные двигатели — и взорвался.

Стоило ему выйти из аэромобиля, как раздался писк видеофона пик-пик. Ему звонили из штаб-квартиры, из Лондона, вероятно, Ценцио, который в его отсутствие руководил корпорацией.

Фут опять зашел в аэромобиль и включил видеофон:

— Да, мой мальчик.

На миниатюрном экране появилось лицо Ценцио:

— Я получил увеличенное изображение сектора, из которого был выпущен смертоносный луч.

— Какой смертоносный луч?

— Который уничтожил двух железок йенсениста Дэвида Лантано. Вы уже забили?

— Теперь вспомнил. Продолжай. Кто направил на них этот луч?

Йенсенист? Но кто именно?

Ценцио сказал:

— Снимок был сделан с аппарата, находившегося прямо над этим человеком. Так что его тело толком рассмотреть не удалось. Но… — Он замолчал.

— Да продолжайте же, — сказал Фут, — мне нужно идти в контору маршала Харенжаного и…

— Человек, который выпустил по железкам этот луч, — Ценцио запнулся согласно фотографии, сделанной нашим спутником, — Талбот Йенси.

Он снова замолчал. Фут никак не отреагировал.

— Я имею в виду, — пояснил Ценцио, — он выглядит как Талбот Йенси.

— В какой степени он похож на нем?

— Полное сходство. Мы увеличили этот кадр до натуральной величины.

Это то же лицо, которое мы видим, я имею в виду, которое они видят на экранах своих телевизоров. Именно то лицо.

И мне придется идти в контору Харенжаного, подумал Фут, с этой информацией, занозой засевшей в подсознании.

— Ладно, мой мальчик, — сказал он, — спасибо тебе огромное, что ты выбрал самый подходящий момент для того, чтобы сообщить мне эту новость.

Именно сейчас. Когда я просто не мог бы без нее обойтись.

Он выключил видеофон, немного помедлил и зашагал от запаркованного аэромобиля, оставив на его борту двух погруженных в оцепенение железок.

Это все Йенси, подумал он. Это он убил Арлин Дэвидсон, затем Боба Хига, затем Верна Линдблома. А потом он прикончит Джозефа Адамса, а после того самого Броза и, вероятно, меня, потому что я его разыскиваю.

«Чучело», привинченное к столу из дуба, функционирующее по программе Мегалингва 6-У. Это чучело оказалось за огромным валуном в радиоактивном Чейенне и смертоносным лучом прикончило двух железок-ветеранов. Чтобы спасти жизнь еще одного жалкого обитателя убежища, который выбрался на поверхность, чтобы вдохнуть глоток свежего воздуха и хоть на мгновение увидеть солнце. Теперь бывший подземный житель ютится где-то в развалинах Чейенна в компании таких же, как он. И Бог его знает, где они достают пропитание и на что надеются. А затем это безмозглое чучело, Талбот Йенси, возвратился за свой стол, привинтил себя к креслу и начал опять произносить составленные Мегалингвом речи. И никто в Агентстве ничего не заметил!

Уэбстер Фут отмахнулся от этого бреда и зашагал дальше к лестнице, которая соединяла летное поле, расположенное на крыше, с конторой маршала Харенжаного.

Уже через полчаса с огромным пропуском в руках, дающим ему право пользоваться компьютером (его выдал один из помощников маршала Харенжаного), он оказался у гигантского советского компьютера ВВ-7 и с помощью дружелюбных, очень вежливых русских инженеров ввел в него все семь сомнительных улик, обнаруженных его железками.

Гигантский ВВ-7, возвышавшийся перед ним до потолка, принялся обрабатывать полученную информацию, просматривать свою картотеку; и вскоре, как и ожидал Фут, из прорези выпала продолговатая карточка.

Он взял ее и прочитал напечатанное на ней имя.

Интуиция его не подвела, он поблагодарил русских за помощь, разыскал лестницу и поднялся по ней к своему аэромобилю.

На карточке было напечатано: «Стэнтон Броз».

Как он и ожидал.

Если бы эта машина, «Гештальт», которая покоилась теперь за ним в виде портативного телевизора, умудрилась убраться восвояси, если бы у Линдблома не было датчика смерти, то улики, с точки зрения юриспруденции, были бы совершенно неопровержимы. И никто не усомнился бы в том, что Стэнтон Броз, нанявший Фута разыскивать преступника, и был убийцей. Но, разумеется, Броз здесь не при чем, об этом свидетельствовал найденный Футом «телевизор».

Если только он не ошибся. Если только не эта машина была убийцей. Он знает об этом наверняка только тогда, когда сможет ее раскрыть и увидит, как она работает.

А тем временем, пока он и его рабочие будут выбиваться из сил, пытаясь раскрыть машину (а борьба эта обещает быть нелегкой), Броз будет висеть на видеофоне, требуя информации о том, какие именно улики ему удалось собрать на вилле Линдблома. И куда ведет след.

«Я не могу сказать: «К вам, мистер Броз», — весело подумал Фут. «Вы убийца, и вы мне отвратительны, и теперь я хочу вас арестовать и отдать на суд Совета Реконструкции».

Забавная мыслишка!

Однако на самом деле никакой радости он не испытывал. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что ему придется вести с этим предметом упорную борьбу. Ведь существуют необычайно прочные пластмассы, которых не могут одолеть ни сверла, ни тепловые поля.

И все это время его подсознание не покидала одна тревожная мысль:

«Неужели и в самом деле Талбот Йенси существует?». И как это может быть?

Он ничего не мог понять.

И все же его профессиональный долг требовал, чтобы именно он, а не кто-то другой, разобрался во всем этом. Потому что если ему это окажется не под силу, то кто же осилит эту задачу?

Пока, решил Фут, Брозу я ничего не скажу. А точнее, скажу ему ровно столько, сколько хватит, чтобы от него отделаться.

Его интуиция, его дар предвидения подсказывали ему, что никто, и он тоже, не останется в выигрыше, если он расскажет Стэнтону Брозу о фактах, ставших ему известными.

Потому что Стэнтон Броз, а это-то и беспокоило Фута, может догадаться, что они означают, и как ему, Брозу, следует, поступить.

Глава 22

Бывший подземный житель, бородатый Джек Блэр грустно сообщил Николасу:

— Я думаю, что пока мы не сможем выделить тебе кровать, Ник. Пока.

Так что тебе придется устроиться на цементном полу.

Они находились в полутемном подвале здания, в котором некогда размещалась штаб-квартира страховой компании. Страховая компания давно уже исчезла, так же, как и здание из армированного бетона, а вот подвал сохранился. И был оценен по достоинству.

Куда бы Николас ни обращал свой взор, повсюду он видел бывших жителей убежищ, живущих теперь, так сказать, на поверхности. Но по-прежнему обездоленных, лишенных того, что в прямом смысле слова принадлежало им по праву.

— Не так-то легко, — сказал Блэр, заметив его выражение лица, возвратить себе Землю. Может быть, мы не были достаточно кроткими.

— Может быть, слишком кроткими, — сказал Николас.

— Ты уже начинаешь чувствовать ненависть, — ехидно заметил Блэр, желание напасть на них. Неплохая идея. Но как? Если придумаешь — сообщи нам, а пока, — он оглянулся вокруг, — мы должны соорудить тебе постель, а не решать глобальные проблемы. Лантано дал нам…

— Я бы хотел увидеться с этим Лантано, — сказал Николас. Похоже, что это единственный йенсенист, который хоть отдаленно похож на приличного человека. И с его помощью, подумал он, я постараюсь достать искусственный внутренний орган.

Блэр сказал:

— Увидишь довольно скоро. Обычно он приходит в это время. Ты легко узнаешь его, потому что он темнокожий. Кожа его потемнела от радиационных ожогов. — Он еще раз оглянулся и сказал:

— Да вот же он.

Человек, вошедший в подвал, прибыл не один: за ним следовала целая шеренга железок, сгибавшихся под весом ящиков с припасами для бывших жителей убежищ, ютившихся в этих развалинах. Он и в самом деле был темнокожим, и кожа его была красновато-черная. Но этот цвет она приобрела, догадался Николас, вовсе не от ожогов.

А пока Лантано пробирался по подвалу среди коек, обходил людей, их жалкие пожитки, здороваясь с одним, улыбаясь другому, Николас напряженно размышлял: «Господи, когда он только вошел, он выглядел стариком, покрытым морщинами и усохшим! А теперь, когда подошел ближе, кажется человеком среднего возраста; иллюзия преклонного возраста возникает из-за того, что он ходит на прямых ногах, не сгибая колен, словно боится упасть и разбиться, как хрупкая статуэтка».

Приблизившись к нему, Николас позвал:

— Мистер Лантано.

Человек, которого сопровождала свита железок, занявшихся теперь распаковкой свертков, чтобы распределить их содержимое, взглянул на Николаса с усталой мимолетной улыбкой, заменявшей приветствие.

Блэр потянул Николаса за рукав:

— Не занимай у него много времени, не забывай — он болен. Из-за ожогов. Он должен побыстрее возвратиться на виллу, чтобы прилечь. Темнокожему человеку Блэр сказал:

— Правда же, мистер Лантано?

Темнокожий пришелец кивнул, пристально глядя на Николаса.

— Да, мистер Блэр. Я болен. В противном случае я бы почаще приходил сюда.

Лантано отвернулся от них, чтобы удостовериться, что его железки распределяют свой груз как можно быстрее и ловчей. На Николаса он уже не смотрел.

— Он был истязуем и страдал, — сказал Николас.

Лантано снова повернулся и пристально посмотрел на него; его глаза, черные, глубоко посаженные, прожигали Николаса насквозь, словно Лантано накопил столько энергии, что она стала просто опасна и грозила испепелить его собственные органы зрения. Николас почувствовал страх.

— Так что же, мой друг… О чем вы меня просили? Вам нужна постель?

— Так точно, мистер Лантано, — нетерпеливо вмешался в разговор Блэр.

— Нам не хватает коек, мистер Лантано; нам нужен еще по крайней мере десяток, чтобы создать хотя бы маленький резерв, потому что каждый день появляется кто-нибудь, как вот, например, сегодня Ник Сент-Джеймс. С каждым днем все больше.

— Возможно, — сказал Лантано, — мираж постепенно рассеивается. То тут, то там допускаются ошибки. Слабый видеосигнал в виде помехи… Вы поэтому поднялись наверх, Ник?

— Нет, — сказал Николас, — мне нужна искусственная поджелудочная железа. У меня есть двадцать тысяч долларов.

Он протянул руку к лохмотьям, оставшимся от его куртки после встречи с железками. Но бумажник исчез. Он выпал, когда железки схватили его, или тогда, когда они тащили его, или когда он несколько часов добирался до Чейенна. Он мог потерять его когда угодно, а где именно, он и понятия не имел. Язык прилип у него к гортани, он даже не знал, что сказать и молча смотрел на Лантано.

Выдержав паузу, Лантано сказал:

— Я бы все равно не смог раздобыть ее вам.

В его тихом голосе Николас услышал сочувственные нотки. Но его глаза!

Они все еще пылали. Пламенем, которое свидетельствовало о чем-то почти сверхъестественном; казалось, оно ниспослано свыше и превосходит понимание обыкновенного человека как биологического существа. Николас даже не представлял, что могло бы являться источником этого пламени. Никогда прежде он не видел ничего подобного.

— Я же уже говорил тебе, — напомнил ему Блэр, — Броз присвоил…

Лантано вдруг сказал:

— Ваша цитата была не совсем точна. «И люди презрели и отвергли его». Вы имели в виду меня? — Он показал на свиту железок, которые уже закончили распределять припасы среди бывших подземных жителей. — У меня сорок железок, для начала совсем неплохо. Особенно если принять во внимание тот факт, что формально это всего лишь «горячая зона», а не поместье.

— Но цвет вашей кожи… — начал было Николас.

— Ради Бога! — прорычал сквозь зубы Блэр, оттаскивая Николаса подальше от Лантано. Затем тихо, но очень зло сказал Николасу на ухо:

— Ты что, хочешь обидеть его? Он и без тебя знает, что обожжен, сам подумай, он приходит к нам, и только благодаря ему мы умудряемся здесь выжить, а ты являешься сюда и…

— Вовсе не обожжен, — сказал Николас. Он индеец, сказал он про себя, чистокровный чероки, судя по форме носа. А он объясняет цвет своей кожи ожогами. Но почему? Интересно, существует ли какой-нибудь закон, который мог бы помешать ему… он не мог вспомнить юридический термин. Йенсенист.

Один из правящей касты, один из приближенных. Может быть, в эти сферы допускают только белых, как когда-то в старину, в те времена, когда существовали расовые предрассудки.

Лантано сказал:

— Мистер Сент-Джеймс, Ник, я сожалею, что у вас произошла сегодня столь неприятная встреча с моими слугами. Те двое железок были очень агрессивны.

Он говорил совершенно спокойно, слова Николаса его совершенно не смутили и не вывели из себя — он не принимал близко к сердцу цвет своей кожи, Блэр был совершенно не прав.

— Владельцы других поместий, — говорил Лантано, — граничащих с этой «горячей зоной», хотели бы присоединить ее к своим поместьям. Они посылают своих железок, чтобы те измеряли здесь уровень радиации при помощи счетчиков Гейгера. Они надеются, что радиация здесь очень высокая и прикончит меня, а участок снова станет ничейным. — Он грустно улыбнулся.

— Разве радиация здесь такая уж высокая? Что показывают их счетчики Гейгера?

— Ничего не показывают, потому что им не удается отсюда выбраться.

Мои металлические слуги уничтожают их, а какая здесь радиация — это мое дело. Но поэтому, Ник, мои железки опасны. Мне пришлось подобрать себе тех железок, которые принимали участие в войне. Мне были нужны их подготовка, знания и умение сражаться. Йенсенисты, — понимаете, о ком я говорю? высоко ценят новых, непоцарапанных, неповрежденных железок, которых штампуют внизу. Но мне приходится защищаться.

Он говорил чарующе мелодичным голосом, как бы напевая, выговаривая слова только до половины, и Николасу приходилось внимательно вслушиваться, чтобы понимать, что тот говорит. Ощущение такое, думал он, что Лантано становится все менее реальным и постепенно исчезает.

Когда он опять взглянул на своего темнокожего собеседника, то снова увидел на его лице морщины, свидетельствующие о возрасте. На этот раз Лантано показался ему старым знакомым, словно, старея, он превращался в кого-то другого.

— Ник, — тихо спросил Лантано, — так что вы сказали о моей коже?

Николас хранил молчание.

— Ну говорите же, — сказал Лантано.

— Вы… — Он пристально посмотрел на Лантано и снова увидел перед собой юношу, молодого подвижного человека, намного моложе его, Николаса.

Может быть, все дело в радиации, подумал Николас, она съедает его до мозга костей, она разрушает стенки клеток, он действительно болен — Блэр был прав.

И все же этому человеку удалось вылечиться. По крайней мере, на первый взгляд. Как будто он все время меняется — сначала уступает радиации, в которой проводит двенадцать часов в сутки, а затем, когда она съедает его, он снова заряжается энергией — и все начинается сначала.

Время кружило над ним, методично совершая вылазки, чтобы нарушить обмен веществ в его теле. Но ему не удалось победить его. Нанести ему полное поражение.

— «Блаженны миротворцы», — сказал Николас и снова замолчал. Больше он ничего сказать не мог. Не мог же он рассказать о том, что долгие годы его хобби было изучение культуры и религии североамериканских индейцев! И поэтому он увидел то, что не смогли заметить все эти бывшие обитатели убежищ, им помешала радиофобия, которой они заболели еще в убежищах; теперь их страх перед радиацией стал еще сильнее и скрыл от их глаз то, что лежало прямо перед ними.

И все же его удивляло, что Лантано явно не пытался раскрыть им глаза и не возражал против того, что они считают его калекой, страдающим от радиационных ожогов. Он и в самом деле казался обожженным, только обожжена была не кожа его, а душа. И поэтому, в широком смысле слова, бывшие обитатели убежищ были правы.

— Почему, — спросил Лантано, — блаженны миротворцы?

Вопрос застал Николаса врасплох. А ведь он сам произнес эти слова.

Но он сам не знал, что, собственно, хотел сказать. Мысль эта пришла ему в голову, когда он рассматривал Лантано, добавить ему было нечего. А минуту назад в голове у него мелькнула еще одна мысль о человеке, который был истязуем и страдал. А человек этот был. Ну да ладно, он-то знал, кем был этот человек, хотя большинство жителей «Том Микс» посещали воскресные богослужения только для проформы. Он, однако, воспринимал все всерьез, он и в самом деле верил. Так же как верил и в то, а точнее, не верил, а боялся, что когда-нибудь им придется на своем собственном опыте узнать жизнь американских индейцев. Придется овладеть навыками дубления звериных шкур, и искусству обработки кремня, чтобы делать из него наконечники для стрел, и…

— Приходите ко мне в гости, — сказал Лантано, — на виллу. Несколько комнат уже готово, и я могу жить в комфорте, пока мои металлические слуги забивают бетонные сваи, строят подсобные помещения, подводят к вилле дорогу, сооружают пандусы…

Николас прервал его:

— И я могу жить там, а не здесь?

Помолчав, Лантано сказал:

— Разумеется. Ты сможешь проследить за тем, чтобы моя жена и дети чувствовали себя в безопасности от посягательств железок из четырех соседних поместий, пока я нахожусь в Агентстве в Нью-Йорке. Ты возглавишь моих малочисленных полицейских.

Он отвернулся от Николаса и подал знак своей свите — железки стали покидать подвал.

— Ого, — завистливо сказал Блэр, — ты пошел в гору.

Николас сказал:

— Извини.

Он не понимал, почему Лантано вызывал у него благоговейный страх и почему ему захотелось уйти вместе с ним. Человек этот, подумал он, окутан какой-то тайной, поскольку на первый взгляд кажется стариком, затем человеком среднего возраста, а когда подойдешь к нему совсем близко, то видишь перед собою юношу. Жена и ребенок? Значит, он не такой молодой, каким кажется. Потому что Лантано, шагавший перед ним к выходу из убежища, двигался как молодой человек, которому едва перевалило за двадцать и который еще не изведал бремени обязанностей отца и мужа, одним словом, семейной жизни.

Время, подумал Николас. Это сила, перед которой мы совершенно беспомощны. Оно нас побеждает полностью. Но на него эта сила не действует.

Он существует вне времени; более того, он может использовать его в своих целях.

Вслед за Лантано и его железками он вышел из подвала и оказался в сумеречном свете уходящего дня.

— Закаты здесь красочны, — сказал Лантано, повернувшись к нему. — Это хоть как-то компенсирует тусклое дневное небо. Вы бывали в Лос-Анджелесе, когда над ним еще висел смог?

— Я никогда не жил на Западном побережье, — отозвался Николас. И подумал: с 1980 года смога над Лос-Анджелесом уже не было. Я тогда еще даже не родился.

— Лантано, — спросил он, — сколько вам лет?

Человек, шагавший впереди него, ничего не ответил.

В небе, очень высоко, что-то медленно двигалось. С востока на запад.

— Спутник! — восторженно воскликнул Николас. — О Боже, за все эти годы я ни разу не видел спутника!

— Это спутник-шпион, — сказал Лантано, — он ведет съемку, он вошел в атмосферу, чтобы сделать более отчетливые фотографии. Интересно, для чего?

Что и кому здесь нужно? Может быть, это дело рук владельцев соседних поместий? Они хотели бы увидеть мой труп. Но разве я похож на труп, Николас? — Он помолчал. — Ответь мне, Ник, здесь я или перед тобою труп мой? Что ты скажешь? Разве плоть, что покрывает… — Он отвернулся, замолчал и зашагал еще быстрее.

Николас, несмотря на усталость после четырехчасового пути в Чейенн, умудрился не отставать, он надеялся, что им не придется идти очень далеко.

— Ты ведь раньше не бывал в поместьях? — спросил Лантано.

— В глаза их никогда не видел, — ответил Николас.

— Я покажу тебе несколько поместий, — сказал Лантано, — мы полетим на аэромобиле. Тебе понравится вид сверху, тебе покажется, что ты летишь над парком — ни дорог, ни городов. Очень красиво, только совсем нет животных.

И не будет. Никогда.

Они шли все дальше. Спутник почти исчез за горизонтом в сером, напоминающем смог тумане, который будет висеть, подумал Николас, еще долгие-долгие годы.

Глава 23

Зажав правым глазом монокль, Ценцио рассматривал пленку.

— Два человека, — сказал он, — десять железок. Идут через развалины Чейенна в направлении недостроенной виллы Лантано. Хотите увидеть это шествие крупным планом?

— Да, — сразу же согласился Уэбстер Фут. И в самом деле стоило дать распоряжение спутнику войти в атмосферу, теперь у них фильм отменного качества.

Комната погрузилась в темноту, и на стене появился белый четырехугольник. Затем он преобразился, потому что в проектор, дающий 1200-кратное увеличение, была вставлена пленка. Проектор, который Ненцио просто обожал и расхваливал до небес, заработал. Двенадцать фигур тронулись в путь.

— Это же тот человек, — сказал Ценцио, — который был с двумя уничтоженными железками! Но с ним не Лантано. Лантано совсем молодой парень, ему едва исполнилось двадцать чет. Этот же среднего возраста. Я пойду возьму досье на Лантано и покажу вам.

Он вышел. Уэбстер Фут продолжал смотреть фильм в одиночестве.

Двенадцать фигур шагают, пробираясь сквозь развалины. Бывший подземный житель явно выбился из сил, а второй человек — несомненно Дэвид Лантано. И все же, как сказал Ценцио, человек этот явно среднего возраста. Странно, сказал себе Уэбстер Фут. Вероятно, в этом виновата радиация. Она убивает его, и смерть избрала себе такую личину: преждевременную старость. Лучше бы Лантано убраться оттуда, пока не поздно, пока еще можно что-то сделать.

— Вот видите, — Ценцио принес досье на Лантано, включил верхний свет, остановил проектор. — Он родился в 2002 году. Значит, ему двадцать три года. Так что этот человек, — он снова выключил свет, — не Дэвид Лантано.

— Его отец?

— Согласно досье, его отец умер еще до войны.

Ценцио под небольшой настольной лампой продолжал читать сведения, собранные их корпорацией на йенсениста Дэвида Лантано. Интересно, что Лантано бывший житель убежища. Как-то в один прекрасный день он вышел из развалин Сан-Франциско и попросил убежища в одном из жилых комплексов Рансибла. Его отправили, как это принято в таких случаях, в Берлинский психиатрический институт миссис Морген. Она обнаружила, что он необыкновенно талантлив, и посоветовала Агентству принять его на работу, дав испытательный срок. Он начал писать речи и занимается этим до сих пор.

Очень талантливые речи, сказано здесь.

— Это он на экране, — сказал Уэбстер Фут, — радиация убивает его. И жадность. Он стремится стать владельцем поместья, и Агентство лишится талантливого составителя речей, а он — своей жизни.

— У него жена и дети, так что он не бесплоден. Они вместе, всей семьей, вышли из развалин Сан-Франциско. Это трогательно.

— Вероятно, они тоже умрут. Еще до конца этого года. Включи снова проектор, мой мальчик.

Послушный Ценцио снова включил проектор. Бывший подземный житель плелся позади всех. На какое-то время оба человека скрылись за большим полуразрушенным зданием, потом снова вышли из-за него на свет Божий; железки по-прежнему следовали за ними гуськом.

Неожиданно Уэбстер Фут воскликнул:

— Господи, да что же это такое? Останови проектор!

Ценцио выполнил его приказ, фигуры людей и железок замерли на экране.

— Можешь увеличить изображение одного только Лантано? — спросил Фут.

Ценцио умело настроил систему увеличительных линз, манипулируя точной и приблизительной наводкой; человек, первый из двух, более смуглый, заполнил собой весь экран. Несомненно, он был молод и обладал недюжинной силой.

Ценцио и Уэбстер Фут встревоженно переглянулись.

— Так-то, мой мальчик, — наконец выдавил из себя Фут. — Этот кадр полностью отвергает россказни о радиации.

— Он так и должен выглядеть. Как сейчас. Это согласуется с возрастом, указанным в досье.

Фут сказал:

— В хранилище передовых видов оружия в Агентстве, в Нью-Йорке, хранится некое оружие, работающее по тому же принципу, что и машина времени. Оружие это они используют как своего рода зонд для забрасывания в прошлое различных предметов. Доступ к нему имеет только Броз. Однако то, что мы видим, свидетельствует, что Лантано завладел этим оружием или его модификацией, изготовленной в Агентстве. Я полагаю, что стоило бы вести за Лантано непрерывное наблюдение при помощи видеокамеры, если только это технически возможно. Сможем встроить видеокамеру в железку из его ближайшего окружения? Я понимаю, это рискованно. Но если он ее и обнаружит, то все, что он сможет предпринять — это разбить ее вдребезги. А узнать, кто ее установил, ему не удастся. А нам нужно сделать всего лишь несколько снимков, буквально несколько!..

Тем временем фильм закончился, проектор издал звонок, фигуры остановились. Ценцио включил свет, оба встали, потягиваясь и разминаясь.

— Какие несколько снимков? — поинтересовался Ценцио.

— Фотографий Лантано, чтобы увидеть, насколько старым он становится тогда, когда из юноши вдруг становится стариком.

— Может, мы уже это видели?

— А может быть, и нет. Знаешь, — вдруг сказал Фут, неожиданно оказавшийся во власти своих экстрасенсорно-интуитивных прозрений, — этот парень не белый, он негр или индеец, или кто-нибудь там еще.

— Но ведь индейцев больше нет, — сказал Ценцио. — Вспомните статью накануне войны: программа переселения народов привела к тому, что все индейцы попали на Марс; все они погибли в первый же год войны, которую сначала вели только на Марсе, а те из них, кто остался на Земле…

— Однако вот один из них, — оборвал его Фут, — и в этом нет никаких сомнений. Совсем необязательно сохраниться нескольким десяткам, чтобы утверждать, что перед нами один из них, на которого прежде не обратили внимания.

В комнату вошел один из лаборантов:

— Мистер Фут, позвольте вам доложить о портативном телевизоре. Том самом, который вы приказали вскрыть.

Фут сказал:

— Вы открыли его, и он оказался обычным довоенным цветным объемным телевизором марки «Филко 3-Д».

— Мы не смогли его открыть.

— Использовали резцы из рексероида?

Резцами из рексероида, который привозили с Юпитера, обычно удавалось разрезать все что угодно. Эти резцы хранились в лондонской лаборатории как раз для таких случаев.

— Корпус этого телевизора не иначе как рексероидный, резцы углубляются в него на сантиметр, потом это вещество сжирает кромку резца, и тот выходит из строя. Мы заказали еще несколько таких резцов, но их придется доставить с Луны, на более близких складах их не оказалось. Ни у кого из йенсенистов их нет, даже у Айзенблада в Москве. А если бы они у них и были, они все равно не расстались бы с ними. Вы же знаете, как йенсенисты соперничают между собой. Они побоятся, что если одолжат вам…

— Не нужно читать мне проповедь, — попросил Фут, — постарайтесь еще.

Корпус этой машины я рассматривал лично: это не сплав, а пластмасса.

— Тогда это такая пластмасса, с которой мы никогда раньше не сталкивались.

Уэбстер сказал:

— Несомненно, это передовое оружие из секретных хранилищ Агентства, до которых, однако, кто-то все-таки добрался. Оно было разработано в самом конце войны, и им так и не воспользовались. Разве вы не узнаете почерк немцев? Да это же «Гештальт-махер». Я с таким уже имел дело. — Он потрогал лоб. — Мне подсказывает эго нарост на моей лобной кости. Я просто убежден в этом. Когда вы вскроете ее, вы увидите устройства, которые оставляют следы крови и другие улики: волосы, обрывки тканей, отпечатки пальцев, имитацию человеческого голоса и волну головного мозга. — И, подумал он, вы увидите гомеостатическое острие, пропитанное цианистым калием. А это самое главное. — Вы пытались ее нагреть?

— Только до 115 градусов — мы боялись, что если повысим температуру до…

— Доведите температуру до 175 градусов. Сообщите мне, если появятся признаки, что пластмасса плавится.

— Слушаюсь, сэр.

Лаборант ушел.

Фут повернулся к Ценцио:

— Им не удастся ее вскрыть. Она сделана не из рексероида, а из термопластика. Из того хитрого немецкого термопластика, что размягчается только при одной какой-то температуре, которую нужно знать с точностью до сотой доли градуса. При любой другой он прочнее, чем рексероид. Внутри находится тепловая спираль, которая нагревает ее, когда требуется изменить форму. Если они будут работать над ней достаточно долго…

— Или, — сказал Ценцио, — если они перегреют ее, внутри не останется ничего, кроме золы.

Это была чистая правда. Немцы предусмотрели даже это, механизм был устроен таким образом, что любое необычное воздействие — тепло, сверление, попытки взять образцы — приводило в действие саморазрушающее устройство.

Эта штуковина не разлетится на куски у всех на виду, ее механизм просто рассыпается в прах… Так что это будет попытка добраться до механизма, который давно уже расплавился и застыл как бесформенное желе.

Это машина, сделанная в конце войны, подумал он, слишком умна.

Слишком умна для нас, обыкновенных смертных.

Защелкало переговорное устройство, и раздался голос мисс Грэй:

— Сэр, вас вызывает по видеофону йенсенист Дэвид Лантано. Соединить вас?

Фут посмотрел на Ценцио:

— Он увидел, как спутник еще раз вошел в атмосферу, и понял, что мы фотографируем его особенно тщательно. Он собирается спросить нас, почему.

— Он попытался быстро придумать отговорку. — Из-за бывшего подземного жителя. Это будет удар не в бровь, а в глаз, потому что по закону Лантано обязан выдавать берлинским психиатрам каждого жителя убежища, который выбрался на поверхность на территории его поместья.

По переговорному устройству он сказал:

— Соедините меня с Лантано, мисс Грей.

На большом экране появилось лицо Дэвида Лантано, и пораженный Фут увидел, что тот находится сейчас на той фазе своего непрерывного цикла возрастных изменений, когда превращается в юношу, во всяком случае, на Фута смотрел двадцатитрехлетний человек.

— Я еще не имел удовольствия познакомиться с вами лично, — вежливо начал Фут (йенсенисты, как правило, расшаркиваются друг перед другом), но я читал ваши «печатные материалы». Гениально!..

Лантано сказал:

— Мне нужен искусственный внутренний орган. Поджелудочная железа.

— О Господи!

— Вы ведь можете найти ее. Откопать из-под земли. Мы хорошо заплатим.

— Да их же не осталось!

Фут подумал: «Для чего она ему? Кому она потребовалась? Может, бывший подземный житель вышел на поверхность, чтобы ее раздобыть? Последнее вероятнее всего. А ты занимаешься благотворительностью или хочешь сделать жест доброй воли».

— Безнадежное это дело, мистер Лантано.

И тут его осенила идея.

— Позвольте мне, — сказал он, — нанести вам визит. Непродолжительный.

У меня есть несколько карт, военных карт времен войны, на которых обозначены участки, где еще никто не копал. Там могут находиться склады с искусственными внутренними органами; в далеком прошлом именно там были военные госпитали ВВС США. В отдаленных районах — на Аляске, в Северной Канаде. Может, мы бы смогли вдвоем…

— Ладно, — согласился Лантано. — Вас устроит в девять вечера у меня на вилле? В девять по местному времени, у вас будет…

— Я умею высчитывать время, сэр, — сказал Фут, — я буду у вас. И убежден, что вы, как человек необыкновенно талантливый, сможете с успехом воспользоваться этими картами. Вы сможете отправить туда своих собственных железок, или моя корпорация…

— Итак, сегодня в девять вечера, — сказал Лантано и отключился.

— Зачем вам это? — спросил Ценцио Фута после долгой паузы.

Фут ответил:

— Чтобы установить камеру непрерывного наблюдения.

— Ах да! — Ценцио покраснел.

— Посмотрим этот отрывок еще раз, — задумчиво сказал Фут. — Я хочу увидеть Лантано пожилым. Останови в том месте, где он кажется наиболее старым. Я только что кое-что заметил на видеоэкране…

Включив проектор и настроив увеличивающие линзы, Ценцио спросил:

— Что же вы заметили?

— Мне кажется, — сказал Фут, — что когда Лантано выглядит стариком, он кого-то напоминает. Не могу сообразить, кот именно, но того, кого я отлично знаю…

Даже когда он видел молодого Лантано на видеоэкране, он ощущал, что уже где-то видел это лицо.

А через мгновение, в темной комнате, он рассматривал пожилого Лантано, правда, сверху; съемки производились в неудачном ракурсе, хотя при фотографировании со спутника иначе быть и не могло. Кадр, однако, был не так уж плох, потому что когда спутник пролетал над Чейенном, они оба, Лантано и бывший житель убежища, остановились и взглянули на небо.

— Теперь я понял, — неожиданно сказал Ценцио, — он похож на Талбота Йенси.

— За исключением разве что того, что человек на снимке чернокожий, ответил ему Фут.

— Но если применить отбеливатель для кожи, присыпку, изобретенную во время войны…

— Нет, Йенси значительно старше. Когда мы раздобудем снимок шестидесятипятилетнего, а не пятидесятилетнего Лантано, тогда, может быть, что-нибудь прояснится.

Когда я проберусь на его виллу, подумал Фут, мы установим оборудование, чтобы сделать этот снимок. И это произойдет сегодня вечером, всего через несколько часов.

«Кто же такой Лантано?» — спросил он сам себя.

Но ответа не получил.

По крайней мере пока.

Он давно уже отучился спешить с выводами. Он был настоящим профессионалом; он попадает на недостроенную виллу Лантано, и благодаря этому рано или поздно получит дополнительную информацию. А в один прекрасный день (как он надеется, не слишком отдаленный) ему станет известно, что, собственно, все это значит. И тогда будет найдено объяснение смерти Дэвидсон, Хига и Линдблома, уничтожения двух железок и того, что Лантано старится совершенно необычным образом, становясь все более и более похожим на чучело из металла и пластмассы, привинченное к столу в Нью-Йорке… Кстати, думал Фут, тогда мы поймем, что происходит во время того странного эпизода, когда были уничтожены двое железок. А ведь это дело рук того, кто похож на Талбота Йенси.

Дело рук непрерывно меняющего свой облик Дэвида Лантано, достигшего во время одного из своих «преображений» весьма преклонного возраста. Мы это уже видели. Значит, нам стал известен факт, имеющий ключевое значение.

Броз, подумал он, ты допустил крупную оплошность, утратив монополию на содержимое хранилища передового орудия. Кто-то сумел завладеть оборудованием для путешествия во времени и использует его, чтобы тебя уничтожить. Как он только до него добрался? Впрочем, это не имеет значения. Главное, что оно находится у него в руках. Суть дела именно в этом.

— Готтлиб Фишер, — сказал он вслух. — Идея Йенси принадлежит ему, так что история эта корнями уходит в прошлое.

И тот, кто умеет путешествовать во времени, имеет допуск к этому прошлому, понял он. Существует некая связь между Лантано, кем бы он ни был, и Готтлибом Фишером, возникшая в 1982 или 1984 году или незадолго до смерти Фишера, но не после нее. И, вероятно, незадолго до того, как Фишер приступил к съемкам «Принципа Йенси», являвшегося версией его же «Принципа Фюрера». В этом фильме он предлагал решение дилеммы «Кто должен повелевать людьми, если они слишком слепы и не могут сами направлять свои поступки?».

Как известно каждому немцу, а ведь Фишер был немцем, он дал такой ответ: фюрер. Эту идею Броз позаимствовал у Фишера и воплотил ее в жизнь: два чучела, привинченные к столам, одно в Москве, другое в Нью-Йорке, управляются компьютером, который, в свою очередь, программируют хорошо обученные представители элиты. И все это на вполне законных основаниях можно поставить в заслугу Брозу. Но мы не догадались о том, что Готтлиб Фишер украл свое изобретение, первоначальный замысел у кого-то еще.

Приблизительно в 1982 году немецкий кинорежиссер увидел Талбота Йенси. И создал своего фюрера. Не при помощи своего таланта, своего артистического дарования, а при помощи обыкновенного копирования реальности. А с кем встречался Готтлиб Фишер в 1982 году? С актерами, сотнями актеров. Выбранных для участия в съемках его двух гигантских документальных фальшивок, причем тех актеров, которые умели изображать высокопоставленных политических деятелей. Другими словами, таких актеров, которые обладали особой притягательной, мистической силой.

Покусывая нижнюю губу, он медленно и задумчиво сказал Ценцио:

— Я думаю, если внимательно просмотрю версии «А» и «Б» фильма Фишера, то рано или поздно в одной из сфабрикованных сцен я найду Талбота Йенси. В гриме, разумеется, играющего одного из действующих лиц.

Он играет Сталина, решил он. Или Рузвельта. Одного из них или их обоих. Архивные материалы о съемках этих фильмов не сохранились; неизвестно, кто играл того или иного политического деятеля. Нам нужен список, который никогда не существовал — его преднамеренно не составляли.

Ценцио сказал:

— Как вы помните, у нас есть копии обоих фильмов.

— Ладно. Просмотри оба фильма и выдели в них сфабрикованные сцены.

Отдели их от подлинных документальных съемок…

Ценцио саркастически рассмеялся:

— Господи, да что это вы? — Он закрыл глаза и стал раскачиваться вперед и назад. — Никто не знает и никогда не узнает, какие эпизоды были сфабрикованы, а какие нет.

Верно, это правильное замечание.

— Ладно, — сказал Фут, — тогда просто просматривай их, пока не почувствуешь, что заметил Заступника. Он снимается в роли одного из самых знаменитых политических деятелей, одного из Большой Четверки. Вероятно, это не Муссолини и не Чемберлен, так что можешь не обращать на них внимания.

О Боже, подумал он, а что, если он снимается в роли Гитлера, который прилетел на турбовинтовом «Боинге-707» в Вашингтон, округ Колумбия, для секретной встречи с Франклином Делано Рузвельтом? Неужели это его образу подчиняются сегодня миллионы жителей подземных убежищ, образу актера, который показался Готтлибу Фишеру подходящей кандидатурой на роль Адольфа Гитлера?…

Хотя это может оказаться и актер, игравший эпизодическую роль.

Например, роль одного из генералов. Или одного из рядовых, сражавшихся в окопах солдат.

— Мне потребуется на это несколько недель, — заметил Ценцио, догадавшийся о том же, что и Фут. — А разве в нашем распоряжении недели?

Если гибнут люди…

— Джозеф Адамс взят под охрану, — сказал Уэбстер, — а если они прикончат Броза, то его тайный враг приобретет колоссальную власть.

— Несомненно, его тайный враг — Давид Лантано. Но это возвращает нас к тому, с чего мы начали: кто или что этот Давид Лантано?

Но похоже, ответ, хоть и отчасти, бью уже известен. Правда, его еще следует проверить. Дэвид Лантано, находившийся на той фазе своих возрастных «преображений», когда казался человеком весьма преклонного возраста, был нанят Готтлибом Фишером для исполнения роли в одной из версий фильма 1982 года. Или, по крайней мере, проходил на нее пробу.

Такова гипотеза Фута. И ее предстоит теперь проверить.

А последующие шаги обещают быть весьма трудными — предстоит точно установить личность этого человека, то есть Дэвида Лантано, снимавшегося в одном из фильмов 1982 года.

А затем (и это было по плечу своеобразному дарованию Уэбстера Фута, главы лондонской корпорации «Уэбстер Фут Лимитед») необходимо будет пробраться, не поднимая шума, в недостроенную виллу Дэвида Лантано, воспользовавшись специально сконструированным для выполнения подобных задач оборудованием, пока хозяин будет в Нью-Йорке. И хотя бы на мгновение завладеть машиной времени, которой пользовался Лантано.

Фут знал, что это будет нелегко. Но у нас есть приборы, которые помогут эту машину обнаружить, в этой области мы как-никак работаем с 2014 года. И к тому же на этот раз мы работаем не на клиента, а сами на себя.

Потому что он понимал: их собственная жизнь, независимо от ничьей воли, поставлена сейчас на карту. И это тот последний кон, перед которым все игроки блефуют, лгут, обманывают и набивают цену.

— Юридическая контора «Блеф, Ложь, Обман и компания», громко сказал он. — Они могли бы представлять нас в Совете Реконструкции, когда мы будем судиться с Брозом.

— По поводу чего?

— По поводу того, — тихо сказы Фут, — что законно избранный правитель мира — Заступник Талбот Йенси, как известно каждому жителю убежища, как на протяжении последних пятнадцати лет утверждало правительство Ист-Парка. И этот человек в действительности существует. И, следовательно, Броз узурпатор. Поскольку законная власть целиком и полностью принадлежит Йенси, что и требовалось доказать. И что, впрочем, неоднократно подчеркивали как Зап-Дем, так и Нар-Пак.

И, как я понимаю, Йенси начал бороться за свои законные права.

Глава 24

Темнокожий мальчуган застенчиво сказал:

— Меня зовут Тимми.

Стоявшая рядом с ним младшая сестренка, улыбаясь, чуть слышно прошептала:

— А я — Дора.

Николас повторил:

— Тимми и Дора. — Потом сказал, обращаясь к миссис Лантано:

— У вас очаровательные дети.

Глядя на жену Лантано, он подумал про свою собственную, Риту, все еще находящуюся в подземелье, обреченную на прозябание в убежище. Вероятно, пожизненно. Потому что даже самые приличные люди из тех, кто выжил на поверхности, такие как Дэвид Лантано и, если он правильно понял, богатый строитель жилых комплексов, Луис Рансибл, ничего не могли предложить жителям подземных убежищ: ни планов на будущее, ни надежд. Ничего. За исключением, как в случае Рансибла, гигиеничных, миленьких тюрем, находящихся на поверхности, вместо более темных и унылых подземных казематов-убежищ. А Лантано…

Его железки прикончили бы меня, подумал Николас, если бы не появился Талбот Йенси со своим спасительным оружием.

Он спросил Лантано:

— Почему все говорят, что Йенси — это выдумка? Блэр утверждает это, все в один голос говорят об этом. И вы — это же самое…

Лантано загадочно ответил:

— Каждый политический деятель, который когда-либо находился у власти…

— Я не о том, — перебил Николас. — И я думаю, вы понимаете это. Я говорю не о различии между личностью человека и тем, как его воспринимает публика. Я говорю о ситуации, которая, насколько мне известно, вообще не возникала на протяжении истории. О вероятности того, что этот человек вообще не существует. И все же я его видел. Он спас мне жизнь.

Я оказался здесь, понял он, чтобы осознать; во-первых, что Талбота Йенси не существует, во что мы все верили, и во-вторых, что он существует на самом деле, что достаточно реален для того, чтобы прикончить двух злобных железок-ветеранов, которые в отсутствие обуздывавшего их хозяина готовы без долгах размышлений отправить человека к праотцам. Убивать людей — занятие для них привычное, входящее в их обязанности, это часть их работы, причем, вероятно, главная часть.

— При создании своего, рассчитанного на публику, образа, — сказал Лантано, — каждый государственный деятель в той или иной степени использовал вымысел. Особенно это касается прошлого столетия. И, разумеется, эпохи римлян. Каким, например, на самом деле был Нерон? Нам это неизвестно. Да и сами римляне об этом не знали. То же самое относится и к Клавдию. Был Клавдий идиотом или великим святым, подвижником? А пророки, религиозные…

— Вы мне так и не ответили, — снова перебил его Николас. И нежелание Лантано отвечать на заданный вопрос было слишком явным.

Сидевшая на длинной черной скамье из сварного железа с резинопластовым сиденьем вместе со своими двумя детьми, Изабелла Лантано сказала:

— Вы правы, мистер Сент-Джеймс, он не ответил. Но ответ ему известен.

Ее большие глаза, казалось, излучали волю, она посмотрела на мужа, и они обменялись многозначительными взглядами, ничего не говоря при этом вслух. Николас, не принимавший участия в этом безмолвном разговоре, поднялся и стал бесцельно расхаживать по гостиной, чувствуя, что совсем запутался.

— Выпейте мексиканской водки, — предложил Лантано. — Мы привезли из Мехико-Амекамеки самые лучшие сорта. — Потом добавил:

— Тогда я выступал в Совете Реконструкции и, к своему глубокому удовлетворению, обнаружил, что его членам все совершенно безразлично.

— А что это за Совет? — спросил Николас.

— Верховный Суд этого, единственного известного нам мира.

— И что же вы хотели? — поинтересовался Николас. — Какого решения вы от них хотели добиться?

Помолчав, Лантано лаконично ответил:

— Решения по вопросу, представляющему чисто академический интерес.

Точного определения законных прав Заступника. При судебном разбирательстве с Агентством. Генералом Холтом и маршалом Харенжаным. Со… — Он замолчал, потому что один из его домашних железок вошел в гостиную и с самым почтительным видом стал приближаться к Лантано. — Со Стэнтоном Брозом, закончил он свою мысль. — В чем дело? — спросил он железку.

— Господин, на самом краю охраняемой нами территории появился йенсенист, — вежливо ответил железка. — Его сопровождает свита из тридцати железок, он очень взволнован и настаивает, чтобы вы позволили ему нанести вам визит. Кроме того, его сопровождает группа людей, о которых он говорит, что это люди, охраняющие его от вымышленной или от действительно существующей опасности согласно приказу, полученному, как он утверждает, из Женевы. Он выглядит очень напуганным и попросил вам передать, что его лучший друг мертв и что «пришел его черед». Я точно процитировал его слова, мистер Лантано. Он сказал, «если только Лантано» — от волнения он забыл добавить «мистер», как того требует вежливость. Он сказал: «Если только Лантано мне не поможет, то следующей жертвой стану я». Вы его примете?

Лантано сказы Николасу:

— Вероятно, это йенсенист из Северной Калифорнии, Джозеф Адамс. Он восторженно отзывается обо мне. Поклонник моего скромного таланта.

Подумав немного, он сказал железке:

— Пусть приходит и располагается здесь. Однако в девять у меня запланирована встреча. — Он посмотрел на свои часы. — Уже почти девять.

Дай ему понять, что надолго он не может здесь остаться.

Когда железка ушел, Лантано вновь обратился к Николасу:

— У этого йенсениста еще сохранились остатки совести. Вам будет интересно с ним познакомиться. Он, по крайней мере, испытывает раскаяние.

Но, — Лантано энергично махнул рукой, словно решив что-то для себя раз и навсегда, — он плывет по течению. Невзирая на муки совести. И послушно исполняет все, что ему поручают.

Лантано говорил совсем тихо — и неожиданно превратился в древнего, мудрого старца — именно таким впервые увидел его Николас, когда тот появился в подвале в Чейенне, только теперь он видел его вблизи. Но внешность Лантано снова изменилась, и облик старца исчез, как будто это был отблеск света, а не «преображения» одного и того же человека. И все же Николас уже понял, что изменения эти происходят как бы внутри этого человека. Он посмотрел на его жену и детей и почувствовал, что эти «преображения» захватили и их. Только у детей это больше походило на возмужание, словно они на долю секунды стали взрослее и крепче. Хотя и только на долю секунды.

Но он успел заметить это. Он увидел маленьких детей, вдруг ставших подростками. Заметил он и поседевшую и клюющую носом миссис Лантано, в спячке-забытьи, позволяющей ей сохранить прежнюю силу.

— А вот и они, — сказала Изабелла.

С громким лязгом отряд железок вошел в комнату и остановился. Из-за железок выскользнули четверо мужчин — они быстро осмотрели все вокруг, как и положено настоящим профессионалам. И только затем появился испуганный одинокий человек, Джозеф Адамс, сообразил Николас; тот буквально дрожал от благодарности, словно все полости его тела уже заполнила некая подвижная, вездесущая смертоносная сила.

— Спасибо, — глухим голосом сказал Адамс Лантано. — Я не задержусь здесь надолго. Я был близким другом Верна Линдблома, мы вместе работали.

Его смерть — я ведь не столько волнуюсь о себе… — Он посмотрел на своих железок и на коммандос — его двойной щит. — Я имею в виду — его смерть потрясла меня. И теперь даже в лучшем случае меня ожидает очень одинокая жизнь.

Все еще подрагивая, он уселся у камина неподалеку от Лантано, поглядывая на Изабеллу и двоих детей, как человек, совершенно сбитый с толку.

— Я отправился в его поместье, в Пенсильванию; его железки узнали меня, потому что по вечерам мы играли с ним в шахматы. И поэтому они меня впустили.

— И что же вы обнаружили? — непривычно резким голосом спросил Лантано. Николаса поразила враждебность, прозвучавшая в его словах.

Адамс ответил:

— Железка VI типа, который там главный, позволил мне ознакомиться с показаниями датчика, записывающего сигналы головного мозга. Я записал альфа-волну убийцы. Пропустил ее через Мегалингв 6-У и сопоставил с досье всех йенсенистов.

Адамс то и дело запинался. Руки его дрожали.

— Ну и чье досье выдал вам Мегалингв? — спросил Лантано.

Немного помешкав, Адамс выдавил из себя:

— Стэнтона Броза. И теперь я знаю, что моего лучшего друга убил именно Стэнтон Броз.

— Что ж, — сказал Лантано, — теперь у вас не только нет лучшего друга, но, к тому же, взамен друга вы приобрели врага.

— Да. Следующим Броз убьет меня. Подобно тому, как он уже расправился с Арлин Дэвидсон, Хигом, а затем с Верном. Если бы не агент Фута, — он указал на четырех боевиков, — я бы уже был мертв.

Лантано задумчиво кивнул:

— Вполне вероятно.

Он сказал это так, словно был в этом уверен.

— Я пришел сюда, — сказал Адамс, — попросить вас о помощи. Насколько мне известно, вы самый одаренный среди йенсенистов. Вы нужны Брозу, без таких, как вы, людей, без молодых талантливых йенсенистов, поступающих на работу в Агентство, мы в конце концов допустим ошибку. А сам Броз дряхлеет все больше, стареет его мозг, и рано или поздно он одобрит фильм, в котором будет явная ошибка. Вроде тех ляпсусов, которые допустил Фишер в своих документальных фильмах, показав «Боинг-707» и Иосифа Сталина, разговаривающего по-английски. Вам, это, впрочем, известно.

— Да, — ответил Лантано, — мне известны и другие его промахи. Обычно они остаются незамеченными. Обе версии фильма испорчены такими неточностями. Так вы считаете, что я необходим Брозу, и что же?… — Он взглянул на Адамса, ожидая услышать отказ.

— Скажите ему, — сказал Адамс хриплым прерывистым голосом, словно задыхаясь, — что если меня убьют, Агентству не удастся воспользоваться вашим талантом — вы выйдете из игры.

— И почему же я должен это сделать?

— Потому что, — сказал Адамс, — когда-нибудь придет и ваш черед, если Брозу это сейчас сойдет с рук.

— Почему, вы думаете, Броз убил вашего приятеля, Верна?

— Должно быть, он решил, что специальный проект… — Адамс замолчал, не решаясь продолжить свою мысль.

— Все вы выполнили свои задания, — сказал Лантано, — и как только каждый из вас заканчивал работу — его убивали. Арлин Дэвидсон, как только ее эскизы, точнее, не эскизы, а превосходно выполненные рисунки, безукоризненные с любой точки зрения, били готовы. Хига, как только он обнаружил «памятники материальной культуры» при земляных работах в Южной Юте. Линдблома, как только он изготовил эти «памятники материальной культуры» и они были отправлены в прошлое. Вас, как только вы написали три статьи для «Мира природы». Ведь статьи уже написаны? — Он внимательно посмотрел на Адамса.

— Да, — сказал Адамс. — Сегодня я отдам их в Агентство для обработки.

Они будут опубликованы задним числом в сфабрикованных номерах этого журнала. По-видимому, вам это и так известно. Но, — он в свою очередь внимательно посмотрел на Лантано, — Хиг умер преждевременно. Он не успел обратить внимание Рансибла на найденные им предметы, хотя успел включить видеокамеру и магнитофон. В организации Рансибла есть и другие наши агенты, и они сообщают — и видеокамера это подтверждает, — что Рансибл не был поставлен в известность. Он, несомненно, до сих пор не знает, что в земле находятся эти вещички. Так что, — Адамс понизил голос и растерянно пробормотал, — наши планы были нарушены.

— Да, — согласился с ним Лантано, — в самый решающий момент планы были нарушены. Вы правы — Хига убили преждевременно, следовало дать ему пожить еще какое-то мгновение. Я скажу вам даже больше; ваш приятель Линдблом был убит немецкой машиной, изобретенной во время войны, она называется «Гештальт-махер». Она может выполнить одновременно два совершенно различных задания. Во-первых, она мгновенно убивает жертву, так что та практически ничего не ощущает. Что, по логике немцев, делает смерть приемлемой с этической точки зрения. А затем она оставляет ложные…

— Улики, — прервал его Адамс. — Мне это известно. Мы слышали о ней.

Мы знаем, что такая машина есть в хранилище передового оружия, к которому имеет доступ только Броз. Кроме того, запись альфа-волны, сделанная непрерывно работающим датчиком Верна, — он помолчал, нервно потирая ладони, — довольно сомнительная. Это фальшивка, преднамеренно оставленная «Гештальт-махером». — Ведь эта машина, работая по шаблону, всегда оставляет одни и те же улики. Кстати, остальные улики…

— Единогласно указывают на Броза. Уэбстер Фут, который вот-вот прибудет сюда, ввел в московский компьютер семь найденных им улик. И тот выдал ему досье Броза, как и Мегалингв указал вам на него же, исходя из одной-единственной улики. Но и одной оказалось достаточно.

— Значит, — прохрипел Адамс, — Броз не убивал Верна, это сделал кто-то другой. Тот, кто хотел не только убить Линдблома, но и заставить нас поверить в то, что сделал это Броз. Враг Броза.

Буря эмоций отразилась на его лице. И Николас, наблюдавший за ним, понял, что привычный для этого человека мир рухнул за одно мгновение, привычные для него ориентиры исчезли, и он оказался одиноким пловцом в безмолвном открытом море.

Однако, отчаяние Адамса Лантано не разжалобило. Он резко сказал:

— Но «Гештальт-махер» был схвачен на месте преступления, задержан бдительными железками Линдблома. Человек, который запустил эту машину, вложил в нее улики, знал, что у Линдблома есть датчик смерти. Ведь у всех йенсенистов есть такие датчики, так ведь? У вас, например, есть.

Он указал на шею Адамса, и Николас заметил золотую цепочку не толще человеческого волоса.

— Это правда, — признал Адамс, от растерянности почти утративший дар речи.

— И поэтому Броз устроил все так, чтобы запутать следы и не подставить себя. Поскольку улики указывают на него (что улики, оставленные «Гештальт-махером», являются фальшивыми, всем известно), то и Фут, который обязан это знать по долгу службы, понял, как и предполагал Броз, что убийца хотел представить Броза преступником. — Лантано сделал паузу. — Но Броз виновен, Броз запрограммировал эту машину. Чтобы выгородить себя и доказать свою непричастность.

Адамс сказал:

— Я не понимаю. — И покачал головой. — Я ничего не понимаю, Лантано.

Нет-нет, не повторяйте. Я слышал вас. Я знаю, что означают сказанные вами слова. Это слишком…

— Запутано, — согласился Лантано. — Машина-убийца, которая всегда оставляет фальшивые улики. Только в этом случае улики оказались подлинными. Мы видим здесь обман в его самом изощренном виде, последнюю стадию эволюции организации, созданной для того, чтобы фабриковать фальшивки. Причем убедительные. А вот и Фут.

Лантано встал, глядя на дверь. Вошел один-единственный человек без, как отметил Николас; свиты железок и телохранителей-людей. В руках у него была кожаная папка для документов.

— Адамс, — сказал Фут, — я рад, что они не добрались до вас.

Торжественно и в то же время испытывая явную скуку от всем происходящего, что было довольно странно, Дэвид Лантано познакомил всех присутствующих, и только теперь перепуганный, ошеломленный йенсенист Джозеф Адамс заметил Николаса.

— Прошу меня извинить, Адамс, — заявил Лантано. — Но моя встреча с мистером Футом должна состояться с глазу на глаз.

Адамс угрюмо спросил:

— Вы поможете мне или нет? — Он встал, но остался стоять на месте, и телохранители, и люди, и железки, не двигаясь с места, внимательно наблюдали за развитием событий. — Мне нужна ваша помощь, Лантано. Мне некуда от него бежать. Он везде доберется до меня, потому что в его распоряжении хранилище передового оружия. И Бог его знает, какое оружие там еще может оказаться. — Он просил помощи у всех, даже у Николаса.

Николас сказал:

— Есть одно место, где он не сможет вас разыскать.

Он раздумывал над этим уже несколько минут, с тех пор как до него дошло, в каком положении находится Адамс.

— Где же оно?

— В подземном убежище.

Адамс задумался, хотя по его искаженному гримасой лицу ничего нельзя было понять.

— В моем убежище. — Николас преднамеренно не называл своего убежища при разговоре присутствовало много посторонних. — Я смогу найти вертикальный тоннель. Я все равно собираюсь возвратиться. С искусственным внутренним органом, ради которого в пришел сюда, или без него. Так что вы можете пойти со мной.

Фут сказал:

— Ах, да! Искусственный внутренний орган. Так это для вас потребовалась искусственная поджелудочная железа? — Он уселся и стал расстегивать папку с документами. — Кто-нибудь болен в вашем убежище?

Близкий и дорогой вам человек, старая тетушка, которую вы нежно любите?

Искусственные внутренние органы, как мистер Лантано уже, несомненно, проинформировал вас…

— Я попытаюсь еще, — не дал ему договорить Николас.

Глава 25

Уэбстер Фут раскрыл кожаную папку так неловко, что целый ворох бумаг вывалился из нее на пол. Он нагнулся, чтобы их собрать, и воспользовался случаем; левой рукой он собирал рассыпавшиеся бумаги, привлекшие всеобщее внимание, а правой засовывал в углубление между диванными подушками — это место он наметил заранее — видеокамеру. Она будет не только записывать информацию и ее хранить, но и мгновенно передавать все собранные данные агентам Фута, работающим на ближайшей разведывательной базе.

Затравленный йенсенист сказал Уэбстеру Футу:

— Вы ввели сведения о собранных вами уликах в московский компьютер, и он выдал вам досье Броза. И поэтому вы полагаете, что Броз невиновен, потому что улики эти сфабрикованы и оставлены на месте преступления врагами Агентства и Броза?

Глядя на него и пытаясь сообразить, откуда ему это известно, Фут недоуменно хмыкнул.

— Это правда, — хриплым голосом продолжал Адамс. — Я знаю, потому что я ввел в Мегалингв 6-У данные об альфа-волне убийцы и получил то же досье, что и вы. Но Дэвид Лантано, — он мотнул головой в сторону темнокожего молодого йенсениста, — утверждает, что машину запрограммировал именно Броз, зная, что она попадется. Вы ведь и в самом деле ее задержали.

— Да, — осторожно сказал Фут. — Этот объект у нас в руках. Но мы никак не можем его раскрыть, он оказался чрезвычайно прочным. Поэтому мы пока только предполагаем, что это машина, сделанная немцами во время войны, которая приняла этот вид…

Теперь он уже не видел причин скрывать этот факт. Однако, если это стало известно Джозефу Адамсу и Лантано, то, разумеется, об этом придется сообщить и Брозу. И как можно быстрее, подумал Фут. Броз должен узнать эту новость от меня, а не от них. Так что я лучше-ка побыстрее ретируюсь отсюда в свой аэромобиль и свяжусь через спутник с Женевой. Потому что если Броз узнает эту новость от них, моя репутация будет подмочена.

Навсегда. Я не должен этого допустить.

Фут испытывал досаду и был не на шутку огорчен. «Неужели, — сказал он себе, — я попался на приманку, вернее, на удочку с двумя приманками?

Преступление было совершено этим портативным телевизором. Но в действительности на задание отправил его Броз, настроив так, чтобы тот его выдал? Только подумать: мне, человеку, одаренному способностями экстрасенса, это и в голову не пришло!»

И тут его осенило: «Нет, это Лантано! Это он выдвинул такую идею!

Необычайно талантлив. И опасен».

В его ухе раздался голос из крошечного микрофона, совершенно невидимого, подкожного. Голос сказал: «Отличное изображение, мистер Фут.

Камера расположена очень удачно. Теперь-то мы будем знать обо всем, что происходит в этой комнате».

В глубокой задумчивости Фут развернул военные карты, на которых было указано расположение самых значительных складов. Информация эта была строго засекречена. Ее он получил от генерала Холта через Агентство. Она была ему нужна для выполнения задания, полученного тогда от Броза; подлинники он возвратил, но снял с них ксерокопии. Их-то детектив и рассматривал сейчас, готовясь к скучному, для отвода глаз придуманному разговору с Лантано.

И вдруг, без предупреждения, он оказался во власти интуитивного прозрения, ворвавшегося в его подсознание. Он низко склонился над картой.

На ней был показан район возле Атлантического побережья Северной Каролины, были нанесены подземные склады с американским оружием, которые давно уже были раскопаны железками Броза, и все мало-мальски ценное оттуда было вывезено. Обозначения явно указывали на это. Но…

По местонахождению складов было понятно — они были построены, чтобы обеспечивать всем необходимым бронепехоту, которая, как предполагалось, будет противостоять советским железкам, доставляемым на гигантских советских подводных лодках образца 1990-х. В те времена подобные склады состояли из четырех частей: в первых трех хранилось оружие, топливо и запчасти для тяжелых американских танков с рексероидным покрытием, способных выдерживать прямое попадание ядерной ракеты класса «земля-земля». Эти склады были раскопаны. Но четвертый подземный склад на карте показан не был. А ведь он должен был находиться на расстоянии приблизительно в 50 миль от предполагаемой линии фронта. И в нем должны были храниться медпрепараты и лекарства, предназначенные для персонала высокомобильных передовых частей, получающих оружие и боеприпасы с трех складов, расположенных ближе к побережью.

Карандашом он соединил три обозначенных склада оружия, а затем, взяв со стола книгу, провел по ее торцу прямую линию, прервавшуюся на месте предполагаемого склада, превратив таким образом треугольник в четырехугольник.

Уже через пять часов, подумал Фут, мои железки смогут начать раскопки. Они пророют шахту и за пятнадцать минут и установят: находится там подземный склад с медпрепаратами или нет. Сорок шансов из ста в пользу того, что Фортуна нам улыбнется. В прошлом раскопки предпринимались его корпорацией, даже когда шансы на успех были намного более призрачными.

Иногда им везло, иногда корпорация терпка поражение. Но если бы удалось обнаружить склад с искусственными внутренними органами, то значение этой находки переоценить было просто невозможно. Даже если бы там оказалось всего несколько искусственных органов, пусть даже три-четыре. И эта жалкая горстка покончила бы с исключительной монополией Броза.

— И в этом месте, — сказал он Лантано, который подошел и сел рядом с ним. — Я намерен начать раскопки, и вот почему. — Он указал на три уже раскопанных склада, затем — на прочерченную им линию. — Мой дар предвидения подсказывает мне, что мы наткнемся на нетронутый американский военный склад с медпрепаратами. Возможно, нам повезет, и мы найдем искусственную поджелудочную железу.

Джозеф Адамс сказал:

— Все ясно.

Было видно, что он капитулировал; он подал знак своим спутникам.

Железки и четверо агентов Фута собрались вокруг него, и все вместе они тронулись в путь.

— Подождите, — раздался голос Лантано.

Адамс остановился в дверях, его лицо все еще было изуродовано гримасой растерянности и страдания, горечи от утраты друга и неуверенности в том, кто несет за это ответственность, — все эти чувства смешались и застыли на лице скорбной маской.

Лантано спросил:

— Вы убьете Стэнтона Броза?

Вытаращившись на него, Адамс пролепетал:

— Я…

Он потупил глаза, чувствуя ужас. Все молчали.

— Ты не сможешь скрыться от него, Адамс. Даже если спустишься в какое-нибудь подземное убежище, даже это не спасет тебя. Там тебя уже будут поджидать политкомиссары Броза. — Лантано замолчал. Он и так уже сказал лишнее. — Ты должен решиться, Адамс, — снова заговорил он. — Ты можешь сделать это по нескольким мотивам. Месть за Линдблома, страх за собственную жизнь… за человечество в целом. Поводов у тебя достаточно: выбери любой или все сразу. Но у тебя есть реальная возможность увидеться с Брозом. Ты сможешь выманить его из логова. Хотя, откровенно говоря, шансов будет немного. Но это реальная возможность. А посмотри на себя сейчас, посмотри, как ты его боишься. А ведь будет еще хуже, Адамс, я предвижу это. И я думаю, мистер Фут со мной согласится.

— Я… я не знаю, — выдавил из себя Адамс.

— С точки зрения морали, — сказал Лантано, — правда будет на твоей стороне. В этом я убежден. Мистер Фут знает об этом. Николас знает об этом, уже знает. И ты это знаешь, Адамс. Разве не так?

Он подождал. Адамс не отвечал.

Лантано обратился к Футу:

— Он знает об этом. Он один из немногих йенсенистов, кто на самом деле задумывался об этом. Особенно теперь, после смерти Линдблома.

— Но чем же я его убью? — спросил Адамс.

Внимательно глядя на военную карту Фута, Лантано ответил:

— Оружие я тебе раздобуду. В этом можешь положиться на меня… Здесь, где линия прерывается, — он ткнул пальцем в то место, которое Фут обозначил на карте. — Приступайте к раскопкам. Издержки я вам возмещу.

Он снова обратился к Адамсу, который все еще стоял в дверях, окруженный железками и агентами Фута:

— Броза нужно убить. Это только вопрос времени. И того, кто это сделает. И при помощи какого механизма. — Потом снова Футу:

— Какое оружие вы посоветуете выбрать? Адамс встретится с Брозом в Агентстве на этой неделе в своей собственной конторе. В конторе Адамса. Так что ему не нужно приносить его с собой, его можно замаскировать в помещении, только нужно будет держать под рукой панель дистанционного управления или заранее установить его на автоматический режим работы.

Пораженный Фут лихорадочно размышлял. Разве ради этого я прибыл сюда?

Ведь мой визит, по сути дала, лишь предлог, чтобы установить записывающее устройство. При помощи которого я мог бы больше узнать о Дэвиде Лантано.

Но вместо этого меня втягивают или, по крайней мере, предлагают стать участником заговора, цель которого — убийство самого могущественного человека в мире! И в распоряжении этого человека колоссальный арсенал самого современного оружия!..

И этот разговор при помощи аудиовидео «жучка», который он, причем сам, установил в диване, уже транслируется, по иронии судьбы, его собственными инженерами. Экспертами его собственной корпорации с ближайшей станции прослушивания и передается в штаб-квартиру, в Лондон. Отключить видеокамеру не имеет смысла — самые важные улики уже ушли в эфир.

Разумеется, в корпорации Уэбстера Фута у Броза найдутся свои агенты. И рано или поздно, хотя и не сразу, разговор этот в малейших деталях станет известен и Женеве. И каждого, кто присутствует сейчас в этой гостиной, убьют. Даже если я буду возражать, даже если Адамс меня поддержит, мы не сможем его остановить. Потому что этот старикашка, Стэнтон Броз, не станет рисковать: нас отправят на тот свет просто на всякий случай. Так ему будет спокойней.

Вслух же Фут сказал, обращаясь к Адамсу:

— У вас есть запись альфа-волны головного мозга Броза. Она записана датчиком в имении Линдблома. И вы можете получить к нему доступ.

— Тропизм. — Лантано кивнул.

— Ведь железки Линдблома знают вас как лучшего друга своего господина. — Фут замялся, а потом тихо, замирая от ужаса, закончил: Поэтому я предлагаю альфа-волну в качестве сигнала, на который среагирует оружие. Обыкновенный гомеостатический высокоскоростной дротик с цианистым калием. Он выскочит из какой-нибудь ниши в вашей конторе в тот самый момент, когда машина примет и опознает характерную для этого человека волну.

Наступило молчание.

— Можно установить устройство уже сегодня вечером? — споил Лантано Фута.

— Его установка займет считанные минуты, — сказал Фут. — Еще несколько минут уйдет, чтобы его запрограммировать и зарядить дротик.

Адамс спросил Фута:

— У вас есть такая машина?

— Нет, — ответил Фут.

Он не солгал. К сожалению, это было правдой.

— У меня есть, — сказал Лантано.

Фут сказал:

— Сотни высокоскоростных дротиков сохранились с тех пор, когда в мире орудовала международная банда террористов-коммунистов, да еще тысячи малоскоростных, их траекторию можно скорректировать после пуска, наподобие того, которым был убит Верн Линдблом. Но они очень старые. И поэтому на них нельзя положиться — слишком много чего…

— Я же сказал, — повторил Лантано, — у меня такая машина есть. Полный комплект: дротик, корпус, механизм запуска. И все в отличном состоянии.

— Должно быть, вы имеете доступ к оборудованию для путешествия во времени. Машина, о которой вы говорите, вероятно, попала сюда прямо из пятнадцати-двадцатилетнего прошлого.

Лантано ответил:

— Я и в самом деле располагаю таким оборудованием. — Он в ярости сжал кулаки. — Но я не знаю, как эту штуку включить; убийцы-коммунисты, действовавшие до и после войны, проходили специальную подготовку. Но я думаю, что при помощи ваших знаний… — Он взглянул на Фута. — Вы бы сумели ее настроить?

— Сегодня вечером?

— Броз посетит контору Адамса уже завтра утром. Если установить ее сегодня, то через двенадцать часов или через сутки Броз будет мертв.

Альтернатива — смерть всех, кто здесь присутствовал. Потому что уже через сорок восемь часов информация об этой беседе попадет на стол к Брозу. Лантано добавил:

— И это произойдет из-за некоего записывающего устройства, которое вы же и принесли. Я не знаю, какое оно, где оно, когда и как вы его установили, но я знаю, что оно в этой комнате. И работает.

— Это правда, — сказал Фут после долгой паузы.

— Итак, продолжим, — вмешался Адамс. — Он говорит, сегодня вечером.

Ладно, я полечу в поместье Линдблома и заберу с собой запись альфа-волны, я ведь возвратил ее железке VI типа. — Он заколебался, как бы размышляя вслух:

— Но запись этой волны была и у «Гештальт-махера». Значит, человек, запрограммировавший его, имел к ней доступ. Лантано, я думаю, вы правы это Броз запустил машину.

— Неужели вы могли подумать, — тихо сказал Лантано, — что это я настроил машину, чтобы она прикончила вашего друга?

Адамс замялся:

— Я не знаю. Кто-то же сделал это! Это все, что я знаю. Кроме того, что Мегалингв выдал его досье…

— Я тоже думал, что это ваша работа, — сказал Фут.

Лантано посмотрел на него и улыбнулся. Нет, это не была улыбка юноши, это была улыбка древнего, умудренного опытом, закаленного в сражениях старца, который мог позволить себе снисходительность и даже нежность, потому что всякого насмотрелся на своем веку.

— Вы американский индеец, — сказал Фут, сразу обо всем догадавшись, из прошлого. Давным-давно вы завладели современным оборудованием для путешествий во времени. Как это вам удалось, Лантано? Броз, должно быть, заслал свой зонд в вашу эпоху, я ведь прав, а?

Помолчав, Лантано ответил:

— Все дело в «памятниках материальной культуры», которые изготовил Линдблом. Он использовал компоненту настоящего оружия военного времени, действующего по этому принципу. Геолог ошибся, и некоторые из предметов Линдблома оказались не под землей, а на ее поверхности у всех на виду. И я увидел их, я возглавлял тогда отряд воинов. Вы бы, впрочем, не узнали меня, одет я был совершенно иначе и раскрашен с головы до ног.

Бывший обитатель убежища Николас Сент-Джеймс спросил:

— Чероки?

— Да, — ответил Лантано, — как вы понимаете, из XV столетия… Так что у меня было достаточно времени, чтобы подготовиться к этому.

— К чему? — споил Фут.

— Ведь вы знаете, Фут, кто я такой, точнее, кем я был в 1982 году. И кем я буду. И довольно скоро. Ваши люди уже выискивают меня в документальных фильмах, правда? Я сэкономлю вам много времени — вы можете обнаружить меня в 19-ой серии фильма «А».

— И кого же вы там играете?

— Генерала Дуайта Дэвида Эйзенхауэра. В насквозь фальшивой сцене, сочиненной Готтлибом Фишером. В ней рассказывается о том, как Черчилль, Рузвельт или, вернее, актеры, их изображающие согласно замыслу Фишера, беседуют с Эйзенхауэром и приходят к решению — насколько они могут отложить высадку союзных войск в Европе? День высадки они называли «днем «Д». Я должен был произнести одну весьма любопытную, лживую фразу…

Никогда ее не забуду.

— Я помню ее, — неожиданно сказал Николас.

Все посмотрели на нем.

— Вы сказали тогда: «Я думаю, море слишком неспокойно. Это задерживает высадку и объясняет неудачу, постигшую нас при попытке создания плацдарма». Фишер заставил вас это сказать?

— Да, — ответил ему Лантано, — я произнес тогда именно эти слова.

Однако высадка прошла успешно. Потому что, как рассказывалось в версии «Б», в такой же фальшивой сцене, предназначенной для зрителей Нар-Пака, Гитлер преднамеренно задержал две бронетанковые дивизии в Нормандии, для того чтобы высадка увенчалась успехом.

Все промолчали.

— Будет ли смерть Броза, — спросил Николас, — означать конец эры, открывшейся этими фильмами? У вас ведь есть доступ к…

— Как только умрет Броз, — уверенно сказал Лантано, — мы и члены Совета Реконструкции, с которыми я уже обсуждал этот вопрос, вместе с Луисом Рансиблом, который принимает в этой истории самое активное участие, должны будем решить, что именно мы скажем миллионам подземных жителей.

— И они выйдут? — спросил Николас.

— Если мы этого захотим, — ответил Лантано.

— Черт меня побери, — заволновался Николас, — разумеется, мы этом хотим, в этом-то все и дело! Разве не так? — Он посмотрел по очереди на Лантано, на Адамса, а затем на Фута.

Фут сказал:

— Я думаю, да. Я согласен. И Рансибл тоже, наверное, согласится.

— Но только один человек, — напомнил Лантано, — обычно обращался к жителям подземных убежищ. Человек этот — Талбот Йенси. И как же он решит поступить?

Адамс пробормотал:

— Талбота не сущ…

— Нет, он существует, — сказал Фут. И обратился к Лантано:

— Что же решит им сказать Талбот Йенси?

Я думаю, ты можешь дать исчерпывающий ответ на этот вопрос, подумал он, потому что он тебе известен. И я знаю, почему он тебе известен, и ты тоже понимаешь это. Мы уже выбрались из трясины лжи, из мира фантомов мы переселились в мир реальный. А кто ты такой, я знаю по фотографиям, сделанным спутником.

Помолчав, Лантано задумчиво ответил:

— Талбот Йенси уже в ближайшее время объявит, если все пойдет как задумано, что война закончилась. Но что поверхность земли все еще радиоактивна, так что люди должны покидать подземные убежища постепенно, в порядке очереди.

— А это правда? — спросил Николас. — И они на самом деле будут по очереди выходить на поверхность? Или это еще одна…

Взглянув на часы. Лантано сказал:

— Давайте займемся делом, Адамс. Вы должны доставить из Пенсильвании запись альфа-волны. Я раздобуду устройство, на котором мы остановили свой выбор. Фут, вы поедете со мной. Мы встретимся с Адамсом в его конторе в Агентстве, и вы сможете установить оружие, запрограммировать и подготовить его на завтра.

Он встал и быстро зашагал к двери.

— А что мне делать? — спросил Николас.

Лантано взял карту Фута, подал ее Николасу:

— Мои железки в вашем распоряжении. И скоростной аэромобиль, который доставит вас и десяток железок в Северную Каролину. Вот это место, в котором нужно копать. И желаю удачи! Отныне вы вольны делать то, что вам заблагорассудится. А у нас сегодня вечером совсем другие заботы.

Фут сказал:

— Очень плохо, что мы так спешим. Очень плохо, что у нас нет времени на то, чтобы все обсудить.

Ему было страшно, его обостренная интуиция посылала ему сигнал опасности. «Если бы только в нашем распоряжении было больше времени!»

Он спросил Лантано:

— Как вы думаете, у нас есть время?

— Нет, — ответил тот.

Глава 26

Со своей многочисленной свитой — железками и людьми — Джозеф Адамс покинул гостиную; Фут и Лантано вышли вслед за ним.

— Так это Броз запрограммировал машину-убийцу? — спросил Фут темнокожего молодого йенсениста, точнее, выглядевшего молодым сейчас.

— В эту машину была заложена альфа-волна…

— Которую может получить любой йенсенист от любого из трех крупных компьютеров, — парировал Фут. Адамс, которого окружали громко лязгающие при ходьбе железки, ничего не услышал. — Лантано, давайте, наконец, выясним, кто есть кто. Вы ведь все знаете. Это ведь вы убили Линдблома!

Мне бы очень хотелось это выяснить, до того как мы приступим к осуществлению нашего плана.

— Важно ли это? Имеет это какое-то значение?

Фут сказал:

— Да. Но я все равно уже не сверну с выбранного нами пути. Потому что если мы не осуществим свой план, то все погибнем. И моральные проблемы не будут тогда иметь никакого значения. Особенно после того, как я установил прослушивающее и записывающее устройство. Было бы весьма прискорбно, если бы кто-нибудь расстался с жизнью из-за профессиональной сноровки…

— Это я запрограммировал машину-убийцу, — сказал Лантано.

— Почему? Что такого сделал Линдблом?

— Ничего особенного. Более того, я ему многим обязан, благодаря ему я завладел зондом времени. Если бы не он, меня бы здесь не было. А до него, — он помолчал, — я убил Хига.

— Почему?

— Я убил Хига, — равнодушно сказал Лантано, — чтобы остановить реализацию «специального проекта». Чтобы спасти Рансибла. Чтобы проект этот лопнул. И я этого добился.

— Но почему Линдблома? Хига — понятно, но… — Детектив развел руками.

— Для того, чтобы возложить вину на Броза. Чтобы убедить Адамса в том, что именно Броз убил его единственного друга, единственного близкого ему человека на всей Земле. Я думал, что машине удастся удрать, и не ожидал, что железки Линдблома проявят такую прыть. Вероятно, Линдблом что-то подозревал — он хорошо обучил своих железок. Но он не знал, откуда будет нанесен удар.

— И что вам дала его смерть?

— Она вынудила Адамса действовать. Броз очень осторожный, Броз, не имея на то никаких причин, не доверяет мне и избегает меня. Броз никогда не подпустит меня так близко к себе, чтобы я смог прикончить его собственноручно. Без помощи Адамса иве никогда не удастся с ним свидеться наедине. Я заглянул в будущее и точно знаю: Броз погибнет завтра утром при посещении конторы Адама или будет продолжать править еще целых двадцать лет, независимо от того, верите вы в это или нет.

— В таком случае, — сказал Фут, — вы поступили правильно.

Если все это правда. Впрочем, проверить его слова нет никакой возможности. Двадцать лет, подумал Фут. Пока Брозу не исполнится сто два года. Просто кошмар, подумал Фут. И это кошмар все еще продолжается. Нам еще предстоит проснуться.

— Адамс, однако, не знает, — продолжал Лантано, — и никогда не узнает о том, что до самой смерти Линдблом продолжал обдумывать мучительное для него решение. По сути дела, он к нему пришел. Это отвратительно, но он решил донести о сомнениях Адамса относительно моральной обоснованности «специального проекта». Он знал, что Адамс может в любой момент известить Луиса Рансибла, чтобы тот не попался на крючок, не попал в ловушку; тогда бы Рансибл с подачи Адамса предал гласности свои археологические находки.

Он потерял бы участок в Юте, но не все свои владения. И не все свое достояние. И не свою свободу. Линдблом остался верен Агентству и Брозу, а не другу. Я видел это, Фут, можете мне поверить. Уже на следующий день Линдблом собирался использовать свои каналы связи — а он-то уж знал, как это делается, — чтобы поставить в известность Броза, в его женевском логове. Адамс и сам боялся этого, он знал, что его жизнь в руках Линдблома. Жизнь Адамса. Из-за его довольно необычных для йенсениста угрызений совести. Из-за его убежденности в том, что «специальный проект» порочен уже по самой своей природе и является низкой и гадкой затеей. — Он замолчал, наблюдая, как тяжело нагруженный аэромобиль Джозефа Адамса оторвался от земли и растворился в ночном небе.

Фут сказал:

— На вашем месте я бы этого не делал. И не убивал бы ни Хига, ни Линдблома. Никого.

По долгу службы он и так видел слишком много крови.

— Но, — отозвался Лантано, — вы хотите принять участие в убийстве Броза. Так что сейчас даже вы признаете, что все остальные средства исчерпаны, за исключением самого крайнего. Я прожил шестьсот лет, Фут, и я знаю, когда нужно, а когда не нужно убивать.

Да, подумал Фут, ты и в самом деле это прекрасно знаешь.

Но когда же, подумал он, придет конец этой цепочке убийств? Станет ли Броз последним в этой цепочке? Никаких гарантий нет.

Интуиция подсказывала ему, что будут и новые жертвы, поскольку такая психология, такой подход к решению проблемы стал получать все более широкое распространение — Лантано немало потрудился для этого, как бы он себя не называл — Лантано или Талбот Йенси. Это имя он, вероятно, носил и раньше. Разумеется, за Брозом последует Рансибл, затем Адамс и, как Фут догадывался с самого начала, — он сам. Одним словом, все, кого Лантано сочтет «необходимым» отправить на тот свет.

Любимое словечко тех, думал Фут, кто рвется к власти. Хотя подлинная причина скрывается внутри — все дело в стремлении осуществить задуманное желание. Все жаждут власти: Броз, Лантано; бесчисленные пешки-йенсенисты и те, кто йенсенистами еще не стал; сотни, а то и тысячи политкомиссаров в подземных убежищах, правящих как настоящие тираны благодаря тому, что обладают тайной информацией о подлинном положении дел на поверхности Земли.

Но именно у этого человека жажда власти оставалась неудовлетворенной на протяжении веков.

Кто же, спрашивал себя Фут, когда они шли к ожидавшему их аэромобилю, представляет собой большую опасность? Шестисотлетний Лантано, он же Йенси, он же Бегун-Красное Перо или как там его называли соплеменники-чероки, который во время одного из своих «преображений» станет тем, что пока является всего лишь синтетической куклой, сделанной по его образу и подобию и привинченной к дубовому столу? И эта кукла — что, несомненно, вызовет шок у многочисленных йенсенистов, владельцев поместий, — вдруг оживет и обретет способность ходить… Итак, эта ожившая кукла или владычество дряхлеющего, впадающего в старческий маразм чудовища, которое прячется в Женеве и занимается только тем, что возводит вокруг себя крепостные стены, чтобы чувствовать себя в безопасности? Как может нормальный человек выбирать между ними двумя и при этом не свихнуться? Мы проклятый народ, думал Фут, «Книга Бытия» права. Если это и в самом деле то решение, которое мы должны принять, если другого выбора у нас нет, то мы все станем послушными орудиями в руках Лантано или Стэнтона Броза, которыми они будут распоряжаться по своему усмотрению в соответствии со своими великими замыслами.

«Но неужели это и в самом деле конец?» — спрашивал себя Фут, в глубокой задумчивости направляясь к аэромобилю. Он уселся позади Лантано, который тут же завел двигатель. Аэромобиль взмыл в сумеречное небо, оставив за собой «горячую зону», Чейенн и залитую ярким светом недостроенную виллу, которую обязательно когда-нибудь достроят.

— Оружие, — сказал Лантано, — лежит на заднем сиденье.

Оно было бережно упаковано в картонную коробку с наклейкой автоматической фабрики-изготовителя.

— Значит вы знали, что я выберу? — спросил Фут.

— Хорошая штука, — уклончиво ответил Лантано, — путешествия во времени.

Больше он ничего не сказал. Некоторое время они хранили молчание.

Существует еще один вариант, подумал Фут. Третий человек, обладающий гигантской властью; человек этот не пешка, которую передвигают Лантано или Стэнтон Броз. В своей кейптаунской загородной вилле, во внутреннем дворике, по стенам которого вьются виноградные лозы, нежится под лучами солнца Луис Рансибл. И если мы хотим отыскать психически нормальных людей, способных принимать разумные решения, то, вероятно, мы отыщем их в Кейптауне.

— Как я и обещал, — сказал вслух Фут, — я установлю это оружие в конторе Адамса в Нью-Йорке.

А затем, подумал он, я отправлюсь в Кейптаун к Луису Рансиблу. Я болен, думал Фут, я заболеваю от завесы «необходимости», которая окутывает моего спутника, являющегося порождением политической и моральной реальности, которую я не в состоянии осмыслить. В конце концов я прожил только сорок два года, а не шестьсот лет.

И если мне удастся благополучно добраться до Кейптауна, сказал себе Фут, я включу все приемники, какие только найдутся на вилле, и буду ждать известий из Нью-Йорка о том, что хитрый, жирный, старый слизняк Броз наконец-то мертв. И прикончил его самый талантливый и самый молодой составитель речей (Господи, шестисотлетний юноша!).

А затем я и Луис Рансибл, вероятно, сумеем договориться и решим, что нам следует делать дальше. Постараемся понять, что является «необходимостью» для нас самих.

Потому что в данный момент он и понятия не имел, как ему следует поступать.

Вслух же он сказал:

— Вы собираетесь, как только Броз умрет, попытаться убедить Совет Реконструкции, что вы единственный законный правитель всей Земли.

— Разве это и так не известно каждому из сотен миллионов подземных жителей! Разве Заступник не получил верховную власть уже много лет назад?

— А железки, — спросил Фут, — будут ли они повиноваться вам? Или Харенжаному и Холту? Если дело дойдет до этого?

— Вы забываете вот о чем, я же имею доступ к «чучелу», к этому чурбану за дубовым столом, я программирую его, я ввожу в него речи при помощи Мегалингва 6-У. Так что, по сути дела, я уже начал к этому готовиться. Я просто «сольюсь» с чучелом — постепенно. — Лантано сделал нервный жест рукой. — Я бы употребил слово «сплавление».

— Но вам же не понравится, если вас привинтят…

— Я думаю, мы спокойно без этого обойдемся. Йенси начнет посещать самые большие подземные убежища. Подобно тому как Черчилль посещал те районы Великобритании, которые подверглись бомбардировкам во время Второй Мировой войны. Те кадры Фишеру не пришлось выдумывать.

— Неужели за всю вашу долгую жизнь вы только один раз появлялись на публике — в фильме Фишера? И сыграли только одну роль — американского генерала, участвовавшего во Второй Мировой войне? Или… — Интуиция Фута помогла ему сообразить:

— Может, вам и прежде случалось добиваться власти, причем власти значительной, хотя и не такой колоссальной, как власть Заступника Земли?

— Я не сидел сложа руки. И в ряде случаев мне удавалось кое-чего добиться. Отведенная мне роль на протяжении истории непрерывно менялась.

— Может быть, мне известно одно из ваших имен?

Сидевший рядом с ним человек ответил:

— Да, несколько.

Он не стал развивать эту тему, и было видно, что больше он ничего не скажет. Они молчали, скоростной аэромобиль скользил над погруженной во мрак Землей.

— Не так давно, — осторожно начал Фут, не ожидая, впрочем, услышать ответ на прямой вопрос, — несколько моих агентов, допрашивающих бывших обитателей убежищ, вышедших на поверхность, сообщили мне поразительную новость. Они рассказали, что те принимали под землей слабый телевизионный сигнал, не тот, что получают обычно по кабельному телевидению из Ист-Парка, а совершенно другой. В нем содержался намек на недостоверность официальной информации.

— Это моя ошибка, — сказал Лантано.

— А, так это ваша работа!

Теперь понятно, кто это сделал. Интуиция не подвела.

— Это была моя ошибка, — повторил Лантано, — которая могла стоить Рансиблу его свободы, что для него то же самое, что и жизнь. Было совершенно очевидно, что я должен был остановиться, еще до того как обнаружил, что Броз обвинил Рансибла в подключении к кабелю. Агенты Броза начали охоту на Рансибла. А я совершенно не хотел, чтобы они с ним расправились. Я отключил мой кабель от главного, защищенною кабеля, но было уже поздно. Маразмирующий, дряхлеющий Броз разродился «специальным проектом». Конвейер заработал, и в этом была моя вина; я был просто в отчаянии от того, что этот ужасный конвейер запустил я. И тогда…

— Вам удалось, — ласково заметил Фут, — проект провалить.

— Мне пришлось это сделать; ведь виноват был во всем только я никаких сомнений в этом не было. Потому что из-за меня подозрение, дремавшее у Броза в подсознании, стало уверенностью. Само собой разумеется, мне пришлось выйти на сцену и начать действовать. Я начал с Хига. Это был единственный способ остановить осуществление проекта в самый последний момент. Остановить его раз и навсегда, а не просто на какое-то время.

— И так, чтобы себя не выдать.

— Ситуация была очень опасной. Не только для Рансибла, — Лантано посмотрел на Фута, — но и для меня. Я не собирался вызывать огонь на себя.

Да поможет мне Бог, подумал Фут, распрощаться с этим человеком. И тогда через Атлантику я полечу к Рансиблу и сообщу ему по видеофону, что я уже в пути.

Если только Рансибл захочет иметь со мной дело.

Эта тревожная мысль не покидала Фута, обрастая все новыми деталями; аэромобиль тем временем пересекал всю территорию Соединенных Штатов, направляясь в Нью-Йорк, в Агентство, в контору Адамса.

В конторе было темно. Адамс еще не прибыл.

— Вполне естественно, — решил Лантано, — ему потребовалось время, чтобы раздобыть запись альфа-волны. — Он нервно, что было на него непохоже, посмотрел на свои наружные часы, проверив, правильно ли они идут и точно ли показывают нью-йоркское время. — Может, нам следует взять запись альфа-волны из Мегалингва 6-У? И вы бы начали настраивать аппаратуру? — Они остановились в коридоре возле конторы Адамса. Начинайте работать, а я пока раздобуду запись волны.

Лантано быстро зашагал по коридору.

Фут сказал ему вслед:

— Мне не попасть внутрь. Ключи от нее, насколько мне известно, только у Адамса и Броза.

Обернувшись и глядя ему в глаза, Лантано сказал:

— Разве вы не можете…

— У моей корпорации, — объяснил Фут, — имеются инструменты, при помощи которых можно открыть любой замок, даже самый хитроумный. Но…

Инструментов у него с собой не было. Никаких. Все они хранились в Лондоне и на отдаленных промежуточных базах корпорации.

— Тогда мы просто постоим здесь и подождем, — сказал Лантано, несколько раздосадованный, но примирившийся с ситуацией. Без Адамса им не обойтись — не только потому, что он должен был получить запись альфа-волны Стэнтона Броза, необходимой для настройки оружия. Но и для того, чтобы попасть в помещение, в ту комнату, куда жирный, огромный Стэнтон Броз войдет безо всяких помех рано утром еще до появления ее хозяина. Это было одно из немногих мест вне Женевы, где он чувствовал себя в безопасности. А о том, чтобы напасть на него в Женеве не могло быть и речи. Если бы они изменили свои планы и попытались бы убрать его там, то шансов остаться в живых у них просто не было бы.

Они ждали.

— Допустим, — нарушил молчание Фут, — Адамс передумал. И не приедет.

Лантано злобно посмотрел на него:

— Нет, он приедет. — Его черные, глубоко посаженные глаза при одном только упоминании о такой возможности начали метать гневные молнии.

— Я жду пятнадцать минут, — храбро, с чувством собственного достоинства сказал Фут, не пугаясь злобного взгляда этих темных глаз. — А потом исчезну отсюда.

Они продолжали ждать, отсчитывая минуты.

С каждой уходящей минутой Фут говорил себе; «Он не приедет. Он вышел из игры. А если он вышел из игры, та мы должны допустить, что он связался с Женевой. И тогда становится ясно, что мы дожидаемся здесь агентов Броза, свою собственную смерть».

— Будущее, — сказал он Лантано, — это всего лишь ряд альтернатив.

Некоторые из них более вероятны, чем другие, не правда ли?

Лантано что-то неразборчиво проворчал.

— Не предвидите ли вы как одну из будущих альтернатив, что Адамс проинформирует Броза и спасет себя, погубив нас?

Лантано неохотно ответил ему:

— Да. Но это маловероятно. Один шанс из сорока.

— У меня обостренная интуиция, — сказал Фут. И подумал: нет, шансов на то, что нас схватят как розовоухих мышат, попавших в тарелку с медом, намного больше. И мы так же беззащитны.

Ожидание становилось все более тягостным. Нервы были на пределе.

Фут уже начал опасаться, что нервы не выдержат.

Потому что ему было известно, как быстро Броз умеет перебрасывать своих агентов из Женевы в Нью-Йорк.

Глава 27

После того как он заехал в поместье Верна Линдблома и взял запись альфа-волны Стэнтона Броза у железки VI типа, Джозеф Адамс со свитой своих железок и телохранителей из корпорации Фута уселся в аэромобиль и полетел куда глаза глядят. В Нью-Йорк он не направлялся. Он летел наугад.

Это продолжалось всего несколько минут. Потом один из четырех агентов Фута наклонился к нему с заднего сиденья и отчетливо сказал:

— Лети в Нью-Йорк. В Агентство. И не дури. Или я прикончу тебя.

И он приложил холодный круглый ствол лазерного пистолета к затылку Адамса.

— Ну и телохранители, — обиженно сказал Адамс.

— У вас встреча с мистером Футом и мистером Лантано в вашей конторе, — напомнил боевик. — Не забывайте о ней.

На запястье Джозеф Адамс носил сигнальное устройство для чрезвычайных ситуаций — он надел его после смерти Верна Линдблома. При помощи микроволн оно обеспечивало экстренную связь с железками, сидевшими рядом с ним в просторном аэромобиле. Он не был уверен, что произойдет, если он воспользуется этим. Успеют ли его убить агенты Фута, натренированные коммандос, или их опередят его железки-ветераны?

Любопытный вопрос.

И от ответа зависела сама его жизнь.

Но почему бы не полететь в Агентство? Что мешает ему отправиться туда?

Я боюсь Лантано, подумал он. Лантано знает слишком много подробностей о смерти Верна Линдблома. Я боюсь и Стэнтона Броза, я боюсь их обоих. Но Броз представляет собой явную опасность, а Лантано — тайную. И Лантано заставляет меня еще сильнее ощущать тоскливый, всепожирающий туман снаружи, туман, пожирающий меня изнутри, отравляющий мне жизнь… но Бог свидетель, Броз тоже портил мне кровь. А его «специальный проект» — это просто верх подлости и цинизма, замешанный на зловредном старческом коварстве, ехидном и каком-то инфантильном до непотребного.

Но Броз, подумал он, станет еще зловреднее. По мере того как его мозг будет приходить в негодность, а крошечные кровеносные сосуды будут все больше сужаться. Постепенно на отдельных участках ткань головного мозга, лишившись питания и кислорода из-за закупорки сосудов, начнет разлагаться.

И это сделает то существо, в которое превратился Стэнтон Броз, еще отвратительнее. И зависимость от него станет еще более тягостной, как с точки зрения морали, так и с чисто житейской точки зрения.

Если дряхлеющий Стэнтон Броз еще двадцать лет будет сохранять свою власть, правление это станет настоящим кошмаром. Поскольку его разлагающийся мозг будет давать владельцу совершенно фантасмагорическое представление об окружающем мире. И ему, Адамсу, да и всем йенсенистам придется тогда дергаться как марионеткам, потерявшим управление; прогрессирующий маразм Броза приведет к тому, что и все они впадут в маразм. Миленькая, черт побери, перспектива…

Та самая сила, которую Лантано сумел себе подчинить — время разрушала ткань головного мозга Стэнтона Броза. И следовательно, одного единственного удара высокоскоростного гомеостатического дротика, пропитанного цианистым калием, будет достаточно, чтобы эта втягивающая их в маразм сила навсегда оказалась вычеркнутой из жизни. И разве это не веская причина для того, чтобы он, Адамс, направился в Нью-Йорк, в свою контору, где его ожидают Лантано и Фут?

Но тело Джозефа Адамса не внимало рассудку и продолжало потеть и дрожать от страха. Оно готово было бежать. Я должен бежать, подумал он.

Да и Фут, осенило его, думал о том же, если я правильно понял выражение его лица. Правда, он не был так сильно испуган, как я, потому что если бы он захотел, уже был бы далеко от Нью-Йорка. Уэбстер Фут знает, как это делается. А я — нет. Я не так хорошо, как он, подготовлен к подобным ситуациям.

— Ладно, — сказал Адамс сидевшему за ним коммандос Фута, который по-прежнему прижимал лазерный пистолет к его голове. — Я на минуту потерял управление, а теперь со мной все в порядке.

Он развернул аэромобиль на Нью-Йорк.

Как только машина взяла курс на северо-восток, агент убрал пистолет и вложил его в кобуру.

Джозеф Адамс включил сигнальное устройство Верна Линдблома, которое теперь носил на левом запястье. Он сам ничего не услышал, но микроволновый сигнал был моментально принят его железками. Четверо агентов Фута сигнал не услышали.

Адамс не отрывал глаз от приборных щитков, пока его железки в быстрой, пугающе безмолвной схватке не убили всех агентов Фута. Вскоре наступила полная тишина — возня прекратилась. Дело было сделано. Железки открыли заднюю дверь аэромобиля и вышвырнули четыре трупа в безразличный ночной сумрак, который, как казалось Адамсу, никогда уже не сменится днем.

Адамс сказал:

— Нет, я не мог полететь в Нью-Йорк.

Он закрыл глаза.

О Господи, подумал он, четверо убитых; это ужасно, ему никогда уже не смыть с себя печать убийства: оно было совершенно по его приказу, хотя и не его руками, что делает поступок еще отвратительнее. Но ведь он приставил свой пистолет к моей голове, подумал он, и я от страха потерял контроль над собой; они угрожали убить меня, если я не полечу в Нью-Йорк.

А я не мог с этим согласиться — да поможет всем нам Господь! Потому что для того чтобы жить, мы должны убивать. Такую цену пришлось уплатить за эту невыгодную сделку — четыре человеческие жизни за одну.

И тем не менее все кончено. Он повернул аэромобиль на юг, точнее, он летел сейчас на юго-восток, к Каролинским островам. Вместо того, чтобы лететь в Нью-Йорк. Который ему уже не суждено когда-либо увидеть.

Через несколько долгих, показавшихся ему целой вечностью, часов в кромешной тьме он увидел пятно яркого света — место раскопок.

Аэромобиль, по команде Адамса, начал спускаться вниз по спирали. К тому месту, где Николас Сент-Джеймс вел раскопки вместе с железками Дэвида Лантано, стараясь отыскать построенный до войны американский военный склад с медпрепаратами и искусственными внутренними органами, который, если карта их не подвела, находился где-то тут, под землей.

Приземлившись, Адамс направился к месту раскопок. На краю освещенного участка бывший житель убежища сидел среди коробок и мешков, и Адамс сообразил, что место было выбрано правильно. Они обнаружили склад. На жаргоне йенсенистов такая удача называется «рождественским утренником».

Увидев первого из железок Адамса, Николас спросил:

— Кто это?

Железки Лантано мгновенно прекратили земляные работы и, безо всякого приказа со стороны Николаса, окружили его, чтобы взять под защиту. Они отбросили ручные насадки, которыми пользовались при раскопках, и схватились за оружие, хранившееся в центральной части корпуса. Проделали они все это быстро и умело. И не теряя ни минуты.

Адамс дал команду, и его собственные железки окружили его, заняв точно такую же оборонительную позицию. Двух человек разделяли теперь железки, железки смотрели теперь на железок, люди не видели друг друга из-за них.

— Мистер Сент-Джеймс, вы помните меня? Я — Джозеф Адамс. Мы встречались на вилле у Дэвида Лантано. Я приехал посмотреть, улыбнулась ли вам удача. При поисках нужного вам органа.

— Еще как улыбнулась, — громко ответил ему Николас. — Но зачем вы приказали своим железкам приготовиться к бою? Кто здесь собирается сражаться и за что?

— Я сражаться не хочу, — ответил Адамс. — Могу я убрать своих железок? Последуете моему примеру и дадите честное слово, что не будете предпринимать никаких враждебных действий?

Не скрывая удивления, Николас ответил:

— Но ведь война окончена. Блэр мне так говорил, и я сам видел поместья. Так почему же между нами должны происходить «враждебные действия?»

— Причин для этого и в самом деле нет. — Адамс дал знак своим железкам. Те неохотно разошлись.

Адамс один приблизился к бывшему жителю убежища.

— Вы отыскали именно тот внутренний орган, который был нужен?

Восторженно, как обезумевший от радости мальчуган, Николас ответил ему:

— О, да! Целых три: сердце, почки и искусственную поджелудочную железу в заводской упаковке. — Он с гордостью продемонстрировал ее. Герметизирована пластмассой и наверняка в полной сохранности, будто вчера с завода. В этой упаковке она может сохраняться, как здесь написано, пятьдесят лет!

— Значит, вы добились своего, — сказал Адамс.

Ты получил то, подумал он, ради чего вышел из подземелья. Путешествие закончилось. Счастливчик, мне бы твои проблемы! Если бы то, что мне нужно, чтобы жить, можно было бы взять в руку, рассмотреть на нем этикетку! Ты боялся, что не сможешь найти одного-единственном приспособления времен войны, но ты отыскал его. И оно принадлежит тебе — настолько, насколько нам вообще что-то может принадлежать. А теперь поразмысли над тем, что теряю я, думал он. Мое поместье, мою работу, я расстаюсь с поверхностью земли. Чтобы не отправиться вслед за Верном Линдбломом. Потому что, сказал он сам себе, я уверен, я уверен, что убил его Дэвид Лантано. Я сразу понял это, когда Лантано признал, что у него есть такое оружие. Оружие это нам прекрасно известно: высокоскоростной дротик. Или, как в случае с Верном, дротик замедленного действия, пропитанный цианистым калием. И не покрытый ржавчиной, а вполне пригодный, как тот, который пронзил сердце Линдблома.

В отличном состоянии, сказал Лантано. Доставленный прямо из военных лет при помощи устройства для путешествия во времени, принадлежащего Дэвиду Лантано. И его хотят установить в моей конторе, чтобы убить Броза точно так, как был убит Верн; предполагается, что смерть будет мгновенной и безболезненной. Но все-таки это убийство такое же, как убийство четырех агентов Фута. Но такие уж у нас правила игры. А я ухожу. Спускаюсь под землю. Если мне удастся.

— Вы возвращаетесь в свое убежище? — спросил Адамс.

— Прямо сейчас. Чем меньше времени старый Соуза будет заморожен, тем лучше; всегда есть опасность, что произойдут необратимые изменения в ткани мозга. Я оставлю железок Лантано здесь, пусть они продолжают раскопки и отыщут все, что тут есть. Я думаю, что Лантано и Фут сумеют поделить находки.

— По-видимому, — сказал Адамс, — они сумеют договориться. Фут предоставил карты, Лантано — железок и оборудование для раскопок. Сумеют они и поделить трофеи.

Но самое удивительное, подумал он, что ты получишь искусственную поджелудочную железу без всяких условий. Они ничего не попросили взамен.

Так что они — славные ребята, эти Лантано и Фут, в полном смысле этого слова. Они оба проявили милосердие и помогли тебе получить то, что Броз отобрал у тебя и у всех жителей планеты. Потому что он, Броз, начисто лишен милосердия и сострадания.

— Я думал, что вы договорились с ними о встрече в Нью-Йорке, — сказал Николас Адамсу.

— Они справятся и без меня.

Они могут получить запись альфа-волны из Мегалингва 6-У, рано или поздно, когда они поймут, что он не прилетит. Они это сообразят, наверное, уже сообразили. И если им не удастся установить машину-убийцу в его конторе, если они, невзирая на опыт Фута и его инструменты, не смогут открыть хитроумный замок, они смогут (и, вероятно, так и поступят) найти подходящее место в коридоре, по которому Стэнтон Броз должен непременно пройти, чтобы попасть в его контору. Из глубин подсознания интуиция подсказывала ему, что Фут и Лантано, объединив усилия, смогут преодолеть все препятствия.

Но они никогда не забудут, что он не явился на встречу. Если им не удастся добраться до Броза, то тогда эта старая, полуразложившаяся жирная туша наверняка прикончит их. И, вероятно, и его, Адамса. А если им удастся рассчитаться с Брозом, то они потом найдут время и выследят его, Адамса.

Времени для того, чтобы с ним сквитаться, у них предостаточно. И когда-нибудь это произойдет, независимо от того, удастся им или нет установить оружие в коридоре Агентства в доме 580 по Пятой авеню в Нью-Йорке.

— Вы сказали Лантано, — поинтересовался Адамс, — из какого вы убежища?

— Ни в коем случае, — ответил Николас. — Я ведь должен заботиться о безопасности людей, оставшихся под землей, и моя жена, и младший брат остались в… — Он замолчал. — Правда, я упомянул название в разговоре с бывшим жителем убежища, Блэром, в Чейенне. — Он пожал плечами. — Но Блэр, вероятно, не запомнил его — в тех развалинах они все, похоже, чуть-чуть свихнулись.

Он серьезно сказал Адамсу:

— Меня избрали Президентом убежища. Это возлагает на меня огромную ответственность. Вот почему они именно меня послали на поверхность за искусственным внутренним органом.

Он повернулся и зашагал к запаркованному аэромобилю.

Адамс спросил:

— Можно, я пойду с вами?

— Туда? — удивился и встревожился Николас. Прежде всего он беспокоился об искусственной железе — он должен был доставить ее в подземелье в целости и сохранности. — Вы хотите спуститься со мной под землю? Почему?

— Я хочу спрятаться, — откровенно признался Адамс.

— Из-за Лантано?

— Из-за всех. Они прикончили моего единственного друга, доберутся и до меня. Но если я буду под землей, а они не будут знать, в каком именно убежище, если ваш политкомиссар не сообразит…

— Мой политкомиссар, — безразлично ответил Николас, — прибыл с поверхности по поручению правительства Ист-Парка уже после том, как война закончилась. И он об этом знал. Так что в «Том Микс» больше не будет политкомиссара. Этого, по крайне мере, не будет.

Еще одно убийство, подумал Адамс. И тоже в силу необходимости — как, впрочем, и все остальные. Когда-нибудь это произойдет и со мной. И этот закон природы, эта необходимость, существовала всегда и касается она всех живых существ. То, что происходит с нами, всего лишь частный случай, когда естественный процесс вдруг ускоряет свое развитие.

— Что ж, пойдемте, — сказал Николас, — мы будем вам рады. Я ведь помню, что вы сказали тогда в поместье Лантано. Что здесь, на поверхности, вы чувствуете себя как в аду.

— В аду, — повторил Адамс.

Да, именно как в аду, где души умерших пытают огнем; где горит все, где под обугленной землей тлеет огонь, огонь, в который их бросили тринадцать лет назад, когда началась война. Сначала его опалило пламя войны. Потом им завладел холодный удушающий туман. А затем он был снова обожжен, сожжен дотла изнутри известием о смерти Верна Линдблома.

— Вам придется привыкнуть к тому, что у нас там довольно тесно, говорил Николас, когда они шагали к аэромобилю в сопровождении железок Адамса. — И вы не сможете взять их с собой. — Он показал на свиту Адамса.

— Придется оставить их на поверхности. Для них места не найдется — у нас в комнате, например, нет даже отдельного туалета.

— Ну и ладно, — сказал Адамс. Он был готов на все, даже на то, чтобы расстаться со своими железками. Он сделает это с радостью. И он не имеет ничего против того, чтобы пользоваться ванной комнатой вместе с соседями.

Ему это не причинит никакого беспокойства. Наоборот, ему будет даже приятно.

Потому что он перестанет испытывать мучившее его долгие годы одиночество, которое он, владелец поместья, ощущал на вилле, окруженной лесами и затопленной туманом, наползавшим с океана — отвратительным, безразличным тихоокеанским туманом.

Нелегко это будет объяснить обитателям убежища. Они, вероятно, удивятся, что он готов примириться с теснотой, невзирая на то, что прежде был высокопоставленным чиновником запдемовского правительства. Подобно их политкомиссарам, он спустится под землю, чтобы разделить с ними трудности и лишения… так, скорее всего, они подумают.

По иронии судьбы.

Глава 28

А теперь они уже летели. Под покровом ночи аэромобиль направлялся на северо-запад, в «горячую зону» Чейенна. Кроме них двоих, в аэромобиле никого не было: всем железкам, как Адамса, так и Лантано, они приказали продолжить раскопки. Адамс подозревал, что те, вероятно, сцепились между собой, если назревавший скандал закончился наконец открытой ссорой. Что же, все может быть.

Открыть вертикальный тоннель, ведущий в «Том Микс», оказалось не так-то просто. Им это удалось уже на рассвете и только с помощью оборудования, привезенного из поместья Адамса. Они разрезали твердую, оплавленную поверхность грунта. Двое железок Лантано превратили ее в своего рода пробку, которой закупорили тоннель так, чтобы воспользоваться им было уже невозможно. Николасу и Адамсу повезло, что они вообще обнаружили это место. Впрочем, им помогла та тщательность, с которой железки выполнили работу. Даже ночью это место бросалось в глаза — ни кустика, ни травинки не росло на искусственной поверхности, застывшей как кусок обсидиана среди жалкой болезненной травы и обломков камней.

И вот вход открыт.

Джозеф Адамс отправил свой аэромобиль, установив его на автоматический режим; тот взлетел и исчез в сером сумраке раннего утра.

Если бы он остался здесь, то их местонахождение можно было бы обнаружить без труда. Им оставалось решить еще одну задачу: вход в тоннель нужно было заделать так, чтобы его нельзя было обнаружить даже с помощью специальных приборов.

И для этого Николас с Адамсом сделали пробку. Кусок твердого, поросшего травой дерна, обрезанного по краям так, чтобы он без зазора закрыл вход в тоннель. Определить нужный размер «пробки» оказалось относительно нетрудно. Потом он и Адамс втиснулись в тоннель и при помощи тонких веревок, закрепленных в дерне заподлицо, подтянули дерн, со всей выросшей на нем травой к себе так, что он внезапно скрыл от них серый утренний свет. Им пришлось включить фонари. При помощи цепей они надежно закрепили «пробку».

А затем очень тщательно удалили из «пробки» все винты и цепи, чтобы детекторы, которые могут применить впоследствии, не обнаружили присутствие металла.

А еще через десять минут Николас ударом ноги проделал отверстие в нижней части тоннеля. Активисты подземного убежища, действовавшие под руководством Йоргенсона, специально сделали внутреннюю «пробку» очень хрупкой — ведь Президент, чем черт не шутит, мог бы и возвратиться. С искусственным внутренним органом или без него.

В крошечную кладовку, расположенную на первом этаже, втиснулось все руководство комитета убежища: Холлер, Фландерс с Йоргенсоном; активисты поджидали гостя с поверхности с миниатюрными самодельными лазерными пистолетами наизготовку.

— Мы услышали шум уже час назад, — сказал Йоргенсон. — Вы гремели и лязгали, открывая вход в тоннель. Разумеется, сработала сигнализация. Она разбудила нас в четыре утра. О, как вам удалось ее раздобыть?! — Он увидел алюминиевую коробку в руках у Николаса.

— Он справился с заданием, — сказал Холлер.

— Я достал ее. — Николас подал коробку Йоргенсону и, повернувшись к Адамсу, помог ему выбраться из тоннеля в битком набитую кладовую. — А что с Дэйлом Нюнсом? Он доложил…

— Нюнс умер, — не дал ему договорить Йоргенсон. — Несчастный случай на производстве. В цехе нижнего этажа. Он стремился, как вам известно, к тому, чтобы производительность нашего труда непрерывно росла. И подошел слишком близко к электрическому кабелю. Не знаю, как это произошло, но кабель не был заизолирован как надо.

Холлер сказал:

— Какой-то растяпа нечаянно толкнул Нюнса, и тот упал на этот кабель.

— И добавил:

— Мы уже похоронили его. Если бы не этот несчастный случай, он доложил бы на поверхность о вашем исчезновении.

— И от вашего имени, — сказал Йоргенсон, — как будто вы все еще здесь, мы послали официальный доклад правительству Ист-Парка. Мы принесли им свои соболезнования и попросили прислать нового политкомиссара.

Все замолчали.

— Я отнесу Кэрол железу, — сказал Николас, обращаясь ко всем. — Я принес ее вовсе не для того, чтобы мы справились с выполнением плана. А ради самого Соузы. Чтобы спасти ему жизнь. А с планом — покончено.

— Как это? — недоверчиво спросил Йоргенсон. — Что происходит там, наверху? — Он только теперь заметил Адамса и понял, что Николас возвратился не один. — Кто это?

Николас ответил:

— Когда у меня будет настроение — объясню.

— Он пока еще Президент нашего убежища, — напомнил Фландерс Йоргенсону. — Он может отложить этот разговор на столько, насколько захочет. Да пойми ты, он принес искусственную поджелудочную железу, неужели вдобавок он еще должен произнести перед собой речь?!

— Просто мне интересно, — попытался тот оправдаться.

— Где Кэрол? — спросил Николас.

Вместе с Джозефом Адамсом он прошел мимо членов комитета и подошел к двери. Он взялся за ручку…

Дверь была заперта.

Йоргенсон сказал:

— Нам запретили выходить отсюда, господин Президент. Всем нам.

— Чей это приказ? — спросил Николас после долгой паузы.

— Лично Кэрол, — ответил Холлер, — из-за вас. Из-за мешочной чумы, вонючей усушки или любой другой заразной болезни, которую вы, — он посмотрел на Адамса, — или этот парень можете занести к нам с поверхности.

Мы тоже оказались взаперти, потому что, разрази нас гром, должны были дежурить возле входа в тоннель. На тот случай, если бы сигнальная система сработала не из-за вас. А если бы это оказался… — Он замолчал. — Ладно, мы сами чувствовали, что наш долг — дежурить здесь. Чтобы приветствовать вас должным образом. — Он стыдливо потупил глаза. — Даже если бы вы не принесли искусственный орган. Потому что, в конце концов, вы сделали все, что могли.

— Да, вы рисковали своей жизнью, — поддержал его Йоргенсон.

Николас ехидно заметил:

— Под страхом быть взорванным вместе с женой и младшим братом.

— А хоть бы и так, — ответил Йоргенсон. — Но вы ведь пошли и раздобыли ее, а не просто высунули голову из тоннеля, а потом с криком:

«Ничего не получилось, ребята!» не бросились обратно вниз. Хотя вы могли бы поступить и так. И никто не сумел бы проверить. И доказать, что вы по-настоящему и не пытались.

Теперь они все чувствовали себя неловко. Теперь их гнетет чувство вины, подумал Николас, но и это еще не все. Им было стыдно, что они прибегли к тактике устрашения, чтобы заставить его выйти на поверхность. А теперь, догадался он, их Президент возвратился с искусственной поджелудочной железой. Старого Мори Соуза вернут к жизни, и он снова станет главным механиком. Производство железок возобновится, и мы снова сможем выполнять план. Но им невдомек, что Президент знает теперь правду.

Ту самую, которой не знал, когда собирался в путь, вверх по тоннелю, на поверхность Земли, чтобы открыть то, что Нюнсу было уже давно известно.

Никто никогда не сомневался, что политкомиссары выполняют чье-то важное задание: считалось, что они работают на правительство Ист-Парка. Но только после того, как Николас сам побывал на поверхности и возвратился назад, он мог понять, насколько важной была работа Нюнса. И на кого он, собственно говоря, работал.

— Ну ладно, — сказал Николас членам комитета, оставив в покое ручку двери. — Что намерена предпринять Кэрол? Устроить здесь дезинфекцию?

Чтобы уничтожить бактерии, микробы и вирусы, которые, как ему стало известно, никогда в природе не существовали. Его подмывало выложить им всю правду прямо сейчас — но он сдержался. Нужно выбрать подходящий момент.

Ситуация не должна выйти из-под контроля. Нельзя допустить взрыва эмоций.

Гнева, хотя и справедливого. Потому что если по центральной шахте они вырвутся на поверхность, сжимая в руках самодельные лазерные пистолеты, ветераны-железки устроят резню, и выжить не удастся никому. И на этом все будет кончено.

Йоргенсон сообщил:

— Мы уже доложили Кэрол по радиотелефону, что по тоннелю в убежище спустились именно вы. Наберитесь терпения. Тело Соузы заморожено, и с ним ничего не случится, если операция состоится не сейчас, а через час. Она пересадит ему железу около полудня. А пока мы должны раздеться, сложить нашу одежду здесь, на полу; за дверью камера, мы сделали ее в наших мастерских; один за одним, совершенно раздетые, мы пройдем через нее, и нас продезинфицируют.

Адамс сказал Николасу:

— Я даже не подозревал, что они верят всему. Абсолютно всему. Просто невероятно. — Он был потрясен. — Мы думали, они воспринимают эту информацию чисто умозрительно. Но чтобы так… — Он развел руками.

— Они верят всему, — ответил Николас. — И умом и сердцем. И даже не уровне подсознания никаких сомнений у них нет. — Он неохотно стал раздеваться. — Время сказать им правду еще не пришло. Ритуал придется соблюсти.

Поколебавшись, Адамс последовал его примеру и начал расстегивать рубашку, словно уступив какому-то темному инстинкту, неизвестно когда и откуда у него появившемуся.

Глава 29

Ровно в час Кэрол Тай успешно осуществила пересадку искусственной поджелудочной железы все еще замороженному Мори Соузе. А затем, использовав самое дорогостоящее из всего имевшегося в убежище медицинского оборудования, восстановила его кровообращение, ритм сердца; дыхание было восстановлено при помощи аппарата искусственного дыхания; сердце начало качать кровь, потом заработало само. И тогда стимуляторы сердечной деятельности были осторожно и умело отсоединены от него.

В последующие, критические часы сделанные энцефало-и кардиограммы показали, что Соуза постепенно возвращается к жизни. И у него есть шансы, причем неплохие, выздороветь и прожить еще несколько лет, работая на благо подземных жителей.

Итак, свершилось. Николас долго стоял возле постели старого механика и наблюдал за показателями приборов, появлявшимися то и дело на узких полосках бумаги. Удостоверившись в том, что все обстоит благополучно, он отошел от Соузы.

А теперь ему предстояло вновь встретиться со своей семьей, ютившейся в двух темных комнатушках с одной-единственной ванной. Он, как и прежде, будет жить в убежище.

Но продлится это недолго.

Потом, говорил он себе, шагая по коридору к лестнице, соединявшей клинику с его этажом, раздастся трубный глас. И не мертвые, а обманутые восстанут. И как это не печально, не бессмертные, а очень даже смертные и к тому же совершенно потерявшие голову от ярости.

Рой разъяренных ос, готовых к нападению. Сначала это убежище, но к тому времени мы уже свяжемся с соседними убежищами и все им расскажем. А они, в свою очередь, проинформируют своих соседей. Пусть все прозреют. И, наконец, разъяренные осы заполнят собою весь мир, и, если они бросятся в атаку одновременно, то железки, сколько бы их ни было, не смогут их остановить. Каждый третий, вероятно, погибнет. Вряд ли, чтобы жертвы были более значительными.

Однако теперь все будет зависеть от того, что будет показано по телевидению в течение следующих 24 часов. От того, что скажет им Талбот Йенси — «чучело» или живой человек.

Следовательно, он должен дождаться его выступления.

И кто это будет — Броз или Лантано? Кто захватит власть, кто из них останется в живых?

Это будет видно из следующего выступления Йенси во время очередной дозы «печатной продукции». Вероятно, будет достаточно услышать первые десять слов из уст человека, который появится на экране, чтобы все понять.

А кого, спрашивал он себя, подходя к дверям своей комнаты, мы бы хотели увидеть на экране? Адамс лучше меня знает этих людей. Дэвид Лантано хорошо обошелся со мной, помог раздобыть железу. Но до этого железки Дэвида Лантано хотели убить меня… и это бы им удалось, если бы не вмешался он сам, находившийся тогда на той фазе своих возрастных «преображений», когда кожа его светлеет и он становится похожим на Йенси.

Или может, там наверху произойдет перестановка сил? И к власти придет не Лантано, и не Броз, а новая группировка — Джозеф Адамс, когда они открывали вход в тоннель, высказал эти соображения, — Уэбстер Фут и его международная полицейская корпорация, связанная с Луисом Рансиблом, хозяином невероятно разросшейся транснациональной финансовой империи. Они схлестнутся с Агентством, и их поддержит армия железок, многие из которых ветераны войны, всегда готовые схватиться за оружие — был бы только повод…

Он открыл дверь своей комнаты.

И увидел спокойную, сосредоточенную Риту, ожидавшую его.

— Привет, — тихо сказала она.

— Здравствуй, — он неловко застыл в дверях, не зная, входить ему или нет и стараясь прочесть ее мысли.

Рита сказала:

— Хорошо, что ты вернулся. Я рада, что ты здесь. Ну как ты? — Она нерешительно подошла к нему, как и он, не зная, что следует говорить или делать. — Значит, ты не заболел мешочной чумой. Я боялась ее больше всего.

Из всех тех ужасов, о которых нам рассказывали по телевизору и о которых говорил Нюнс, пока не исчез.

Он обнял ее.

— Все в порядке, — сказала Рита, крепко прижавшись к нему. — Ник, только что передали сигнал общего сбора, мы должны прямо сейчас явиться в Колесный Зал и выслушать, что скажет Заступник. Но что касается меня, Ник, то я не собираюсь туда идти. Нюнс пропал, и теперь никто не может заставить нас туда ходить. Так что я останусь здесь, Ник. С тобой.

Она крепко обняла Николас, но тот решительно отстранил ее.

— Что это ты? — смущенно пробормотала Рита.

— Я иду в Колесный Зал. — Он заспешил к двери.

— Но какое имеет значение…

Времени отвечать у него не было; он выскочил на лестницу и побежал в зал.

Уже через минуту он вместе с пятой или шестой частью обитателей «Том Микс» вошел в Колесный Зал. Заметив Джозефа Адамса, он пробрался к нему и сел за ним.

Огромный — от пола до потолка — телевизор был включен, но ничего не показывал.

Адамс лаконично сообщил ему:

— Мы уже ждем. Диктор объяснил, что происходит «задержка». Он был очень бледным — в лице ни кровинки. Появилось изображение Йенси и тут же исчезло, будто кто-то перерезал кабель.

— О Господи! — вырвалось у Николаса, сердце его остановилось. Потом снова стало биться в прежнем ритме.

— Скоро мы все узнаем, — спокойно, без всяких эмоций сказал Адамс. Скоро все будет кончено.

— Он сидел за дубовым столом? На фоне американского флага?

— Не разглядел. Изображение появилось на долю секунды. — Адамс говорил негромко, но очень отчетливо. (А вокруг них собирались безразличные ко всему происходящему жители убежища, рассаживались, позевывали, перешептывались и болтали между собой. Они еще ничего не знали о том, какие перемены ожидают всех подземных жителей в целом и каждого из них в отдельности). — В девять утра по нью-йоркскому времени, все только должно было начаться. — Он посмотрел на часы. — В Агентстве шесть часов вечера. Так что весь день там что-то происходило, но только Богу известно, что именно. — Он снова уставился на экран и замолчал. Он ждал.

— Значит, дротик не попал в цель, — сказал Николас.

— Возможно. Но это еще не означает, что план был сорван. Лантано не из тех, кто сдается. Давайте обсудим все спокойно, по порядку. Прежде всего, это оружие, если ему не удается поразить цель, извещает своего владельца. Так что Лантано узнал бы о неудаче, даже если бы находился на расстоянии тысяч миль от Агентства. А Фут к тому времени был бы уже в Кейптауне. И подробным образом ознакомил Рансибла со «специальным проектом». И не забывайте о том, что в жилых комплексах Рансибла живут тысячи и тысячи бывших обитателей убежищ, которых Рансибл мог уже подготовить к событиям и вооружить…

Он замолчал.

На объемном экране появилось загорелое, мужественное лицо Талбота Йенси. Кожа его была красноватого оттенка.

— Мои дорогие сограждане-американцы! — сказал он приятным голосом уверенно и торжественно, сознавая важность собственных слов. — Я всего лишь жалкий муравей пред лицом Господа, но на меня возложена обязанность сообщить вам новость такой колоссальной важности, что я могу лишь молиться и благодарить Господа за то, что мы дожили до этого дня. Мои дорогие друзья! — Его голос дрожал от волнения, но в нем слышались металлические нотки, что вполне естественно для закаленного в боях и лишениях воина.

Однако он не позволял себе поддаваться эмоциям. Николас никак не мог сообразить, кто перед ним — «чучело», которое всегда обращалось к нему с телеэкрана или…

Телевизионная камера отъехала от Йенси. Дубовый стол. Флаг.

Как всегда.

Николас сказал Джозефу Адамсу:

— Броз успел. Пока они не прикончили его.

Его охватило чувство безысходности, он вдруг понял, что смертельно устал. Все кончено.

Итак, игра окончена. Может быть, это и к лучшему. Кто знает? И все же теперь перед всеми обитателями убежища стоит огромная и вполне конкретная задача. Тотальная война до последней капли крови, война за то, чтобы вырваться на поверхность, не позволить снова загнать себя под землю.

На экране Талбот Йенси сказал торжественным, дрожащим от волнения голосом:

— Сегодня я могу сообщить всем вам и каждому из вас в отдельности, всем, кто год за годом трудился под землей…

Адамс прорычал:

— Ближе к делу, черт побери!

— …не жалуясь на трудности и лишения, страдая, но неизменно сохраняя веру… Мои дорогие друзья, ваша вера, которая на протяжении этих долгих лет многократно подвергалась испытаниям, все же оказалась истинной, ваши надежды сбылись! Мои дорогие друзья, война окончена!

Люди, сидевшие в зале небольшими группками, замерли, Николас повернулся к Адамсу, они посмотрели друг на друга.

— И уже очень скоро, — торжественно продолжал Йенси, — вы опять выйдете на залитую солнечными лучами поверхность Земли. И то, что вы увидите там, заставит вас содрогнуться; выйти на Свет Божий будет вам нелегко, и на это уйдет много времени. Я обязан предупредить вас, что выходить на поверхность вы будете постепенно, в порядке очереди. Но теперь это уже стало реальностью. Военные действия прекращены. Советский Союз, Куба, все члены Нар-Пака наконец признали свое поражение и согласились на…

— Лантано, — не веря своим глазам, сказал Адамс.

Николас встал и вышел из Колесного Зала.

Оказавшись в темном коридоре, он в раздумье остановился. Вероятно, Лантано, с Футом или без него, все-таки прикончили Броза сегодня рано утром, а если не утром, тогда в середине дня. И проделано все было мастерски, как и надлежит профессионалам. Они «по необходимости» выбрали своей целью дряхлеющий старческий мозг, потому что заменить этот орган никакой возможности не было: если уж сдавал мозг, то все было кончено. И ничем уже нельзя было помочь.

Броз, подумал он, мертв. В этом нет никаких сомнений. Выступление «Йенси» доказывает это. А больше нам никто ничего и не расскажет.

Правление йенсенистов, обман, продолжавшийся тринадцать лет, или сорок три года, если начинать отсчет с момента появления фильмов Фишера, закончился.

На счастье или на горе.

К нему подошел Адамс, оба молчали. Потом Адамс заговорил:

— Сейчас все зависит от Рансибла и Фута. Может быть, им удастся загнать Лантано в угол. Утихомирить его. Добиться того, что члены американского правительства в старое доброе время называли «равновесием сил». Возможно, для этого его придется вызвать в Совет Реконструкции и настоять, чтобы… — Он махнул рукой. — Богу одному известно, что теперь делать. Я надеюсь все же, что они что-нибудь придумают. Началась неразбериха, Ник, даю вам честное слово, я чувствую это, хотя нахожусь здесь, а не там, началась ужасная неразбериха, и будет она продолжаться очень долго.

— Но люди начнут выходить на поверхность, — сказал Николас.

— Я хотел бы увидеть, как Лантано, или тот, кто теперь программирует «чучело», объяснит бывшим обитателям убежищ, почему они оказались в гигантском, раскинувшемся на тысячи миль парке, а не среди радиоактивных развалин!

Адамс усмехнулся, лицо его исказила гримаса, отразившая противоречивые мысли: он лихорадочно обдумывал различные варианты — в нем снова ожил сотрудник Литературного отдела Агентства.

— Что же они, — размышлял он вслух, — кем бы они ни были, скажут сейчас людям? Можно ли придумать что-нибудь правдоподобное? Мне лично ничего в голову не приходит. По крайней мере, пока. Хотя, Лантано… У него, Ник, богатая фантазия. Он талантлив. Необычайно талантлив. Он, вероятно, выйдет из положения.

— Вы полагаете, — спросил Николас, — что самая большая ложь еще впереди?

После долгой паузы — он напряженно размышлял, — Адамс ответил:

— Да.

— А правду они не могут сказать?

— Что?! Ник, да поймите вы, что какая бы там ни сложилась ситуация, кто бы из этой шайки не прикарманил на время все козыри, после всего, что сегодня там произошло, у них теперь появилась прямо-таки работенка не из легких. Совсем не из легких, Ник. Им придется объяснить, откуда взялся ухоженный, с аккуратно подстриженным газоном парк, покрывший всю планету.

И объяснить это, причем самым убедительным образом, им придется не вам и не мне, и не парочке бывших жителей убежищ, а сотням, сотням миллионов обозленных, недоверчивых людей, которые будут отныне придираться к каждому слову, услышанному с телеэкрана! Хотели бы вы попытаться безукоризненно справиться с этой задачей, Ник?

— Нет, мне это не по нутру, — ответил Николас.

— А я бы попробовал. — Лицо Адамса исказило страдание, показавшееся Николасу отражением подлинной, захватывающей страсти. — Вот теперь я хотел бы поработать! Я хотел бы оказаться прямо сейчас в Агентстве, в моей конторе, в доме 580 по Пятой авеню — и заняться выпуском в эфир этой передачи. Это ведь моя работа! Это была моя работа. Но меня пугали туман и одиночество, я позволил им сломить меня. Но теперь я могу возвратиться, и они уже ничего со мной не сделают, я этого не допущу! Потому что ведь это так важно, мы работали над этим все годы. И вот наступил момент, когда мы должны все объяснить. А я здесь, я скрываюсь, я в убежище!

Он страдал, он испытывал чувство утраты, осознавая, что отрезан от своих коллег. И чувство это становилось все сильнее, как будто бы его гортань, до самого желудка, заткнули кляпом и он, лишившись воздуха, мог в любой момент рухнуть на землю. Адамс ловил ртом воздух. Тщетно. И все-таки он не сдавался.

— Все кончено, — сказал Николас, вовсе не собираясь его утешать, для вас лично и для всех йенсенистов.

Потому что, подумал он, я расскажу им правду.

Они молча посмотрели друг на друга. Адамсу казалось, что он сорвался в пропасть. И между ними внезапно выросла стена. И они оказались по разные ее стороны. Навсегда.

И эта стена с каждым мгновением становилась все выше. И наконец Николас почувствовал, как его охватило странное чувство, которое Джозеф Адамс называл «туманом». Туман этот беззвучно заполнил его изнутри.

— Ну ладно, — выдавил из себя Адамс, — расскажи им правду, раздобудь десятиваттный коротковолновый передатчик и подними соседние убежища. Пусть Слово Твое будет услышано. Но что касается меня, то я возвращаюсь прямо сейчас в свое поместье, засяду в библиотеке и напишу речь. Эта речь, безо всякого преувеличения, станет вершиной моего творчества! Потому что сейчас она нам нужна. Я напишу ее лучше, чем Лантано, а когда я смогу превзойти его, то уже никому не удастся меня обойти! Так что мы еще посмотрим, Ник, подождем немного и посмотрим, кому поверят люди, когда все это закончится.

У вас своя дорога, а у меня своя. И я не позволю меня остановить! Списать за ненадобностью. — Он пристально посмотрел на Николаса.

Взволнованная, запыхавшаяся Рита выбежала из коридора и бросилась к Николасу:

— Николас, только что передали — война закончилась, и мы сможем возвратиться! Мы сможем наконец начать…

— Но не сразу, — сказал Николас, — они еще к этому не готовы, да и условия на поверхности не совсем такие, как нам нужно. — Он бросил на Адамса долгий, тоскливый взгляд:

— Правда ведь?

— Да, да, — безразлично ответил Адамс, как будто бы его уже здесь не было, и лишь какая-то его частица все еще оставалась. — Но условия жизни на поверхности со временем станут приемлемыми.

— Но самое главное, — сказала Рита, пытаясь отдышаться, — мы победили, они, нарпаковцы, сдались нашим железкам. Это сказал Йенси!

Передача транслировалась в каждую комнату. Я сама слышала!

Заметив сомнение на лице своего мужа, она неуверенно сказала:

— Это ведь не слухи. Сам Йенси, сам Заступник лично…

Николас повернулся к Адамсу:

— Ну, что вы скажете? Объясните им, что это розыгрыш по случаю нашего с вами дня рождения!

— Нет, — ответил Адамс, лихорадочно прокручивая в голове один вариант за другим, — надо придумать что-нибудь поубедительнее.

— Ну тогда уровень радиации, — сказал Николас.

Он чувствовал усталость. Но не такую уж страшную усталость. И не приправленную отчаянием, несмотря на все эти бесполезные, проведенные в ожидании годы.

В глазах у Адамса заплясали яркие огоньки.

— Радиация, — сказал Николас, — только теперь снизилась до допустимого уровня. Вот тебе и ответ, разве не так? А все эти годы вы вынуждены были говорить — у вас не была выбора, абсолютно никакого выбора, — вы вынуждены были лгать, что война все еще продолжается. И это была благодарная, гуманная ложь, поскольку в противном случае люди, как это им свойственно, преждевременно вышли бы на поверхность…

— Как стадо баранов, — кивнул Адамс.

— Из-за своей глупости, — продолжал Николас, — они поспешили бы выйти на поверхность. И радиация их погубила бы. Так что, по сути дела, эта ложь была актом самопожертвования, совершенным из чувства высокой ответственности, возложенной на ваше руководство. Ну, как вам нравится?

— Я убежден, — ответил Адамс, — что задача эта нам по плечу.

Николас сказал:

— Я тоже уверен в том, что вы с ней справились бы.

Однако, подумал он, крепко обнимая жену, вы не учли одно обстоятельство.

И вам не придется эту задачу решать.

Потому что мы вам не позволим.

ИГРОКИ С ТИТАНА

На Земле осталось несколько сот тысяч человек. Их собственность исчисляется городами. Единственное развлечение — это Игра. Единственная цель — это Удача. Но пришло время Большой Игры и Большой Удачи. Горстка людей вынуждена играть на судьбу человечества с разумными существами-телепатами с Титана.

1

Ночь выдалась неудачной, и при попытке сесть за штурвал, чтобы добраться домой, он здорово поцапался с аэромобилем.

— Мистер Гарден, в таком состоянии управлять вам нельзя. Пожалуйста, включите автоматику и устраивайтесь на заднем сиденье.

Пит Гарден сел за штурвал и, насколько мог, четко произнес:

— Слушай, управлять я могу. Из-за лишнего глотка поднимать шум! Перестань валять дурака! — Он стукнул кулаком по кнопке стартера, но безрезультатно. — Заводись, черт бы тебя побрал!

Из автоматического устройства прозвучало: Вы не вставили ключ.

— Ладно, — почувствовав себя униженным, сказал он. Может быть, аэромобиль прав. Неохотно вставил ключ. Двигатель завелся, но рычаги управления все равно бездействовали. Он знал, что под капотом двигателя вмонтирован рашмор — спорить было бесполезно. — Хорошо, я позволю тебе управлять, — заявил он с самым достойным видом, какой мог себе придать. — Если так жаждешь. Ты, я надеюсь, справишься, как всегда, когда я… неважно себя чувствую.

Пока аэромобиль, сверкая сигнальными огнями, взлетал с мостовой и поднимался в ночное небо, Пит вполз на заднее сиденье и улегся на него. Боже, как ему было плохо! Голова раскалывалась.

Мысли, как обычно, вернулись к Игре.

Почему она прошла так плохо? Из-за Сильвануса Энгста. Этого клоуна, его зятя — вернее, бывшего зятя. Ладно, сказал себе Пит, следует запомнить: я больше не женат на Фрее. Я и Фрея проиграли, наш брак распался, и мы начинаем сначала, причем Фрея — замужем за Клемом Гейнсом, а я ни на ком не женат, потому что мне не удалось завернуть тройку. Завтра я заверну тройку. А когда заверну, им придется привезти мне жену — в группе я их всех использовал.

В поисках пункта назначения его аэромобиль гудел над покинутой средней частью Калифорнии — необитаемыми пространствами оставленных городов.

— Два пятнадцать, миссис Гейне.

Ей захотелось узнать, сколько на этот момент жителей на Земле. Миллион? Два миллиона? Сколько групп, играющих в Игру? Наверняка не больше нескольких сотен тысяч. И каждое мгновение происходит несчастный случай со смертельным исходом, и на одного человека население неумолимо уменьшается.

Она механически нащупала в бардачке аккуратно завернутую полоску так называемой кроличьей бумаги. Найдя полоску — старую, не новую, — развернула ее, положила в рот и надкусила.

В ярком свете верхнего фонаря аэромобиля Фрея рассмотрела полоску кроличьей бумаги. Еще один умерший кролик, думала она, вспоминая былые дни, еще до ее рождения, когда по сомнительной причине кролику предстояло умереть. При свете фонаря бумага оказалась белой, а не зеленой. Она не была беременна. Скомкав полоску, она бросила ее в мусоросжигательный лоток, и полоска мгновенно превратилась в пепел. К черту, горестно подумала она. А чего я ожидала?

Аэромобиль покинул стоянку и направился к ней домой, в Лос-Анджелес.

Слишком рано, чтобы говорить о ее удаче с Клемом, поняла она. Очевидно. Это ее обрадовало. Еще неделя-другая, и еще какое-то время.

Бедный Пит, думала она. Даже не завернул тройку, действительно проигрался в пух. Не нагрянуть ли в его приют в графстве Марин? Посмотреть, не там ли он? Он такой измочаленный, такой непредсказуемый. А этой ночью был неприятно ожесточен. Однако нет ни закона, ни правила, запрещающего нам встречаться вне Игры. Но зачем? Нет нам удачи, поняла она, Питу и мне. Несмотря на чувства, испытываемые друг к другу.

Вдруг в аэромобиле заговорило радио; она услыхала позывные группы в Онтарио, Канада, вещавшей на всех частотах:

— Говорит Пиер Бук Хавел, — экзальтированно верещал мужской голос. — Сегодня в десять часов вечера по местному времени нас посетила удача. Женщина из нашей группы, миссис Дон Палмер, надкусила кроличью бумагу, даже не надеясь, что что-то получится, и…

Фрея выключила радио.

Добравшись до своей неосвещенной необитаемой квартиры в Сан-Рафаэле, Пит Гарден сразу же направился в ванную поискать в аптечке лекарство. Он знал, что иначе не уснет. Так у него повелось с давних пор. Снузекс? Теперь снузекса требовалось три таблетки по 25 мг, чтобы они на него подействовали — слишком долго и слишком большими дозами он его потреблял. Подумал: нужно что-нибудь покрепче. Всегда помогает фенобарбитал, но на следующий день от него угнетенное состояние. Гидробромид скополамина — можно и его попробовать.

Или, подумал он, взять еще более сильнодействующее. Эфитал.

Три дозы, прикинул он, и я больше не встану. В таких непрочных капсулах. Вот… Размышляя, он ссыпал капсулы в ладонь. Никто меня не побеспокоит, никто не вмешается…

Аптечка сказала:

— Ввиду вашего состояния, мистер Гарден, связываюсь с доктором Мэйси из Солт-Лейк-Сити.

— Никакого состояния, — сказал Пит. И быстро наполнил капсулами бутылочку. — Видишь? — Он продолжал: — То было мгновенье, проявление слабости. — Вот он и оправдывается перед рашмором аптечки — чудовищно. — Договорились? — с надеждой спросил он.

Щелчок. Аптечка захлопнулась.

Пит облегченно вздохнул.

Зазвенел дверной звонок. Что там еще? — недоумевал он, идя по отдающей легким запахом плесени квартире, прикидывая, на каком бы снотворном остановиться, чтобы не взбудоражить рашмор. Открыл дверь.

На пороге стояла русоволосая Фрея, его бывшая жена.

— Привет, — сухо сказала она и проплыла в квартиру — такая хладнокровная, будто ничего не было в том, что она, будучи супругой Клема Гейнса, заявилась к Питу. — Что у тебя в кулаке?

— Семь таблеток снузекса.

— Я дам тебе лучшее средство. Оно непрямого действия. — Фрея покопалась в своем кожаном кошельке, стилизованном под сумку почтальона. — Новинка, новое средство, делают в Нью-Джерси, на тамошней автоматической фармацевтической фабрике «Нердувель». — Сказав это, она засмеялась.

— Ха-ха, — не удивившись, ответил Пит. Барахло. Не помогает. — Из-за этого ты и пришла?

Будучи в течение трех месяцев его женой, его партнершей по блефу, она, конечно, знала о его хронической бессоннице.

— Я с похмелья. И этой ночью проиграл Ремингтону свой Беркли. Как тебе известно. Поэтому сейчас мне не до шуток.

— В Таком случае свари мне кофе. — Фрея сняла отороченную мехом куртку и положила на стул. — Или разреши сварить самой, — сочувственным голосом произнесла она. — Ты и вправду плохо выглядишь.

— Беркли… И чего это я выставил документ на него? Даже не помню. Что касается остальных моих владений… Да — хуже себе я еще не делал. — Помолчав, он добавил: — По пути сюда я слышал, что в Онтарио попали в десятку…

— Слышала, — кивнула она.

— Их беременность обрадовала тебя или повергла в уныние?

— Не знаю, — с хмурым видом откликнулась Фрея. — Я рада за них. Но… — Сложив на груди руки, она бродила по квартире.

— Меня это не повергло в уныние, — сказал Пит. Пошел в кухню, поставил на конфорку чайник.

— Благодарю вас, — пропищал рашмор чайника.

— Понимаешь, мы могли бы общаться вне Игры. Она сделана.

— Это было бы несправедливо по отношению к Клему. — Он ощутил прилив товарищеского чувства к Клему Гейнсу, оно победило его чувства — временно, по крайней мере, — к Фрее.

Да и любопытно, какой окажется его будущая жена — ведь, рано или поздно, тройку он отогнет.

2

На следующее утро Пит Гарден пробудился от такого невероятно чудесного звука, что, вскочив с постели, так и застыл, прислушиваясь. Он услыхал детские голоса. Дети ссорились где-то за окном его сан-рафаэльской квартиры.

Мальчик и девочка, подумал Пит. Следовательно, после того, как он в последний раз посетил это графство, здесь рождались люди. И от родителей-небайндменов. Без собственности, которая бы позволила им играть в Игру. Он едва верил в это и подумал, что следовало бы подарить родителям этих детей небольшой городок.

— Ты, такой-сякой! — злилась девочка.

— Сама — такая-сякая! — обвиняющим тоном произнес мальчик.

— Отдай! — Звуки потасовки.

Пит закурил сигарету, разыскал одежду и стал одеваться.

В углу комнаты, прислоненная к стене, стояла винтовка типа «МВ-3»… Увидав ее, остановился и вспомнил все связанное с этим старым оружием. В свое время его готовили для отпора красным китайцам. Но винтовку не пришлось пустить в ход, потому что красные китайцы так и не показались. Не показались… Открыто. Вместо них пришла радиация Хайнкеля, и никакие винтовки «МВ-3», в небольших количествах розданные армии граждан Калифорнии, не смогли с ней справиться и победить. Радиация со спутника «Оса-В» сделала свое, и Соединенные Штаты войну проиграли. Но и Красный Китай победы не одержал. Никто не победил. Благодаря лучам радиации Хайнкеля, распространившимся по всему миру, — черт их возьми!

Перейдя в ту комнату, Пит взял «МВ-3» в руки, как давно, в юности. Винтовке, он знал, почти сто тридцать лет. Более чем дважды антикварная винтовка. Можно ли из нее стрелять? Кто знает… Теперь некому из нее убивать. Только псих мог бы найти повод стрелять из нее в полупустых городах Земли. И даже псих, подумав, наверняка откажется от подобной затеи. В конце концов, когда во всей Калифорнии меньше десяти тысяч жителей… Он осторожно поставил винтовку на место.

В общем-то, винтовка не предназначалась для уничтожения живой силы; ее крохотные патроны с атомным зарядом были разработаны для поражения брони советских танков ТЛ-90 и борьбы с ними. Вспомнив учебные фильмы, что демонстрировал им высокий чин из Шестой армии, Пит подумал, что не прочь бы на днях увидать «море людей». Китайцев или… В кого можно было бы ударить из винтовки.

Приветствую вас, Бернхардт Хайнкель, язвительно думал он. Гуманный изобретатель не самого лучшего безболезненного оружия… Да… Да, вы правы, оно не причиняет боли. Мы ничего не почувствовали и даже не поняли. Зато позднее…

К удалению железы Хайнса склонили максимально большое количество людей, и не напрасно — благодаря этому те люди живут и по сей день. И ряд сочетаний мужчин и женщин не бесплодны, это не обязательное условие, а довольно относительное. Теоретически, мы можем иметь детей. Но на самом деле, мало кто из нас способен на это.

Взять, к примеру, детей за окном…

На улице просвистела гомеостатическая машина, собиравшая мусор и проверявшая растительность на лужайках, сначала по одной, затем по другой ее стороне. Монотонный гул машины заглушил детские голоса.

Когда машина остановилась у куста камелии, чтобы тщательно очистить его на ощупь от псевдопобий, Пит подумал: пустой город содержится в чистоте. Действительно пустой город, — где, по данным переписи, обитало десятка с два небайндменов.

Вслед за гомеостатической машиной появилась другая, еще более совершенная; подобно огромному двадцатитонному жуку, она двигалась по проезжей части, вынюхивая запах гнили. Пит знал: ремонтная машина восстановит все, что разрушилось, она затянет раны города, приостановит намечающиеся разрушения. Зачем? Видимо, ваги, глазеющие со своих наблюдательных спутников, предпочитают видеть не руины, а нетронутую цивилизацию.

Достав сигарету, Пит прошел в кухню, надеясь найти еду на завтрак. В этой квартире он не жил несколько лет, однако, открыв вакуумно запирающийся холодильник, нашел там ветчину, молоко, яйца, хлеб, варенье — все необходимое для завтрака, и в хорошем состоянии. До Пита здесь постоянно жил байндмен Антонио Нарди, который, очевидно, все это и оставил, не зная, что лишится своего звания в Игре и никогда не вернется обратно.

Но, помимо завтрака, имелось и более важное дело, которое Пит должен был сделать в первую очередь.

Щелкнув кнопкой видеофона, он сказал:

— Мне бы поговорить с Уолтером Ремингтоном из графства Контра-Коста.

— Да, мистер Гарден, — ответил видеофон. После паузы экран засветился.

— Привет. — На Пита виновато глядело суровое, с удлиненными чертами лицо Уолта Ремингтона. Этим утром Уолт еще не брился; щеки покрывала щетина, а глаза, маленькие и покрасневшие, опухли от недосыпания. — Чего так рано? — Ремингтон был еще в пижаме.

— Ты помнишь, что произошло сегодня ночью?

— О да. Конечно, — приводя в порядок всклокоченные волосы, кивнул Уолт.

— Я проиграл тебе Беркли. Не знаю, почему я его поставил. Это. было мое основное владение, мое место жительства, ты знаешь.

— Знаю.

Набрав воздух, Пит сказал:

— Меняю на него три города в графстве Марин. Росс, Сан-Рафаэль и Сан-Ансельмо. Хочу его вернуть: хочу там жить.

Уолт ткнул пальцем:

— Ты можешь жить в Беркли. Но не как байндмен, конечно.

— Так я жить не могу, — возразил ему Пит. — Я хочу им владеть, а не быть скваттером. Соглашайся, Уолт, ты ведь не собираешься жить в Беркли. Я тебя знаю! Для тебя это слишком холодное и туманное место. Тебе нравится жаркий долинный климат, как в Сакраменто. Как там, где живешь сейчас, в Уолт-Крике.

— Это правда, — согласился Уолт. — Но… Я не могу вернуть тебе Беркли, Пит. — И выдавил из себя признание: — Мне он не принадлежит. Когда прошлой ночью я вернулся домой, меня уже поджидал брокер; не спрашивай, как он узнал, что я получил имение от тебя, но узнал. Крупная шишка, делец с Востока, ассоциация «Мэтт Пендлтон». — Уолт выглядел угрюмо.

— И ты продал им Беркли? — Пит отказывался в это поверить. Значит, некто, не член их группы, сумел, совершив покупку, внедриться в Калифорнию. — Зачем ты это сделал? — потребовал он ответа.

— За него они уступили Солт-Лейк-Сити, — с мрачной гордостью произнес Уолт. — Как я мог отказать? Теперь войду в группу полковника Китченера; они играют в Прово, штат Юта. Извини, Пит. — Он выглядел виноватым. — Думаю, я был немного не в форме. По крайней мере, тогда предложение прозвучало слишком заманчиво, чтобы его отвергнуть.

— Для кого ассоциация сделала это приобретение? — спросил Пит.

— Они не сказали.

— А ты не спросил?

— Нет, — угрюмо сказал Уолт. — Не спросил. Хотя, наверное, следовало.

— Хочу вернуть Беркли, — твердил свое Пит. — Хочу расторгнуть сделку и получить его обратно, даже если придется продать все графство Марин. А до того буду ждать случая обыграть тебя в Игре; найди меня, чтобы я отобрал все, что у тебя есть, — кто бы ни был твоим партнером. — Рассвирепев, он выключил видеофон. Экран потемнел.

Как мог Уолт это сделать? — спрашивал он себя. Отдать звание байндмена просто так — кому-то не из группы, кому-то с Востока…

Я разузнаю, кого будет представлять в подобной сделке ассоциация «Пендлтон», сказал он про себя.

Овладевшее им острое, зловещее предчувствие подсказывало, кто именно.

3

Для мистера Джерома Лакмена из города Нью-Йорка это утро было очень хорошим. С такой мыслью он сегодня проснулся и впервые ощутил себя владельцем Беркли, штат Калифорния. Действуя через ассоциацию «Мэтт Пендлтон», он наконец смог заполучить желанную недвижимость в Калифорнии, а это значило, что теперь он сможет каждый вечер участвовать в Игре с группой «Синяя лисичка», собирающейся в Кармеле. Ведь Кармел — почти ничем не хуже Беркли.

— Сид, — позвал он. — Зайдите ко мне в кабинет. — Попыхивая после завтрака ароматной мексиканской сигарой, Лакмен откинулся в кресле.

Открыв дверь, в кабинет просунул голову небайндмен Сид Моск, секретарь Лакмена.

— Да, мистер Лакмен.

— Приведите этого ясновидца, — распорядился Лакмен. В конце концов, я привык к нему. Привык, подумал он, чтобы оправдать риск потерять право участия в Игре. — Как его там? Дэйв Мютро, что ли? — Лакмен едва запоминал опрашиваемых ясновидцев, да и человек его положения ежедневно видел стольких людей. В конечном счете, Нью-Йорк населен достаточно, почти пятнадцать тысяч душ. И у многих были дети, следовательно — новые души.

— Проследите, пусть он пройдет черным ходом, — сказал Лакмен. — Не хочу, чтобы его видели. — Следовало заботиться о репутации. А ситуация была щепетильная.

Противозаконно, конечно, привлекать к Игре лицо с псионическими способностями, поскольку, исходя из правил Игры, пси — мошенничество в чистом виде. На протяжении ряда лет во многих группах регулярно снимали электроэнцефалограммы, но такая практика отошла. Скорее всего, отошла, на что и надеялся Лакмен. Конечно, на Востоке их больше не снимали, потому что все обладающие пси-способностями люди были известны, а Восток задает тон всей стране.

Серо-белый гладкошерстный кот, один из котов Лакмена, прыгнул к нему на стол; Лакмен машинально почесал коту шею, а сам думал: если не сумею внедрить этого ясновидца в «Синюю лисичку», то сам пойду. Правда, в Игру не играл год или больше, но ведь я — лучший игрок. Как же иначе можно было стать байндменом Большого Нью-Йорка? И сейчас существует сильная конкуренция. Конкуренция, право на которую я лично даровал небайндменам.

Никто не может обыграть меня в блеф. И это знает каждый. А с помощью ясновидца… Дело наверняка выгорит. Он предпочитал действовать наверняка, ибо, хотя и был, мастером Блефа, в карты играть не любил. Играл не потому, что нравилось — играл, чтобы выигрывать.

Он, к примеру, обыграл великого Игрока Джо Шиллинга. Теперь Джо содержал в Нью-Мексико магазинчик старых грампластинок: время его участия в Игре кончилось.

— Помните, как я побил Джо Шиллинга? — обратился он к Сиду. — В той последней игре — каждую деталь до сих пор помню. Бросив кости, Джо отвернул пятерку и вытащил карту из пятой колоды. Смотрел на нее долго, слишком долго. Я уже знал, что он собирался блефовать. Наконец продвинул ее на восемь квадратов и попал на квадрат выигрыша; вы знаете, возле ростовщика. На том квадрате находилась его карта, я посмотрел на нее… Возможно, я сам обладаю каким-то псионическим талантом, — мне показалось, что я читаю мысли Шиллинга. Двинет на шестой, с абсолютной уверенностью почувствовал я. Твой ход на восемь квадратов — блеф.

Так и сказал вслух, назвав ход Шиллинга блефом. Тогда Джо Шиллинг был байндменом города Нью-Йорка и мог обыграть в Игре любого; редко какой игрок мог предугадать следующие ходы Джо.

…Подняв лохматую, бородатую голову, Джо Шиллинг уставился на него. Воцарилась тишина. Все игроки ждали.

— Ты на самом деле хочешь видеть карту, которую я двинул? — спросил Джо.

— Да. — Он ждал, затаив дыхание, даже легкие заболели. Если бы он ошибся, если бы карта на самом деле оказалась восьмеркой, тогда бы Джо Шиллинг выиграл бы снова и еще больше прибрал к рукам Нью-Йорк.

— Это шестерка, — спокойно сказал Шиллинг.

Он засветил карту. Лакмен был прав: блеф.

И документ на Большой Нью-Йорк перешел к нему.

Требуя завтрака, на столе Лакмена замяукал кот; Лакмен столкнул его, и тот прыгнул на пол.

— Паразит, — сказал ему Лакмен.

Однако Лакмен любил котов, искренне веря, что они приносят счастье. В тот вечер, когда он обыграл Джо Шиллинга, на квартире группы «Синяя лисичка» с Ним было два кота, и выиграл он, вероятно, благодаря им, а не своим псионическим способностям.

— Дэйв Мютро на видео, — сообщил ему секретарь. — Ожидает. Хотите с ним поговорить лично?

— Если он — настоящий ясновидец, — сказал Лакмен, — то должен знать, что мне нужно, поэтому ни мне, ни кому-то другому не стоит с ним говорить. — Парадоксы ясновидения всегда забавляли и утомляли его. — Выключите питание, Сид, и если он так и не выйдет на связь, следовательно, он ни на что не годен.

Сид послушно выключил питание — экран погас.

— Но позвольте заметить, вы с ним даже не поговорили, так что и предвидеть ему нечего. Разве не так?

— Он может предвидеть, каким будет разговор со мной, — ответил Лакмен. — Здесь, у меня в кабинете. Когда я дам ему указания.

— Думаю, может, — согласился Сид.

— Беркли, — задумчиво произнес Лакмен. — Я не был там лет восемьдесят-девяносто.

Как любой байндмен, он не любил вторгаться в регионы, ему не принадлежащие; возможно, это был предрассудок, но он серьезно полагал, что нарушение этого правила принесет неудачу. Интересно, там все еще болотистая почва? Ну, скоро увижу. Из ящика стола он извлек документ, врученный ему брокером.

— Посмотрим, кто был последним владельцем, — произнес он, читая бумагу. — Уолт Ремингтон; тот, который выиграл его прошлой ночью и тут же продал. А до того — парень по имени Питер Гарден. Не удивлюсь, если он сейчас вне себя от гнева или выйдет из себя, узнав об этом. Наверное, подумывает о возвращении недвижимости назад. — «Но уже никогда не вернет, — подумал Лакмен. — Уж я-то не верну».

— Собираетесь поехать на побережье? — поинтересовался Сид.

— Верно. Как только уложу вещи. Думаю устроить в Беркли место отдыха, если понравится там… Если Беркли не разрушается. Единственное, чего не выношу, так это разрушающихся городишек, ничего не имею против, если они пусты, это само собой. Но — разрушенные…

Он содрогнулся. Если существовало что-то, приносящее неудачу, так наверняка разрушающийся город, какими были многие небольшие города Юга. В начале своей карьеры он владел несколькими городами в Северной Каролине. Он не мог отделаться от убийственного впечатления о них, — Когда вы уедете, смогу ли я побыть почетным байндменом?

— Конечно, — великодушно пообещал Лакмен. — Я выпишу вам пергаментную грамоту с золотыми буквами, с печатью на красном воске и ленте.

— Правда? — устремил на него неуверенный взгляд Сид.

Лакмен засмеялся:

— Вам это понравится — столько церемоний. Как Пу-ба в «Микадо». Высокочтимый лорд почетный байндмен города Нью-Йорка с правом взимания налогов. А?

Сид пробормотал:

— По моему наблюдению, вы очень потрудились эти чертовы лет шестьдесят пять, чтобы заполучить звание байндмена этого региона.

— Потому что исходил из своих планов оздоровления окружающей среды, — сказал Лакмен. — Когда я добился документа, там было всего несколько сотен жителей. Благодаря мне… Не прямо, но именно я побуждал небайндменов участвовать в Игре, строго с целью парования и перепарования партнеров, так ведь?

— Конечно, мистер Лакмен, — поддакнул Сид. — Истинно так.

— И поэтому было выявлено много плодовитых пар, без чего они никогда бы не спаровались, а?

— Ага, — согласно кивнул Сид. — Благодаря введенным вами музыкальным кафедрам, вы, по сути, лично возрождаете род людской.

— И не забывайте об этом. — Лакмен, нагнувшись, поднял другое животное — попалась черная бесхвостая кошка. — Возьму тебя с собой, — сказал он кошке, лаская ее. — Возьму шесть-семь котов и кошек, — решил он. — На счастье, для компании.

На Западном побережье никто не любил его; небайндмены с ним не здоровались. Подумав об этом, Лакмен загрустил. Но, размышлял он, там я поживу недолго и отстрою что-то наподобие Нью-Йорка, и город перестанет быть пустотой, по которой бродит прошлое.

И духи нашей жизни, думал он, какой она была, когда наше население пересекало границы этой планеты и выплескивалось на Луну и даже на Марс. Страна была на грани перенаселения, и вот этим глупым ослам красным китайцам взбрело в голову применить изобретение этого восточногерманца, бывшего нациста, который… Он даже не смог придумать слов для Бернхардта Хайнкеля. Жаль, что Хайнкеля нет в живых, рассуждал Лакмен, а то бы я остался с ним на несколько минут с глазу на глаз. Без свидетелей.

Единственно хорошее, что можно было сказать в пользу радиации, Хайнкеля — она, наконец, достигла Восточной Германии.

Выйдя из своей сан-рафаэльской квартиры и направляясь к припаркованному аэромобилю, Пит Гарден догадался, кто именно мог стоять за ассоциацией «Мэтт Пендлтон». Ради такого стоило слетать в городок полковника Китченера — Альбукерке, штат Нью-Мексико. Там стоило побывать и для того, чтобы забрать грампластинку.

Двумя днями раньше он получил письмо от Джо Шиллинга, торговавшего редчайшими фонографическими записями, где сообщалось, что наконец сделана запись пластинки Тито Скипа и он может ее получить.

— Доброе утро, мистер Гарден, — поздоровался аэромобиль, как только он открыл ключом дверцу.

— Привет, — ответил занятый своими мыслями Пит.

На него глазело двое детей, голоса которых он слышал давеча, — дети пересекли улицу и очутились на дорожке, ведущей от многоквартирного дома.

— Вы — байндмен? — спросила девочка. Она обратила внимание на знак различия — его яркую, цветастую нарукавную повязку. — Раньше мы вас никогда не видели, мистер байндмен. — В словах девочки сквозил ужас. Пит прикинул, что ей лет восемь.

— Это потому, что здесь, в графстве Марин, я несколько лет не был. — И, направляясь к детям, спросил: — Как вас зовут?

— Я — Келли, — ответил мальчик. Похоже, он младше девочки. Ему не больше шести лет. Оба славно выглядели. Хорошо, что есть такие дети в его владениях. — А сестру зовут Джессикой. У нас есть старшая сестра — Мэри Энн, но она не здесь, а в Сан-Франциско, в школе.

Трое детей в одной семье! Поразившись, Пит спросил:

— Как ваша фамилия?

— Мак-Клейн, — ответила девочка. И с гордостью добавила: — Во всей Калифорнии только у наших папы и мамы трое детей.

Вполне возможно.

— Хотел бы с ними встретиться.

Джессика указала пальцем:

— Живем там, в том доме. Странно, что вы не знаете моего папу, раз вы байндмен. Ведь мой папа организовал уборочные и очистные машины — переговорил с вагами, и они их прислали.

— Вы не боитесь вагов?

Дети отрицательно мотнули головами:

— Нет.

— Но мы против них воевали, — напомнил он детям.

— Это было давно, — сказала девочка.

— Правда. Ваше мнение разделяю. — Ему хотелось, чтобы так оно и было.

Из дома вышла стройная женщина и направилась к ним.

— Мам! — взволнованно закричала девочка. — Посмотри, это — байндмен.

Женщина подошла — миловидная, гибкая, юно выглядевшая брюнетка в широких брюках неяркой клетчатой рубашке.

— Добро пожаловать в графство Марин, — обратилась она к Питу. — Не так уж часто вас увидишь, мистер Гарден.

Пит протянул руку, и они обменялись рукопожатием.

— Поздравляю вас, — сказал Пит.

— С тем, что у меня трое детей? — улыбнулась миссис Мак-Клейн. — Как говорится, это — удача. Не искусство. Не выпьете ли чашечку кофе до отъезда из графства Марин? Может, вы больше никогда сюда не вернетесь.

— Вернусь.

— Правда? — Женщина явно не верила; ее милая улыбка светилась иронией. — Видите ли, мистер Гарден, для нас, небайндменов, в этих краях вы — почти легенда. Черт возьми, да о встрече с вами мы только и будем говорить целые недели!

Несмотря на свой опыт, Пит не мог определить, был ли в ее словах сардонический оттенок, поскольку их она произнесла безразличным тоном. Она сбивала его с толку, и Пит смутился:

— Я действительно хочу вернуться, — сказал он. — Я потерял Беркли, где…

— О, — кивнула миссис Мак-Клейн, улыбнувшись еще более открыто и обезоруживающе. — Понимаю. Неудача в Игре. И поэтому вы у нас.

— Я еду в Нью-Мексико, — сообщил Пит, забираясь в аэромобиль. — Может, увидимся позже. — Он закрыл дверцу. — Взлетай! — скомандовал он автоматическому устройству.

Дети махали набиравшему высоту аэромобилю. Миссис Мак-Клейн не махала. Чем вызвана такая враждебность? Пит был удивлен. Или это лишь показалось? Вероятно, ее гневил сам факт существования двух отдельных групп — байндменов и небайндменов, очевидно, ей казалось несправедливым, что лишь немногим предоставлялся шанс за игральным столом.

Пит понял: винить ее не за что. Ведь она не понимала, что в любой момент каждый из нас может вдруг превратиться в небайндмена. Достаточно вспомнить Джо Шиллинга… Некогда крупнейшего байндмена западного мира, а сейчас — небайндмена, вероятно, до самого конца жизни. Деление на тех и других не такое уж четкое, как и все, в общем-то.

В конце концов, и он когда-то был небайндменом. Он получил право на недвижимость единственно возможным законным путем: обнародовал свою фамилию и принялся ждать, пока где-нибудь не умрет байндмен. Он соблюдал установленные вагами правила, угадал определенный день, месяц, год. И, к счастью, его прогноз оказался удачным: 4 мая 2143 года умер байндмен Уильям Раст Лоуренс, попав в Аризоне в автокатастрофу. И Пит стал его наследником, получившим его владения и вошедшим в его группу игроков.

Вагам, игрокам до мозга костей, нравились такие случайные системы наследования. А к причинно-следственным ситуациям они относились с презрением.

А как зовут миссис Мак-Клейн? — подумал он. Хорошенькая. Она ему понравилась, несмотря на ее резкое отношение к нему — понравились внешность, манеры. Ему захотелось больше узнать о семье Мак-Клейнов; вероятно, и они были байндменами, однако их вышибли. Этим все могло и объясняться.

Порасспрошу о них, решил он. В конце концов, если у них трое детей, то они наверняка известны. Джо Шиллинг знает все. Можно спросить у него.

4

— Конечно, — ответил Джо Шиллинг, ведя его через пыльный беспорядок верхнего этажа магазина грампластинок на нижний этаж, где находились жилые помещения. — Я знаю Патрисию Мак-Клейн. Как ты с ней встретился? — И вопрошающе обернулся.

— Мак-Клейны живут в моих владениях, — объяснил Пит. Он уже успел проделать проход в грудах грампластинок, картонных коробок, проспектов, писем и плакатов прошлых лет. — Как ты можешь здесь что-либо отыскать?

— У меня — система, — уклончиво ответил Шиллинг. — Скажу тебе, почему Пэт Мак-Клейн такая резкая. Она играла, однако ей запретили участвовать в Игре.

— Почему?

— Пэт — телепатка. — Джо Шиллинг освободил место на столе в кухне, поставил две чайных чашки с отбитыми ручками. — Хочешь чаю?

— Да-да, — кивнул Пит.

— Я достал тебе запись «Дона Паскуале», — начал Шиллинг, наливая чай из черного керамического чайника. — Ария Скипы. Да-дам, да-да, да. Прекрасный отрывок. — Напевая, он достал лимон и сахар из буфета, что стоял за раковиной, полной немытой посуды. Подмигнул Питу и, вглядевшись сквозь пыльную, замызганную занавеску, указал в сторону магазина. Пит увидал высокого тощего юношу с бритой головой и в очках с роговой оправой; юноша изучал изорванный древний каталог грампластинок. — Чудак, — мягко заметил Шиллинг. — Пьет кефир и занимается йогой. Принимает массу витаминов, среди которых витамин Е — для потенции. У меня есть все сорта.

Юноша, заикаясь, голосом спросил:

— Скажите, у вас есть записи Клаудио Муцио, мистер Ш-шиллинг?

— Только «Сцена с письмом» из «Травиаты», — ответил Шиллинг, не сделав попытки встать из-за стола.

— По-моему, миссис Мак-Клейн — физически привлекательна, — сказал Пит.

— О, да. Очень живая. Но она не для тебя. По Юнгу, она принадлежит к типу людей, сосредоточенных на самих себе; они глубоко самопогружаются. Склонны к идеализму и меланхолии. А тебе нужна, неглубокая, яркая блондинка, которая бы тебя взбадривала. Нужен кто-то, способный вывести тебя из убийственной депрессии, в которую ты то и дело впадаешь. — Шиллинг отпил из чашки, и несколько капель разбрызгалось по его рыжей густой бороде. — Ну? Скажи что-нибудь. Или ты опять в депрессии?

— Нет.

Из передней части магазина прозвучал вопрос высокого тощего юноши:

— М-мистер Шиллинг, можно послушать запись арии «Тайная слеза» в исполнении Джильи?

— Конечно, — почесывая щеку, отстраненно пробормотал Шиллинг. — Пит, знаешь, до меня дошли слухи. Я слышал, что ты лишился Беркли.

— Да. А ассоциация «Мэтт Пендлтон»…

— Это мог быть Счастливчик Лакмен, — заметил Шиллинг. — Да, в Игре он — Тертый калач, и мне это следовало бы знать. Теперь он сидит с твоей группой и очень скоро завладеет всей Калифорнией.

— Кто-нибудь сможет сыграть против него и обыграть?

— Конечно. — Джо Шиллинг кивнул. — Я могу.

Пит вытаращил на него глаза:

— Ты это серьезно? Ведь он тебя обыграл; ты — классический случай.

— Просто неудача, — возразил Шиллинг. — Если бы у меня было больше документов на недвижимость, если бы мне удалось дольше продержаться… — По его лицу пробежала легкая улыбка. — Блеф — восхитительная игра. Вроде покера, в ней равно сочетаются шанс и умение; благодаря тому и другому либо выигрываешь, либо теряешь. Я проиграл по первой причине, сделав единственный плохой ход, который, по сути, удачливо предусмотрел Лакмен.

— Не благодаря своему умению.

— Нет, черт возьми! К Лакмену благоволит удача, а ко мне благосклонно уменье; нас следовало бы назвать Счастливчик и Мастер. Если когда-нибудь я поставлю на карту и смогу начать все сначала… — Вдруг Шиллинг рыгнул. — Извини.

Поддавшись порыву, Пит выпалил:

— Я тебя поставлю на карту.

— Этого ты себе не позволишь. Я — дорогое удовольствие, потому что не сразу же начинаю выигрывать. Необходимо время, чтобы мой фактор мастерства преодолел любое течение удачи… Благодаря которой Лакмену удалось меня обыграть.

Из передней части магазина послышалось превосходное пение тенора Джильи; Шиллинг на мгновение умолк, чтобы послушать. Раздраженный резким чистым голосом, по стоявшей на столе клетке задвигался огромный грязный попугай Эоре. Шиллинг неодобрительно посмотрел на попугая.

— «Твоя ручка холодна», — произнес Шиллинг. — Первая из двух, сделанных по этой сцене записей Джильи, и значительно лучшая. А последнюю из двух тебе доводилось слышать? Из всей оперы — самая плохая, невероятно плохая запись. Подожди. — И, прислушиваясь, умолк сам. — Великолепная запись, — обратился он вновь к Питу. — Ты должен иметь ее в своей коллекции.

— К Джильи я равнодушен. Он рыдает.

— Условность, — раздраженно возразил Шиллинг. — Он — итальянец, такова традиция.

— Скипа не рыдал.

— Скипа — самоучка.

С пластинкой Джильи подошел высокий тощий юноша.

— Хотел бы ее купить, мистер Шиллинг. С-сколько?

— Сто двадцать пять долларов, — назвал цену Шиллинг.

— Ого! — с отчаяньем произнес юноша. Но бумажник вынул.

— Очень немного таких пластинок уцелело после войны с вагами, — пояснил Шиллинг, принимая пластинку и пакуя в тяжелый картон.

Вскоре в магазин вошли два посетителя — мужчина и женщина, оба низкорослые, приземистые. Шиллинг с ними поздоровался.

— Доброе утор, Лес, Эс. — И, обращаясь к Питу, представил их: — Это мистер и миссис Сибли; наркоманы вокала вроде тебя самого. Они из Портленда, штат Орегон. — Указал на Пита: — Байндмен Питер Гарден.

Пит поднял руку и обменялся рукопожатием с Лесом Сибли.

— Привет, мистер Гарден, — сказал Лес Сибли почтительным тоном, каким с байндменом разговаривает небайндмен. — Где ваше владение, сэр?

— Беркли, — сообщил Пит и сразу же вспомнил. — Раньше было Беркли, теперь — графство Марин в Калифорнии.

— Как поживаете? — слишком раболепно проговорила Эс Сибли. (Пит всегда считал такой тон достойным осуждения). Она протянула ему руку, и пожимая ее, он почувствовал, что рука слишком мягкая и влажная. — Иду на спор, у вас действительно отличная коллекция; я хочу сказать, что наша по сравнению с вашей — ничто. Всего-навсего несколько пластинок Супервиа.

— Супервиа? — заинтересовался Пит. — Что именно?

В разговор вклинился Джо Шиллинг:

— Не делай для себя исключения, Пит. Существует неписанное соглашение, согласно которому мои клиенты не обмениваются между собой пластинками. А если обмениваются, то я перестаю их обслуживать. Во всяком случае, у тебя есть все пластинки Супервиа, которые имеются у Леса и Эс, да еще пара других.

Шиллинг пробил в кассе сто двадцать пять долларов за проданную пластинку Джильи, и высокий тощий юноша удалился.

— Какую вокальную грамзапись вы считаете самой-самой лучшей? — спросила у Пита Эс.

— «Каждая долина» в исполнении Акселя Шица, — ответил Пит.

— Не могу не согласиться, — кивнул Лес.

После ухода четы Сибли Пит уплатил за пластинку Скипы, заставил Шиллинга сверхосторожно паковать ее, глубоко вздохнул и погрузился в проблему, которая его больше всего волновала.

— Джо, ты отыграешь мне Беркли?

(Если Джо Шиллинг ответит утвердительно, значит — будет мне удача).

Выдержав паузу, Джо ответил:

— Возможно. Если кто-то сможет, и я смогу. Существует постановление — редко соблюдаемое, — согласно которому два лица одного пола могут быть партнерами в Игре в блеф. Посмотрим, воспримет ли его Лакмен; мы могли бы представить это на рассмотрения уполномоченного вага с тем, чтобы тот, издав соответствующее постановление, ввел эту практику в наших краях.

— Должно быть, придется иметь дело с вагом, называющим себя Каммингсом по США, — заметил Пит. Именно с этим вагом у него произошло несколько стычек, и оказалось, что ваг этот — особенно докучливый и дотошный.

— Альтернативным вариантом, — задумчиво начал Джо Шиллинг, — конечно, мог бы стать временный передаточный документ на ряд оставшихся у тебя земель на мое имя, но, как я уже говорил…

— Но разве ты сейчас играешь? — возразил Пит. — Прошло столько лет, как ты участвовал в Игре.

— Возможно, — согласился Шиллинг. — Скоро увидим; надеюсь, время наступит. Думаю… — Он бросил взгляд на переднюю часть магазина; еще один аэромобиль припарковался снаружи, и вошел новый покупатель.

То была красивая рыжеволосая девушка, и Пит с Джо позабыли о своем разговоре. Очевидно, растерявшись от царившего в магазине хаоса, девушка бесцельно блуждала между горами пластинок.

— Лучше я ей помогу, — решил Шиллинг.

— Ты ее знаешь?

— Никогда раньше не видел. — Помолчав, Джо расправил свой сморщившийся, старомодный галстук, разгладил жилет. — Мисс, — позвал он, направляясь с улыбкой на лице к девушке, — вам помочь?

— Пожалуй, — мягким, застенчивым голосом отозвалась рыжеволосая девушка. Похоже, она знала, чего хотела; не обращая внимания на пристальный взгляд Шиллинга, она пробормотала: — У вас есть пластинки Натса Каца?

— Увы, нет, — ответил Шиллинг. Обернувшись к Питу, он добавил: — Горе мне. Красивая девушка приходит и просит у меня пластинку Натса Каца. Кто такой Натс Кац?

Девушка от удивления осмелела:

— Вы не слышали о Натсе Каце? — Она на самом деле не могла в это поверить. — Так он же выступает каждый вечер по телевидению; он — величайшая звезда звукозаписи всех времен!

Пит разъяснил:

— Мистер Шиллинг не торгует записями поп-артистов. Мистер Шиллинг продает только древних классиков. — Он улыбнулся девушке. Трудно определить возраст человека, перенесшего операцию на железе Хайнса, но ему показалось, что рыжеволосая девушка — совсем молода, и ей, быть может, не больше девятнадцати лет. — Вы должны извинить мистера Шиллинга за его ответ. Он — старый человек и верен своим привычкам.

Шиллинг раздраженно оборвал:

— Хватит, хватит. Я просто не люблю популярных балладопевцев.

— Все наслышаны о Натсе, — продолжала негодовать девушка. — Даже мои мать и отец, а они в этом деле настоящие профаны. Последняя пластинка Натса «Прогулка с псом» разошлась в более чем пяти тысячах экземпляров! Оба вы — странные люди. Настоящие профаны, по правде говоря. — Тут она снова оробела, похоже. — Мне надо идти. Пока. — И направилась к двери.

— Подождите, — следуя за девушкой, странным голосом произнес Шиллинг. — Неужели я вас не знаю? Не видел ли я вас в ролике новостей?

— Может быть.

— Вы — Мэри Энн Мак-Клейн. — Шиллинг обернулся к Питу: — Это третий ребенок той женщины, что ты сегодня встретил. И вот синхронно появляется ее дочь — вспомни теорию Юнга и Вольфганга Паули о неслучайно связующем принципе. — А девушке Шиллинг объяснил: — Этот человек — байндмен вашего региона, Мэри Энн. Познакомьтесь: Питер Гарден.

— Привет, — безразлично произнесла девушка. — Так я должна идти.

Она исчезла в дверях магазина, села в аэромобиль. Пит и Джо продолжали смотреть ей вслед до тех пор, пока ее аэромобиль не поднялся в воздух и не пропал из виду.

— Сколько лет ей, по-твоему? — спросил Пит.

— Ее возраст мне известен — помню, читал об этом. Восемнадцать. В Сан-Францисском колледже — двадцать один студент, специализирующийся в области истории, и она — в их числе. Мэри Энн — первый ребенок, родившийся в Сан-Франциско за последние сто лет.

— И мрачным тоном закончил: — Помоги, Господи, миру, если что-нибудь с ней стрясется — несчастный случай или болезнь.

Оба помолчали.

— По-моему, она немного похожа на свою мать, — заговорил Пит.

— Она ошеломляюще привлекательная, — отозвался Джо, разглядывая Пита. — Думаю, теперь ты изменил точку зрения и хочешь поставить на карту ее вместо меня.

— Ей, видимо, никогда не представится случай сыграть в Игру.

— Почему?

— Она не сможет стать хорошей партнершей по блефу.

— Верно, — подтвердил Джо, — Даже таким, как я. Не забывай об этом. А какое твое семейное положение сейчас?

— Когда я лишился Беркли, мы с Фреей разошлись. Она уже миссис Гейне. Я подыскиваю себе жену.

— Но тебе нужна жена, умеющая играть, — уточнил Шиллинг. — Жена байндмена. Иначе останешься без графства Марин так же, как остался без Беркли, а что потом будешь делать? Миру не нужны два магазина редких грампластинок.

— О том, чем заняться, если меня вышибут из-за карточного стола, я думал многие годы. Стану фермером.

Грубо расхохотавшись, Джо спросил:

— Да ну? А теперь скажи: «Я серьезен, как никогда».

— Я серьезен, как никогда.

— Где станешь фермерствовать?

— В Сакраментской долине. Буду выращивать виноград для виноделия. Я уже все разузнал. — Он действительно обсудил вопрос с уполномоченным вагом — Каммингсом по США; администрация вага несомненно снабдит его инвентарем, саженцами. Такой проект они в принципе одобрили.

— Клянусь, что верю в истинность тобою сказанного.

— Я тебе переплатил, — огрызнулся Пит. — Потому что ты за все эти годы, обманывая покупателей, очень разбогател.

— Я — самый нищий, — сказал по-немецки Шиллинг. — Я — бедняк. Мы могли бы менять. Вино на редкие пластинки. — Серьезно, — гнул свое Джо, — если Лакмен войдет в твою группу и тебе придется играть против него, я вступлю в Игру в качестве твоего партнера. — Он ободряюще похлопал Пита по плечу. — Так что не волнуйся. Возьмем его на себя. Конечно, хотелось бы, чтобы при Игре ты не пил. — Он внимательно взглянул на Пита. — Я слышал, что, продув Беркли, ты нализался. Когда Игра закончилась, ты еле дополз до своего аэромобиля.

На что Пит с достоинством заявил:

— Я пил после проигрыша. Забыться хотел.

— Однако это может произойти вновь, поэтому мой указ остается в силе. Если станем партнерами, ты не должен пить, в чем обязан поклясться. И насчет таблеток — тоже. Не желаю, чтобы разум твой затмевался транквилизаторами, особенно фенотиазиновыми… лично я им не доверяю, а ты их употребляешь регулярно.

Пит ничего не ответил — то была сущая правда. Он пожал плечами и стал бродить по магазину, натыкаясь на горки пластинок. Он чувствовал себя подавленным.

— Я попрактикуюсь, — продолжал Шиллинг, — потренируюсь, как следует войду в самую лучшую форму. — Он налил себе чашку чая.

— Может, я иду к тому, чтобы спиться, — заметил Пит. Но, если учесть, что жить оставалось еще двести с чем-то лет… Такой оборот оказался бы ужасным.

— Я думаю иначе, — возразил Шиллинг. — Ты слишком большой брюзга, чтобы стать алкоголиком. Я больше боюсь… — Он засмеялся.

— Давай, договаривай.

— Самоубийства.

С. верхушки одной из куч Пит скользящим движением сдвинул древнюю пластинку фирмы «ГЕХ» и начал изучать этикетку. Он не смотрел Шиллингу в глаза, боясь встреться с мудрым и резким взглядом этого человека.

— Не вернуться ли тебе к Фрее?

— Нет, — жестом отверг такую мысль Пит. — Я этого не могу объяснить — с рациональной точки зрения, мы были хорошей парой. Но что-то неуловимое не сработало. Поэтому, я думаю, мы проиграли за карточным столом; нам как-то никогда не удавалось стать настоящей парой. — Он вспомнил жену, бывшую у него до Фреи, — Дженис Маркс, нынешнюю Дженис Ремингтон. Они успешно сотрудничали; по крайней мере, ему так казалось. Но, конечно, никакой удачи у них не было.

По сути, у самого Пита Гардена удачи тоже никогда не было; и потомства у него в целом мире нет. Проклятые красные китайцы, мысленно проговорил он… И, произнеся про себя привычную ядовитую фразу, начал думать о другом. Но…

— Шиллинг, у тебя есть потомство?

— Да. Я думал, это все знают. Мальчик, одиннадцати лет, во Флориде. Его мать была моей… — Он подсчитал. — Моей шестнадцатой женой. До того, как Лакмен меня обыграл, я был дважды женат.

— Сколько именно потомков у Лакмена? Я слышал, говорят, что девять-десять.

— На сегодняшний день — до одиннадцати.

— О Господи! — изумленно воскликнул Пит.

— Мы должны смириться с тем, что во многих отношениях из здравствующих ныне людей Лакмен — наилучший, наиболее ценный человек. Самое прямое потомство, величайший успех в блефе; то, как он улучшает положение небайндменов в своем регионе…

— Отлично, — с раздражением оборвал его Пит. — Оставим это.

— И, — невозмутимо продолжал Шиллинг, — он нравится вагам. По сути, он нравится буквально всем. Ведь ты с ним не встречался?

— Нет.

— Когда он выберется с Восточного побережья и станет членом группы «Синяя лисичка», ты поймешь, что я имею в виду, — подытожил Джо Шиллинг.

Ясновидцу Дэйву Мютро Лакмен без обиняков сказал:

— Рад вас здесь видеть.

Это ему нравилось, поскольку свидетельствовало о реальности таланта этого человека. Так сказать, де-факто представлялся случай прибегнуть к услугам Мютро.

Перед письменным столом Лакмена, развалившись в глубоком кресле, тянул слова человек, обладавший пси-даром, — долговязый, хорошо одетый, средних лет, — на самом деле, мелкий байндмен, имеющий право на бедное графство в западной части Канзаса.

— Мы должны быть осторожны, мистер Лакмен. Чрезвычайно осторожны. Я строго ограничиваю себя, пытаясь скрыть свой талант от постороннего взгляда. Я могу предвидеть, что вы хотите от меня. Предвидя это, я прилетел на аэромобиле. Откровенно говоря, меня удивляет, что человек вашей удачи и вашего положения захотел меня нанять. — Медленная оскорбительная ухмылка исказила черты лица ясновидца.

Лакмен ответил:

— Мне страшно, когда игроки с побережья, видя меня за Игрой, не желают играть. Они объединятся против меня, сговорятся держать свои по-настоящему ценные документы в сейфах вместо того, чтобы выкладывать на карточном столе. Видите ли, Дэвид, они могут и не знать, что именно я приобрел документ на Беркли, потому что я…

— Они знают, — сказал Мютро, продолжая лениво скалиться.

— Ох!

— Слух уже распространился… О нем сообщалось в телевизионном шоу того эстрадного певца, Натса Каца. Это важная новость, Лакмен, — о том, что вам удалось, совершив покупку, внедриться на Западное побережье. Действительно важная новость. Помню его слова: «Следите за сигарой Счастливчика Лакмена».

— М-м-м, — смущенно пробормотал Лакмен.

— И еще кое-что вам скажу, — продолжал ясновидец. Он скрестил длинные ноги, ссутулился в кресле и сложил руки. — Я могу предвидеть возможный ход «этих вечеров» в Кармеле, Калифорния. В некоторых случаях я буду участвовать в составе группы «Синяя лисичка», а в некоторых примете участие вы. — Он хихикнул. — И, возможно, раза два на «этих вечерах» члены группы велят принести электроэнцефалограф. Не спрашивайте меня, почему. Обычно они не держат его под рукой, следовательно, ими владеет предчувствие.

— Неудачи, — проворчал Лакмен.

— Если я туда пойду, они проверят меня на ЭЭГ, — сказал Мютро, — и обнаружат, что я — псионик, и вы понимаете, чем это кончится. Я лишаюсь всех документов на недвижимость. Намек улавливаете, Лакмен? Вы готовы возместить мне потери, если такое произойдет?

— Конечно, — заверил Лакмен. Однако думал о другом: если Мютро пропустят через ЭЭГ, то документ на Беркли будет конфискован, а кто ему это компенсирует? Лучше пойти самому и не прибегать к услугам Мютро. Но какой-то первобытный инстинкт, какое-то околопсионическое предчувствие предсказывало ему, что идти не следует. Держись подальше от Западного побережья, говорило оно. Оставайся тут!

Почему он должен испытывать такое мощное, острое отвращение к риску выбраться из Нью-Йорка? Был ли это просто старый предрассудок, согласно которому байндмен должен оставаться в своем владении… Или это что-то большее?

— Все же я вас пошлю, Дэйв, — решился Лакмен. — И пойду на риск с ЭЭГ.

Мютро снова затянул:

— Однако, мистер Лакмен, я отказываюсь идти: на риск мне наплевать. — Расправляя конечности, он неловко встал. — Полагаю, вам просто надо пойти самому, — закончил он, и его ухмылка превратилась в явно самодовольную улыбку.

К черту эту затею, подумал Лакмен. Эти байндмены на четверть — высокомерны, с ними дела не сделаешь.

— Что вам терять, если вы пойдете? — спросил Мютро. — Насколько я могу предвидеть, группа «Синяя лисичка» будет с вами играть, и мне отсюда видится, что удача вам не изменит; вижу, как в первый же вечер Игры вы выигрываете еще один документ на недвижимость в Калифорнии. — Он добавил: — Этот прогноз даю вам бесплатно. Безо всякого обязательства с вашей стороны. — И коснулся лба в издевательском приветствии.

— Благодарю, — огрызнулся Лакмен. И подумал: благодарить-то не за что. Ибо чувствовал в себе легкий, жалящий страх — не поддающееся рассудку отвращение к поездке. Боже, подумал он, попал на крючок — я столько заплатил за Беркли! И должен ехать! В конце концов он неразумен, этот страх.

Один из его котов, оранжевого цвета, перестал умываться и, бессмысленно высунув язык, уставился на хозяина. Я тебя возьму, решил Лакмен. Ты мне дашь свою магическую защиту. Ты и твои — как там в старом веровании? — девять или десять жизней.

— Убери свой дремучий язык! — раздраженно сказал он коту, причем слово «дремучий» произнес по-немецки. Кот раздражал безразличием к судьбе и действительности.

Протягивая на прощанье руку, Мютро продолжал:

— Рад был вновь с вами встретиться, собрат по владению Лакмен; быть может в другой раз смогу быть вам полезным. Возвращаюсь в Канзас. — Он посмотрел на часы. — Поздновато: самое время начинать сегодняшнюю вечернюю Игру.

Обменявшись рукопожатием с ясновидцем, Лакмен уточнил:

— Должен ли я начать вот так сразу с группы «Синяя лисичка»? Сегодня же вечером?

— Почему бы и нет?

— Похоже, что способность заглядывать в будущее придает вам страшную самоуверенность, — как бы жалуясь, произнес Лакмен.

— Это полезно, — согласился Мютро.

— Хотелось бы обрести это чувство в пути, — вслух пожелал себе Лакмен, а мысленно отметил, что ему надоело подчиняться предрассудкам. Чтоб защититься, псионическая сила мне не нужна; у меня есть много более сильных средств.

Входивший в кабинет Сид Моск перевел взгляд с Лакмена на Мютро и обратно:

— Вы уезжаете?

— Именно, — кивнул Лакмен. — Упакуйте, вещи и погрузите их в аэромобиль; до сегодняшней вечерней Игры временно поселюсь в Беркли. Чтобы мне там было удобно, вы понимаете, — ну, словно я там все время жил.

— Будет сделано, — отрапортовал Сид Моск, записывая распоряжение.

Прежде чем лечь спать, Лакмен представил себе: посижу с группой «Синяя лисичка» и, быть может, начну почти новую жизнь… Интересно, что она принесет?

И вновь ему страстно захотелось обладать талантом Дэйва Мютро.

5

В Кармеле, на квартире, совместно арендуемой членами группы «Синяя лисичка», состоявшей из байндменов — игроков в блеф, сидя подальше от своего мужа Клема и рассматривая входивших, осваивалась с обстановкой миссис Фрея Гейне.

Ей и Клему кивнул Билл Кэльюмайн — в спортивной рубашке и галстуке ярких цветов, — стремительно вошедший в дверь:

— Привет!

Его жена и партнер по блефу Арлин шла следом, хмурая озабоченность застыла на ее довольно помятом, лице. Арлин прибегла к операции Хайнса несколько позже других.

— Эй, привет! — украдкой озираясь, грустно сказал входивший со своей бдительной, ясноглазой супругой Дженис Уолт Ремингтон. — Похоже, у нас новичок, — заметил он застенчивым, неуверенным голосом, рывками снимая с себя пальто и кладя его на кресло. Весь его облик нес на себе отпечаток вины.

— Да, — ответила Ремингтону Фрея. И вы знаете, почему, подумала она.

Вот появились любимчик группы Стюарт Маркс, мужчина с песочного цвета волосами, и его высокая, мужеподобная (но не безобразно) жена Юли, в черном замшевом жакете и джинсах.

— Я слушал Натса Каца, — начал Стюарт, — тот заявил…

— Он еще не все сказал, — вмешался Клем Гейне. — Счастливчик Лакмен уже на Западном побережье, устраивается в Беркли.

С бутылкой виски, завернутой в бумажный пакет, вошел Сильванус Энгст, как всегда в отличном расположении духа и с обращенной ко всем широкой улыбкой. Вслед за ним сразу же появился Джек Бло, чьи глаза мерцали всякий раз, когда он бросал взгляд на того или другого присутствующего в комнате; не произнеся ни слова, он приветствовал каждого резким движением головы. Джин, его жена, поздоровалась с Фреей:

— Возможно, тебе интересно… В группе «Чучело» мы занялись подысканием Питу новой жены и сегодня потратили на это целых два часа.

— И удачно? — пытаясь придать голосу обычное звучание, проговорила Фрея.

— Да, — ответила Джин. — Сегодня из «Чучела» придет женщина по имени Кэрол Хоулт: она будет с минуты на минуту.

— Как она выглядит? — пытаясь подготовиться к встрече, поинтересовалась Фрея.

— Смышленой, — сообщила Джин.

— Я имела в виду внешность.

— Каштановые волосы. Небольшого роста. Не берусь ее описать: да погоди, сама увидишь. — Джин взглянула на дверь — там стоял Пит Гарден. Он уже вошел и прислушивался к разговору.

— Привет! — Обратилась к нему Фрея. — Они нашли тебе жену.

— Спасибо, — хриплым голосом отозвался Пит.

Джин подчеркнула:

— Ведь для Игры тебе нужна партнерша.

— Я не тужу, — ответил Пит. Подобно Энгсту, он явился с бутылкой в бумажном пакете, которую поставил на буфет рядом с бутылкой Сильвануса, и снял пальто. — Правда, все нормально.

Сильванус хихикнул:

— Единственное, что волнует Пита, — это узнать, кто именно приобрел документы на Беркли, верно? Говорят — Счастливчик Лакмен. — Низкорослый и полный, Сильванус вперевалку приблизился к Фрее и погладил ее по волосам. — И тебя это волнует?

Резко отведя голову, Фрея ответила:

— Да, конечно. Это ужасно.

— Ужасно, — согласилась Джин Бло. — Давайте обсудим вопрос, пока здесь не появился Лакмен —. ведь что-то же можно сделать.

— Отказаться принять его? — стал предлагать Энгст. — Отказаться играть против него?

Фрея предложила такое:

— Не играть на жизненно важные документы. То, что он одним коготком вцепился в калифорнийские владения, уже плохо; а если выиграет еще…

— Такого мы не должны допустить, — согласился Джек Бло и посмотрел на Уолта Ремингтона. — Как бы это сделать? Исключить бы тебя из группы. Вот осел, ты даже, похоже, не понимаешь, что натворил.

— Он понимает, — заступился за него Кэльюмайн. — Он не хотел — ну, продал брокерам, а они тут же…

— Это не оправдание, — резюмировал Джек Бло.

Клем Гейне предложил:

— Единственное, что мы можем предпринять, — настоять, чтобы сделали ему электроэнцефалограмму. Я займусь доставкой аппарата. Может быть, это его удержит. Нам необходимо как-то не допустить его к Игре.

— Не посоветоваться ли с Каммингсом по США? Может, у него возникнет какая-то идея? — спросила Джин Бло. — Мне известно их отрицательное отношение к тому, чтобы один человек господствовал на обоих побережьях; ведь они расстроились, когда Лакмен вышиб Джо Шиллинга из Нью-Йорка, я это хорошо помню.

— Предпочел бы не обращаться к врагам, — заметил Билл Кэльюмайн. Он оглядел группу. — У кого-нибудь есть другие предложения? Высказывайтесь.

Настала неловкая тишина.

— Так, давайте, — взял слово Маркс. — Нельзя ли просто… — Он сделал жест рукой. — Вы понимаете? Припугнуть его физически. Здесь шестеро мужчин. Против одного.

После паузы заговорил Билл:

— Я — за. Немного силы. По крайней мере, мы можем объединиться против него во время самой Игры. И если…

Он не закончил. Кто-то вошел.

Встав с кресла, Джин Бло объявила:

— Ребята, вот новый игрок, прибывший к нам из группы «Чучело», — Кэрол Хоулт. — Джин направилась ей навстречу, чтобы, взяв за руку, ввести в комнату. — Кэрол, это Фрея и Клем Гейне, Джин и Джек Бло, Сильванус Энгст, Уолтер и Дженис Ремингтон, Стюарт Маркс, Юли Маркс, а там — твой партнер по блефу — Пит Гарден. Пит, это — Кэрол Хоулт; мы подбирали ее для тебя два часа.

— А я — миссис Энгст, — представилась входившая следом за Кэрол. — Боже мой, какой волнующий вечер! Насколько я понимаю, у нас два новых человека.

Фрея изучала Кэрол Хоулт и пыталась предугадать отношение к ней Пита. Однако внешне он никак не реагировал и только вежливо приветствовал, ее. Похоже, сегодня он выключился. Вероятно, не совсем отошел от вчерашнего ночного удара. Как, впрочем, и сама Фрея.

Фрея сделала вывод, что особа из группы «Чучело» своей внешностью не слишком бросается в глаза. Однако, по-видимому, представляет собой личность; волосы тщательно собраны в модный узел, именуемый «крысиное гнездо», макияж наложен умело. Кэрол была в туфлях на низком каблуке, в мадрасском сари, что делало ее, подумала Фрея, несколько полноватой в талии. Кожа чистая, голос довольно приятный.

При всем при этом, заключила Фрея, Пит ей не пара — она просто ему не подходит. А кто Питу подходит? Я? И я не подхожу. Их брак отличался односторонностью; она глубоко чувствовала, а Пит все время грустил, как-то смутно предвосхищая беду, которая положила конец их отношениям: потеря Беркли.

— Пит, — напомнила ему Фрея, — тебе все еще нужно отвернуть тройку.

Обращаясь к их спиннеру, Биллу Кэльюмайну, Пит спросил:

— Дайте мне устройство, и я сейчас начну. Сколько поворотов мне разрешается сделать?

Положение регламентировалось книгой правил, и Джек Бло пошел за книгой, чтобы, справившись с ней, дать ответ.

Билл и Джек совместно решили, что сегодня ночью Питу разрешается сделать шесть ходов.

Кэрол заметила:

— Не могла себе представить, что он еще не загнул свою тройку. Знай я это, не пустилась бы, наверное, сюда понапрасну.

Она уселась на подлокотник тахты, расправила на коленях юбку — хорошие, гладкие колени, отметила Фрея, — и с усталым видом закурила сигарету.

Пит вращал рулетку. Первый поворот дал девятку. Он поделился с Кэрол:

— Стараюсь сделать самый лучший ход.

В его голосе сквозило негодование. Как обычно, устанавливает новые отношения, подумала Фрея. Она улыбнулась про себя. В такой ситуации нельзя было не наслаждаться.

Пит, хмурясь, сделал еще один поворот. Выпала десятка.

— Так или иначе, а играть мы не можем, — весело сказала Дженис Ремингтон. — Следует дождаться мистера Лакмена.

Выпустив из ноздрей дым, Кэрол Хоулт спросила:

— Боже мой, разве Счастливчик Лакмен — в группе «Синяя лисичка»? Никто мне такого не говорил! — Она мельком, но выразительно посмотрела в сторону Джин Бло.

Сидевший за рулеткой Пит заявил:

— У меня получилось. — И тяжело встал.

Нагнувшись, Билл Кэльюмайн подтвердил:

— Действительно, получилось. Никаких сомнений: настоящая тройка. — Он взял рулетку, она была в исходном положении для Игры. — Сейчас — церемония. А когда придет мистер Лакмен, продолжим.

Пейшенс Энгст сказала:

— На этой неделе я даю присягу. Церемонией буду руководить я. — Она достала кольцо группы и передала его Питу Гардену, который стоял возле Кэрол Хоулт, еще не пришедшей в себя от услышанного о Счастливчике Лакмене. — Кэрол и Пит, мы тут собрались для того, чтобы засвидетельствовать ваше вступление в священный брак. Согласно закону, единому на Земле и Титане, дающему мне на то право, спрашиваю вас, добровольно ли соглашаетесь на этот священный и законный союз? Ты, Питер, берешь себе в законные жены венчаемую здесь Кэрол?

— Да, — мрачно произнес Пит. (Или Фрее так показалось.)

— Ты, Кэрол… — Пейшенс Эгнст запнулась, потому что в дверях комнаты появился новый человек. Он стоял и молча слушал.

Прибыл. Счастливчик Лакмен, великий победитель из Нью-Йорка, самый крупный байндмен Западного мира, прибыл. Чтобы взглянуть на него, все в комнате повскакивали.

— Не обращайте на меня внимания, — не двигаясь с места, попросил Лакмен.

Бормоча слова, Пейшенс закончила церемонию.

Так вот он какой — единственный и неповторимый Счастливчик Лакмен, подумала Фрея. Мускулистый, коренастый, с круглым, яблоковидным лицом такого соломенно-розового оттенка и так похожим на овощ особого сорта, словно его, Лакмена, выращивали в теплице. Мягкие тонкие волосы не могли скрыть розовой лысины. Фрея заметила, что, по крайней мере, он — опрятен и чист. Одежда, покрой и качество которой не бросались в глаза, свидетельствовали о вкусе хозяина. А руки… Она поймала себя на том, что разглядывала его руки. Запястья Лакмена были толстыми, и покрывали их те же белесые, что и на бакенбардах, волосы; руки небольшие, пальцы короткие, а кожу на суставах покрывало нечто, напоминавшее веснушки. На удивление, высокий голос звучал мягко. Лакмен ей не понравился. Что-то не так — он напоминал каплуна, лишенного сутаны и сана священника. Была мягкость там, где требовалась твердость.

И мы вырабатывали против него стратегию, сказала себе Фрея. Мы не знаем, как взаимодействовать, и уже поздно решать.

Интересно, а сколько из нас будет играть в этой комнате через неделю?

Мы должны найти способ остановить этого человека, подумала она.

— А это моя жена Дотти, — говорил Джером Лакмен, представляя группе пышнотелую, напоминающую ворону, похожую на итальянку женщину, которая всем улыбалась. Пит Гарден едва обратил на нее внимание. Подумал, что следует доставить сюда электроэнцефалограф. Подойдя к Биллу Кэльюмайну, присел рядом с ним на корточки.

— Время воспользоваться ЭЭГ, — мягко подсказал он Кэльюмайну. — Для начала.

— Да, — кивнул Кэльюмайн, поднялся и вместе с Клемом Гейнсом исчез в другой комнате. Вскоре он вернулся, волоча за собой прибор фирмы «Крофтс-Гаррисон» — яйцо на колесах с кольцами датчиков и рядами искрящихся измерительных приборов. Аппаратом давно не пользовались — группа была абсолютно стабильной. До сих пор.

А теперь, думал Пит, все изменилось. Появилось два новых члена группы, один из которых — неизвестный, второй — потенциальный враг, с которым предстоит сражаться изо всех сил. И он ощутил привкус борьбы — проигранный документ на недвижимость принадлежал ему. Лакмен, пока скромно остановившийся в гостинице «Клермон» города Беркли, ныне был хозяином его владения. Как бы поглубже проникнуть в судьбу другого человека? Он уставился на Лакмена. И вот низкорослый, светловолосый великий байндмен с Востока, в свою очередь, на него уставился. Ни тот, ни другой ничего не сказали — говорить было не о чем.

— ЭЭГ, — сказал Лакмен, поняв, что перед ним — крофтс-гаррисоновский аппарат. Необычная, кривая гримаса изменила черты его лица. — Почему бы и нет? — Он взглянул на жену. — Мы не возражаем, правда? — Он протянул руку, и Кэльюмайн плотно присоединил в нужном месте ленту с анодом. — У меня вы не обнаружите никакого пси-дара, — прокомментировал Лакмен, продолжая улыбаться, когда к его темени присоединили катодный датчик.

Вскоре крофтс-гаррисоновский аппарат выдал короткую, покрытую печатными знаками ленту. С ней ознакомился Билл Кэльюмайн, официальный спиннер группы, и передал ее Питу. Все молча прочитали написанное на ленте.

Никакой псионно-цефалической деятельности, пришел к выводу Пит, по крайней мере в данный момент, не отмечено. Она может появиться и исчезнуть, что, конечно, дело обычное; Таким образом, черт побери, никакой законной причины не допустить к Игре Лакмена на этом основании нет. Плохо — дальше некуда, подумал он, возвращая ленту Кэльюмайну, а тот передал ее Стью Марксу и Сильванусу Эгнсту.

— Я — чист? — с невинным видом спросил Лакмен. Он выглядел абсолютно уверенным в себе (почему бы ему так не выглядеть?). Ведь беспокоиться нужно им — не ему. Очевидно, Лакмен знал это.

Уолт Ремингтон хрипло сказал:

— Мистер Лакмен, именно я несу ответственность за то, что вы вторглись в группу «Синяя лисичка».

— О, Ремингтон, — отозвался Лакмен, протягивая ему руку, но Уолт проигнорировал этот жест. — Знаете, не вините себя — я бы и так сумел в нее попасть.

Дотти Лакмен поддержала мужа:

— Именно так, мистер Ремингтон, не терзайтесь. Мой муж способен войти в любую группу, какую только пожелает. — Глаза ее светились гордостью.

— Я — что, — проворчал Лакмен, — какой-то монстр? Играю честно; никто никогда не обвинял меня в жульничестве. Стремясь, к выигрышу, играю так же, как играете вы. — В ожидании ответа от оглядел всех присутствующих. Однако особенно взволнованным не выглядел; очевидно, то был просто формальный вопрос. Лакмен не ожидал перелома в их чувствах и, видимо, даже не хотел его.

Пит сказал:

— Нам кажется, мистер Лакмен, что у вас уже есть больше того, чем вы можете поделиться. Игра не затевалась с целью оправдать достижение экономической монополии, вам это известно. — И замолчал, отлично понимая, как удачно выразился. Остальные члены группы согласно кивали.

— Вот что я вам отвечу. Мне нравится, когда другие довольны ходом дел; я не вижу оснований для таких подозрений, и подобная озабоченность мне ни к чему. Возможно, вы не очень уверены в своих способностях — видимо, так. Однако что, если поступить следующим образом? За. каждый документ на недвижимость в Калифорнии, который я выиграю… — Он остановился, наслаждаясь их напряжением. — Я отпишу группе документ на городок в каком-нибудь другом штате. Поэтому в любом случае все вы останетесь байндменами… Может быть, не здесь, на побережье, но в другом месте. — Он улыбнулся, показав такой ряд зубов, что — по крайней мере, Питеру так показалось — они и на ощупь казались бы фальшивыми.

— Благодарим, — холодно ответила Фрея.

Остальные промолчали.

Значило ли это, что им нанесено оскорбление? Пит сомневался. Возможно, Лакмен намеренно так действовал; возможно, он — тот примитивный и наивный человек, что не разбирается в людских чувствах.

В открывшуюся дверь вошел ваг.

Это был, как убедился Пит, окружной уполномоченный по США Каммингс. Что ему нужно? — недоумевал он. Может, титаняне прослышали о переезде Лакмена на Западное побережье? Ваг, по традиции, поприветствовал членов группы.

— Что вам угодно? — с кислым видом спросил Кэльюмайн. — Мы только собрались сесть за Игру.

Они поняли мысли вага:

— Извините за вторжение, мистер Лакмен. Что значит ваше присутствие здесь? Предъявите документ или разрешение на право войти в данную группу.

— Да что вы, — сказал Лакмен. — Есть у меня документ. — Он полез в пальто и извлек большой конверт. — Что это, по-вашему, подделка?

Подверженный псевдофобии, ваг изучил документ и вернул его Лакмену:

— Вы не удосужились уведомить нас о вступлении в эту группу.

— Не обязан этого делать, — возразил Лакмен. — Она не подмандатна.

— Тем не менее, — заявил Каммингс по США, — существует протокол. Чем вы намерены заниматься в «Синей лисичке»?

— Намерен выиграть.

Похоже, ваг молча его изучал.

— Это мое законное право, — добавил Лакмен. Очевидно, он слегка сомневался. — Вы не имеете никакого права вмешиваться в дела группы. Вы не наши хозяева; позвольте отослать вас к договору 2095 года, подписанному вашими военными и Организацией Объединенных Наций. Все, что вы можете делать — это давать рекомендации и оказывать нам в случае просьбы помощь. Я ни от кого не слышал просьбы о том, чтобы вы сегодня вечером находились в этой комнате. — Он оглядел группу, ожидая поддержки.

Билл Кэльюмайн сказал вагу:

— Мы это можем уладить.

— Вот именно, — добавил Стюарт Маркс. — Побей его, вагуля. Давай! — Он направился за стеком крупье, что стоял в углу комнаты.

Естественно, Каммингс по США ретировался.

Как только ваг ушел, Джек Бло призвал присутствующих:

— Давайте играть.

— Правильно, — согласился Кэльюмайн. Вынимая ключ, он двинулся к запертому шкафу и через мгновение раскладывал на столе, что в центре комнаты, большую игральную доску. Остальные принялись подвигать стулья, устраиваясь и решая, с кем рядом хотелось бы им сидеть.

К Питу подошла Кэрол Хоулт:

— Вероятно, поначалу у нас будет не все гладко, мистер Гарден. Поскольку мы не привыкли к стилю друг друга.

Настало время, рассудил Пит, сказать ей о Джо Шиллинге.

— Послушайте, — объяснил он, — не хочется говорить, но я и вы, очевидно, очень долго не сможем быть партнерами.

— Да? — удивилась Кэрол. — А почему? — И впилась в него взглядом.

— Если быть откровенным, то мой интерес состоит главным образом в том, чтобы отыграть Беркли, то есть, ни в чем другом, кроме удачи, как это обычно называется. В биологическом смысле. — Хотя, подумал он, земные и титанянские власти, учредившие Игру, рассматривали ее главным образом как средство достижения цели, а не как прежде всего экономическую цель.

— Вы никогда не видели моей игры, — вспыхнула она. Быстро направилась в угол комнаты и, заложив руки за спину, стала там, не спуская глаз с Пита. — Я вполне в форме.

— Вероятно, в форме, — согласился Пит, — но этого недостаточно, чтобы обыграть Лакмена. И в этом суть. Сегодня я с вами сыграю, а завтра хочу привести сюда другого игрока. Наносить вам оскорбления я и не собирался.

— Но я оскорблена.

Он пожал плечами:

— Тогда оставайтесь оскорбленной.

— Кого вы собираетесь привести?

— Джо Шиллинга.

— Продавца редких грампластинок? — Глаза медового цвета от изумления расширились. — Но…

— Знаю, что Лакмен его обыгрывал, — аргументировал Пит. — Однако не думаю, что обыграет вновь. Шиллинг — мой добрый приятель, я в него верю.

— Больше, чем в меня, — вы это хотите сказать? — подхватила Кэрол. — Вы даже не поинтересовались, как я играю. И уже приняли решение. Удивляюсь, зачем вам было затруднять себя участием в брачной церемонии?

Пит попытался уточнить:

— На эту ночь…

— Об этой ночи предлагаю даже не беспокоиться. — Ее щеки покрылись темным румянцем — она совсем рассердилась.

— Да послушайте же, — чувствуя неловкость и желая ее успокоить, проговорил Пит. — Я не собирался…

— Вы не хотите причинять мне боль, но причинили, и очень большую. В группе «Чучело» мои друзья уважают меня во всех отношениях. А к такому я не привыкла. — Она быстро замигала.

— Ради Бога, — испуганно взмолился Пит. И, взяв ее за руку, стремительно вывел из комнаты на свежий воздух, в ночную тьму. — Послушайте. Я лишь хотел подготовить вас на случай, если приведу Джо Шиллинга. Беркли был моим владением, и я просто не собираюсь прекратить усилия в этом направлении, разве не понятно? К вам это не имеет никакого отношения. Вы можете быть самым лучшим игроком в блеф на Земле из тех, что я знаю. — Он обнял ее за плечи, прижал к себе. — А теперь прекратим пререкания и вернемся — они начинают играть.

Кэрол шмыгнула носом:

— Минуточку. — Нашла в кармане юбки носовой платок и высморкалась.

— Заходите, друзья, — позвал Билл из глубины квартиры.

В дверном проеме появился Сильванус Энгст.

— Мы начинаем. — Увидев их, он хихикнул. — С вашего позволения, экономическая часть начинается тотчас.

Пит и Кэрол вместе вернулись в освещенную комнату — играть.

— Мы обсуждали стратегию, — сообщил Пит Кэльюмайну.

— Применительно к чему? — спросила Дженис Ремингтон и подмигнула.

Фрея сначала посмотрела на Пита, затем на Кэрол, однако ничего не сказала. Остальные были заняты тщательным наблюдением за Лакменом, ничто другое их не интересовало. Стали появляться документы на недвижимость. Неохотно, один за другим, их положили в лоток для ставок.

— Мистер Лакмен, — резко сказала Юли Маркс, — вы должны поставить документы на Беркли, единственную недвижимость в Калифорнии, которая у вас имеется. — Она и остальные члены группы внимательно наблюдали за тем, как он положил в лоток большой конверт. — Надеюсь, вы его проиграете и никогда больше здесь не появитесь.

— Вы — откровенны, — криво улыбаясь, заметил Лакмен. Выражение его лица приобрело большую твердость и наконец застыло.

Пит подумал: он решил наказать нас. Понял, что любит нас не больше, чем мы его.

Это будет грязное, трудное дело.

— Беру назад свое предложение, — заявил Лакмен. — О передаче вам документов на города вне Калифорнии. — Взял колоду пронумерованных карт и начал ее мастерски тасовать. — По причине вашей враждебности. Понятно, что не может быть и намека на сердечные отношения.

— Так оно и есть, — отозвался Ремингтон.

Другие не проронили ни звука, и Лакмену и Питу было ясно, что думали они так же.

— Берите карты на первую Игру, — объявил Кэльюмайн и взял карту из перетасованной колоды.

Джером Лакмен думал так. Эти люди заплатят за такое отношение. Я появился здесь законно и достойно; свою долю получил, и они ее не вернут.

Наступила его очередь брать карту, он взял — выпало число «семнадцать». Про себя отметил: счастье вновь на моей стороне. Закурил изысканную сигарету, откинулся в кресле и принялся наблюдать, как другие брали карты.

Очень хорошо, понял Лакмен, что Дэйв Мютро отказался прийти сюда. Ясновидец был прав — они действительно пустили в ход ЭЭГ, они могли бы лишить его всех прав.

— Очевидно, вам ходить первому, — сказал Кэльюмайн. — С вашими семнадцатью вы — большой человек. — Как и остальные, он, вероятно, пасовал.

— Удача Счастливчика, — обратился к ним Лакмен, берясь за металлическое круглое вращающееся устройство.

Наблюдая краем глаза за Питом, Фрея Гейне думала: выйдя отсюда, он и она поцапались, а когда Кэрол вернулась, было видно, что плакала. Все слишком плохо, позлорадствовала Фрея.

Ей стало понятно, что партнерами в Игре они быть не смогут. Кэрол не свыкнется с меланхолией Пита, его ипохондрией. А в ней он не найдет женщины, которая с ним поладит. Я знаю — переступив через Игру, он ко мне вернется. Он должен будет так поступить, иначе эмоционально сломается.

Подошла ее очередь. Первичный раунд игрался без элементов блефа, пользовались вращающимся кругом, который все видели, а не картами. Фрея сделал поворот — получила четверку. Проклятье, подумала она, передвигая фишку на четыре деления вперед. Что привело ее к печально знакомому квадрату с надписью: «Акциз на оплату налога в сумме 500 долларов».

Молча она заплатила; Дженис Ремингтон, банкир, приняла банкноты. Как я напряжена, подумала Фрея. И все здесь напряжены, включая Лакмена.

Кто из нас, спрашивала себя Фрея, первым вызовет Лакмена на блеф? Кто дерзнет? А если ему бросят вызов, то ждет ли их успех? Не ошибутся ли? Сама она отшатнулась от подобной мысли. Только не я.

Это сделает Пит, решила она. Он будет первым; он действительно ненавидит этого человека.

Наступила очередь Пита; он сделал оборот — выпало число «семь», и вот он передвигает свою фишку. Лицо ничего не выражает.

6

Будучи в каком-то смысле бедняком, Джо Шиллинг имел старинный, своенравный, капризный аэромобиль, который назывался Максом. К сожалению, аэромобиля поновее позволить себе он не мог.

Сегодня, как обычно, Макс оспаривал все отдаваемые ему указания:

— Нет, на побережье не полечу. Можете идти пешком.

— Я тебя не прошу, я тебе приказываю, — втолковывал аэромобилю Джо Шиллинг.

— А что у вас за дела на побережье? — с привычной уверенностью спросил Макс. Однако двигатель его заработал. — Прежде чем отправлять меня в такой путь, — пожаловался он, — мне нужен ремонт. Почему вы меня как следует не обслуживаете? Другие ухаживают за своими машинами.

— Тебя не стоит обслуживать, — огрызнулся Джо Шиллинг, забравшись в аэромобиль и устроившись за штурвалом, и тут вспомнил, что забыл взять попугая Эоре. Чертыхнувшись, приказал: — Без меня не уезжай; мне нужно вернуться и взять с собой кое-что.

Выйдя из машины с ключом в руке, он зашагал к магазину грампластинок.

Когда вернулся с попугаем, аэромобиль промолчал; очевидно, он смирился. А может, что-то заело в артикуляционной цепи.

— Ты еще здесь? — обратился к аэромобилю Шиллинг.

— Конечно. Разве не видите?

— Доставь меня в Сан-Рафаэль, Калифорния, — велел Шиллинг.

Было раннее утро, и, вероятно, удастся застать Пита на его временной квартире.

Прошлой ночью позвонил Пит и сообщил о первой встрече со Счастливчиком Лакменом. Едва услыхав печальный голос Пита, Джо уже знал результат Игры: Лакмен выиграл.

— Дело в том, — рассказал Пит, — что у него теперь два документа на недвижимость в Калифорнии, поэтому ему больше нет необходимости рисковать Беркли. Он может выставить документ на другую недвижимость.

— С самого начала тебе следовало бы привлечь меня, — сказал Шиллинг.

Помолчав, Пит разъяснил:

— Да, но возникло небольшое затруднение. Кэрол Хоулт, моя новая жена, считает себя хорошим игроком в блеф.

— Так оно и есть?

— Играет хорошо, но…

— Но все же ты проиграл. Завтра утром я выеду на побережье.

И вот, как обещано, он выезжает с двумя чемоданами личных вещей, попугаем Эоре, — готовый играть против Лакмена.

Жены, подумал Шиллинг. Больше забот, чем выгоды. Экономические стороны наших жизней не должны бы сливаться безнадежно с сексуальными; это слишком все усложняет. Виноваты титаняне и их желание разрешить наши трудности универсальным путем. А достигли они только того, что еще больше запутали нас в трудностях.

Пит больше не упоминал о Кэрол.

Направляя аэромобиль в светлеющее утреннее небо штата Нью-Мексико, Шиллинг размышлял о том, что брак всегда главным образом представлял собой экономическую сущность. Это не изобретение вагов; они усилили проявление существующего положения. Брак должен был иметь отношение к собственности, линиям наследования. И сотрудничества по линии карьеры. Все это ярко проявилось в Игре и ее главенствующих условиях; в Игре открыто имели дело с тем, что ранее скрывалось.

Заработала радиосвязь, и к Шиллингу обратился мужской голос:

— Говорит Китченер. Мне сообщили, что вы покинули пределы моего байнда. Почему?

— Есть дело на Западном побережье. — Его раздражало, что байндмен региона обязан следить за ситуацией на месте и влиять на нее. Но это был полковник Китченер, суетливый, престарелый, напоминающий старую деву отставной офицер, совавший нос в дела всех и вся.

— Я вам разрешения не давал, — с интонацией обиды подчеркнул он.

— И вы, и Макс не давали.

— Кто-кто? — рявкнул Китченер. — Я, может быть, и не разрешу вам вернуться в мои владения, Шиллинг. Мне удалось узнать, что вы направляетесь в Кармел, чтоб принять участие в Игре, и, если вы такой же хороший игрок, как все эти…

— Как все эти — кто? — вырвалось у Шиллинга. — Это еще нужно доказать.

— Если вы вообще в состоянии играть, — заявил Китченер, — вы могли бы играть у меня.

Следовательно, большая часть замысла просочилась наружу. Шиллинг вздохнул. Вот одна из отрицательных сторон уменьшившегося народонаселения — планета превратилась во что-то вроде обширного городишка, где все между собой знакомы и вмешиваются в дела друг друга.

— Вы бы могли поиграть в моей группе, — предложил Китченер. — А потом, обретя былую форму, играйте против Лакмена. В конце концов, если вы не в форме, вы не принесете никакой пользы своим друзьям. Разве не так?

— Я могу быть не в форме, но не до такой же степени.

— Сначала вы отрицали, что находитесь в форме, а теперь отрицаете, что не в форме, — подытожил Китченер. — Вы ставите меня в затруднительное положение, Шиллинг. Я разрешу вам выехать, но надеюсь, что, если вы действительно проявите свой прежний талант, частицу его вы оставите за нашим столом, хотя бы из чувства преданности своему байндмену. Привет!

— Привет, Китч! — ответил Шиллинг и выключил радиосвязь.

Итак, поездка на побережье уже обеспечила ему двух врагов — аэромобиль и полковника Китченера. В конце концов, полковник прав; если бы у него проявились такие таланты в Игре, то их нужно бы направить на пользу своего байндмена, а не кого-то другого.

Вдруг заговорил Макс:

— Видите, во что вы влипли? — Вопрос прозвучал как обвинение.

— Правда — мне следовало бы посоветоваться со своим байндменом и получить его разрешение, — согласился Шиллинг.

— Вы надеялись незаметно улизнуть из Нью-Мексико, — продолжал Макс.

— Правда, — кивнул Шиллинг.

Да, начало — самое что ни есть скверное.

Расхаживая по все еще не освоенной сан-рафаэльской квартире, Пит Гарден подпрыгнул от удивления при виде всклокоченных каштановых волос на голове и обнаженных мягких плеч, таких вечно зовущих — а уж потом вспомнил, кто она и что произошло прошлым вечером. Не будя ее, он встал с постели и в пижаме направился в кухню за пачкой сигарет.

Второй калифорнийский документ проигран, а Джо Шиллинг находится в пути из Нью-Мексико; вот как обернулось, вспомнил он. А теперь у него есть жена, которая… Насколько точно удалось определиться по отношению к Кэрол Хоулт Гарден? Было бы хорошо это знать до прилета Джо Шиллинга. А появиться Джо может с минуты на минуту.

Пит закурил, поставил на грелку чайник. Чайник стал благодарить его, но Пит прервал излияния:

— Молчи. Жена спит.

Чайник послушно закипал в тишине.

Кэрол ему понравилась; она мила и, по большому счету, львица в постели. Все так просто. Впрочем, не так уж страшно мила; многие его жены были так же хороши в постели — и даже лучше, и нравилась она ему умеренно; все, связанное с его чувствами, соответствовало реальности. А ее чувства, наоборот, оказались чрезмерными. Для Кэрол этот новый брак являлся вызовом ее личности и престижу. Как женщине, жене, игроку в Игре. А это очень многое значило.

Под окнами квартиры тихо играло двое детей Мак-Клейнов; до него доносились возбужденные, приглушенные голоса. Подойдя к кухонному окну, Пит выглянул и увидал их — мальчика Келли и девочку Джессику, занятых какой-то игрой в ножик. Поглощенные этим занятием, они позабыли обо всем остальном — о своем байндмене, о пустом, прибранном машинами городе…

Интересно, как поживает их мать, подумал Пит. Патрисия Мак-Клейн, чья история ему известна…

Вернувшись в спальню, он взял одежду, отнес ее на кухню и тихо, не беспокоя Кэрол, оделся.

— Я готов! — вдруг выпалил чайник.

Пит снял его с горелки, начал готовить растворимый кофе, но затем передумал. Посмотрим, станет ли миссис Мак-Клейн готовить завтрак своему байндмену, подумал он.

Оглядев себя в полный рост перед зеркалом ванной, он пришел к выводу, что выглядел если не ошеломляюще, то, по крайней мере, соответственно. А затем бесшумно вышел из квартиры из по лестнице направился на первый этаж.

— Детки, привет, — поздоровался он с Келли и Джессикой.

— Привет, мистер байндмен, — поглощенные своим занятием, пробормотали они.

— Где можно увидеть вашу маму?

Оба указали.

Глубоко вдыхая сладкий воздух раннего утра, Пит быстрыми шагами пошел в нужном направлении — голод чувствовался и явный, и скрытый.

Макс, аэромобиль, приземлился у бордюра возле многоквартирного дома в Сан-Рафаэле, и Джо Шиллинг, с трудом соскользнувший с сиденья, вручную открыл дверцу и вышел наружу.

Он нажал нужную кнопку, и с ответным жужжанием открылась массивная дверь подъезда. Тщательно закрыв ее, чтобы не вошли посторонние (хотя откуда им взяться?), Джо направился наверх, что-то бормоча себе под нос.

Дверь квартиры оказалась открытой, но поджидал его не Пит Гарден, а молодая женщина с растрепанными каштановыми волосами и сонным выражением лица. Она спросила:

— Кто вы?

— Друг Пита. А вы — Кэрол?

Она кивнула, поплотнее запахнув халат.

— Пита здесь нет. Я только что встала, а его нет; где он, не знаю.

— Можно войти? И подождать?

— Если угодно. Я собираюсь завтракать.

Она пошла на кухню, Шиллинг за ней. Кэрол принялась поджаривать себе бекон, Джо ее рассматривал.

Чайник сообщил:

— Мистер Гарден был здесь, но ушел.

— Сказал, куда? — спросил Шиллинг, обращаясь к чайнику.

— Выглянул в окно и ушел.

До вмонтированного в чайник рашмора многое не доходило, поэтому он мало чем мог помочь.

Шиллинг сел за кухонный стол.

— Как дела у вас с Питом?

— О, первый вечер прошел ужасно, — поведала Кэрол. — Мы проиграли. Пит до того расстроился из-за этого, что… Слова не сказал, пока мы добирались сюда из Кармела, и даже после того, как доехали, со мной почти не разговаривал — видно, решил, что виновата я. — С грустным видом она повернулась к Джо Шиллингу. — Просто не знаю, как мы поладим; Пит производит впечатление чуть ли не… самоубийцы.

— Он всегда такой, — успокоил ее Шиллинг. — Не вините себя.

— А! — кивнув, произнесла она. — Спасибо, что сказали.

— Можно чашечку кофе?

— Конечно. — Женщина поставила чайник на плиту. — Вы случайно не тот друг, с которым он говорил прошлой ночью по видеофону после Игры?

— Да, — подтвердил Шиллинг. Он чувствовал неловкость, поскольку прибыл сюда, чтобы заменить эту женщину за карточным столом. Много ли ей известно о намерениях Пита? Когда дело доходит до женщин, подумал Шиллинг, — Пит во многих случаях поступает как негодяй.

— Я знаю, зачем вы здесь, мистер Шиллинг.

— М-м-м… — осторожно промычал Шиллинг.

— Я не отступлю, — предупредила она, засыпая кофе в кофеварку. — Вы неудачно играли. Уверена, что справлюсь лучше вас.

— М-м-м, — неопределенно закивал Джо.

Так и не нарушив неловкой, напряженной тишины, ожидая возвращения Пита Гардена, он выпил кофе, а она съела завтрак.

Патрисия Мак-Клейн сметала шваброй пыль в комнате свой квартиры; взглянув, увидала Пита и улыбнулась медленно и язвительно. Произнесла:

— Байндмен пришли. — И продолжала сметать пыль.

— Привет, — застенчиво начал Пит.

— Я могу читать ваши мысли, мистер Гарден. Поговорив с Джозефом Шиллингом, вы кое-что обо мне узнали. Итак, вы встретили Мэри Энн, мою старшую дочь. И нашли ее «ошеломляюще привлекательной», как отметил Шиллинг… И очень на меня похожей. — Пэт Мак-Клейн взглянула на него; ее черные глаза вспыхнули. — Не кажется ли вам, что Мэри Энн несколько молода для вас? Вам сто сорок или что-то в этом роде, а ей — восемнадцать.

— После операции на железе Хайнса… — запротестовал Пит.

— Неважно. Согласна. И вы полагаете, что настоящая разница между мной и дочерью состоит в том, что я — потрепана, а она — свежа и женственна. Такие мысли у человека, постоянно размышляющего о самоубийстве!..

— Не могу ничего поделать, — стал защищаться Пит. — С клинической точки зрения, это — навязчивая идея; все происходит непроизвольно. Я бы хотел от этого избавиться. Десятки лет назад доктор Мэйси говорил о том же. Я принял все виды существующих таблеток… Иногда это на время проходит, но затем возвращается. — Он вошел в квартиру Мак-Клейнов. — Завтракали?

— Да. Но вам тут есть нельзя; неприлично, да и не стану я готовить. Скажу откровенно, мистер Гарден, и в плане чувств не хочу иметь с вами дела. Даже подобная мысль вызывает отвращение.

— Почему? — как можно спокойнее спросил он.

— Потому, что вы мне не нравитесь.

— Почему именно? — настаивал он.

— Потому, что вы можете играть в Игру, а я — не могу. И потому, что у вас жена, новая жена, а вы — здесь, не там. Мне не нравится ваше к ней отношение.

— Когда нужно оценить слабости и плохие стороны людей, телепат — спасение.

— Именно так.

— Как удержаться, если меня привлекаете вы, а не Кэрол?

— С чувствами ничего не попишешь, но вы могли бы воздержаться от того, что совершаете. Мне точно известна причина вашего появления здесь, мистер Гарден. Но не забывайте, что я — тоже состою в браке. И отношусь к нему серьезно, в отличие от вас. Конечно, у вас этого нет; через каждые несколько недель или около того у вас — очередная жена. И каждый раз — регресс в Игре. — Она не скрывала своего отвращения — губы слегка сжаты, глаза пылают.

Он поинтересовался, кем Пэт была до проявления псионического таланта, из-за которого ее перестали допускать к Игре.

— Во многом тем же, что и сейчас.

— Сомневаюсь. — Он подумал о ее дочери. Интересно, была ли она такой же в том же возрасте, размышлял он. Думаю, это зависит от того, есть ли у нее телепатический талант матери, а если есть, то…

— У Мэри Энн его нет, — сообщила Патрисия. — Ни у одного из детей; мы уже обследовали их.

В таком случае, она не кончит, как вы, подумал он.

— Вероятно, нет, — спокойно заключила она. И вдруг выпалила: — Не могу позволить вам здесь остаться, мистер Гарден, но, если желаете, отвезите меня в Сан-Франциско. Мне нужно сделать там покупки. И, если вам того хочется, мы сможем сходить в ресторан и позавтракать.

Он решил было согласиться, но вспомнил о Джо Шиллинге:

— Не могу. Занят.

— Разговор о стратегии в Игре.

— Да. — Очевидно, отрицать этого не стоило.

— Начните со второго, оставив все остальное. Даже так называемые глубокие чувства ко мне.

— Я попросил приехать Джо Шиллинга. И должен быть на месте, чтобы его встретив. — Что тут непонятного? И что поделаешь, если для Пэт это не так? Ее цинизм коренился так глубоко, что задеть его не мог никак.

— Не осуждайте меня. Возможно, вы правы, хотя… — Она отошла от него, держа руку на лбу, словно испытывала физическую боль. — Я все еще не могу этого выносить, мистер Гарден.

— Жаль. Я должен уйти, Пэт..

— Знаете что? — предложила она. — Сегодня днем в час тридцать встретимся в нижней части Сан-Франциско. На углу Рыночной и Третьей улиц. Там сможем пообедать. Сумеете ради этого улизнуть от жены и друга по Игре?

— Да.

— Тогда — решено. — И Патрисия вновь принялась за уборку.

— Скажите, почему вы все-таки решили встретиться со мной? Что вы обнаружили в моем уме? Должно быть, нечто важное.

— Предпочла бы не говорить.

— Пожалуйста!

— Телепатическая способность имеет один существенный недостаток. Вы можете о нем lie знать. Телепат стремится охватить слишком многое; он очень чувствителен к маргинальным, или скрытым, мыслям людей, к тому, что старые психологи называли «подсознательным». Между телепатической способностью и паранойей существует связь; последняя — невольное восприятие подавленных или агрессивных мыслей других людей.

— Что вы прочитали в моем подсознании, Пэт?

— Я… Прочитала синдром потенциального действия. Если бы я была ясновидицей, то сказала бы больше. Вы можете это сделать. Однако… — Она посмотрела на него. — Это насильственное действие… И имеющее отношение к смерти.

— К смерти, — эхом повторил он.

— Вероятно, вы попытаетесь совершить самоубийство. Не знаю, все это в начальной фазе — пока. Имеет отношение к смерти… И к Джерому Лакмену.

— И очень плохо, что из-за этого вы можете снова решить со мной не общаться.

— Я была бы неправа, если бы, выявив такой сидром, взяла бы и просто вас бросила.

— Благодарю, — кисло произнес он.

— Не хочу, чтоб это оставалось на моей совести. Не хотелось бы услыхать в программе Натса Каца — завтрашней или через день после того, как вы примете излишнюю дозу эмфитала, которым безоглядно злоупотребляете. — Она улыбнулась ему, однако бесцветной, лишенной радости улыбкой.

— Встретимся в час тридцать, — заверил ее Пит. — На углу Третьей и Рыночной. — Если, подумал он, начальный синдром, имеющий отношение к насилию, смерти и Джерому Лакмену, до того не превратится в текущий.

— Он может превратиться, — мрачно ответила Патрисия на его мысли. — Таково второе свойство подсознания, оно вне времени. Читая его, нельзя сказать, что устанавливаете то, что случится через несколько минут, дней или даже лет. Все туманно.

Не проронив ни слова, Пит повернулся и вышел из квартиры, прочь от нее.

…И пришел в себя, летя в аэромобиле высоко над пустыней.

Но понял это значительно позже.

Вцепившись в радиопередатчик, Пит запросил сигнал времени.

Механический голос произнес:

— Шесть часов дня стандартного горного времени, мистер Гарден.

Где же это я, подумал Пит.

— Где это? — спросил у аэромобиля. — Невада? — Похоже на Неваду — бесплодная, голая земля.

Аэромобиль ответил:

— Восточная Юта.

— Когда я покинул побережье?

— Два часа назад, мистер Гарден.

— Что я делал последние пять часов?

Аэромобиль дал справку:

— В девять тридцать вы выехали из графства Марин, Калифорния, в Кармел, направляясь в игральную комнату, что совместно арендуется группой в многоквартирном доме.

— С кем встречался?

— Не знаю.

— Продолжай. — Питу казалось, что он едва дышит.

— Пробыли там час. Потом вышли и полетели в Беркли.

— В Беркли!

— Приземлились у гостиницы «Клермон». Там пробыли очень недолго, всего несколько минут. Затем взяли курс на Сан-Франциско. Приземлились на территории Сан-Францисского колледжа штата и вошли в административное здание.

— Ты не знаешь, что я там делал? Нет?

— Нет, мистер Гарден. Там вы пробыли один час. Затем вышли и вновь стартовали. На этот раз приземлились на стоянке в нижней части Сан-Франциско, между Четвертой и Рыночной улицами, припарковали там меня и отправились куда-то пешком.

— В какую сторону?

— Не заметил.

— Продолжай.

— Возвратились в два пятнадцать, сели, приказали лететь восточным курсом. Что и делаю.

— И мы нигде после Сан-Франциско не приземлялись?

— Нет, мистер Гарден. И, кстати, у меня очень мало топлива. Мы должны сесть в Солт-Лейк-Сити, если возможно.

— Хорошо. Следуй в том направлении.

— Благодарю, мистер Гарден, — ответил аэромобиль и изменил курс.

Пит замер на какое-то время, а затем включил передатчик; увидел на экране свою квартиру в Сан-Рафаэле.

На экранчике появилось лицо Кэрол Хоулт.

— О, привет! — сказал она. — Где ты? Звонил Билл Кэльюмайн; сегодня рано вечером он собирает группу для обсуждения стратегии. Хочет, чтобы ты и я, оба, непременно были там.

— Появился Джо Шиллинг?

— Да. Но о чем ты? Ранним утром ты вернулся на квартиру, поговорил с ним в машине, — чтобы я не слышала.

Пит хрипло спросил:

— Что случилось потом?

— Ты это о чем?

— Что я делал? — требовал он ответа. — Ходил куда-нибудь с Джо? Где он сейчас?

— Не знаю, где он сейчас. Да что с тобой случилось? Не знаешь, что сегодня делал? У тебя всегда бывают периоды потери памяти?

Пит раздраженно настаивал:

— Только скажи, что случилось!

— Ты сидел в аэромобиле, беседовал с Шиллингом, а потом, наверное, вышел. Во всяком случае, поднялся по лестнице один и сказал мне… Минуточку, что-то на плите. — Она исчезла с экрана; считая секунды, Пит ждал. Наконец она вернулась. — Извини. Дальше. Ты поднялся по лестнице… — Размышляя, Кэрол замолчала. — Мы поговорили. Затем ты вновь спустился по лестнице, и тогда я видела тебя в последний раз — пока ты сейчас не позвонил.

— О чем мы говорили?

— Сегодня вечером, сказал ты мне, ты хочешь играть с мистером Шиллингом как с партнером. — Голос Кэрол звучал холодно, бесстрастно. — Мы должны, сказала я, это обсудить. Ясно, что из-за этого поспорили. В конце концов… — Она пристально на него смотрела. — Если ты не знаешь…

— Я не знаю.

— Зачем тоща говорить? Спроси у Джо, если хочешь знать; уверена, что ты ему сообщил.

— Где он?

— Понятия не имею, — отрезала Кэрол и прервала связь. Ее крохотное изображение угасло на экране.

Уверен, думал Пит, что договорился с. Джо о том, что сегодня вечером он будет в Игре моим партнером. Но вопрос в другом.

Вопрос… Не в том, что я сделал, а почему не помню? Я мог и ничего не сделать — то есть, ничего необычного или важного. Но полет в Беркли… Может быть, хотел забрать часть оставленных там вещей?

Но, как сообщил рашмор аэромобиля, на свою старую квартиру Пит не ездил. А поехал в «Клермон», именно туда, где остановился Счастливчик Лакмен.

Вероятно, он встречал.:. Или пытался встретить… Лакмена.

Он думал: лучше связаться с Шиллингом. Найти его и поговорить. Сказать ему, что по неизвестной мне причине теряю почти целый день. Шок от сказанного Пэт Мак-Клейн — может ли он служить объяснением?

И наверняка он встречался в нижней части Сан-Франциско с Патрисией, как договаривались.

Если так — что все же произошло?

Какие отношения у него с ней сейчас? Возможно, он имел успех; с другой стороны, может быть, еще больше настроил ее против себя. Ничего не поймешь. А посещение Сан-Францисского колледжа…

Очевидно, искал Мэри Энн, дочь Пэт.

Боже мой! Какой день пропадает!

По аэромобильному передатчику он связался с магазином грампластинок Джо Шиллинга в Нью-Мексико, но получил информацию от автоответчика в духе рашмора:

— Мистер Шиллинг в данный момент отсутствует. Он со своим попугаем находится на Тихоокеанском побережье; вы можете с ним связаться через байндмена графства Марин в Сан-Рафаэле — Питера Гардена.

О, нет. Не могу. И с остервенением Пит прервал связь, сильно ударив по передатчику.

Подождав немного, по видеофону связался с Фреей Гарден Гейне.

— А, Питер, привет-привет. — Ей, видимо, было приятно, что он позвонил. — Где ты? Все мы должны встретиться в…

— Я разыскиваю Джо Шиллинга. Ты не знаешь, где он?

— Нет. Я его не видела. Ты привез его на побережье играть против Лакмена?

— Если он позвонит, попроси его поехать ко мне на квартиру в Сан-Рафаэле и ждать меня там.

— Хорошо. А что-нибудь стряслось?

— Вероятно. — И он дал отбой.

Дьявольски хотелось бы самому знать.

Пит спросил у аэромобиля:

— Хватит ли топлива, чтобы следовать прямо в Сан-Рафаэль без остановки в Солт-Лейк-Сити?

— Нет, мистер Гарден.

— Тогда набери там себе это проклятое топливо и сразу же вернемся в Калифорнию!

— Превосходно, хотя сердиться на меня оснований у вас нет — именно по вашему указанию мы здесь очутились.

Он обругал аэромобиль. И нетерпеливо ждал, пока тот снижался в направлении пустынного обширного Солт-Лейк-Сити, что расстилался внизу.

7

Когда в конце концов Пит вернулся в Сан-Рафаэль, наступил вечер; он включил посадочные огни аэромобиля и приземлился у бордюра перед своим домом. Как только он вышел из аэромобиля, из тьмы появилась человеческая фигура, что ринулась ему навстречу:

— Пит!

Он узнал Патрисию Мак-Клейн — в длинном тяжелом пальто, волосы собраны на затылке в узел.

— Что случилось? — спросил он, увидев, как она встревожена и спешит.

— Секундочку! — Подошла ближе, запыхавшаяся, с расширенными от страха глазами. — Хочу прочитать, что у тебя на уме.

— Что произошло?

— О Боже! Ты не помнишь! Весь день на тебя потрачен; Пит, будь осторожен. Мне лучше уйти… Меня ждет муж. До свидания. Встречусь с тобой, как только получится. Не пытайся меня разыскивать, я тебе позвоню. — Женщина взглянула на него и, кинувшись во тьму улицы, исчезла.

По лестнице Пит стал подниматься к себе.

В комнате, поджидая его, сидел огромный рыжебородый Джо Шиллинг. Увидев Пита, Шиллинг вскочил:

— Где ты был?

— Кэрол здесь — или ты один? — Пит гляделся. Кэрол не видно.

— Не видел ее с самого утра. С тех пор, как все мы втроем были здесь. Я говорил с твоей бывшей женой Фреей, и она сказала, что ты…

— Как ты вошел, если Кэрол нет дома?

— Квартира была не заперта.

— Послушай, Джо, что-то случилось сегодня.

— Ты имеешь в виду исчезновение Лакмена?

Уставясь на него, Пит похолодел:

— Я не знал, что Лакмен исчез.

— Как же не знал — именно ты мне об этом и сообщил. — Теперь Шиллинг уставился на Пита.

Оба молчали.

Шиллинг напомнил:

— Ты позвонил мне из своей машины, отыскал меня в Кармеле, на квартире, где игральный зал — я знакомился с записями Игр, в которые сыграла твоя группа. А потом я услыхал об этом по программе Натса Каца. Лакмен исчез сегодня утром.

— И его не нашли?

— Нет. — Шиллинг схватил Пита за плечо. — Почему ты не помнишь?

— У меня была встреча. С телепаткой.

— Пэт Мак-Клейн? Ты мне говорил, ты был очень расстроен. Зная тебя, уж я-то могу это сказать. Ты намекнул на нечто, прочитанное ею в твоем подсознании, что-то имеющее отношение к твоим навязчивым порывам к самоубийству (по твоим словам). Потом ты внезапно отключил связь и больше не возобновлял..

— Только что я встретил ее снова.

Ее предупреждение. Видимо, оно связано с исчезновением Лакмена. Не думает ли Патрисия, что он имеет отношение к этому?

— Дам тебе выпить, — сказал Шиллинг. Он пошел к бару возле окна. — Ожидая тебя, я разведал, где ты все это держишь. Этот шотландский виски — неплохой, но, по-моему, ничто не сравнить с…

— Я не ужинал, — прервал его Пит. — И выпивать не хочется. — Он отправился на кухню, к холодильнику, питая слабую надежду что-нибудь приготовить.

— Вот очень хорошая натуральная соленая говядина; я купил ее в сан-францисском магазине деликатесов, а еще — черный хлеб и салат из капусты.

— Отлично. — Пит вынул еду.

— До поездки в Кармел осталось мало времени. Нам нужно прибыть туда пораньше. А если не появится Лакмен…

— Но полиция его ищет? Ведет расследование?

— Не знаю. Ты не сказал, и Кац — тоже.

Пит Гарден пытался выяснить:

— Я говорил тебе, как об этом узнал?

— Нет.

— Это ужасно. — Пит отрезал, два ломтика черного хлеба; руки его дрожали.

— Почему?

— Не знаю, почему. Разве такое тебя не волнует?

Шиллинг пожал плечами:

— Возможно, было бы неплохо, если бы кто-то на самом деле его убил. Иначе постоянно нас будет подстерегать неудача. Может, это решит наши общие проблемы? Вдова станет играть за него, а Дотти Лакмен мы обыграем. Я знаком с ее системой — посредственная. — Джо, в свою очередь, отрезал себе хлеба и говядины.

Зазвонил видеофон.

— Возьми, — распорядился Пит. Он испытывал ужас.

— Конечно. — Шиллинг пошел в жилую комнату. — Алло, — донесся до Пита его голос.

Голос Билла Кэльюмайна:

— Что-то стряслось. Требую, чтобы все немедленно прибыли в Кармел.

— Хорошо. Сейчас выедем. — Шиллинг вернулся на кухню.

— Я слышал.

— Оставь записку Кэрол.

— А что написать?

— И ты — не знаешь? Вели ей приехать в Кармел; ты помнишь, о чем мы договорились?.. Я играю, а она сидит у меня за спиной и наблюдает, замечая, как я беру карту и делаю каждый ход. Ты и этого не помнишь!

— Нет.

— Ей это было малоприятно. — Шиллинг достал из шкафа шляпу и пальто. — Но ты намеревался сделать что-то первоклассное. Пошли, время выезжать. Возьми свой сэндвич с говядиной.

Стоило им выйти из квартиры и достичь холла, как они столкнулись с выходившей из лифта Кэрол Хоулт Гарден. Лицо усталое. Они остановились.

— Ну? — безразличным голосом сказала она. — Думаю, вы слышали.

— Слышали от Билла Кэльюмайна, если это то, что вы имеете в виду, — отозвался Шиллинг.

— Я имею в виду Лакмена, — уточнила Кэрол. — Поскольку уже вызвала полицию. Если желаете взглянуть, сойдем вниз.

Втроем они спустились на лифте на первый этаж, и Кэрол подвела их к своей машине, припаркованной к бордюру за машинами Шиллинга и Пита.

— Я обнаружила это в полете, — сухо сообщила она, склонившись над фонарем машины и держа руки в карманах пальто. — Летела и вдруг подумала, не оставила ли кошелек в старой квартире, где жила с бывшим мужем. Сегодня я там была — забирала кое-какие вещи.

Пит и Джо Шиллинг открыли дверцу аэромобиля.

— Я включила свет в фонаре, — продолжала Кэрол, — и увидела это. Его, должно быть, положили сюда, когда машина стояла возле моей старой квартиры, вряд ли раньше, — я была здесь утром. — И добавила: — Можете убедиться, что он… Это… Лежит на полу, его не видно. Я… Задела его, когда пыталась найти кошелек. — И замолчала.

При ярком свете верхнего фонаря Пит увидал тело, втиснутое за передние сиденья машины. Это был Лакмен — несомненно. Даже у мертвого его лицо было все таким же — круглое, толстощекое. Уже не румяное. Теперь, при искусственном освещении, оно казалось багрово-серым.

— Я сразу же вызвала полицию, — добавила Кэрол, — и договорилась о встрече здесь.

Где-то вдалеке в черном небе слышались звуки полицейских сирен.

8

Перед лицом членов группы «Синяя лисичка» Билл Кэльюмайн заявил:

— Леди и джентльмены, убит Джером Лакмен, и каждый из нас находится под подозрением. Такова ситуация. Сейчас я вряд ли смогу сообщить что-либо еще. Естественно, сегодня вечером Игры не будет.

Сильванус Энгст, хихикнув, заявил:

— Не знаю, кто это сделал, но кто бы он ни был… Поздравляю. — В ожидании поддержки он засмеялся.

— Помолчи, — одернула его Фрея.

Энгст, багровея, возразил:

— Но я прав: это — хорошая… новость…

— То, что мы под подозрением — нехорошая новость, — сказал Билл. — Не знаю, кто это сделал, пусть даже один из нас. Но я абсолютно не уверен, что нам от этого будет польза. А вот пытаясь вернуть два проигранных ему документа на недвижимость в Калифорний, мы можем столкнуться с огромными юридическими осложнениями. Просто не знаю — все так быстро произошло. Если мы в чем нуждаемся, так это в юридическом совете.

— Верно, — поддержал его Стюарт Маркс, и остальные собравшиеся в комнате члены группы одобрительно закивали. — Мы должны сообща нанять адвоката, хорошего адвоката.

— Чтобы помог нас защитить, — сказал Джек Бло, — и посоветовал, как лучше всего вернуть эти два документа.

— Голосую… — начал было Уолт Ремингтон.

Кэльюмайн раздраженно его оборвал:

— Нечего голосовать — и так ясно, что нам нужен адвокат. В любую минуту сюда нагрянет полиция. Но позвольте мне задать следующий вопрос. — Он оглядел комнату. — Не сделал ли это. «И я подчеркиваю это «ли»… Один из вас… И не хочет ли этот человек признаться сейчас же?

Тишина. Никто даже не пошевелился.

Усмехнувшись, Кэльюмайн добавил:

— Во всяком случае, об этом следует подумать. Если убивший Лакмена — один из нас, он не скажет.

— А ты хотел бы, чтоб он сказал? — не понял Джек Бло.

— Не особенно. — Кэльюмайн повернулся в видеофону. — Если никто не возражает, я свяжусь с Бертом Бартом, моим адвокатом в Лос-Анджелесе, и узнаю, не сможет ли он сразу же сюда приехать. Согласны? — И вновь огляделся.

Никто не возражал.

— Значит, решено. — И Кэльюмайн стал набирать номер.

— Кто бы это ни сделал, какими бы мотивами ни руководствовался, — сурово чеканил каждое слово Шиллинг, — но засунуть тело в машину Кэрол Хоулт Гарден — свинство. Абсолютно непростительное.

Фрея улыбнулась:

— Мы прощаем убийство, однако не забываем о том, что тело подбросили в машину миссис Гарден. В странную эпоху мы живем!

— Вы знаете, что я прав, — возразил ей Шиллинг.

Фрея пожала плечами.

А между тем Билл Кэльюмайн говорил в видеофон:

— Дайте мистера Барта, это чрезвычайно срочно. — И, повернувшись к Кэрол, сидевшей на большой тахте между Питом и Джо Шиллингом, объяснил: — В наших поисках юридического совета я особенно озадачен тем, как вас защитить, миссис Гарден. Ведь тело обнаружено в вашей машине.

— Оснований подозревать Кэрол не больше, чем других, — вмешался Пит. По крайней мере, думалось ему, именно так. Зачем подозревать только ее? В конце концов, стоило ей обнаружить тело, как она вызвала полицию.

Зажигая сигарету и обращаясь к нему, Шиллинг посетовал:

— Итак, я приехал слишком поздно. Никогда уже не придется мне взять над ним реванш.

— Если его уже не взяли, — пробормотал Стюарт Маркс.

— Что вы имеете в виду? — повернулся к нему Шиллинг и принялся сверлить его взглядом.

— Черт возьми, а что, по-вашему, я имею в виду? — парировал Маркс.

На видеоэкране появились твердые, крупные черты длинного лица лос-анджелесского адвоката Берта Барта, который уже давал группе советы:

— Они прибудут одной командой, — объяснял он Биллу Кэльюмайну. — Один ваг, один землянин, так обычно практикуется при расследовании убийств. Я прибуду как можно быстрее, но не раньше, чем через полчаса. Будьте готовы к тому, что оба они — отличные телепаты; и это — обычный случай. Но запомните: доказательство, полученное телепатически, земной суд не считает законным; иными словами, оно должно иметь под собой солидное обоснование.

Кэльюмайн прокомментировал:

— По мне, так это — нарушение положения американской конституции о недопущении свидетельства гражданина против себя.

— И это — тоже, — кивнул Барт. Вся группа молча слушала разговор Кэльюмайна с адвокатом. — Полицейские-телепаты могут исследовать вас и определить, виновны вы или невиновны, однако для передачи дела в суд нужно другое доказательство. Они будут предельно использовать свои телепатические способности, можете быть уверены.

Квартирный рашмор, издав мелодичный звон, объявил:

— Два человека желают зайти с улицы.

— Полиция? — спросил Стюарт Маркс.

— Один титанянин, — уведомило сигнальное устройство, — другой — землянин. Вы — полицейские? — Вопрос был адресован пришедшим. — Они из полиции, — сообщило устройство. — Впустить?

— Пускай входят и поднимаются наверх, — распорядился Билл Кэльюмайн, обменявшись взглядом со своим адвокатом.

Барт продолжал:

— Ваши люди должны быть готовы именно к такому. По закону, власти могут распустить вашу группу до раскрытия преступления. В принципе, такая мера призвана не допустить дальнейших преступлений со стороны групп игроков в Игру. На самом же деле она срабатывает как карательная мера с целью наказать всех причастных.

Фрея в отчаяньи воскликнула:

— Распустить группу… О, нет!

— Конечно! — рассвирепел Джек Бло. — Ты об этом не знала? Первое, о чем я подумал, когда услыхал о смерти Лакмена, именно об этом — я знал, что нас распустят. — Он окинул комнату взглядом, словно бы разыскивая человека, виновного в преступлении.

— Может, и не распустят, — предположил Ремингтон.

В дверь квартиры постучали. Полиция.

— Я останусь на связи, — предложил Берт Барт, — вместо того, чтобы решать дело на месте. Не исключено, что так я лучше помогу советом. — С экрана видеофона он взглянул в сторону двери.

Фрея открыла. На пороге стоял худой, высокий землянин, а рядом — ваг.

Землянин сказал:

— Я — Уэйд Готорн. — И предъявил бумажник черной кожи, где находились их удостоверения личности. А ваг просто переводил дух (как обычно), переутомленный подъемом на этаж. На его одежде имелась ленточка с именем — «И.Б. Блэк».

— Входите, — направляясь к двери, пригласил Кэльюмайн. — Я — спиннер группы, Билл Кэльюмайн. — Он открыл дверь настежь, и офицеры вошли в квартиру, причем первым выступал ваг.

— Сначала мы хотим поговорить с миссис Кэрол Хоулт Гарден, — телепатически довлел до сведения группы свою мысль ваг. — Труп оказался в ее машине.

— Я — Кэрол Гарден. — Она поднялась и со спокойной уверенностью ожидала, когда к ней повернутся полицейские.

— Вы разрешаете обследовать вас телепатически? — обратился к ней Уэйд Готорн.

Она взглянула на видеоэкран.

— Скажите им, что разрешаете, — посоветовал Берт Барт. А полицейским разъяснил: — Я — Берт Барт, их юридический советник, в Лос-Анджелесе. Я порекомендовал своим клиентам, этой группе «Синяя лисичка», во всем помогать вам. Все они должны быть готовы к телепатическому исследованию, но им известно, — и я знаю, что и вам это известно, — любое доказательство, полученное вами таким путем, не может быть представлено суду.

— Верно, — подтвердил Готорн и подошел к Кэрол.

За ним прошмыгнул ваг, оба молчали.

Вскоре молчание нарушил ваг по имени И.Б. Блэк:

— Вот как по видеофону изложила обстоятельства миссис Гарден. В полете она обнаружила труп и сразу же нас уведомила. — И, обращаясь к своему коллеге, ваг продолжал: — Я не установил признаков того, что миссис Гарден что-либо знала раньше о наличии в машине трупа. Не похоже, чтобы она до того имела касательство к Лакмену. Вы согласны?

— Согласен, — медленно сказал Готорн. — Но… — Он поводил глазами по комнате. — Прослеживается цепочка, ведущая к ее мужу, мистеру Питеру Гардену. Следующим я хотел бы исследовать вас, мистер Гарден.

Пит поднялся, в горле у него пересохло. Он обратился к полицейскому Готорну:

— Можно мне без свидетелей поговорить с нашим юристом?

— Нет, приятным, ровным голосом отказал Готорн. — Он уже дал вам совет по данному вопросу; не вижу основания разрешить вам…

— Каков его совет, я знаю, — настаивал Пит. — Меня интересуют последствия отказа отвечать. — Он пересек комнату и остановился перед видеофоном. — Итак? — Вопрос адресовался Барту.

— Вы превратитесь в основного подозреваемого. Но это ваше право — можете отказываться. Я же не советую, потому что в случае отказа они не перестанут вас травить. Все равно — рано или поздно, а обследуют.

— У меня отвращение к читающим мои мысли, — объяснил Пит.

Выяснив, что у него провалы в памяти, они наверняка уверуют, что он убил Лакмена. А может, он действительно его убил? Очевидное предстало перед ним во всей своей наготе.

— Что решили? — спросил Готорн.

— Вы, очевидно, уже начали меня обследовать. — Барт, конечно, прав: если бы он отказался, они бы все равно его обследовали, не сейчас, так в другой раз. — Давайте, — согласился Пит, почувствовав слабость и усталость. Подошел к этим двоим и остановился перед ними, держа руки в карманах.

Время шло. Все молчали.

— Я принял то, о чем думает мистер Гарден, — сообщил ваг свой итог чтения мыслей. — А вы?

— Да, — кивнул Готорн. И спросил Пита: — Вы действительно не помните, что делали сегодня? Вы восстановили события по репликам аэромобиля или, по крайней мере, по предполагаемым репликам.

— Можете допросить рашмор моей машины.

— Он сообщил вам, — медленно говорил Готорн, — что сегодня вы побывали в Беркли. Но вы действительно не знаете, зачем, — то ли с целью встретить Лакмена… однако, если ради этого, все равно не знаете, встретили его или нет; Не представляю, зачем в вашей памяти этот блок — может, это самообман? Если да, то каким образом он получился?

— Не могу на это ответить, — заявил Пит. — Что вы наверняка и прочитали.

Готорн холодно ответил:

— Каждый замышляющий уголовное преступление, связанное с убийством, конечно, должен знать, что будет иметь дело с телепатами. И в таком случае ничто, вероятно, не помогло бы так злоумышленнику, как сегмент провала памяти, введенный, чтобы заблокировать тот период его действий. — Обращаясь к И.Б. Блэку, он предложил: — Считаю необходимым взять мистера Гардена под стражу.

Ваг согласился:

— Может быть. Но мы должны, в конце концов, обследовать других. — И заявил группе: — Вы как организация игроков в блеф распускаетесь; с этого момента нарушением закона будет встреча любого из вас для Игры в блеф… Это постановление сохраняет силу до тех пор, пока не будет найден убийца Джерома Лакмена.

Все инстинктивно повернулись к видеоэкрану.

Барт подтвердил:

— Это законно. Как я вас и предупреждал. — Похоже, он стушевался.

— От имени группы, — заявил полицейским Билл Кэльюмайн, — я против этого протестую.

Готорн пожал плечами. Его; видимо, не особенно взволновал протест Кэльюмайна.

— Я обнаружил нечто необычное, — сказал ваг своему коллеге. — Пожалуйста, обследуйте остальных членов группы и посмотрим, согласитесь ли вы с моим выводом.

Посмотрев на него, Готорн кивнул; он медленно прошелся по комнате, переходя от одного присутствующего к другому, и возвратился к вагу.

— Да, — подтвердил он. — Мистер Гарден здесь не единственный, кто не в состоянии вспомнить, что делал сегодня. В общем, шесть членов группы имеют подобные провалы в памяти. Миссис Ремингтон, мистер Гейне, мистер Энгст, миссис Энгст, миссис Кэльюмайн и мистер Гарден. Память ни одного из них не является неповрежденной.

Удивленный, Пит Гарден огляделся и по выражению лиц других пяти названных людей убедился, что это правда. Они были в одинаковом с ним положении. И, подобно ему, каждый считал свое состояние исключительным. Поэтому никто не возразил.

— Исходя из сложившийся ситуации, становится понятным, — продолжил Готорн, — что нам предстоит столкнуться с трудностями при выявлении личности убийцы мистера Лакмена. — И обвел группу недовольным взглядом.

В кухне Дженис Ремингтон и Фрея Гейне готовили кофе. Остальные остались в гостиной с детективами.

— Как был убит Лакмен? — спросил у Готорна Пит.

— Очевидно, тепловой иглой. Конечно, мы произведем вскрытие и тогда будем знать наверняка.

— Что это за чертова «тепловая игла»? — поинтересовался Джек Бло.

Готорн объяснил:

— Оставшееся с войны носимое на ремне оружие, которое было изъято. Но многие военные оставили его у себя, поэтому время от времени мы сталкиваемся с его применением. Оно основано на действии лазерного луча и точно бьет с большого расстояния, если нет препятствий для прохождения луча.

Принесли кофе, Готорн согласился выпить чашечку и сел. Его коллега, ваг И.Б. Блэк, предложение отверг.

Миниатюрное изображение их адвоката Берта Барта сказало с видеоэкрана:

— Мистер Готорн, кого вы собираетесь задерживать? Всех шестерых, чья память ущербна? Хотелось бы знать сейчас, потому что я собираюсь выключиться из этой линии, у меня другие дела.

— Очевидно, мы задержим шестерых, а остальных отпустим. Вы считаете это нежелательным, мистер Барт? — Казалось, Готорн был изумлен.

Миссис Энгст взорвалась:

— Они меня не задержат — по крайней мере, без предъявления обвинения.

— Они могут задержать вас — любого — минимум на семьдесят два часа, — уточнил Барт. — Для обследования. Могут предъявить несколько стандартных обвинений. Так что, миссис Энгст, не возражайте; в конце концов, убит человек. Это серьезное дело.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил Барта Билл Кэльюмайн (с оттенком иронии, как показалось Питу). — Хотел бы спросить вас еще об одной вещи: вы могли бы начать работу по снятию запрета на наши встречи для Игры?

— Подумаю, что можно сделать. Дайте какое-то время. В прошлом году в Чикаго слушалось дело. По тому же закону на несколько недель была распущена одна группа, и, конечно, они обратились в суд. Насколько помнится, группа выиграла дело; во всяком случае, я займусь этим вопросом. — Барт выключился.

— Нам повезло в том, — сказала Джин Бло, — что получили юридический совет. — : Она казалась напуганной — подошла к мужу и стала рядом с ним.

— А я считаю, что нам повезло — Лакмен обыграл бы нас. — Сильванус Энгст улыбнулся полицейским. — Возможно, это сделал я. Как вы сказали — не помню. Откровенно говоря, если и я, то — рад. — Незаметно было, чтобы он боялся полиции. Пит ему завидовал.

— Мистер Гарден, — вновь заговорил Готорн. — От вас ко мне поступила очень интересная мысль. Сегодня рано утром вас кто-то предупредил — не могу уловить, кто именно, — о том, что вы — на грани совершения акта насилия, имеющего отношение к Лакмену. Я не ошибся? — Встав, он подошел к Питу. — Не могли бы вы как можно точнее вспомнить это? — В тоне Готорна не чувствовалось официальности.

Пит возразил:

— Это нарушение моих прав. — Ему захотелось, чтоб адвокат оставался на связи по видеофону; как только Берт выключился, отношение полиции ужесточилось. Теперь группа была в ее власти.

— Не совсем так, — продолжал Готорн. — Мы руководствуемся многими правилами. И то, что мы, представители двух рас, действуем вместе, направлено на защиту прав людей, чьи дела расследуются. По существу, такой расклад сковывает наши действия.

Билл Кэльюмайн неохотно произнес:

— Вы оба решили закрыть нашу группу? Или это — его идея? — Он дернул головой в сторону И.Б. Блэка.

— Я полностью согласен с запрещением «Синей лисички», — ответил Готорн, — а вот вы руководствуетесь своими врожденными предрассудками.

Пит сказал:

— Вы зря тратите время, укоряя его за связи с вагами. — Было видно, что Готорн к этому привык. С подобным отношением он, вероятно, сталкивался всюду, где доводилось бывать этим двум детективам.

Подойдя к Питу, Джо Шиллинг мягко сказал:

— Я просто не удовлетворен позицией Берта Барта. Он слишком быстро сдается — хороший, агрессивный юрист защищал бы нас дольше.

— Видимо, да, — согласился Пит. Ему тоже так показалось.

— В Нью-Мексико у меня есть свой адвокат, его зовут Лэйрд Шарп. С ним я знаком давно как с профессионалом и человеком; мне известно, как он ведет дела — совсем иначе, чем Барт. А поскольку они явно собираются засадить нас за решетку, мне хотелось бы взять его, а не адвоката, предложенного Кэльюмайном. Знаю, что он мог бы сразу же взять тебя на поруки.

Пит стал размышлять:

— Военный закон все еще главенствует во многих случаях, и в этом вся проблема. — Договор между землянами и титанянами был военным документом. Он почувствовал прилив пессимизма. — Если полиции захочется нас взять, она наверняка это сделает, — сказал он Шиллингу. — Что-то ужасно не так. Начало действовать что-то, связанное с огромной силой; оно уже направлено против шести членов группы; как далеко оно шагнет? Ели бы можно было очистить их память…

Ваг И.Б. Блэк подхватил его мысль:

— Я с вами согласен, мистер Гарден. Ситуация из ряда вон выходящая. До сих пор мы ни с чем подобным не сталкивались. Лица, желавшие избежать обследования, подвергали себя действию электрошока, и им удавалось уничтожить клетки памяти. Но, похоже, здесь не тот случай.

— Как вы можете в этом убедиться? — начал нервничать Стюарт Макс. — Возможно, эти шестеро договорились достать электрошоковую аппаратуру; они могли бы подвергнуться электрошоку у любого психиатра и в любой психиатрической больнице. Аппаратура всегда наготове. — Он бросил враждебный взгляд на Пита. — Посмотри, что ты натворил. Из-за тебя запретили нашу группу!

— Из-за меня?

— Из-за вас шестерых! — Маркс вдруг посмотрел на каждого. — Вероятно, один из вас (а может, и не один) убил Лакмена. Прежде, чем делать это, вам стоило бы изучить юридический аспект ситуации.

— Мы не убивали Лакмена, — возразила миссис Энгст.

— Вам это не известно, — настаивал на своем Стюарт Маркс. — Вы не помните. Верно? Поэтому не пытайтесь вилять.

Билл Кэльюмайн ледяным голосом сказал:

— Маркс, черт побери, ты не имеешь морального права так себя вести. Что ты подразумеваешь, обвиняя своих коллег по группе? Я настаиваю на продолжении совместных действий, препятствующих расколу. Если мы начнем борьбу между собой и станем обвинять друг друга, полиция сможет… — И замолк.

— Сможет — что? — мягко спросил Готорн. — Сможет обнаружить убийцу? Это все, что мы собираемся сделать» и вам это известно.

Кэльюмайн обратился к группе:

— Продолжаю настаивать на сплоченности — и тех, у кого с памятью все в порядке, и тех, у кого она не в порядке; мы еще — группа, а заявлять о виновности — дело полиции, не наше дело. — А Маркса предупредил: — Если ты снова так поступишь, попрошу проголосовать за твое исключение из группы.

— Это незаконно! — запротестовал Маркс. — И ты это знаешь. Продолжаю утверждать то, что утверждал: один или не один из этих шести убил Лакмена, и не вижу причины, по которой мы должны их покрывать. Это равнозначно уничтожению группы. В наших интересах — выявить убийцу! И тогда мы сможем возобновить Игру.

Уолт Ремингтон не согласился:

— Кто бы ни убил Лакмена, сделал он это не ради себя — это сделано ради нас. Это мог быть самостоятельный акт, результат единолично принятого решения; но все мы от него в выигрыше. Тот человек спас наши шкуры, и, по-моему, с этической точки зрения, будет отвратительно, если член группы начнет помогать полиции в его аресте. — Трясясь от гнева, он встал лицом к Стюарту Марксу.

— Лакмен нам не нравился, — высказала свое мнение Джин Бло, — мы ужасно боялись его, но это не давало кому-либо права убивать его от имени группы. Согласна со Стюартом. Мы должны помочь полиции найти того, кто это сделал.

— Голосуем, — объявил Сильванус Энгст.

— Да, — согласилась Кэрол. — Мы обязаны выработать линию поведения. Будем держаться вместе или каждый по себе и станем предавать друг друга. Уже сейчас могу сказать, за что проголосую — будет безусловной ошибкой, если кто-то из нас…

Ее перебил полицейский Уэйд Готорн:

— У вас нет выбора, миссис Гарден; вы должны помогать нам. Таков закон. Вас могут заставить.

— Сомневаюсь, — возразил Кэльюмайн.

Джо Шиллинг сказал:

— Я свяжусь со своим адвокатом в Нью-Мексико. — Направляясь к видеофону, он пересек комнату, включил его и начал набирать номер.

Фрея спросила Готорна:

— А есть способ восстановления провалов памяти?

— Если интересующие вас клетки мозга не были уничтожены, — ответил Готорн. — По-моему, здесь именно тот случай. Маловероятно, чтобы все шесть членов группы «Синяя лисичка» одновременно потеряли память. — Быстрая улыбка пробежала по его лицу.

Пит сказал:

— Мой день полностью восстановлен рашмором моего аэромобиля, и нет упоминания о том, что я хоть минуту находился возле психиатрической больницы, где бы мог получить электрошок.

— Вы останавливались возле Сан-Францисского колледжа, — подсказал ему Готорн. — А его психиатрический факультет располагает электрошоковой аппаратурой, электрошок вы могли получить именно там.

— А остальные пятеро? — нашелся Пит.

— Их передвижения не были столь тщательно зафиксированы сетью рашморов, как ваши, — отозвался Готорн. — Да и ваши зафиксированы далеко не все; многие ваши сегодняшние действия далеки от того, чтобы быть понятными.

— На экране видео — Шарп, — сообщил Джо Шиллинг. — Ты хочешь с ним поговорить, Пит? Я вкратце обрисовал ситуацию.

— Минуточку, мистер Гарден, — вдруг сказал ваг И.Б. Блэк. Он телепатически переговорил с коллегой и обратился к Питу. — Мистер Готорн и я решили никого из вас не арестовывать; прямого доказательства вашего участия в преступлении нет. Но если мы вас отпустим, вы должны согласиться все время носить при себе «тэттлтейлы». Посоветуйтесь со своим адвокатом Шарпом, приемлемо ли это.

— А что такое, черт бы его побрал, «тэттлтейл»? — изумился Шиллинг.

— Следящее устройство, — объяснил Готорн. — Оно будет сообщать нам, где каждый из вас находится в данную минуту.

— В нем есть телепатическая начинка? — спросил Пит.

— Нет, — сказал Готорн. — Хотя мне хотелось бы, чтобы она была.

Моложавый, бодро выглядящий Лэйрд Шарп заявил с экрана:

— Я слышал предложение и, более не касаясь его, склонен квалифицировать предложение как явное нарушение прав этих людей.

— Как вам будет угодно, — отозвался Готорн. — Тоща нам придется их арестовать.

— А я их сразу же освобожу под залог, — ответил Шарп. И посоветовал Питу: — Не позволяйте им навешивать на себя никаких следящих устройств, а если их на себе обнаружите, срывайте. Вылетаю немедленно. Мне ясно, что ваши права грубейшим образом нарушаются.

Шиллинг обратился к Питу:

— Он тебе подходит?

— Да.

Того же мнения оказался Билл Кэльюмайн:

— Я… Должен согласиться. Он, похоже, имеет больше шансов на успех, чем Барт. — Повернувшись к группе, Кэльюмайн сказал: — Вношу коллективное предложение оставить этого человека — Шарпа.

Взлетели вверх руки. Предложение принято.

— Тогда скоро увидимся. — И Шарп выключил связь.

— Хороший человек, — резюмировал Шиллинг и снова сел.

Пит почувствовал себя чуть лучше. Хорошо знать, подумал он, что кто-то стойко сражается на твоей стороне.

Теперь группа в целом не казалась такой подавленной. Они выходили из оцепенения.

Фрея обратилась ко всем:

— Вношу предложение. Предлагаю обязать Билла Кэльюмайна уйти с поста, а спиннером выбрать другого, более сильного человека.

— П-почему? — изумился Билл Кэльюмайн.

— Потому что ты подсунул нам этого бездельника адвоката, — объяснила Фрея. — Этого Берта Барта, который позволил полиции перешагнуть через нас.

Джин Бло согласилась:

— Верно, хотя было бы лучше оставить его спиннером и не раздувать конфликт.

— Но конфликта, — сказал Пит, — нам не избежать. Мы уже конфликтуем. — Помолчав, он произнес: — Предложение Фреи поддерживаю.

Захваченная врасплох, группа начала шептаться.

— Голосуйте, — сказал Энгст. И, грубо расхохотавшись, добавил: — С Питом согласен — голосую за отставку Кэльюмайна.

Уставившись на Пита, Кэльюмайн грубо спросил:

— Как ты мог поддержать подобное предложение? Разве тебе нужен еще более энергичный спиннер? Нет, он тебе не нужен.

— Почему не нужен? — окрысился Пит.

— Потому что, — краснея от гнева, дрожащим голосом проговорил Кэльюмайн, — тебе лично придется многое потерять.

— Почему вы так говорите? — спросил его детектив Готорн.

— Джерома Лакмена убил Пит, — ответил Кэльюмайн.

Хмуря брови, Готорн задал вопрос:

— Откуда это вам известно?

— Он позвонил мне и сказал, что собирается это сделать, — признался Кэльюмайн. — Сегодня рано утром. Если бы вы более тщательно меня обследовали, вы бы это установили, информация не таилась глубоко в моей памяти.

На какое-то мгновение Готорн приумолк, очевидно, обследуя Кэльюмайна. Затем повернулся к группе. Задумчиво произнес:

— Он говорит правду. Событие запечатлено в его памяти. Но… чуть раньше, когда я его обследовал, такое событие не значилось. — Он посмотрел на коллегу И.Б. Блэка.

— Не значилось, — подтвердил ваг. — Я его тоже обследовал. Но теперь оно явно там.

Оба повернулись к Питу.

9

Джо Шиллинг рассуждал:

— Не думаю, Пит, что Лакмена убил ты. И не думаю, что ты звонил Кэльюмайну и сообщал о таком намерении. Наверное, кто-то или что-то манипулирует нашей памятью. Первоначально этой мысли в голове Кэльюмайна не было — оба полицейских обследовали его. — И замолк.

Гарден и Шиллинг находились в Палате правосудия в Сан-Франциско, ожидая вызова в суд. Прошел всего один час.

— Как по-твоему, когда сюда прибудет Шарп? — спросил Пит.

— В любой момент, — расхаживая, заверил Шиллинг. — Кэльюмайн, очевидно, искренен; он действительно уверен, что ты ему так сказал.

Внизу в коридоре послышался какой-то шум, и появился Лэйрд Шарп — в тяжелом синем пальто, с дипломатом — и пошел к ним.

— Я уже переговорил с окружным адвокатом. Заставил их изменить формулировку обвинения — не убийство, а просто умышленное сокрытие от полиции факта убийства. Подчеркнул, что вы — байндмен, владеете собственностью в Калифорнии. Приведем сюда брокера по закладным на имущество и освободим вас.

— Спасибо, — сказал Пит.

— Такова моя работа. В конце концов, вы мне платите. Мне известно, что руководство в вашей группе поменялось. Кто ваш спиннер сейчас, после того, как забаллотировали Кэльюмайна?

— Моя бывшая жена, Фрея Гарден Гейне.

— Ваша бывшая или бешеная жена? — прикладывая согнутую ладонь к уху, спросил Шарп. — Но главный вопрос такой: сможете ли вы убедить группу, чтобы все ее члены помогли заплатить мне гонорар? Или вы один проходите по этому делу?

Вмешался Шиллинг:

— Это не имеет значения — в любом случае гонорар вам гарантирую я.

— Спрашиваю потому, что мой гонорар будет в значительной степени зависеть от того, выплачивается ли он одним лицом или группой лиц. — Шарп посмотрел на свои наручные часы. — Ну, дождемся вызова в суд, прибытия брокера, а затем двинемся куда-нибудь выпить чашечку кофе и обсудить положение.

— Отлично, — кивнул головой Шиллинг. — Вот это надежный человек! — С этими словами он обратился к Питу. — Без Лэйрда вы проходили бы здесь по обвинению, не допускающему взятия на поруки.

— Знаю, — возбужденно сказал Пит.

— Разрешите спросить вас начистоту: Джерома Лакмена Счастливчика убили вы? — Лэйрда Шарпа и Пита Гардена разделял стол.

— Не знаю. — И Пит объяснил, почему именно не знает.

Лэйрд Шарп нахмурился:

— Шесть человек, вы говорите? Боже, что же происходит? То есть вы могли бы его убить. Вы или один из вас, или некоторые из вас, или, наконец, все вместе. — Шарп взял пальцами кубик сахара. — Сообщу плохую новость. Вдова Лакмена, Дотти, оказывает сильное давление на полицию, добиваясь возбуждения этого дела. Это значит, что начнутся допросы, причем перед военным судом, с целью получения необходимых доказательств… Проклятый договор; мы никогда не вырвемся из-под его действия.

— Представляю, что будет. — Пит почувствовал усталость.

— Полиция выдала мне письменную копию рапорта проводивших расследование детективов; — сказал Шарп и полез в дипломат. — Пришлось нажать на тайные пружины — и вот он. — Достав из дипломата объемистый документ, он отставил чашку, чтобы положить бумаги на стол. — Я мельком его просмотрел. Этот И.Б. Блэк выявил в вашей памяти встречу с женщиной по имени Патрисия Мак-Клейн, сказавшей вам, что вы находитесь на грани совершения акта насилия, имеющего отношение к смерти Лакмена.

— Нет, — возразил Пит. — Имеющего отношение к Лакмену и его смерти. Это не совсем одно и то же.

Юрист посмотрел на него внимательно.

— Совершенно верно, Гарден. — И вернулся к документу.

— Адвокат, — вставил в разговор свое суждение Шиллинг, — у них нет против Пита настоящего доказательства. Кроме подозрительной памяти Кэльюмайна, которая…

— У них ничего нет, — согласно кивнул Шарп. — Кроме потери памяти, которая, помимо вас, еще у пятерых членов группы. Но проблема заключается в том, что они будут копать вокруг, собирая о вас ложную информацию, отталкивающуюся от предположения, что вы виновны. А начиная с такой посылки Бог знает, что они сумеют найти. По вашему утверждению, ваш аэромобиль сказал, что сегодня вы какое-то время находились в Беркли… где останавливался Лакмен. Зачем — вы не знаете, и не знаете, удалось ли вам его найти. Господи, вы вполне могли бы это сделать, Гарден! Но в интересах вашего дела предположим, что не сделали. Кого вы лично подозреваете, а если подозреваете, то — почему?

— Никого, — был ответ.

— Случайно мне удалось узнать об адвокате мистера Кэльюмайна — Барте, — продолжал Шарп. — Он — отличный человек. Если вы перенесли свое отношение к Кэльюмайну на Барта — сделали ошибку. Барт склонен к осторожности, но, начав действовать, становится неудержимым.

Пит и Джо Шиллинг переглянулись.

— Однако, — заключил Шарп, — жребий брошен. Полагаю, ваша лучшая ставка, Гарден, заключается в том, чтобы разыскать вашу знакомую псионичку Пэт Мак-Клейн и выяснить, что вы и она сегодня делали и что она прочитала в вашей памяти, когда вы были с ней.

— Добро, — согласился Пит.

— Отправимся сейчас? — складывая документы в дипломат и вставая из-за стола, спросил Шарп. — Время — всего десять часов; мы разыщем ее до того, как она ляжет спать.

Начавший было вставать Пит заметил:

— Возникает затруднение. У женщины — муж. Которого я никогда не видел. Вы сами понимаете…

Шарп кивнул:

— Понимаю. — Немного подумал. — Может быть, она пожелает слетать сюда, в Сан-Франциско? Я ей позвоню. Если не получится, то могли бы вы назначить другое место встречи?

— Не у тебя на квартире, — предупредил Шиллинг. — Там — Кэрол. — Он мрачно разглядывал Пита. — Придумал, где. Ты не припомнишь, но именно ты его для меня нашел в твоем нынешнем владении — Сан-Ансельмо. Милях в двух от твоей квартиры. Если хочешь, я позвоню Пэт Мак-Клейн. Она, конечно, меня помнит. Они оба — она и Эл, ее муж, — купили у меня пластинки Джусси Бьерлинг. Попрошу встретиться с нами на моей квартире.

— Прекрасно.

Джо Шиллинг пошел в глубину ресторана звонить.

Пока ждали возвращения Джо, Шарп сказал Питу:

— Славный парень.

— Да.

— Вы думаете, он убил Лакмена?

Испугавшись, Пит отрицательно дернул головой и вытаращился на своего адвоката.

— Не дергайтесь, — вкрадчиво посоветовал Шарп. — Я просто полюбопытствовал. Мой клиент — вы, Гарден, но, с профессиональной точки зрения, любой другой человек вызывает у меня еще больше подозрения, чем вы. Даже Джо Шиллинг, которого знаю восемьдесят пять лет.

— Так вы — старый котелок? — удивленно воскликнул Пит. Благодаря своей энергии, адвокат произвел на Пита впечатление человека не более сорока-пятидесяти лет.

— Да, — согласился Шарп, — я, подобно вам, подлежу изучению гериатрией. Сто пятнадцать лет. — Он задумчиво скатывал в шарик обертку книжечки спичек. — Это мог бы сделать Шиллинг. Долгие годы он ненавидел Лакмена. Вы знаете о том, как Лакмен довел его до нищеты.

— Но зачем ему нужно было до сих пор ждать?

Глядя на него, Шарп втолковывал:

— Шиллинг приехал сюда, чтобы вновь сыграть с Лакменом. Так? Был уверен, что сможет обыграть Лакмена, стоит им сцепиться вторично; с самого проигрыша он себе это внушал. Возможно, здесь он появился в полной готовности играть против Лакмена за вашу группу, но сорвался… В последний момент осознал, что обыграть Лакмена не сможет — или, по крайней мере, побоялся, что не сможет.

— Понимаю.

— Таким образом, он оказался в положении несостоятельности, заключавшейся в необходимости играть против Лакмена и обыграть его не только в своих интересах, но и в интересах друзей… А он знал, что просто не сможет этого сделать. Какой иной выход, кроме как… — Шарп умолк — через пустой ресторан, возвращаясь к столу, шел Джо Шиллинг. — Во всяком случае, это — надуманная теория, — сказал Шарп и повернулся к Шиллингу.

— Что это за интересная теория? — спросил, усаживаясь, Джо.

— Теория, согласно которой некое необыкновенно мощное учреждение манипулирует памятью членов группы «Синяя лисичка», превращая их в коллективное орудие своей воли.

— Вы несколько преувеличиваете, — сказал Джо, — но, в общем, мне думается, суть именно в этом. Как было сказано Питу.

— Что ответила Пэт Мак-Клейн? — спросил Пит.

— Она встретится с нами здесь. Итак, по чашечке кофе. На дорогу у Пэт уйдет еще пятнадцать минут. Она была в постели.

Через полчаса Пэт Мак-Клейн, одетая в легкое пальто военного покроя, в туфлях на низком каблуке и в брюках, войдя в ресторан, направилась к их столику.

— Привет, Пит, — сказала она. Женщина выглядела бледной, а глаза были неестественно расширены. — Мистер Шиллинг. — Кивнула головой в сторону Джо. — И… — Усевшись, она принялась изучать Лэйрда Шарпа. — Я — телепатка, вы знаете, мистер Шарп. Да, я прочла, что вы знаете; вы — юрист Пита.

Пит подумал: интересно, как… если вообще это возможно… телепатический талант. Пэт могла бы помочь ему в этой ситуации. В Шарпе я не сомневаюсь, но ни в каком виде, ни в какой форме не воспринимаю его версии относительно Шиллинга.

Не отрывая взгляда от Пита, Пэт говорила:

— Сделаю все, что. в моих силах, чтобы тебе помочь, Пит. — Голос ее звучал низко, но ровно; она держала себя в руках; паника, охватившая ее несколько часов назад, прошла. — Ты ничего не помнишь о том, что было между нами сегодня днем?

— Нет.

— Значит, для двух состоящих в браке людей, как ты и я, дела у нас идут неплохо.

Шарп спросил ее:

— Когда сегодня утром Пит встретил вас, была ли в его мозгу мысль о Счастливчике Лакмене?

— Да. Огромное желание смерти Лакмену.

— Тогда он не знал, что Лакмен — мертв, — добавил Джо.

— Это верно? — спросил ее Шарп.

Пэт кивнула:

— Он ужасно боялся. Он чувствовал, что… — Она заколебалась. — Он чувствовал, что Лакмен снова обыграет Джо, как много лет назад; Пит готов был спрятаться в психологическом убежище, уединиться от всей связанной с Лакменом ситуации.

— Никаких планов убийства не было, — предположил Шарп.

— Нет.

— Если установят, что в час тридцать Лакмен был мертв, — сказал Джо, — снимет ли это подозрения с Пита?

— Вероятно, — ответил ему Шарп. А у Пэт спросил: — Вы подтвердили бы это на суде?

— Да. — Женщина кивнула.

— Несмотря на мужа?

Помедлив, она кивнула вновь.

— А разрешили бы себя обследовать полицейским телепатам? — продолжал Шарп.

— О, Боже! — инстинктивно отпрянула она.

— Почему — нет? Ведь вы говорите правду?

— Да-да. Но… — Она взмахнула рукой. — Есть еще столько разного, много личного.

Скривившись, Шиллинг заметил:

— Ирония судьбы. Как телепат она всю свою жизнь читает мысли других. Теперь, когда зашла речь о телепатическом обследовании ее особы…

— Но вы не понимаете! — взмолилась Пэт.

— Понимаю, — возразил Шиллинг. — Сегодня вас и Пита вызывают в суд, у вас судебное дело. Верно? А ваш муж не должен знать, и жена Пита не должна знать. Но из такой чепухи состоит жизнь — вы это прекрасно знаете. Если вы разрешите обследовать себя полицейским телепатам, то, возможно, спасете жизнь Питу; разве она не стоит того, чтобы вас обследовали? А может, вы не говорите правды, а они это установили бы?..

— Я говорю правду, — зло сказала Пэт, сверкая глазами. — Но… я не могу разрешить полиции меня обследовать, вот что. — Она повернулась к Питу. — Извини. Наверное, когда-нибудь ты узнаешь, почему. Это никак не связано с тобой или с тем, о чем знает мой муж. Вообще-то и узнавать нечего — мы встретились, прошлись, пообедали, потом ты уехал.

— Джо, эта женщина наверняка вовлечена во что-то противозаконное. Если полиция ее исследует, она пропала. — Сказанное свидетельствовало о проницательности Шарпа.

Пэт промолчала. Но по выражению лица можно было судить, что так оно и есть — адвокат не ошибся.

С чем она связана? Пит недоумевал. Странно… он бы никогда о ней такого не подумал; Пэт Мак-Клейн казалась такой отрешенной, слишком углубленной в себя.

— Может, это — поза, — сказала она, собираясь с мыслями.

Сверля Пэт глазами, Шарп резюмировал:

— Следовательно, мы не сможем использовать вас как свидетеля в пользу Пита, хотя имеется прямое свидетельство того, что он не знал о смерти Лакмена.

— По телевидению я слышала, — вспомнила она, — что, как полагают, Лакмена убили в конце сегодняшнего дня, ближе к обеду. Поэтому мое свидетельство в любом случае не помогло бы.

— Вы это слышали? — изумился Шарп. — Странно. Я тоже слышал, по пути сюда из Нью-Мексико. И, если верить Натсу Кацу, время смерти Лакмена еще предстоит уточнить.

Наступило молчание.

— Очень плохо, — едко заметил Шарп, — что мы не можем читать ваших мыслей, миссис Мак-Клейн, как вы читаете наши. В противном случае удалось бы доказать нечто интересное.

— Этот клоун Натс Кац, — Пэт не отступала от темы разговора, — вовсе не диктор службы новостей, а поп-певец и диск-жокей. В своих так называемых новостях он иногда опаздывает на шесть часов. — Отработанным движением пальцев она достала сигарету и закурила. — Ступайте и разыщите продавца новостей; купите последнее издание «Хроники». Сообщение, видимо, там.

— Это не имеет значения. Поскольку в любом случае вы не будете свидетельствовать в пользу моего клиента.

Пэт обратилась к Питу:

— Прости меня.

— К черту! — огрызнулся Пит. — Если ты не будешь свидетельствовать, значит, не будешь. — Но все же он пытался поверить ей, что установленное время смерти приходится именно на ту часть дня.

— С какого рода неофициальной деятельностью могла бы оказаться связанной хорошенькая женщина вроде вас? — Так Шарп сформулировал свой очередной вопрос.

Пэт не ответила.

Шарп подчеркнул:

— Из-за этого может подняться шумиха. И тогда власти вынуждены будут подвергнуть вас обследованию — независимо от того, выступите вы с показаниями или нет.

— Оставим этот разговор, — обратился к нему Пит.

Шарп посмотрел, пожал плечами:

— Как скажете.

— Спасибо, Пит, — выдавила из себя Пэт. И, сидя, продолжала курить. Молчала.

Шарп прервал ее молчание.

— У меня к вам предложение, миссис Мак-Клейн. Вы, очевидно, уже сделали вывод о памяти Гардена. Но ведь еще у пяти членов группы «Синяя лисичка» отсутствует память о том, как они провали день.

— Да, — кивнула Пэт.

— Естественно, все они попытаются выяснить, что сегодня делали и чего не делали, прибегнут к методу Пита, сверявшегося с рашморами, и так далее. Не хотите помочь нам в течение следующего дня или нескольких дней — обследовать этих пятерых?

— Зачем? — изумился Джо.

— Не знаю, зачем, — откровенно признался Шарп. — И я не буду знать, зачем, пока она не даст нам информацию. Но, — он заколебался (покусывал губы, хмурился), — я бы хотел выяснить, не перекрещивались ли дороги этих шестерых в какое-нибудь время дня. В ныне забытом его интервале.

— Изложите нам вашу оперативную версию, — попросил Джо.

— Возможно, все шестеро действовали по уговору, являющемся частью сложного, далеко идущего плана. Они могли разработать его когда-то в прошлом, а это устранили посредством электрошока.

Джо Шиллинг сделал гримасу:

— Но до недавнего времени они просто не знали о приезде Счастливчика Лакмена.

— Смерть Лакмена может быть не чем иным, как проявлением большой стратегии, — объяснил Шарп. — Его присутствие здесь могло быть эффективным воплощением большого плана. — Он пристально разглядывал Пита. — Что вы на это скажете?

— Скажу, что ваша теория более затейлива, чем сама ситуация.

— Возможно. Однако, очевидно, существовала необходимость именно сегодня мысленно ослепить шестерых людей, когда кто-то считал, что достаточно будет двух или трех. По-моему, хватило бы и двух, кроме убийцы, чтобы значительно осложнить расследование. Но я могу ошибаться; кто бы ни стоял за этим, он может просто играть с предельной осторожностью.

— Мастер-игрок в Игру, — заметил Пит.

— Простите? — Шарп не понял. — Ах, да. Блеф, Игра, в которую миссис Мак-Клейн никогда не играла, потому что слишком талантлива. Игра, которая стоила Джо Шиллингу его положения, а Лакмену — жизни. Неужели это убийство намного больше ожесточило вас, миссис Мак-Клейн? Может быть, вы, в конце концов, не так уж далеко зашли.

— Как вы это узнали? — спросила Пэт. — Что вы подразумеваете под моей «ожесточенностью»? До сегодняшнего вечера я вас никогда не видела, правда? Или моя «ожесточенность» так очевидна?

— Все это — в дипломате. — Шарп похлопал по его покрытой кожей стороне. — Полиция получила это из памяти Пита. — Шарп улыбнулся Пэт. — Теперь позвольте вас о кое-чем спросить, миссис Мак-Клейн. Будучи псиоником, вы поддерживаете связь со множеством других псиоников?

— Иногда.

— Знаете ли вы из первых рук уровень псионических способностей? Например, все мы знаем о телепатии, предвидении, психокинетике, но что вам известно о более редких талантах? Скажем, о подвиде пси, занимающемся изменением содержания душ других людей? Что-то вроде психокинеза?

— Думаю, что ничего не знаю.

— Вам понятен мой вопрос?

— Да, — кивнула она. — Однако, насколько мне известно (а известно немного), не существует людей, обладающих способностью пси, которые объяснили бы потерю памяти у шести членов группы «Синяя лисичка», а также изменение в памяти Билла Кэльюмайна относительно того, что Пит ему говорил или не говорил.

— По вашим словам, вы знаете немного. — Шарп продолжал ее рассматривать. — Следовательно, вполне возможно, что такая способность… и такой псионик… существуют.

— Зачем псионику убивать Лакмена? — спросила Пэт.

— А зачем это любому другому? — парировал Шарп. — Но ведь кто-то же его убил.

— Но кто-то из «Синей лисички». У них были для этого основания.

Шарп тихо произнес:

— Ничто не свидетельствует о способности членов группы «Синяя лисичка» повредить память шести человек и изменить память седьмого.

— Вам известно, что где-то подобной способностью обладают?

— Да, — ответил Шарп. — Во время войны обе стороны прибегали к такого рода приемам. А все началось в середине двадцатого века с советских методик промывания мозгов.

Содрогнувшись, Пэт выдавила из себя:

— Ужасно. Один из худших периодов нашей истории.

В дверях ресторана появилась автоматизированная машина новостей с последним выпуском «Хроники». Вмонтированный в машину рашмор загудел:

— Специальный выпуск о деле об убийстве Лакмена. — Поскольку в ресторане, кроме них, никого не было, машина, ориентированная на человека, двинулась к ним, продолжая: — Собственная служба «Хроники» расследует и выявляет новые жуткие подробности, не освещенные в «Экзаменаторе» и «Бюллетене переклички новостей».. — И замахала перед ними газетой.

Вынув монету, Шарп вставил ее в отверстие машины; она тут же выдала ему экземпляр газеты и покатила из ресторана в поисках других людей.

— Что там? — спросила Пэт у Шарпа, читавшего передовицу.

— Вы правы, — кивнул ей Шарп. — Считают, что смерть наступила в середине дня. Незадолго до того, как миссис Гарден обнаружила в машине тело. Значит, вынужден перед вами извиниться.

Джо Шиллинг высказал предположение:

— Вероятно, и Пэт — ясновидица. Когда она вам это сказала, новости еще не были обнародованы. Она предвидела это издание до его выхода в свет. Какую пользу она могла бы принести газетному делу!

— Не так уж это смешно, — вознегодовала Пэт. — Именно поэтому псионики стали такими циничными; независимо от рода деятельности, они недоверчивы.

Джо Шиллинг внес предложение:

— Пойдем куда-нибудь, где можно выпить. — И обратился к Питу: — Какой бар в районе Залива — хороший? Ты должен знать все вокруг; ты — умный, урбанизированный и космополитизированный человек.

— Можем поехать в Беркли, в «Пьяный лимон», — предложил Пит. — Ему почти двести лет. Или я должен держаться подальше от Беркли? — Вопрос адресовался Шарпу.

— Для этого нет оснований. Дотти Лакмен в баре вы не встретите наверняка. Ведь Беркли не вызывает у вас неприятных ощущений, а?

— Нет.

— Мне нужно домой, — заявила Пэт. — До свидания. — И встала.

Провожая ее к аэромобилю, Пит сказал:

— Спасибо, что приехала.

Она стояла возле своего аэромобиля на темном сан-францисском тротуаре и носком туфли затаптывала окурок брошенной ею сигареты.

— Пит, я все еще хочу узнать тебя. Сегодня утром мы только начали знакомиться. Ты мне очень нравишься. — И улыбнулась. — Что за кутерьма все это! Вы, сумасшедшие игроки в Игру, так серьезно относящиеся к ней! Кажется, я рада, что должна уехать — мне, наверное, лучше уехать. — Она встала на цыпочки и поцеловала его. — До встречи. Когда смогу, свяжусь с тобой по видеофону.

Он смотрел, как быстро уходят в ночное небо пульсирующие красные точки — сигнальные огни аэромобиля.

С чем она связана? Возвращаясь в ресторан, он задался этим вопросом. Мне она никогда не скажет. Может быть, удастся разузнать через детей. Почему-то ему казалось, что дознаться — очень важно.

— Ты ей не доверяешь, — такими словами продолжил разговор Джо Шиллинг, как только Пит вновь сел за стол. — Очень плохо. По-моему, она — предельно честный человек, но лишь Богу известно, во что она позволила себя вовлечь. Вероятно, твоя подозрительность обоснована.

— Не подозрительность. Просто озабоченность.

— Псионики — не такие, как мы. Почти невозможно сказать, что они из себя представляют — я имею в виду не только их талант. Эта женщина… — Шарп покачал головой. — Я уверен, что она лгала. Вы говорили, Гарден, что она — ваша любовница. Давно ли?

— Она не любовница. — По крайней мере, сам Пит так не думал. Стыдно забывать нечто подобное и не быть уверенным в этой стороне своей жизни.

— Не знаю, стоит ли желать вам счастья, — задумчиво произнес Шарп.

— Пожелайте мне счастья. В этом отношении оно всегда мне пригодится.

— Так сказать, — улыбнувшись, добавил Шиллинг.

Вернувшись в Сан-Рафаэль к себе на квартиру, Пит застал Кэрол стоящей у окна и смотревшей в него отсутствующим взглядом. Она едва поздоровалась; голос звучал отчужденно и приглушенно.

— Шарп взял меня на поруки, — сообщил Пит. — Они обвиняют меня в…

— Я знаю. — Она кивнула, сложив на груди руки. — Они здесь были. Те два детектива, Готорн и Блэк. Только не пойму, который из них добродушный, а который, похоже, непокладистый.

— Что они здесь делали?

— Обыскивали квартиру. У них был ордер. Готорн рассказал мне о Пэт.

— Какой позор! — помолчав, отозвался Пит.

— Нет, по-моему, это очень хорошо. Теперь отношения, твои и мои, прояснились. Для участия в Игре я тебе не нужна — играть будет Джо Шиллинг. И здесь я тебе не нужна. Вернусь в свою группу. Я решила. — Она указала на спальню, где на кровати он увидал два чемодана. — Может быть, поможешь отнести вниз к машине?

— Хочу, чтоб ты осталась.

— Чтоб надо мной насмехались?

— Никто над тобой не насмехается.

— Да нет, насмехаются. Все в «Синей лисичке» насмехаются или будут насмехаться. И напишут об этом в газетах.

— Возможно. — Ему такое и в голову не приходило.

— Если бы я не обнаружила тело Лакмена, то могла бы и не узнать о Пэт. А если бы не узнала о Пэт, постаралась бы… и, наверное, сумела бы… стать тебе хорошей женой. Поэтому в том, что наш брак распался, виноват убийца Лакмена, кто бы это ни был.

— Может, поэтому они так поступили. Убив Лакмена.

— Сомневаюсь. Наш брак вряд ли имел такое значение. Сколько всего жен у тебя было?

— Восемнадцать.

Кэрол кивнула:

— А у меня было пятнадцать мужей. Это тридцать три сочетания мужчин и женщин. И, как говорится, никакой удачи, ни от одного из них.

— Когда в последний раз ты надкусывала кроличью бумагу?

Она улыбнулась мимолетной улыбкой:

— О, я это постоянно делаю. Но у нас результата еще не будет. Слишком рано.

— Однако достаточно воспользоваться новой кроличьей бумагой западногерманского производства. Я читал о ней. Она фиксирует беременность уже через час.

— Жаль. Ну, нет у меня никакого нового средства, я и не знала, что оно существует.

— Я знаю ночную аптеку, в Беркли. Давай туда слетаем и купим пакетик новой кроличьей бумаги.

— Зачем?

— Всегда есть шанс, возможность. И если удача посетит нас, мы не разорвем наших отношений.

— Хорошо. Ты отнеси в машину два моих чемодана, и мы полетим в ночную аптеку. И если я беременна, вернусь вместе с тобой. Если же нет — прощай.

— Договорились. — Ничего больше он сказать не смог бы. И заставить ее остаться не сумел бы.

Когда он нес два тяжелых чемодана вниз к машине, Кэрол спросила:

— Хочешь, чтобы я осталась?

— Да.

— Зачем?

Он не знал, зачем, и начал так:

— Видишь ли…

— Об этом забудь, — отрезала Кэрол и села в свою машину. — А ты следуй за мной в своей. Не хочется быть рядом, Пит.

Вскоре он летел над Сан-Рафаэлем, ориентируясь по кормовым огням ее аэромобиля. Пита одолевала меланхолия. Чертовы полицейские, подумал он. Для раскола группы сделано все, и теперь ее членов можно выдергивать по одному. Но полицейских он не винил. Винил себя. Так или иначе она узнала бы.

Я слишком усложнил свою жизнь, решил он. Слишком, чтобы цдти прямым путем и справляться с ней. Кэрол, конечно, получила горсть плохих карт, когда появилась в «Синей лисичке». Сначала приехал Лакмен; затем я привез Джо Шиллинга, чтобы он занял ее место за карточным столом; потом в ее машине оказалось тело Лакмена; и вот — это. Неудивительно, что она хочет уйти.

А почему она должна оставаться? Приведи хоть одну вескую причину.

Не мог.

Они перелетели через Залив и, планируя, снижались, держа курс на пустую стоянку возле аптеки. Кэрол, приземлившись чуть раньше него, ожидала, пока он выйдет из машины и подойдет к ней.

— Прекрасная ночь. Значит, ты здесь жил. Как стыдно, что ты лишился этого уголка. Только подумай, Пит: если бы ты не проиграл его, я бы никогда с тобой не встретилась.

— Ага, — сказал он, когда они поднялись по пригорку и вошли в аптеку. — Этого и столько другого никогда бы не пришлось пережить.

В аптеке их встретили рашморы. Гардены оказались единственными посетителями.

— Добрый вечер, сэр и мадам. Скажите, пожалуйста, что вам угодно?

Послушный механический голос лился из сотни громкоговорителей, скрытых по всему огромному, залитому светом помещению. Вся система обслуживания сосредоточила свое внимание на них двоих.

Кэрол спросила:

— Вам что-нибудь известно о новой быстродействующей кроличьей бумаге?

— Да, мадам, — охотно отозвалась аптека. Недавний прорыв в науке, из «А.Г. Кемп» в Бонне. Получите, пожалуйста. — Из отверстия в конце стеклянного прилавка выпал пакет; он остановился прямо перед ними, и Пит его взял.

— По цене старого.

Пит заплатил аптеке, и они с Кэрол пошли на неосвещенную заброшенную стоянку.

— Все для нас, — прокомментировала Кэрол. — Это огромное здание с тысячей светильников внутри и эти оглушительные рашморы. Похоже на аптеку для мертвых. Призрачная аптека.

— Черт, — согласился Пит, — она слишком велика для живых. Но единственная проблема в том, что не хватает живых.

— Быть может, появится еще один, — загадала Кэрол. Она сняла с пакета кроличьей бумаги ленточную обертку, развернула пакет, взяла бумагу и прикусила ровными белыми зубами.

— Какого цвета она становится? — спросила Кэрол, рассматривая бумагу. — Такого же, что и старая?

— Белого, если ничего. Если есть, то зеленого.

При тусклом свете стоянки определить цвет было трудно.

Кэрол открыла дверцу машины — зажегся свет фонаря.

Бумага позеленела.

Кэрол взглянула на Пита:

— Я — беременна. Нас посетила удача. — Голос ее звучал уныло, наполнившиеся слезами глаза глядели в сторону. — Будь я проклята, — подавленно сказала она. — Впервые за всю жизнь. И с человеком, который уже… — Тяжело дыша и неподвижным взглядом глядя в одну точку куда-то в ночную тьму, она замолчала.

— Это надо отпраздновать!

— Да? — повернулась она к нему.

— Мы должны выйти в радиоэфир и сообщить об этом всему миру!

— О! — кивнула Кэрол. — Да, верно, таков обычай. Не будут ли нас ревновать? Ах!

Пит вполз в машину и резким движением включил передатчик на аварийную всеволновую радиочастоту.

— Эй! — воскликнул он. — Знаете что? Говорит член группы «Синяя лисичка» Пит Гарден, Кармел, Калифорния. Кэрол Хоулт Гарден и я женаты всего день с небольшим. И сегодня ночью она проверилась на западногерманской кроличьей бумаге…

— Лучше бы я умерла.

— Что ты? — Он недоверчиво на нее уставился. — Ты — прелесть! Это самое главное событие в наших жизнях! Мы увеличим народонаселение. Это компенсирует смерть Лакмена, уравновесит ее. Верно? — Он схватил ее руку и так сильно сжал, что Кэрол ойкнула. — Скажите что-нибудь в микрофон, миссис Гарден.

— Желаю всем вам такой же удачи какая улыбнулась мне этой ночью.

— Правильно, черт возьми! — кричал в микрофон Пит. — Каждому, кто меня слышит!

— Значит, мы остаемся вместе, — тихо сказала Кэрол.

— Да. Именно так мы решили.

— А Патрисия Мак-Клейн?

— К черту всех, кроме тебя! Кроме тебя, меня и младенца.

Кэрол чуть улыбнулась:

— Хорошо. Едем назад.

— Ты собираешься управлять? Твою машину оставим здесь, а оба вернемся в моей, управлять буду я. — Он быстро перенес ее чемоданы в свой аэромобиль, взял Кэрол под руку и повел. — Садись и не волнуйся, — распоряжался он, усаживая ее и пристегивая ремни безопасности.

— Пит, ты понимаешь значение этого, с точки зрения Игры? — Она побледнела. — Каждый документ в лотке автоматически принадлежит нам. Но именно сейчас никакой Игры нет! Никаких документов в лотке из-за полицейского запрета. Но что-то мы должны получить! Надо выискать в правилах.

— Хорошо, — слушая ее краем уха, сказал он, ибо внимательно вел аэромобиль в набор высоты.

— Пит, может быть, ты отыграешь Беркли.

— Не было удобного случая, которому предшествовала бы, по крайней мере, одна Игра, сыгранная нами прошлой ночью.

— Верно, — кивнула она. — Думаю, нам следует обратиться за толкованием в Комитет правил на спутнике «Сойка».

В этот момент, откровенно говоря, Игра его не интересовала. Мысль о ребенке — сыне или дочери — вытеснила из головы все происшедшее недавно, все, связанное с приездом, смертью Лакмена и запрещением группы.

Удача, подумал он, такая запоздалая в моей жизни. Сто пятьдесят лет. После стольких попыток, после неудач в стольких сочетаниях пар.

Он вел машину с сидящей рядом Кэрол над темным Заливом к их дому.

Когда они добрались до квартиры и поднялись наверх, Пит сразу же кинулся к находящейся в ванной комнате аптечке.

— Поеду кутить — напьюсь, как не напивался никогда в жизни. Он извлек из аптечки пять таблеток снузекса и, поколебавшись, горсть таблеток метамфетамина. — Это поможет, — объяснил он Кэрол. — До свидания. — Проглотил таблетки, запил их все разом и направился к двери холла. — Таков обычай. — Задержался у двери. — Когда узнаешь, что у тебя будет ребенок. Я где-то об этом читал. — Он с серьезным видом отдал ей честь и закрыл за собой дверь.

Через мгновенье Пит был внизу, опять в аэромобиле, высматривая в темной ночи близлежащий бар.

Пока аэромобиль пулей летел в небо, Пит думал: Бог знает, куда я направляюсь и когда вернусь. Конечно, не знаю — и не хочу знать.

По мере того, как машина набирала высоту, он ликующе кричал:

— О-го-го!

Слышал эхо голоса и снова кричал.

10

Проснувшись, Фрея Гейне поискала тумблер видеофона, нащупала его и резко включила.

— Ну, вот, — пробормотала она, думая о том, который час. Взглянула на светящийся циферблат часов, что у кровати. Три часа утра. Какая напасть.

На видеоэкране возникло изображение Кэрол Хоулт Гарден.

— Фрея, ты не знаешь, где Пит? — Голос Кэрол взволнованно прерывался. — Он ушел и до сих пор не вернулся; я не могу заснуть.

— Нет, Кэрол. Конечно, не знаю, где он. Полиция его отпустила?

— Он взят на поруки. Скажи… Где он может быть? Сейчас все бары закрыты; я ждала до двух, надеясь, что он вернется не позднее двух тридцати. Но…

— Попробуй дозвониться в «Пьяный лимон», это в Беркли. — Фрея протянула руку к выключателю. Может быть, он умер, подумалось ей. Бросился с какого-то моста или разбил машину… Наконец-то.

— Он празднует событие.

— О Господи, какое?

— Я — беременна.

— Понятно. — Фрея совсем проснулась. — Удивительно! Так сразу! Ты, наверное, проверилась на этой новой кроличьей бумаге?

— Да. Сегодня ночью ее прикусила, и она позеленела. Поэтому Пит и уехал. Жду, а его все нет. Он такой эмоциональный — сначала ходит подавленным и думает о самоубийстве; а потом…

— Это твои дела — при чем здесь я? — прервала ее Фрея. — Поздравляю, Кэрол. Надеюсь, это будет ребенок. — И наконец, Фрея выключила видеофон. Изображение погасло в темноте.

Ублюдок, с горечью и гневом сказала про себя Фрея. Она легла навзничь, глядя в потолок, сжимая кулаки и сдерживая слезы. Убила бы его. Надеюсь, он мертв; надеюсь, он никогда к ней не вернется.

А сюда пришел бы? Пораженная этой мыслью, она села. Что, если придет? Рядом с ней, в постели, похрапывал Клем Гейне. И женщина решила: если придет, не пущу. Видеть его не могу!

Но почему-то она знала, что Пит все же не придет. Поняла: он не меня ищет. Меня будет искать в последнюю очередь.

Она закурила и, сидя в постели, молча смотрела перед собой.

Ваг задал вопрос:

— Мистер Гарден, когда вы впервые ощутили, что мир вокруг вас как бы не совсем реален?

— Так было сколько себя помню.

— А ваша реакция?

— Депрессия. Принял тысячи таблеток амитриптилина, а эффект был временный.

— Вы знаете, кто я? — спросил ваг.

— Посмотрим, — стал размышлять Пит. В памяти всплыло имя: доктор Фелпс. — Доктор Юджин Фелпс, — с надеждой, произнес он.

— Почти правильно, мистер Гарден. Я — доктор Ю.Р. Филипсон. А как вам удалось ко мне попасть?

Пит переспросил:

— Как мне удалось к вам попасть? — Ответ напрашивался сам собой. — Потому что вы — там. Или, скорее, — здесь.

— Высуньте язык.

— Зачем?

— Чтобы проявить неуважение.

Пит высунул язык:

— А-а-а-а!

— Дальнейшие комментарии излишни, вопрос ясен. Сколько раз вы покушались на самоубийство?

— Четыре. Впервые — в двадцать. Во второй раз — в сорок. В третий…

— Не продолжайте. Насколько близки вы были к его осуществлению?

— Очень близок. Особенно в последний раз.

— Что вас остановило?

— Некая сила, помощней меня самого.

— Забавно, — хихикнул ваг.

— Я имею в виду свою жену. Ее звали Бетти. Бетти Джо. Мы встретились в магазине редких грампластинок Джо Шиллинга. Ее груди напоминали твердые спелые дыни. Или ее звали Мэри Энн?

— Нет, ее не звали Мэри Энн, — уточнил доктор Ю.Р. Филипсон, — потому что сейчас вы говорите о восемнадцатилетней дочери Пэт и Аллена Мак-Клейнов, а она никогда не была вашей женой. Моя квалификация не позволяет мне обрисовывать ее груди. Или груди ее матери. Во всяком случае, вы едва с ней знакомы; все, что вам о ней известно, — это что она обожает слушать Натса Каца, которого вы не выносите. Вы и она не имеете ничего общего.

— Врешь, сукин сын!

— О, нет. Не вру. Я вижу реальность, а именно этого вам не удается сделать. Вот почему вы здесь. Вы вовлечены в запутанную, огромных размеров, иллюзорную систему. Вы и половина ваших друзей. Хотите из ее вырваться?

— Нет. То есть, да. Да или нет: какое имеет значение? — У Пита заболел живот. — Я могу уйти? Кажется, я растратил все свои деньги.

Bar-доктор ответил:

— Когда вы уезжали, у вас было двадцать пять долларов.

— Ну, так лучше бы они у меня остались.

— Для поднятия престижа своей профессиональной этики скажу, что вы их мне уже заплатили.

— Тогда верните.

Ваг вздохнул:

— Это патовая ситуация. Думаю, мне придется принимать решение за нас обоих. Может ли помощь, которую я вам еще окажу, стоить двадцать пять долларов? Это зависит от вашего желания. Вы находитесь во все незаметнее подкрадывающейся к вам затруднительной ситуации. Она, вероятно, убьет вас, как убила мистера Лакмена. Будьте особенно внимательны к своей беременной жене — здесь она мучительно ранима.

— Буду. Буду.

Доктор Ю.Р. Филипсон продолжал:

— Самая лучшая ваша ставка, Гарден, — это смириться с силами эпохи. Право слово, слаба надежда на то, что вам удастся многого достичь; вы — одиноки и, в определенных отношениях, правильно оцениваете ситуацию. Но вы бессильны физически. К кому обратитесь? К И.Б. Блэку? Мистеру Готорну? Можно было бы. Они могли бы вам помочь. А могут и не помочь. Особенно в части провала в вашей памяти.

— Да. Провала в моей памяти. Как с ним быть?

— Вы прекрасно воссоздали его с помощью рашморов. Поэтому не стоит волноваться.

— Но убил ли я Лакмена?

— Ха-ха, — произнес ваг. — Думаете, я вам скажу? Вы — не в своем уме?

— Может быть. Может быть, я — наивный. — Питу стало хуже, так плохо, что дальше он терпеть не мог. — Где мужской туалет? Или, сказал бы я, человеческий туалет? — Он огляделся вокруг. Все цвета — не те, а когда попытался пройтись, почувствовал невесомость или, скорее, большую легкость.

Он подумал: я — на Титане.

— Вторая дверь налево, — подсказал ваг-доктор.

— Спасибо. — И Пит осторожно пошел, пытаясь не взлететь и не оторваться от выкрашенных белой краской стен. — Послушай, — приостановившись, сказал он. — А Кэрол? Бросаю Патрисию — ничто, кроме матери моего ребенка, значения не имеет.

— Вы сказали, ничто значения не имеет, — заметил Ю.Р. Филипсон. — Шутка, и неудачная. Я всего лишь объясняю состояние вашего ума. «На самом деле вещи — редко такие, какими кажутся; снятое молоко прячется под маской сливок». Великолепное изречение земного юмориста У.С. Гилберта. Желаю вам удачи и предлагаю посоветоваться с И.Б. Блэком; он — надежный. Можете мне верить. В Готорне я не уверен, — вслед Питу громко говорил ваг. — И так закройте за собой дверь ванной, чтобы я ничего не слышал. Отвратительно, когда землян тошнит.

Пит закрыл дверь. Как отсюда выбраться? Надо бежать. Но, прежде всего, как я попал на Титан?

Сколько времени провел? Дней… Быть может, недель.

Надо возвращаться домой к Кэрол. Господи! А что, если они ее уже убили, как Лакмена?

Они? Кто?

Он не знал. Ему объяснили… или не объяснили? Он действительно взял с собой сто пятьдесят долларов? Возможно. Знать должен был он — не они.

Высоко расположенное окно ванной. Он подвинул огромный металлический барабан с туалетной бумагой, стал на него, и ему удалось дотянуться до окна. Наглухо закрыто, наглухо закрашено. Он забарабанил кулаками по деревянной раме.

Окно, скрипя, приоткрылось.

Достаточно. Поджавшись, Пит пролез. Тьма, титанянская ночь… Он свалился вниз и падал, слыша производимый им же свист, какой производят птичьи крылья или, скорее, крылья жука, имеющие большую несущую поверхность относительно массы тела. — О-го-го! — кричал он, не слыша ничего, кроме свиста собственного падения.

Он ударился, ткнулся носом и вот лежал, страдая от боли в ногах. Сломал чертову лодыжку. Ковыляя, встал. Аллея, мусорные ящики, брусчатка; он поковылял на уличный свет. Справа — горящая красным неоном вывеска «У Дэйва». Бар. Он вышел черным ходом, из мужского умывальника, и без пальто. Ожидая, пока боль в лодыжках утихнет, стоял, прислонившись к стене здания.

Подъехал патрульный — рашмор, автоматический полицейский.

— У вас все в порядке, сэр?

— Да. Благодарю. Просто остановился… Видите ли… Зов природы. — Он замялся. — Благодарю.

Рашмор-полицейский покатил дальше.

В каком я городе? Воздух — влажный, пахнет теплом. Чикаго? Сент-Луис? Воздух теплый, вонючий, а не чистый воздух Сан-Франциско. Он неровным шагом пошел по улице, прочь от бара «У Дэйва». В котором — просящий на выпивку ваг, обдирающий посетителей-землян, убалтывающий их на образованный лад. В поисках бумажника схватился за карман брюк. Исчез. Господи Иисусе! Поискал в пиджаке: есть. Облегченно вздохнул.

Принятые мной таблетки не взаимодействовали с выпитым; или провзаимодействовали? Вот — вопрос. Но чувствую я себя хорошо; не ударился, лишь немного взволнован и напуган. Но я заблудился. Заблудился и потерял аэромобиль. Час от часу не легче.

— Аэромобиль! — позвал он, пытаясь ввести в действие механическую систему аэромобиля. Его рашмор. Иногда рашмор отвечал; иногда нет. Все зависело от обстоятельств.

Ага, вот огни, двойной свет фар. Его аэромобиль подкатил — вдоль бордюра и остановился рядом:

— Я здесь, мистер Гарден.

— Послушай, — сказал Пит, неуверенно нащупывая ручку дверцы. — Скажи, ради Бога, где мы?

— В Покателло, штат Айдахо.

— О Господи!

— Ей-богу, мистер Гарден, я вам клянусь!

— Ты чертовски красноречив для рашмора.

Открыв дверцу, Пит напряг зрение, заморгал, стараясь различить что-нибудь в тусклом свете кабины. Его охватила подозрительность, даже страх.

Кто-то сидел за штурвалом.

Помолчав, темный силуэт за штурвалом сказал:

— Садитесь, мистер Гарден.

— Зачем?

— Чтобы я доставила вас туда, куда вам нужно.

— Никуда мне не нужно. Я останусь здесь.

— Что это вы на меня так странно смотрите? Вы что, забыли, как приехали за мной? Это же была ваша идея — как следует гульнуть, причем не в одном месте. — Это была женщина — она улыбнулась.

— Кто вы, черт возьми? Я вас не знаю.

— Да ну что вы! Мы с вами встретились в магазине редких грампластинок Джо Шиллинга, в Нью-Мексико.

— А, так вы — Мэри Энн Мак-Клейн, — сказал он с облегчением и не спеша уселся на переднее сиденье. — Может, вы объясните мне, что происходит?

Мэри Энн спокойно сказала:

— Вы отмечаете беременность своей жены Кэрол.

— Но как я встретился с вами?

— Сначала вы заехали на квартиру в графстве Марин. Меня не застали, потому что я занималась научной работой в публичной библиотеке в Сан-Франциско. Моя мать сказала, где я, и вы полетели в Сан-Франциско, в библиотеку, и забрали меня. И махнули в Покателло, потому что вы решили, что в айдахском баре восемнадцатилетнюю девушку обслужат, а в Сан-Франциско, как мы выяснили, это невозможно.

— Я не ошибся?

— Нет. И вы один пошли в бар «У Дэйва», а я осталась ждать вас тут, в машине. И вы только что вышли из аллеи и стали вопить.

— Понятно. — Он откинулся на сиденье. — Мне плохо. Лучше бы я остался дома.

— Я провожу вас домой, мистер Гарден.

Аэромобиль поднялся в воздух. Пит закрыл глаза.

— Как я встретился с этим вагом? — через какое-то время спросил он.

— С каким вагом?

— Из бара. Кажется. Вроде бы с доктором Филипсоном.

— Откуда мне знать? Меня туда не пустили.

— Ну, а был ли там ваг? Разве вы его не видели?

— Видела — сначала вошла я. Но пока там находилась, вага не было. Но, конечно, я сразу же вышла — меня заставили выйти.

— Какой я подлец! Остался пить, а вы сидели одна здесь, в аэромобиле.

— Не волнуйтесь. Я мило побеседовала с вашим рашмором. И многое о вас узнала. Ведь так, аэромобиль?

— Да, мисс Мак-Клейн, — ответил аэромобиль.

— Я ему нравлюсь. Всем рашморам я нравлюсь. — Она рассмеялась. — Я их очаровываю.

— Несомненно. А который час?

— Около четырех.

— Утра? — Он не мог поверить. Как получилось, что бар до сих пор открыт? Ни в одном штате не разрешают, чтобы до такого позднего времени бары были открыты.

— Может быть, я плохо посмотрела на часы.

— Нет. Вы как следует посмотрели на часы. Что-то ужасно не так.

— Ха-ха, — сказала Мэри Энн.

Он посмотрел на нее. За штурвалом машины сидела бесформенная слизь вага.

— Аэромобиль, — тотчас спохватился Пит. — Кто за штурвалом? Скажи мне!

— Мэри Энн Мак-Клейн, мистер Гарден, — ответил аэромобиль.

Но ваг продолжал сидеть. Пит это видел.

— Ты уверен?

— Конечно, — отозвался аэромобиль.

Заговорил ваг:

— Я уже сказал, что могу очаровывать рашморы.

— Куда мы едем?

— Домой. Возвращаю вас вашей жене Кэрол.

— А потом — что?

— А потом я отправлюсь домой спать.

— Кто вы? — обратился он к существу.

— А кто, по-вашему? Посмотрите. У кого-нибудь спросите; скажите мистеру Готорну, детективу, или, еще лучше, скажите детективу И.Б. Блэку. Это И.Б. Блэку будет как обухом по голове.

Пит закрыл глаза.

А когда открыл, за штурвалом аэромобиля рядом с ним сидела Мэри Энн Мак-Клейн.

— Ты — прав, — обратился он к аэромобилю. — Или был прав?

О Боже, лучше бы я остался дома, подумал Пит, лучше бы не выходил ночью из дому. Мне страшно. Джо Шиллинг — он мог бы мне помочь. А вслух произнес:

— Отвезите меня на квартиру Джо Шиллинга, Мэри Энн, или как там вас зовут.

— В это время? Вы с ума сошли.

— Он — мой лучший друг. Во всем мире.

— Мы доберемся туда лишь в пять часов утра.

— Он будет рад меня видеть. Учитывая то, что я должен ему рассказать.

— А что именно? — полюбопытствовала Мэри Энн.

Он осторожно заметил:

— Вы знаете. О Кэрол. О ребенке.

— Ах, да! — Она кивнула. — Как сказала Фрея, «надеюсь, это будет ребенок».

— Фрея так сказала? Кому?

— Кэрол.

— А вы откуда знаете?

— До нашего визита в бар «У Дэйва» вы из машины позвонили Кэрол. Вы хотели убедиться, что у нее все в порядке. Она была очень расстроена. Вы спросили, почему, и она сообщила, что, разыскивая вас, позвонила Фрее, и что Фрея ей такое сказала.

— К чертям эту Фрею!

— Не осуждайте ее за подобные чувства. Она представляет собой трудный, шизоидный, тип человека (вроде бы так называется). Это мы учили по психоанализу.

— Вам нравится в школе?

— Обожаю ее.

— Вы полагаете, что сможете увлечься стопятидесятилетним стариком?

— Вы не так уж стары, мистер Гарден. Просто вы немного не в себе. Как только очутитесь дома, вам станет лучше. — Она мимолетно улыбнулась.

— Я еще способен кое на что. Свидетельство тому — беременность Кэрол. О-го-го! — прокричал он.

— Троекратное «ура»! Подумать только — на одного землянина в мире станет больше. Не восхитительно ли?

— Обычно мы не называем себя землянами, — поправил Пит. — Мы говорим: «люди». Вы ошиблись.

— Ох, — кивнула Мэри Энн. — Ошибка учтена.

— Ваша мать как-то связана с тем, что происходит? И поэтому не захотела, чтобы полиция ее обследовала?

— Угу, — буркнула Мэри Энн.

— Сколько вас в это вовлечено?

— О, тысячи, — ответила Мэри Энн… или, скорее, ваг. (Несмотря на то, что видели глаза, Пит понимал, что общается с вагом.) — Ну, тысячи и тысячи. По всей планете.

— Но не все — на ней. Потому что вы все еще должны прятаться от властей. Пожалуй, стоит сообщить Готорну.

Мэри Энн засмеялась.

Пит стал шарить в бардачке.

— Мэри Энн забрала пистолет, — объявил автомобиль. — Боялась, что, если полиция вас остановит и обнаружит его, вас опять посадят в тюрьму.

— Верно, — подтвердила Мэри Энн.

— Это ваши убили Лакмена? Почему?

Она пожала плечами:

— Забыла. Извините.

— Кого потом?

— Ту тварь.

— Какую тварь?

Сверкая глазами, Мэри Энн выложила:

— Тварь, которая развивается в Кэрол. Неудача, мистер Гарден, это не ребенок.

Пит закрыл глаза.

Очнулся он над районом Залива.

— Почти дома, — сказала Мэри Энн.

— И вы меня отпустите?

— Почему бы не отпустить?

— Не знаю.

Подавляя тошноту, он скорчился в углу аэромобиля, словно какой-то зверек. Мэри Энн больше ничего не сказала, и он ничего не сказал. Как ужасно прошла ночь! А ведь пройти должна была великолепно — моя первая удача. А вместо нее…

Но сейчас Пит не остановился на теме самоубийства. Как обычно. Потому что положение ухудшилось, было слишком плохим, чтобы подобным образом выйти из него. Он понял: мои проблемы суть проблемы восприятия. Понимания и приятия. Я должен запомнить, что не все участвуют в этом. А детектива И.Б. Блэка нет, и доктора Филипсона — тоже; и ее, то есть, его — тоже нет. Значит, что-то, где-то, когда-то мне может помочь.

— Вы правы, — согласилась с его мыслями Мэри Энн.

— Телепатка?

— Будь я проклята, если не телепатка.

— Но ваша мать сказала, что вы — не телепатка.

— Мать вам сбрехала.

— Натс Кац — главная фигура всего этого?

— Да.

— Так я и думал. — И он откинулся на сиденье, вновь пытаясь снять приступ тошноты.

Мэри Энн объявила:

— Прибыли.

Аэромобиль снизился и летел, почти касаясь мостовой сан-рафаэльской улицы.

— Прежде чем выйти, поцелуйте меня, — попросила она, остановив аэромобиль у обочины. А он искал глазами окна своей квартиры. В одном горел свет. Кэрол еще бодрствовала, ждала его — в противном случае она спала бы при выключенном свете.

— Поцеловать, — эхом отозвался он, — правда?

— Конечно, правда, — подтвердила Мэри Энн и выжидающе к нему наклонилась.

— Не могу.

— Почему не можете?

— Потому что вы состоите из того, из чего состоите.

— Ну, чушь! — воскликнула Мэри Энн. — Что с вами, Пит? Вы заблудились в снах!

— Я?

— Да. — Она раздраженно смотрела на него. — Ночью вы приняли наркотик, напились пьяным, ужасно волновались из-за Кэрол, еще и полиции боялись. Последние два часа вы, как сумасшедший, галлюцинировали. Вам чудилось, что психиатр, доктор Филипсон, — ваг, а потом вам показалось, что я — ваг. — И она спросила аэромобиль: Я — ваг?

— Нет, вы — Мэри Энн, — ответил рашмор аэромобиля.

— Понятно?

— Все еще не могу в это поверить. Только выпустите меня из машины. — Он нашел ручку, открыл дверцу, вышел на обочину, ноги его дрожали.

— До свидания! — проводив его взглядом, сказала Мэри Энн.

— До свидания! — И он пошел к двери дома.

Аэромобиль сказал ему вслед:

— Вы меня испачкали.

— Это очень плохо, — согласился Пит. Открыл ключом входную дверь, вошел, и дверь за ним захлопнулась.

Поднявшись по лестнице, он застал Кэрол в холле — она стояла в прозрачной ночной сорочке желтого цвета.

— Я слышала, как подъехала машина. Спасибо, что вернулся! Я так за тебя беспокоилась. — Она застенчиво покраснела и закрылась руками. — Я должна быть в платье, понимаю.

— Спасибо, что дождалась. — Мимо нее Пит прошел в ванную и умылся холодной водой.

— Хочешь, приготовлю поесть или выпить? Еще так рано.

— Хорошо бы кофе.

На кухне она принялась варить кофе — ему и себе.

— Сделай одолжение. Позвони в справочное корпорации автоматической видеофонной связи и спроси, значится ли среди абонентов доктор Ю.Р. Филипсон.

— Хорошо. — Кэрол щелкнула тумблером видеофона. Переговорила по гомеостатическим линиям и дала отбой. — Значится.

— Я с ним встретился. Это стоило мне ста пятидесяти долларов. Их расценки высоки. Не скажешь ли, по какому видеофону можно было бы узнать, что Филипсон — землянин?

— Они не сказали. У меня есть его номер. — Она пододвинула блокнот.

— Позвоню ему и спрошу. — Он снова включил видеофон.

— В пять тридцать утра?

— Да, — набирая номер, ответил он. Прошло много времени; на другом конце шел вызов, а Пит напевал: «Гуляла собака, па-па, па-па, красные баки, па-па, па-па, зеленые лапки, па-па-па…»

— Этого доктора ждут, — успокоил он Кэрол. Тут раздался резкий щелчок, и на видеоэкране возникло морщинистое лицо человека. — Доктор Филипсон?

— Да. — Доктор отрешенно покачал головой и всмотрелся в Пита. — А, это вы.

— Так вы меня помните?

— Конечно, помню. Вы тот, кого мне прислал Джо Шиллинг; сегодня ночью я видел вас в течение часа.

Джо Шиллинг. Я этого не знал. И Пит спросил доктора Филипсона:

— Ведь вы — не ваг?

— И вы позвонили мне, чтобы об этом спросить?

— Да. Это очень важно.

— Я — не ваг, — сказал доктор Филипсон и отключил связь.

Пит щелкнул тумблером и сказал Кэрол:

— Пожалуй, мне пора в постель. Я измучен. А ты — в порядке?

— Да. Немного устала.

— Давай ляжем вместе.

Кэрол улыбнулась:

— Конечно. Как я рада, что ты вернулся. Ты всегда так уезжаешь кутить до полшестого утра?

— Нет. И никогда больше не уеду. — Последнюю фразу он произнес про себя.

Сидя на краю кровати и раздеваясь, он что-то нашел — оказалось, это спрятанная под подъем левого ботинка обертка книжечки спичек. Он снял ботинок, а обертку осмотрел при свете постельной лампы. Кэрол уже легла и, похоже, сразу же уснула.

На обертке книжечки спичек карандашом, его собственным почерком были написаны такие слова:

МЫ ПОЛНОСТЬЮ ОКРУЖЕНЫ МАГАМИ САГАМИ ВАГАМИ

Это мое открытие, сделанное сегодня ночью. Мое блестящее, коронное достижение, и я боялся как-нибудь о нем забыть. Интересно, когда я это написал? В баре? По дороге домой? Наверное, когда, беседуя с доктором Филипсоном, впервые это понял.

— Кэрол, я знаю, кто убил Лакмена.

— Кто? — не совсем проснувшись, спросила она.

— Мы убили. Все шестеро, потерявших память. Дженис Ремингтон, Сильванус Энгст с женой, Клем Гейне, жена Билла Кэльюмайна и я; мы действовали под влиянием вагов. — Он протянул ей обертку книжечки. — Прочитай, что я здесь написал. На случай, если бы не запомнил; на случай, если бы они снова ковырялись в моей памяти.

Усевшись, она взяла обертку и посмотрела на нее.

— «Мы полностью окружены… вагами». Извини, но я засмеюсь.

Он смерил ее свирепым взглядом.

— Из-за этого ты позвонил доктору в Айдахо и спросил у него, что делал — теперь понимаю. Однако он — не ваг. Ты сам видел его на экране, слышал.

— Оно вроде бы верно.

— Кто еще — ваг? Или, начав писать ее…

— Мэри Энн Мак-Клейн. Она — хуже их всех.

— А, — кивнула головой Кэрол, — понимаю. Именно с ней ты был ночью. Я догадывалась. Знала, что кто-то должен быть. Какая-то женщина.

Пит включил прикроватный видеофон.

— Позвоню Готорну и Блэку, этим полицейским. Они еще ничего не знают. — Набирая номер, он объяснял Кэрол: — Не удивительно, что Пэт Мак-Клейн не хотела, чтобы полиция ее обследовала.

— Пит, не делай этого сейчас, ночью… — Кэрол протянула руку и отключила линию.

— Но они могут взять меня этой же ночью. В любое время.

— Позвони завтра. — Она просяще улыбнулась. — Пожалуйста!

— Тогда можно позвонить Джо Шиллингу?

— Как угодно. Я только думаю, что тебе не следует звонить в полицию прямо сейчас, при твоем нынешнем самочувствии. У тебя от них уже столько неприятностей.

Он созвонился со справочным, получил новый номер телефона Джо Шиллинга в графстве Марин.

Вскоре на экране появилось бородатое румяное лицо, и Джо предстал во всей своей живости.

— Да? Что такое? Пит… Послушай, Кэрол позвонила и сообщила мне хорошую новость о вашей удаче. Боже мой, как великолепно!

— Это ты направил меня в Покателло к доктору Филипсону?

— К кому?

Пит повторил фамилию. От огорчения лицо у Джо Шиллинга перекосилось.

— Ладно. Извини, что разбудил. Я и не думал, что это ты.

— Минуточку. Послушай, года два назад, когда ты был у меня в магазине в Нью-Мексико, мы беседовали… О чем же? О побочных действиях гидрохлорида метамфетамина. Ты принимал тогда эти таблетки, и я предупредил тебя о них — в журнале «Научная Америка» опубликовал статью психиатр из Айдахо. По-моему, это был этот твой Филипсон, — он утверждал, что метамфетамины могут ускорить психотические проявления.

— У меня плохая память.

— Исходя из твоего рассказа и твоей реакции на статью, можно было сделать вывод о том, что ты прибегал и к разновидностям трифлуоперазина, дигидрохлорида, которые, клялся ты, компенсировали побочное действие метамфетаминов.

— Сегодня ночью я принял горсть таблеток метамфетамина. Всего семь с половиной миллиграммов.

— И выпивал?

— Да.

— О горе! Ты помнишь, что говорил в своей статье Филипсон о смешении метамфетаминов и алкоголя?

— Смутно.

— Они усиливают взаимное действие. Этой ночью у тебя был приступ психоза?

— Недолгий. Был момент абсолютной истины. Вот, читаю тебе. — И попросил Кэрол: — Передай мне обертку. — Она передала, и Пит прочел написанное. — Это было моим открытием, Джо. Моим жизненным опытом. «Ваги вокруг нас».

Немного помолчав, Шиллинг спросил:

— Этот доктор Филипсон в Айдахо… Ты был у него? И поэтому спросил?

— Сегодня ночью я уплатил ему сто пятьдесят долларов. И, по-моему, недаром.

После новой паузы Шиллинг продолжал:

— Хочу предложить тебе кое-что интересное. Позвони детективу Готорну.

— Именно это я и хотел сделать. Но Кэрол не разрешила.

— Хочу поговорить с Кэрол.

Приподнявшись, Кэрол села в постели лицом к видеофону:

— Я здесь, Джо. Если, по-твоему, Пит должен позвонить Готорну…

— Кэрол, я знаю твоего мужа долгие годы. Он подвержен депрессиям, чреватым самоубийством. Регулярно. Дорогая, попросту говоря, он — депрессивный маньяк. Время от времени у него проявляется аффективный психоз. Сегодня из-за новости о ребенке он вступил в маниакальную фазу, и я, с одной стороны, его не виню. Знаю, что он при этом чувствует — что-то вроде повторного появления на свет. Серьезная причина заставляет меня настаивать на его звонке Готорну. Готорн больше других известных нам лиц общается с вагами. С Питом говорить бесполезно; я ни черта не знаю о вагах, может быть, и верно — они вокруг нас. Не собираюсь спорить об этом с Питом, особенно в пять тридцать утра. И тебе предлагаю действовать в том же духе.

— Ладно.

Шиллинг обратился к Питу:

— И помни об этом, когда будешь говорить с Готорном. Все сказанное тобой позднее прокурор может обратить против тебя, а Готорн — вовсе тебе не друг. Так что будь осторожен. Хорошо?

— Хорошо. Но скажи, ты действительно уверен, что получилась смесь метамфетаминов и алкоголя?

Джо Шиллинг уклончиво спросил:

— А что сказал доктор Филипсон?

— Много всякого. Сказал, что, с одной стороны, ситуация такая, что я буду убит, как убили Лакмена. И я должен особенно позаботиться о Кэрол. И еще он сказал… — Пит помолчал. — Я мало что могу сделать для изменения сложившейся ситуации.

— И сочувственно к тебе отнесся?

— Да. Хотя он — ваг. — Пит прервал связь и, выждав, набрал номер дежурной части полиции. Номер тех, кто сочувственно относится, сказал он себе. Номер того, кто, может быть, на твоей стороне.

Через коммутатор полиции Готорна разыскивали двадцать минут, а в это время Пит потягивал кофе и все больше трезвел.

— Готорн? — наконец заговорил он, когда на экране появилось лицо детектива. — Извините, что беспокою вас в такой ранний час. Могу сказать, кто убил Лакмена.

— Мистер Гарден, мы знаем, кто убил Лакмена. Получили признание. Когда я находился в кармелском управлении полиции. — Он выглядел измотанным.

— Кто? — спросил Пит. — Кто-то из нашей группы?

— Из «Синей лисички» — никто. Мы двинулись к истоку — провели расследование на Восточном побережье, где Лакмен начинал. Признался высокопоставленный служащий Лакмена по имени Сид Моск. Но причины до сих пор не установили. Над ее выяснением и работаем.

Пит выключил видеофон и, не произнеся ни слова, сел.

А теперь? Что делать?

— Иди ложись, — устраиваясь в постели и укрываясь одеялами, посоветовала ему Кэрол.

Пит Гарден, выключив лампу, лег в постель. И совершенно зря.

11

Он проснулся — и увидел у кровати две фигуры, мужскую и женскую.

— Не шуметь! — сказала Пэт Мак-Клейн, указывая на Кэрол. Мужчина все время направлял на Пита тепловую иглу. С этим человеком он никогда в жизни не встречался.

Мужчина сказал:

— Если зашумите, убьем ее. — Тепловая игла была направлена уже на Кэрол. — Понятно?

Часы у кровати показывали семь тридцать; из окон в спальню лился неяркий солнечный свет.

— Да. Понятно.

Распоряжалась Патрисия:

— Вставай и одевайся.

— Где? — поинтересовался Пит, соскальзывая с кровати. — Перед вами?

Взглянув на мужчину, Патрисия сказала:

— На кухне. — Оба сопроводили его на кухню, Патрисия закрыла дверь. — Будь с ним, пока не оденется. Я постерегу его жену. — Вынув другую тепловую иглу, она украдкой вернулась в спальню. — Покуда Кэрол в опасности, он шуметь не станет — я прочла это в его мозгу. Очень четко.

Незнакомец направлял на него тепловую иглу, а Пит одевался.

— Итак, вашей жене привалила удача. Поздравляю.

— Вы — муж Пэт? — рассматривая незнакомца, спросил Пит.

— Да. Я — Аллен Мак-Клейн. Рад с вами наконец познакомиться, мистер Гарден. — И улыбнулся — тонкой, мимолетной улыбкой. — Пэт столько о вас рассказывала.

Вскоре они втроем шли по коридору к лифту.

— Как добралась вчера вечером ваша дочь? — спросил Пит.

— Нормально, — отозвалась Патрисия. — Однако добралась очень поздно. По крайней мере, я вычитала в ее мозгу много интересного. К счастью, она заснула не сразу, лежала и думала. Поэтому я все и выведала.

Аллен обратился к Патрисии:

— Кэрол будет спать еще час. Так что о его исчезновении прямо сейчас не заявит, и беспокоиться нечего. Во всяком случае, почти до одиннадцати.

— Откуда вам известно, что она не проснется раньше?

Аллен промолчал.

— Вы — ясновидец?

Вновь молчание. Но было видно, что так оно и есть.

— И он… — Мак-Клейн дернул головой в сторону Пита, — мистер Гарден, то есть, бежать не попытается. О чем свидетельствует большая часть сопутствующих возможностей. Пять из шести. Думаю, статистика хорошая. — У лифта он нажал на кнопку.

Пит сказал Патрисии:

— Вчера тебя волновала моя безопасность. Сейчас — это. — Он указал на две тепловые иглы. — Отчего такая перемена?

— Оттого, что это время ты провел в отъезде с моей дочерью. Я возражала. Говорила, что она для тебя слишком молода; предупреждала, чтобы ты держался от нее подальше.

— Но, как ты вычитала в моем мозгу, я нашел Мэри Энн ошеломляюще привлекательной, — подчеркнул Пит.

Распахнулись дверцы подошедшего лифта.

В лифте стоял детектив Уэйд Готорн. При виде их он широко разинул рот, затем стал шарить в пальто.

Аллен Мак-Клейн заявил:

— Быть ясновидцем — полезно. Никогда не застанут врасплох. — И выстрелил из тепловой иглы в голову Готорна. Готорн отлетел к задней стенке лифта и лицом вверх распластался на полу.

— Входи, — приказала Патрисия Питу.

Он вошел, за ним вошли Мак-Клейны, и с телом Уэйда Готорна они спустились на первый этаж.

Пит сказал в рашмор лифта:

— Они меня похищают и они же убили детектива. Вызови помощь!

— Отмени последнюю просьбу, — скомандовала Патрисия лифту. — Никакая помощь нам не нужна. Благодарю.

— Хорошо, мисс, — послушно отозвался рашмор.

Дверцы лифта открылись; Мак-Клейны, следуя за Питом, миновали вестибюль, и все трое очутились на тротуаре.

— Знаешь, почему в лифте оказался Готорн, направлявшийся на ваш этаж? — спросила Патрисия. — Скажу. Чтобы тебя арестовать.

— Нет. Прошлой ночью он сказал мне по видеофону, что они взяли человека с Востока, убийцу Лакмена.

Мак-Клейны переглянулись, но промолчали.

— Вы убили невиновного.

— Не Готорна, — уточнила Патрисия. — Готорн вряд ли невиновен. Хотела бы, чтоб заодно и И.Б. Блэка — не попался. Ну, как-нибудь в другой раз.

— Бесовка Мэри Энн, — ругнулся Аллен, когда они сели в припаркованный к обочине тротуара аэромобиль. Это не был аэромобиль Пита. Очевидно, в нем приехали Мак-Клейны. — Кто-нибудь свернет девушке шею. — Он завел аэромобиль, и тот взвился в покрытое дымкой небо. — Удивительный возраст. Когда тебе восемнадцать, верится, что знаешь все, уверенность — полнейшая. А когда — сто пятьдесят, становится понятным, что ничего не знаешь.

— Еще не знаешь, что не знаешь, — развила эту мысль Патрисия. — Только ощущаешь слабый намек на незнание. — И, все еще направляя на Пита тепловую иглу, села рядом с ним на заднее сиденье.

— Хочу предложить вам сделку. Я должен быть уверен, что с Кэрол и ребенком ничего не случится. Все, что вы потребуете сделать… — начал Пит.

Его прервала Патрисия:

— Я уже вступила в сделку — с Кэрол и ребенком все в порядке. Так что о них не волнуйся. В общем, причинить им вред — последнее, что мы хотели бы сделать.

— Правильно, — кивком головы одобрил ее слова Аллен. — Иначе все, на чем стоим, так сказать, рухнет. — Он улыбнулся Питу. — Как оно — чувствовать удачу?

— Должны бы знать. У вас больше детей, чем у любого мужчины в Калифорнии.

— Да, — согласился Мак-Клейн, — только со времени появления на свет первого ребенка прошло больше восемнадцати лет, достаточно большой срок. Вы действительно зачали его прошлой ночью? Мэри Энн говорила, что вы были в трансе. Совсем пьяны.

Пит не ответил. Посматривая вниз, он пытался угадать направление движения аэромобиля. Похоже, машина уходила в глубь материка, к жаркому центральному району долин Калифорнии, за горы Сьерры, где никто не жил.

— Расскажи-ка нам о докторе Филипсоне, — потребовала Патрисия. — У меня сложилось какое-то искаженное представление о нем. Ты звонил ему ночью, когда вернулся домой?

— Да.

— Пит позвонил ему и спросил… не ваг ли… доктор Филипсон.

Аллен осклабился:

— И что он ответил?

— Ответил, что — не ваг. Затем Пит позвонил Джо Шиллингу и сообщил новость: мы, понимаешь ли, полностью ими окружены, а Шиллинг посоветовал ему позвонить Готорну. Что он и сделал. Поэтому Готорн и появился сегодня утром..

— Скажу вам, кого вместо Уэйда Готорна вы должны были пригласить, — сказал Аллен. — Своего адвоката, Лэйрда Шарпа.

— Слишком поздно, — проронила Патрисия. — А с Шарпом мы как-нибудь выйдем на связь. И тогда ты сможешь с ним поговорить, Пит. Рассказать ему все о том, что мы — остров человеческих существ, затерявшийся в море инопланетян. — Она засмеялась, и ее муж тоже разразился смехом.

— Кажется, мы его запугиваем, — предположил Мак-Клейн.

— Нет. Я его сканирую и вижу, что боится он меньше, по крайней мере, по сравнению с прошлой ночью. — Она обратилась к Питу: — Не правда ли, возвращение домой в обществе Мэри Энн оказалось для тебя мучительным? — И к мужу: — Его справочные диски ходят взад-вперед: сначала он видит Мэри Энн как девушку, привлекательную восемнадцатилетнюю землянку, затем изображение переворачивается, и краем глаза…

— Заткнись! — дико выкрикнул Пит.

Но Патрисия продолжала:

— Он видит иное. Говоря метафорически, — аморфную массу цитоплазмы, сплетенную в натуральную иллюзию. Бедный Пит Гарден! Жизнь как бы лишается романтики, верно, Пит? Сначала не можешь найти бара, где бы Мэри Энн обслужили, потом…

— Да перестань! — оборвал ее муж. — Действительно, хватит; он и так уже через многое прошел. Это ваше соперничество с Мэри Энн вредит вам обеим. Ты не должна соревноваться с собственной дочерью.

— Согласна. — И Пэт, закурив сигарету, замолчала.

— Позвони-ка ему, — предложила Патрисия Аллену.

— Добро. — Ее муж щелкнул кнопкой радиопередатчика. — Говорит Паром Темной Лошадки, — сказал он в микрофон. — Вызываю Морского Ягненка. Морской Ягненок, слушаю тебя. Слушаю тебя, Дэйв.

Голос по радио представился:

— Говорит Дэйв Мютро. Я — в Спарксе, в мотеле «Уютная таверна», жду вас.

— Отлично, Дэйв, мы прямо к вам. Минут через пять. — Аллен выключил передатчик. — Все улажено, — сказал он Патрисии. — Предвижу, никакого обмана не будет.

— Великолепно, — оживилась Патрисия.

— Кстати. — Мак-Клейн уже говорил с Питером. — Там будет Мэри Энн, она едет прямо туда в своем аэромобиле. Будут и другие люди, с одним из которых вы знакомы. Думаю, заинтересуетесь. Все обладают пси-талантом. Мэри Энн, кстати, в отличие от матери, — не телепатка. Хотя вам сказала другое. С ее стороны это был безответственный поступок. То, что она вам наговорила, в основном, — глупости. Например, что…

— Хватит! — строго цыкнула Патрисия.

Мак-Клейн пожал плечами:

— Через полчаса он узнает, я это вижу.

— Что меня просто нервирует, вот и все. Предпочла бы подождать до прибытия в «Уютную таверну». — И Пэт переключилась на Пита: — Кстати, было бы лучше, если бы ты послушался, и, как она просила, поцеловал ее на прощание.

— Зачем? — удивился Пит.

— Узнал бы тогда, из чего она. Скажи, ну часто ли в жизни тебе представлялась возможность целовать ошеломляюще привлекательных девушек? — В голосе ее продолжала звучать горечь.

— Попусту себя грызешь, — заметил ей муж. — Боже, да на тебя смотреть жалко, Пэт!

— И потом грызть буду; когда подрастет Джессика.

— Знаю, — кивнул Мак-Клейн. — Могу предвидеть это, не подключая своего таланта. — Вид у него был мрачный.

Аэромобиль приземлился на ровной песчаной площадке перед мотелем «Уютная таверна». Под тепловой иглой Мак-Клейны вывели Пита Гардена и конвоировали его к одноэтажному жилому дому в испанском стиле.

Из мотеля вышел долговязый, хорошо одетый мужчина средних лет и, вытянув для приветствия руку, пошел им навстречу.

— Привет, Мак-Клейн. Привет, Пэт. — Он посмотрел на Пита. — Мистер Гарден, бывший владелец Беркли, штат Калифорния. Знаете, Гарден, в Кармеле я дьявольски близко был к тому, чтобы поиграть в вашей группе, но, с сожалением признаюсь, вы напугали меня своим электроэнцефалографом. — Смешок. — Я — Дэвид Мютро, входивший в команду Джерома Лакмена. — Он протянул руку Питу, но тот ее не пожал. — Все верно, — пробормотал Мютро. — Вы не понимаете ситуации. Я немного одурел от происшедшего и того, что вскоре должно произойти. Из-за старости, полагаю. — Он повел их по мощеным плитам к открытым дверям конторы мотеля. — Мэри Энн прилетела несколько минут назад. Плавает в бассейне.

Держа руки в карманах, Пэт подошла к плавательному бассейну, остановилась и стала наблюдать за дочерью.

— Если бы вы могли читать мои мысли, — ни к кому не обращаясь, сказала она, — отметили бы зависть. — И отошла от бассейна. — Знаешь, Пит, когда я впервые тебя встретила, зависть, в основном, улетучилась. Ты один из самых простодушных людей, которых мне довелось знать. Ты помог мне очиститься от теневой стороны — пользуюсь терминологией Юнга… и. Джо Шиллинга. Кстати, как там Джо? Приятно было встретиться с ним вчера вечером. Как отнесся к тому, что его разбудили в пять тридцать утра?

— Он поздравил меня, — отрывисто сказал Пит. — С моей удачей.

— О, да! — весело подхватил Мютро; он добродушно хлопнул Пита по спине. — Наилучшие пожелания по случаю беременности!

Пэт продолжала:

— Реплика твоей бывшей жены в адрес Кэрол — «надеюсь, будет ребенок» — ужасна. А моя дочь смаковала ее; думаю, эта черта жестокости у нее от меня. Не слишком вини за это Мэри Энн, Пит, ибо основная часть перенесенного тобой — не вина Мэри. Причина кроется в твоих мыслях. Галлюцинирование. Джо Шиллинг сказал правильно: причина — в амфитаминах. У тебя была настоящая психологическая окклюзия.

— Да ну?

Она перехватила его взгляд.

— Да.

— Сомневаюсь.

— Давайте войдем, — пригласил Аллен Мак-Клейн. Он сложил руки рупором и закричал: — Мэри Энн, выходи из бассейна!

Девушка, хлюпая, подплыла к краю:

— Пошел к черту!

Мак-Клейн стал на колени:

— У нас — дело, иди в дом. Ты все еще мое дитя!

Над поверхностью бассейна возник шар блестящей водяной пены, поднятой в его сторону, что, разбившись о его голову, покрыл Мак-Клейна брызгами; бранясь, он отскочил назад.

— Я думала, ты — великий ясновидец, — со смехом окликнула его Мэри Энн. — Думала, тебя невозможно застать врасплох. — Она ухватилась за лестницу и ловко выпрыгнула из бассейна.

Девушка пробежала мимо, взяла белое полотняное неразрезанное полотенце, и солнце утренней Невады отсвечивало от ее влажного, гладкого тела.

— Привет, Пит Гарден, — сказала она, проносясь мимо. — Приятно вас видеть вновь, когда желудок у вас не болит, — вчера вы были темно-зеленого цвета, как заплесневелый старый мох. — Она вновь засмеялась, и белые зубы ее сверкали.

Сбивая с лица и волос водяные капли, подошел Аллен.

— Сейчас одиннадцать. Желательно, чтоб вы позвонили Кэрол и сказали, что живы-здоровы. Однако я могу заглянуть вперед и узнать, что вы не захотите этого сделать или, по крайней мере, возможно, не захотите.

— Правильно. Не захочу.

Мак-Клейн пожал плечами:

— Ну, я не могу видеть того, что она сделает; возможно, вызовет полицию, возможно, вызывать не станет. Время покажет. — Они пошли к зданию мотеля. Мак-Клейн продолжал отряхиваться. — В исследованиях о псионических способностях есть интересная деталь — некоторые обладающие ими лица стремятся лишить других этих способностей. Для примера возьмем психокинез моей дочери, продемонстрированный ею (как я и предвидел). Возникает синхронность Паули, происходит неслучайно связанное явление — и кто-нибудь отлетает, что и случилось со мной.

У Дэйва Мютро Патрисия спросила:

— Правда ли, что Сид Моск признался в убийстве Лакмена?

— Да, — подтвердил Мютро. — Ротмен нажал, чтобы оказать давление на «Синюю лисичку». Мы почувствовали, что там, в Калифорнии, полиция копнула слишком глубоко.

— Но со временем они поймут, что признание — ложное, — предположила Патрисия. — Благодаря своей телепатии, ваг И.Б. Блэк прочтет его мысли.

— Тогда это уже не будет иметь значения, — в свою очередь, предположил Мютро. — Надеюсь, не будет.

В конторе мотеля гудел кондиционер; в комнате было темно и прохладно, и Пит заметил несколько сидящих там и тут человек, переговаривавшихся приглушенными голосами. На мгновенье ему показалось, что он наткнулся на группу собравшихся утром сыграть в Игру, но, конечно, это не была группа игроков. Такой иллюзии он не поддался. Ведь они — не байндмены.

Было интересно, о чем они беседуют, и Пит присел. Некоторые, словно в рот набрав воды, с озабоченным видом смотрели перед собой. Вероятно, общающиеся друг с другом телепаты. Их, похоже, — большинство. Об остальных он мог только догадываться. Ясновидцы вроде Мак-Клейна, псионики наподобие девушки Мэри Энн. И Ротмен, кем бы он ни был. Где Ротмен? Глубоко, интуитивно он чувствовал, что Ротмен скорее всего здесь и всем заправляет.

Из боковой комнаты появилась Мэри Энн, уже в тенниске, синих хлопчатобумажных шортах, сандалиях. И без лифчика — груди острые, небольшие. Она села возле Пита, энергично вытирая полотенцем волосы.

— Что за букет эпилептиков! — тихо обратилась она к Питу. — Я хотела сказать: разве вы не согласны? Они — мои мама и папа — заставили меня сюда прийти. — Нахмурилась. — Кто это? — В комнате появился озирающийся по сторонам человек. — Я его не знаю. Может быть, он с Восточного побережья, как Мютро?

— Вы — не ваг — заключил Пит. — В конце концов.

— Нет, не ваг. Я никогда и не говорила, что — ваг, а вы сами меня спрашивали, кто я такая, и я ответила: «можете посмотреть», вот и смогли. Это была правда. Понимаете, Питер, вы оказались невольным телепатом; вы из-за тех таблеток и выпивки стали психотиком; и вы читали мои маргинальные мысли, все мои тревоги. То, что обычно называется подсознательным. Неужели моя мать никогда вас об этом не предупреждала? Она должна бы знать.

— Понимаю. Да, предупреждала.

— До меня вы восприняли подсознательные страхи того профессора. Все мы боимся вагов. Это естественно. Они — наши враги. Мы с ними воевали, их не победили, и вот они тут. Понимаете? — Она ткнула его в ребра острым локтем. — Не делайте такой глупый вид — вы слушаете или нет?

— Слушаю.

— Да у вас рот раскрыт, как у гуппи. Вчера ночью я знала, что вы, как сумасшедший, галлюцинировали по параноидальной схеме на тему враждебных, угрожающих заговоров инородных существ. Галлюцинация была насыщена вашими восприятиями, но в главном вы были правы. Я действительно испытывала страхи, меня беспокоили те же мысли. Психические больные все время живут в подобном мире. Во всяком случае, период проявления вашей способности быть телепатом оказался неудачным, потому что рядом была я и знала об этом. — Она жестом показала на группу людей, находившихся в комнате мотеля. — Видите? С того момента вы стали опасны. И должны были сразу же пойти и вызвать полицию; мы вовремя вас захватили.

Поверил ли Пит ей? Он изучал ее тонкое, имевшее форму сердечка лицо — и не мог сказать. Если у него и появлялся псионический талант, то уже пропал.

— Понимаете, — тихо и быстро растолковывала Мэри Энн, — псионический талант заложен в каждом человеке. При тяжелой болезни или глубокой психической регрессии… — Она остановилась. — В общем, Питер Гарден, у вас было психическое расстройство, вы напились, наглотались амфитаминов и галлюцинировали, но, в основном, были способны воспринимать окружающую нас реальность, ситуацию, известную этой вот группе людей — с ней она пытается иметь контакт. Понятно? — Она улыбнулась ему, глаза ее сияли. — Теперь вы знаете.

Он не понимал; он не хотел понимать.

Оцепенев, Пит отодвинулся от девушки.

— Вы не хотите знать, — задумалась Мэри Энн.

— Действительно.

— И все же вы знаете. Уже! Слишком поздно не знать, — добавила она своим безжалостным тоном. — И на этот раз вы не больны, не пьяны и не галлюцинируете, ваши восприятия не искажены. Поэтому вы должны столкнуться с этим нос к носу. Бедный Питер Гарден! Прошлой ночью вы себя лучше чувствовали?

— Нет.

— Вы себя из-за этого не убьете, а? Ведь это не поможет. Видите ли, мы — организация, Пит. И вы должны в нее вступить, даже если вы не псионик, не «пси»; мы должны вас любым путем вовлечь — или убить. Конечно, убивать вас никто не хочет. Что будет с Кэрол? Чтобы помучить ее, вы уйдете к Фрее?

— Нет, если не смогу не уйти.

— Видите ли, рашмор в вашей машине сказал вам, что я — не ваг; не понимаю, почему вы ему не вняли, они никогда не ошибаются. — Она вздохнула. — Во всяком случае, пока исправны. Если в них не копались. Именно так вы всегда можете различить вагов: спросите у рашмора. Понимаете? — И опять Мэри Энн радостно ему улыбнулась. — Так что дела не настолько плохи. Еще не конец света или что-нибудь в этом роде; есть только небольшой вопрос — узнать, кто наши друзья. У них — та же проблема. Иногда они слегка влипают.

— Кто убил Лакмена? Вы?

— Нет! — возмутилась Мэри Энн. — Самое последнее для нас дело — убить человека, которому столько раз улыбалась удача, у которого такое многочисленное потомство — суть в этом. — Она хмуро на него посмотрела.

— Но вчера ночью, — медленно произнес Пит, — я спросил вас, не ваши ли это сделали. И вы ответили… — Он остановился, пытаясь четко все продумать, пытаясь систематизировать путаницу тех событий. — Я знаю, что вы ответили. «Я забыла». И затем вы сказали о нашем ребенке. Вы назвали его существом, подчеркнув, что это не ребенок.

Мэри Энн долго и пристально на него смотрела.

— Нет, — прошептала она, пораженная и побледневшая. — Я этого не говорила, знаю, что не говорила.

— Я слышал ваш голос, — настаивал он. — Я помню это; Бог свидетель, здесь путаница, Бог свидетель, но я слышал хорошо.

— Значит, в меня вселились, — произнесла девушка едва слышно, и, чтобы разобрать слова, ему пришлось к ней нагнуться.

Она продолжала пристально смотреть на него.

Открывая дверь залитой солнцем кухни, Кэрол Хоулт Гарден позвала:

— Ты здесь, Пит? — И заглянула внутрь.

В кухне его не было. Выкрашенная в желтый цвет, светлая, теплая, кухня была пуста.

Подойдя к окну, она глянула вниз на улицу. Аэромобиль Пита и ее стояли у обочины; следовательно, в своем аэромобиле он не выезжал.

Завязывая на ходу шнурок халата, она вышла из квартиры и сбежала 9 холл к лифту. Спрошу его, решила она. Лифт должен знать, ушел Пит один или с кем-то, и с кем именно. Нажала кнопку и принялась ждать.

Пришел лифт, дверцы мягко открылись.

На полу лифта лежал мужчина, мертвый. Готорн.

Она вскрикнула.

— Дама сказала, что помощь не нужна, — извиняющимся голосом доложил рашмор.

— Какая дама? — с трудом спросила Кэрол.

— Темноволосая дама. — Рашмор в подробностях не разбирался.

— И мистер Гарден пошел с ними?

— Они поднимались без него, а из квартиры вернулись вместе с ним, миссис Гарден. Мужчина, не мистер Гарден, убил лежащего здесь человека. Тогда мистер Гарден сказал: «Они меня похищают и они же убили детектива. Вызови помощь».

— И что ты сделал?

— Темноволосая дама сказала: «Отмени эту просьбу. Никакая помощь нам не нужна. Благодарю». Я ничего не предпринимал. — Помолчав, лифт спросил: — Я поступил неправильно?

Кэрол прошептала:

— Очень неправильно. Ты должен был позвать на помощь, как было сказано.

— А сейчас чем могу помочь?

— Позвони в Управление полиции Сан-Франциско и скажи, чтобы сюда кого-нибудь прислали. Объясни, что случилось. — И добавила: — Эти мужчина и женщина похитили мистера Гардена, а ты бездействовал. — Эти глупые, сводящие с ума рашморские системы, думала она; ведь они лишь кажутся интеллектуальными, чего на самом деле нет. Сообщенное рашмором — нечто необычное, нечто неожиданное. А как поступила я? Ненамного лучше. Когда они пришли и забрали Пита, я спала. Похоже, это Пэт Мак-Клейн, догадалась она. Темноволосая. Но как узнать?

Зазвонил видеофон.

У нее не хватило сил ответить на вызов.

Приводя в порядок рыжую бороду, Джо Шиллинг в ожидании ответа сидел у видеофона. Может, они еще спят? Всего пол-одиннадцатого. Но… Да нет, не должно быть.

Он спешно кончил возиться с бородой, надел пальто, вышел из квартиры и по лестнице направился к Максу, своему аэромобилю.

Усевшись в нем, Джо приказал:

— Отвези к Гарденам.

— Сопите себе в две дырочки, — огрызнулся аэромобиль.

— Если не отвезешь, тебе — крышка.

Аэромобиль нехотя завелся и, выбрав трудный путь по поверхности, поехал по улице. Шиллинг нетерпеливо посматривал на проносившиеся мимо здания и ремонтное оборудование, пока наконец не добрался до Сан-Рафаэля.

— Удовлетворены? — кое-как рывком остановившись у многоквартирного дома, спросил Макс.

Покидая свой аэромобиль, Шиллинг обратил внимание, что обе машины — Пита и Кэрол — припаркованы к обочине тротуара. Но тут же находилось и два полицейских аэромобиля.

Он лифтом поднялся на этаж Гарденов, кинулся в холл. Дверь в их квартиру была открыта. Он вошел.

Его встретил ваг.

— Мистер Шиллинг. — Ваг выражал свои мысли в тональности допроса.

— Где Пит и Кэрол? — выпалил Джо. И сразу же за спиной вага увидел Кэрол Гарден, с желтым, как воск, лицом, сидевшую за кухонным столом. — С Питом все в порядке? — не обращая внимания на вага, бросился он к ней.

Однако ваг о себе напомнил:

— Я — И.Б. Блэк, вероятно, вы меня не забыли, мистер Шиллинг. Успокойтесь. По вашим мыслям я сделал вывод о вашей полной непричастности к случившемуся, поэтому допросом утруждать вас не буду.

Подняв голову, Кэрол четким голосом сказала Шиллингу:

— Убили детектива Готорна, а Пит ушел. Явились мужчина с женщиной и забрали его, так сказал лифт. Они убили Готорна. Думаю, это была Пэт Мак-Клейн, полиция проверяла ее квартиру — там никого. И машины их нет.

— Но… знаешь ли ты, зачем им нужно было брать Пита? — спросил Шиллинг.

— Нет, не знаю, зачем им нужно было брать Пита, даже не знаю, кто они на самом деле.

Своим отростком И.Б. Блэк протянул Шиллингу какой-то небольшой предмет.

— Мистер Гарден сделал любопытную запись. «Мы полностью окружены… вагами». Но, как свидетельствует факт исчезновения мистера Гардена, это не так. Прошлой ночью мистер Гарден позвонил моему покойному коллеге мистеру Готорну и заявил, что знает, кто убил мистера Лакмена. Тогда мы полагали, что убийца нами взят, поэтому к этой информации интереса не проявили. Теперь поняли, что ошибались. К сожалению, мистер Гарден не сказал, кто убил мистера Лакмена, потому что мой бывший коллега отказался его слушать. — Ваг помолчал. — За свою глупость мистер Готорн заплатил слишком дорого.

Кэрол заметила:

— По мнению И.Б. Блэка, приходили те, кем бы они ни были, кто убил Лакмена. Возвращаясь, они наскочили в лифте на Готорна.

— Но вагу неизвестно, кто они, — уточнил Шиллинг.

— Правильно, — согласился И.Б. Блэк. — Но я многое узнал от миссис Гарден. Например, узнал, с кем вчера ночью встречался мистер Гарден. Прежде всего, в Покателло, штат Айдахо, с психиатром. А также с Мэри Энн, которую нам, между прочим, не удалось разыскать. Мистер Гарден был пьян и не в себе. Он сказал миссис Гарден, что убийство совершено шестью членами группы «Синяя лисичка», теми шестью, у которых нарушена память. К их числу можно было бы отнести и его самого. Мистер Шиллинг, что вы на это скажете?

— Ничего, — пробормотал Джо Шиллинг.

— Надеемся вернуть мистера Гардена живым, — закончил беседу И.Б. Блэк.

Но слова его прозвучали не очень уверенно.

12

Патрисия Мак-Клейн прочитала вызванные страхом мысли своей дочери. И сразу же заявила:

— Ротмен, к нам проник посторонний. Так говорит Мэри Энн.

— Это правда? — спросил со своего председательского места Ротмен, старый человек с тяжелым и усталым взглядом.

Заглянув в память Пита Гардена, Патрисия натолкнулась на отметку о посещении им доктора Ю.Р. Филипсона, странном ощущении легкости, незначительном притяжении, которые он почувствовал, проходя по коридору.

— Да, — подытожила Патрисия, — Мэри права. Он побывал на Титане. — Она обернулась к двум ясновидцам — Дэйву Мютро и Аллену, своему мужу.

Посерев, как пепел, Аллен пробормотал:

— Переменно. Неразличимо. А Мютро прохрипел:

— Ваша дочь, она собирается что-то сделать; что именно, установить не можем.

— Я должна отсюда выйти, — ответила Мэри Энн им обоим. Она встала, ее мысли путались от ужаса. — Я — под воздействием вага. Того доктора, Филипсона, — Пит, очевидно, был прав. Он спросил меня о том, что я увидела в баре, а мне показалось, что он галлюцинировал. Но он улавливал не мой страх — реальность. — Тяжело дыша, Мэри Энн направилась к двери мотеля. — Я должна уйти. Я опасна для этой организации.

Пока Мэри Энн шла к двери, Патрисия приказала мужу:

— Игла — поставь на малую мощность. Чтоб не поразила ее. Тепловая игла выпрыгнула из рук Аллена Мак-Клейна, поднялась вверх, полетела назад. И разбилась о стену.

— Полтергейст! Мы не могли ее остановить, — сказал Аллен. Другая игла задрожала в руках Патрисии, подергалась и выпала из ее ладоней.

— Ротмен! — воззвал Аллен к первому лицу собравшейся организации. — Попросите ее остановиться!

— Оставьте меня в покое, — бросила Мэри Энн Ротмену.

За Мэри Энн мчался вскочивший на ноги Пит Гарден. Девушка и это заметила.

— Нет! — закричала ей вдогонку Патрисия. — Не надо!

На Мэри Энн сосредоточивался Ротмен, который, не открывая глаз, напрягал лоб. Но вдруг Пит Гарден, затрепыхавшись, поднялся и, подобно тряпичной кукле и словно лишившись костей, затанцевал в воздухе, дергая руками и ногами. И поплыл к стене комнаты мотеля. Патрисия что-то неразборчиво кричала Мэри Энн. Качающаяся фигура немного помедлила и устремилась в стену, прошила ее, оставив снаружи лишь абсурдно вытянутую руку.

— Мэри Энн! — кричала Патрисия. — Ради Бога, верни его.

Мэри Энн остановилась у двери, панически обернулась, увидала сотворенное с Питом Гарденом, обратила внимание на лица матери и Аллена и ужас на лицах всех остальных. Сосредоточивая на ней все, что было в его силах, Ротмен пытался ее уговорить. Она и это заметила. И…

— Слава Богу, — выдохнул Мак-Клейн и расслабился.

Пит Гарден на ощупь вылез из стены, кулем свалился на пол. Он почти сразу поднялся на ноги и стоял, трясясь и уставившись на Мэри Энн.

— Извините, — вздохнула Мэри Энн. Заговорил Ротмен:

— Здесь мы изучаем преобладающие возможности, поверь, Мэри Энн. Даже если они разрушительные. Мы обследуем каждого члена организации, одного за другим. Начнем с тебя? — И попросил Патрисию: — Прозондируйте и установите, чтоб я знал, насколько далеко они в нее проникли.

— Пытаюсь. Но больше всего проникли в память Пита Гардена.

— Он собирается уходить, — почти одновременно произнесли Аллен и Дэйв Мютро. — С ней, с Мэри Энн.

— Его действия нельзя предугадать, но, думаю, он собирается это сделать, — добавил Мютро.

Ротмен встал и подошел к Гардену:

— Видите, в какой ситуации мы находимся; мы отчаянно противостоим титанянам и методично им уступаем. Повлияйте на Мэри Энн Мак-Клейн, чтобы она осталась, а мы смогли вернуть утраченное; мы должны это сделать — иначе обречены.

— Я не могу заставить ее что-либо сделать, — белея, дрожа и почти лишившись дара речи, оправдывался Пит.

— Никто не может, — подтвердила Патрисия, и Аллен кивком головы поддержал ее.

— Эх, полтергейстники, — бросил упрек Ротмен в адрес Мэри Энн, — до чего вы своенравны и упрямы — вам и сказать ничего нельзя.

— Идемте, Пит, — предложила Мэри Энн. — Путь отсюда — длинный из-за меня и из-за вас; они в вас вселились так же, как вселились в меня. — На ее лице появились отчаянье и усталость.

— Может быть, они правы, Мэри Энн; может быть, уйдя, мы совершим ошибку. Не внесет ли это раскол в вашу организацию?

— На самом деле я им не нужна. Я — слаба, и вот подтверждение. Не могу противиться вагам. Проклятые ваги, ненавижу их! — Ее глаза наполнились слезами, слезами бессилия.

Ясновидец Дэйв Мютро сказал:

— Гарден, могу предвидеть одно: если вы отсюда уйдёте, один или с Мэри Энн Мак-Клейн, ваш аэромобиль перехватит полиция. Вижу, как ваг-детектив приближается к вам; его имя… — Мютро заколебался.

— И.Б. Блэк, — вместо него закончил фразу Аллен Мак-Клейн, такой же ясновидец. — Коллега Уэйда Готорна, служащий в отделе Национального управления правопорядка Западного побережья. Один из лучших сотрудников, — добавил он, обращаясь к Мютро, и Ротмен одобрительно кивнул.

— Давайте внимательно в этом разберемся, — начал рассуждать Ротмен. — Когда именно, по времени, руководство вагов проникло в нашу организацию? Вчера ночью? Позавчера ночью? Если бы мы смогли установить это, знали бы, как продолжать начатое. Не думаю, чтобы они проникли слишком глубоко; до меня они не добрались; не добрались ни до одного из наших телепатов (четверо — в этой комнате, а пятый — на пути сюда). И наши ясновидцы на свободе, по крайней мере, такое создается впечатление.

— Вы пытаетесь меня прозондировать и повлиять на меня, Ротмен, — заметила Мэри Энн. Однако вернулась на прежнее место. — Чувствую, как работает ваш ум. — Слегка улыбнулась. — Это успокаивает.

Ротмен проинформировал Пита Гардена:

— Я — основной оплот против вагов, Мистер Гарден, и очень не скоро они в меня проникнут. — Его смахивавшее на кусок кожи лицо было безмятежно. — Сегодня мы сделали ужасное открытие, но организация наша выстоит. А вы, Гарден? Вы будете нуждаться в нашей помощи. С отдельно взятым человеком все обстоит иначе.

Пит угрюмо кивнул.

— Мы должны убить И.Б. Блэка, — сказала Патрисия.

— Да. Согласен, — отозвался Мютро.

Ротмен выступил против этой идеи:

— Полегче, полегче! Мы никогда не убивали вага. Убийство Готорна — очень плохой шаг, достаточно рискованный, но необходимый. Стоит нам убить вага — любого вага, — и им станет ясно не только то, что мы существуем, но и каковы наши окончательные намерения. Не так ли? — Ожидая поддержки, он посмотрел на всех членов организации.

— Но, — позволил себе не согласиться с ним Аллен, — они, вероятно, уже знают о нас. Вряд ли им удалось бы к нам проникнуть, если бы они не догадывались о нашем существовании. — Голос его звучал резко и негодующе.

В углу комнаты заговорила телепатка Мэрл Смит, в обмене репликами до того не участвовавшая:

— Ротмен, я сканировала каждого, кто находится здесь, в мотеле, и не обнаружила признака чьего-либо проникновения, кроме Мэри Энн Мак-Клейн и непсионика Гардена, которого она хотела ввести в наш круг. Но я обнаружила в памяти Дэвида Мютро особую инертную область, подлежащую исследованию. Хочу, чтобы вы, другие телепаты, сделали то же, и немедленно!

Патрисия тотчас же сосредоточилась на Дэйве Мютро.

И пришла к выводу, что Мэрл — права; в памяти Мютро имелась аномалия; Пэт мгновенно почувствовала, что с ней связана ситуация, неблагоприятная для интересов организации.

— Мютро, — сказала она, — вы бы не могли направить свои мысли на… — Однако на что именно их следовало направить, сказать было трудно. За свои сто лет такого сканирования ни с чем подобным она не сталкивалась. Озадаченная, она прошлась над поверхностными мыслями Мютро и стала зондировать — на более глубоких уровнях его души, добравшись до непроизвольных и подавленных синдромов, которые исключались, потому что были частью его эго-характера, сознательной самосистемы.

Теперь она находилась в области двухвалентных побудительных мотивов и туманных, мертворожденных желаний, тревог, переплетенных с регрессивными верованиями, связанными с либидо, фантастического свойства желаниями. Это — неприятнейшая область, но в каждом человеке она есть; теперь Патрисия с этим свыклась. Что так затрудняло ее существование, поскольку переходило во враждебную область человеческой души. Любое восприятие и наблюдение, которые Дэйв отбросил, жили, не погибнув, здесь какой-то полужизнью, глубоко подпитывая его психическую энергию.

Он не мог отвечать за них, и все же они как-то существовали, полуавтономно и в диком состоянии. Вопреки всему, Мютро сознательно, намеренно верил. В противодействие своим жизненным целям.

Путем такого изучения можно было многое узнать о душе Мютро и сделанных им выборах, — или выборах, которые он вынужден был изгнать из своего сознания.

Патрисия объявила:

— Обследуемая область просто не открывается для сканирования. Вы способны ею управлять?

С испуганным выражением лица, Мютро, колеблясь, произнес:

— Не понимаю, о чем речь. Насколько я могу судить, все во мне для вас открыто — я, конечно, не нарочно сдерживаюсь.

Вот Пэт достигла предпознавательной области души Мютро и, входя в нее, сама временно стала ясновидцем; возникло жуткое чувство обладания этим и своим обычным талантом.

Она видела словно бы сложенной в аккуратные ящички жизнеспособную последовательность временных возможностей, каждая из которых избегала остальных, терзая так, словно чтобы при этом заявить о себе. Картина была живописной, однако в большей степени статичной, чем динамичной. Патрисия увидала и себя, вмерзшую в ряд событий, часть которых заставляла бледнеть ее — настолько они были ужасны, а их последовательность вызывала в ней самые беспорядочные подозрения и…

Моя родная дочь, уныло подумала она. Следовательно, не исключено, что я могла бы ей такое причинить, — не исключено, однако полной вероятности нет. Большая часть последовательностей показывала сближение с Мэри Энн, большее сужение раскола в организации, а не его расширение. Но, все же, он мог бы произойти.

И, помимо всего, на мгновение появилась такая сцена: телепаты, члены организации, набрасываются на Мютро. И сам Мютро, конечно, знал об этом; сцена все еще жила в его сознании. Но почему? Патрисия хотела знать. Что мог бы он сделать для оправдания этого? И что могли бы мы открыть?

Мысли Мютро сразу же стали расплывчатыми.

— Вы уклоняетесь, — посмотрев на Мэрл и других телепатов, пришла к выводу Патрисия. — По причине прибытия Дона, — объяснила она им. — Дон, отсутствующий здесь телепат, направляется из Детройта и может прибыть сюда с минуты на минуту. В области ясновидения Мютро имеется ряд, в котором Дон, по прибытии сюда, разведает указанную инертную область, откроет и изучит ее. И… — Она заколебалась, но три других телепата все же приняли ее мысль.

«И из-за этого прикончат Мютро», — подумала она.

Но почему? Ничто не свидетельствовало о влиянии на это обстоятельство или на него самого силы вагов; это было нечто иное, и это нечто целиком и полностью ставило ее в тупик.

Сможет ли Дон это реально сделать? Нет, существует лишь такая вероятность. И — как чувствовал себя Мютро, зная это и осознавая свою неминуемую смерть? Что сделал бы ясновидец в таких обстоятельствах?

То же самое, что и любой другой, установила она, сканируя душу Мютро. Убежал бы ясновидец.

Поднимаясь, Мютро прохрипел:

— Боюсь, я должен возвращаться в нью-йоркский регион. — Внешне он держался легко, а внутренне — противился. — К сожалению, остаться не могу, — извинился он перед Ротменом.

— Дон — самый лучший наш телепат, — задумчиво сказал Ротмен. — Попросил бы вас остаться до его прибытия. Единственной защитой от проникновения в нашу организацию служат четыре наших телепата, которые посредством погружения — могут сказать нам, что происходит. Поэтому вы должны сесть, Мютро.

Мютро сел на прежнее место.

Закрыв глаза, Пит Гарден слушал разговор между Патрисией Мак-Клейн, Мютро и Ротменом. Эта секретная организация псиоников стоит между нами и титанянской цивилизацией, ее господством над нами. Или что-то в этом роде — мысли его запутались. Он все еще не пришел в себя после минувшей_ ночи и от того, каким образом сегодня утром его разбудили, — от этого и от бессмысленной, ужасной смерти Готорна.

Интересно, как там Кэрол, подумал он.

Господи, надо бы отсюда выбраться. Он вспомнил момент, когда благодаря своему психокинетическому таланту Мэри Энн превратила его в летающую частицу, швырнула через материальную стену комнаты, а затем, по каким-то не ясным ему причинам, позволила вернуться; в самое последнее мгновение она изменила свое решение.

Боюсь этих людей, подумал он. Их — и их талантов.

Он открыл глаза.

В комнате мотеля сидело девять вагов, ораторствовавших визгливыми, дребезжащими голосами. И среди них, кроме него самого, — единственное человеческое существо. Дэйв Мютро.

Он и Дэйв Мютро возражали остальным. Никакой надежды, никакой возможности. Он не шевельнулся. Смотрел на девятерых вагов — и только.

Один ваг, что говорил голосом Патрисии Мак-Клейн, возбужденно сказал:

— Ротмен! Я приняла от Гардена невероятную мысль.

— И я — тоже, — поддакнул другой ваг. — Гарден воспринимает всех нас как… — Он заколебался. — Он видит нас, за исключением Мютро, вагами.

Воцарилось молчание.

Ваг, что говорил как Ротмен, спросил:

— Гарден, это значит, что проникновение в нашу группу — полное? Так ведь? Полное, за исключением Дэвида Мютро, по крайней мере.

Пит ничего не ответил.

— Как можно это сознавать, — продолжал ваг, называвший себя Ротменом, — и оставаться в своем уме? Если верить восприятиям Гардена, мы уже заблудились. Мы должны рассуждать рационально — возможно, есть какая-то надежда. Что скажете, Мютро? Если Гарден прав, то вы среди нас — единственный настоящий землянин.

Мютро сказал:

— Я этого не понимаю. — И посмотрел на Пита. — Спросите его, не меня.

— Ну, мистер Гарден? — холодно спросил ваг-Ротмен. — Что вы скажете?

— Пожалуйста, ответь, — умоляла Патрисия Мак-Клейн, — Пит, во имя всего святого…

Пит ответил:

— Похоже, теперь вы знаете, что в Мютро заложено нечто, не поддающееся сканированию ваших телепатов. Он — человеческое существо, а вы — нет. В этом и состоит разница. И когда сюда прибудет ваш последний телепат…

— Мы убьем Мютро, — задумчиво докончил ваг.

13

Джозеф Шиллинг сказал в видеофон гомеостатической информационной сети:

— Мне нужен адвокат Лэйрд Шарп. Находится где-то на Западном побережье. Больше ничего не знаю.

Было позднее утро. Пит Гарден не вернулся домой, и Шиллинг знал, что возвращаться не собирается. Причины, для того чтобы связаться с другими членами группы «Синяя лисичка», не было, ни с одним из них Пит не был хорошо знаком. Похитивший Пита никакого отношения к группе не имел.

Если вопрос установления личностей убийц уже решен, думалось ему, если убийство совершили Пэт и Эл Мак-Клейны, тогда — почему? А убийство детектива Готорна — ошибка, какими бы мотивами они ни руководствовались. Никто не смог бы убедить его в правомерности такого акта.

Зайдя в спальню, он спросил Кэрол:

— Как вы себя чувствуете?

В цветастом хлопчатобумажном платье она сидела у окна и безразличным взглядом озирала улицу.

— Нормально, Джо.

Поскольку детектив И.Б. Блэк временно отсутствовал, Джо Шиллинг закрыл дверь спальни и сообщил Кэрол:

— Мне известно о Мак-Клейнах нечто, о чем полиция не знает.

Кэрол подняла на него глаза:

— Так скажите мне.

— Пэт вовлечена в какую-то сверхнезаконную деятельность, и это стало известно. Достаточно обратиться к убийству Готорна. Я пришел к выводу: очевидно, деятельность эта связана с тем, что она — псионик. И ее муж — тоже. Но, главное, — а это немаловажное обстоятельство, — не верю я, что убийство — их рук дело, особенно убийство полицейского. Теперь посмотрим, что их ожидает: розыск по всей стране, который будет предпринят всеми полицейскими учреждениями. Они должны прийти в отчаянье. — Или фанатично верить, подумал он. — Больше всего полицейские ненавидят тех, кто убил полицейского, — пробормотал он. — Убивать было глупо. Так поступают фанатики и дураки. Плохое сочетание.

Зазвонил видеофон:

— Ваш вызов, мистер Шиллинг. Адвокат Лэйрд Шарп.

Джо сразу же включил экран:

— Лэйрд! Хорошо.

— Что случилось? — спросил Шарп.

— Пропал ваш клиент Пит Гарден. — Шиллинг сжато рассказал о случившемся. — И я интуитивно не доверяю полиции. В силу каких-то обстоятельств рвения они не проявляют. Может быть, причиной тому — ваг И.Б. Блэк. — Он понял, что в нем жила интуитивная антипатия землянина к вагам.

— М-м, давайте съездим в Покателло. Как там, вы говорили, зовут психиатра?

— Филипсон. Мировая величина. Что вы собираетесь там разузнать?

— Еще не решил. В конце концов, до меня все доходит из третьих рук, а я одолеваем предчувствием. Вылечу в Сан-Рафаэль и встречусь там с вами, буду в течение десяти минут. Я — в Сан-Франциско.

— Ладно. — И Шиллинг выключил видеофон.

— Куда вы? — изумилась Кэрол. — Ведь вы пообещали адвокату Пита, что встретитесь с ним здесь.

— Взять пистолет. — Джо закрыл за собой дверь и устремился вниз, в вестибюль. Он понял, что пистолет нужен. Ибо, насколько я знаю Лэйрда Шарпа, со своим — он не расстается.

Пока он и Шарп летели в аэромобиле на северо-восток, Шиллинг рассказывал:

— Беседуя со мной по видеофону прошлой ночью, Пит сообщил нечто странное. Во-первых, что сложившаяся ситуация приведет к его убийству, как привела к убийству Лакмена. Что должен особенно заботиться о безопасности Кэрол. И… — Шиллинг взглянул на Шарпа. — Он сказал, что доктор Филипсон — ваг.

— Так и сказал? «Ваги на всей планете»?..

— Но о Филипсоне я кое-что знаю. Читал его статьи и читал о его терапевтических методах лечения. Нигде не упоминалось о том, что он— титанянин. Какая-то ошибка. Не думаю, что Пит встречался с доктором Филипсоном; скорее, он видел кого-то другого или что-то другое. С человеком уровня Филипсона нельзя встретиться среди ночи, как с простым смертным. И где Пит раздобыл сто пятьдесят долларов, заплаченные, как он помнит, Филипсону? Я знаю Пита — он никогда не носит с собой денег. Ни один байндмен их не носит, они мыслят категориями недвижимости, а не категориями наличных. Деньги — это для нас, небайндменов.

— Он на самом деле уплатил этому доктору? Может быть, выписал ему тогда чек.

— Пит сказал, что уплатил ему, и прошлой ночью. И сказал, что уплатил недаром. — На мгновенье Джо призадумался. — Из-за своего состояния — опьянение, прием лекарств, маниакальная стадия, вызванная беременностью Кэрол, — Пит мог и не понять, что видел на самом деле и действительно ли перед ним сидел Филипсон, а не кто-то другой. И совершенно не исключена возможность, что весь эпизод является результатом его галлюцинации. И что в Покателло Пит вообще не был. — Шиллинг вынул трубку и кисет. — Весь эпизод не стыкуется. И мог почудиться Питу по пьянке — вот в чем дело.

— Чем набиваете трубку? — поинтересовался Шарп. — Все еще белым ячменем грубого помола?

— Ничем другим. Это смесь «Лающая собака». Не кусается.

Шарп ухмыльнулся.

Внизу, на окраине Покателло, плыли очертания клиники доктора Филипсона, — ослепительно белый квадрат здания, окруженный лужайками, деревьями, на заднем дворе — розарий. Шарп посадил аэромобиль на гравиевой дорожке и зарулил его на стоянку перед центральным зданием. Тихое и хорошо ухоженное место казалось заброшенным. Единственный находившийся на стоянке аэромобиль оказался принадлежащим доктору Филипсону.

Картинка мирная, подумал Шиллинг. Но попасть сюда — удовольствие не из дешевых. Его внимание привлек розарий, и он побродил по нему, вдыхая его воздух — тяжелый аромат роз и запах органических удобрений. Вращалась мощная гомеостатическая дождевальная установка, орошавшая всю лужайку и заставившая его сойти с дорожки в густую, упругую траву. Только побудешь здесь — и выздоровеешь, подумал он. Подышать воздухом, впитать в себя пасторальный дух. И увидал перед собой привязанного к столбу серого осла, который кивал головой.

— Посмотрите, — сказал Шиллинг следовавшему за ним Шарпу. — Две самые лучшие из выведенных роз — «Мир» и «Звезда Голландии». В двадцатом веке в розоводческих кругах рейтинг этих цветов доходил до девяти баллов. — И пояснил: — Девять баллов — это была очень высокая оценка. Потом, конечно, вырастили более современную патентованную розу — под названием «Космическая странница». — Он указал на ее оранжевые и белые бутоны. — И роза — «Наша земля». — Она была красной, однако настолько темно-красной, что казалась черной, а по лепесткам ее разбегались брызги более светлого оттенка.

Пока они рассматривали розу «Наша земля», дверь здания клиники открылась настежь, и вышел лысый, добродушного вида пожилой человек, приветствовавший их улыбкой.

— Чем могу быть полезен? — мигая, спросил он.

Шарп ответил:

— Мы ищем доктора Филипсона.

— Это — я, — отозвался человек. — Похоже, розарий следует опрыскать — на некоторых кустах я заметил грефий. — Один лист он очистил тыльной стороной руки. — Грефии — это залетевшие с Марса клещи.

Джо Шиллинг направил разговор в нужное русло:

— Где можно с вами поговорить?

— Прямо здесь.

— Был ли у вас минувшей ночью некий Питер Гарден?

— Конечно, был, — криво улыбнулся Филипсон. — И позднее даже говорил со мной по видеофону.

— Пит Гарден похищен, — отчеканил Шиллинг. — Его похитители попутно убили полицейского, так что намерения у них, должно быть, серьезные.

Улыбка исчезла с лица доктора Филипсона.

— Вот как! — Он посмотрел на Шиллинга, затем — на Шарпа. — Какое-то беспокойство такого порядка у меня было. Сначала смерть Джерома Лакмена, затем — это. Входите. — Он открыл дверь клиники, но вдруг передумал. — Будет, наверное, лучше, если мы посидим в аэромобиле. Чтоб никто не подслушал. — Он повел их к стоянке. — Есть несколько вопросов, которые мне хотелось бы с вами обсудить.

Вскоре все трое втиснулись в аэромобиль доктора.

— Какое отношение вы имеете к Питу Гардену? — спросил доктор.

Шиллинг коротко ответил.

— Возможно, вы никогда больше не увидите Гардена живым. Говорю с глубоким сожалением, но это — почти наверняка. Я пытался его предупредить.

— Знаю, — подтвердил Шиллинг. — Он мне говорил.

— Мне мало что известно о Пите Гардене, — продолжал доктор. — Никогда раньше я его не встречал, и не смог бы через него докопаться до точной подоплеки его истории, потому что прошлой ночью он был пьян, болен и напуган. Он позвонил мне домой, я уже спал. Познакомились в Покателло, в баре. Позабыл название. С ним была привлекательная молоденькая девушка, но в бар она не входила. Гарден действительно галлюцинировал и нуждался в серьезной психиатрической помощи. Стоит ли говорить, что я вряд ли был в состоянии оказать ему ее среди ночи, да еще в баре.

— Он боялся, — напомнил Шиллинг, — вагов. Он был уверен, что они… наступают на нас.

— Да, помню это. Прошлой ночью он высказал мне такие страхи. Несколько раз и по-разному. Трогательным образом. Например, очень тщательно написал сам себе записку на обертке книжечки спичек и спрятал ее… очень торжественно… себе в ботинок. В ней говорилось: «Нас преследуют ваги» — за точность не ручаюсь, но нечто в этом роде. — Доктор посмотрел на Шиллинга и Шарпа. — Что вам, на данный момент, известно о внутреннем положении на Титане?

Застигнутый вопросом врасплох, Джо Шиллинг выпалил:

— Ни черта не знаю!

Доктор Филипсон сообщил:

— Цивилизация Титана резко раскололась на две фракции. Моя информированность объясняется просто: здесь, в моей клинике, лежат несколько титанян, занимающих высокие посты на Земле. Они проходят у меня психиатрическое лечение. Хоть это несколько ортодоксально, я пришел к выводу, что. могу с ними сработаться.

Шарп настороженно спросил:

— Именно поэтому вы пожелали говорить с нами в аэромобиле?

— Да. Вне радиуса действия их телепатии. Все четверо, выражаясь языком политики, — арбитры. В течение десятилетий они представляли собой доминирующую силу в титанянской политике. Но существует и военная партия, фракция экстремистов. Их власть усиливается, но никому, включая и самих титанян, похоже, не известно, какого уровня она достигла. По крайней мере, по отношению к Земле они ведут враждебную политику. Это моя версия. Подтверждений нет, но в своих статьях я делал соответствующие намеки. — Доктор помолчал. — Я полагаю… только полагаю, запомните… что титаняне, при подстрекательстве деятелей своей военной партии, пытаются регулировать рост нашего народонаселения. С помощью какого-то технологического средства… не спрашивайте меня, какого именно… они снижают рост нашего народонаселения.

Воцарилась тишина. Долгая, напряженная тишина.

— Что касается Лакмена, то, полагаю, он был прямо или косвенно убит титанянами, однако не в силу предполагаемых вами причин. Он действительно прибыл в Калифорнию после того, как здорово прибрал к рукам Восточное побережье. Он действительно, по всей видимости, хотел бы добиться экономического господства над Калифорнией, как добился над Нью-Йорком. Однако титаняне убили его не поэтому. А потому, что пытались сделать это в течение ряда месяцев, вероятно, даже лет. И тут Лакмен покинул убежище своей организации и перебрался в Кармел, где у него не было ясновидцев и телепатов, которые могли бы его защитить.

— Почему они его убили? — тихо произнес Шарп.

— Из-за его удачи. Его плодовитости. Способности иметь детей. Вот что страшит титанян. Не его успех в Игре — плевать им на это.

— Понимаю, — согласился Шарп.

— И любой другой человек, имеющий удачу, подлежит искоренению, если так угодно будет военной партии. Теперь слушайте. Некоторые люди это знают или догадываются об этом. Существует организация, опирающаяся на плодовитых Мак-Клейнов из Калифорнии — быть может, вы о них слышали, Патрисия и Аллен Мак-Клейны. У них трое детей. Поэтому жизнь их действительно в опасности. Пит Гарден проявил способность к плодовитости и, таким образом, автоматически поставил под угрозу и себя, и свою беременную жену. А я его предупредил. И еще предупредил о том, что он столкнулся с ситуацией, в которой мало что может предпринять. Твердо в это верю. И… — Голос доктора Филипсона обрел твердость. — Полагаю, что возникшая вокруг Мак-Клейнов организация — бесполезная, если не опасная. Вероятно, в нее уже проникли титанянские власти, в этом отношении очень дееспособные. Даже пользуясь телепатическими способностями, от них на долгое время нельзя скрыть почти ничего — ни тайной, ни военной, ни патриотической организации.

— А вы знакомы с арбитрами? Через своих пациентов, вагов? — спросил Шиллинг.

Поколебавшись, доктор признался:

— До какой-то степени. В общих чертах я обсуждал с ними эту ситуацию — при терапевтическом лечении.

Шиллинг обратился к Шарпу:

— Думаю, то, ради чего прилетели, мы узнали. Нам известно, где Пит и кто убил Готорна. Организация Мак-Клейнов или как там она называется. И где бы она ни находилась.

Лэйрд Шарп с крайней осторожностью сказал:

— Ваше объяснение — очень интересное. И все же есть один любопытный вопрос, которого вы не коснулись.

— Да?

Шарп закончил:

— Пит Гарден думал, что вы — ваг.

— Я понимал это. В какой-то степени могу дать объяснение. Подсознательно интуитивный уровень Гардена не позволяет ему воспринимать опасную ситуацию. Однако его восприятия оказались расстроенными, да еще смешались невольная телепатия и проекция, его собственная тревога плюс…

— Вы — ваг? — спросил Лэйрд Шарп.

— Нет, конечно, — нервно ответил доктор.

Шарп апеллировал к рашмору автомобиля, в котором они находились:

— Доктор Филипсон — ваг?

— Доктор Филипсон — ваг, — отозвался аэромобиль. — Верно.

А это был аэромобиль самого доктора Филипсона.

— Доктор, — к выяснению вопроса подключился Джо Шиллинг, — что вы на это скажете? — Он извлек древний, но исправный револьвер тридцать второго калибра и направил оружие на Филипсона. — Мне хотелось бы услышать ваш ответ. Пожалуйста.

— Это явно ошибочное утверждение рашмора. Но согласен, кое о чем я умолчал. Об организации псиоников, группирующейся вокруг Мак-Клейнов, членом которой являюсь я.

— Вы — псионик? — изумился Шиллинг.

— Верно. — Доктор Филипсон кивнул. — А девушка, бывшая минувшей ночью с Питом, тоже входит в нашу организацию. Зовут Мэри Энн. Я бегло обсудил с ней, что делать с Гарденом. Она и устроила мне встречу с ним; в такое позднее время ночи я обычно…

— В чем состоит ваш псионический талант? — задал свой вопрос Шарп. Теперь и у него в руке было направленное на доктора оружие — старый пистолет двадцать второго калибра.

Доктор Филипсон перевел взгляд с Шарпа на Гардена. И ответил:

— Необычайный талант. Сказанное мною вас удивит. В основном, он связан с видом психокинеза, которым владеет Мэри Энн. Но, по сравнению с ее талантом, он очень специфический. Я образую один из концов подпольной системы, установленной между Землей и Титаном. Она представляет собой улучшенный способ космического общения — не с помощью кораблей, — потому что исключает потерю времени. — Он улыбнулся. — Разрешите продемонстрировать? — И подался вперед.

— О Боже? — простонал Шиллинг. — Убей его!

— Видите?

Они слышали голос Филипсона, а самого доктора видно не было; четкие очертания предметов вокруг них закрыло занавесом, а затем они стерлись. Вместо знакомой реальности вещественных форм они превратились в каскад прозрачных миллионов полых мячей для игры в гольф. Это был, подумалось Джо Шиллингу, как бы основательный прибой самого восприятия. Вопреки собственней воле, решимости он ощутил страх.

— Застрелю его! — донесся голос Лэйрда Шарпа, потом послышался грохот выстрелов, быстро произведенных один за другом. — Я попал в него, Джо? Попал… — Голос Шарпа угас. Наступила полнейшая тишина.

Джо Шиллинг сказал:

— Я боюсь, Шарп. Что это?

Он не понимал и, протянув руки, ощупью пошел в поток повсеместно вздымавшихся атомоподобных частиц самих частиц. Не подструктура ли это самой вселенной? — задался он вопросом. Мир вне пространства и времени, за пределами познания?

И вот он увидел огромную равнину, на которой в строго определенных местах, в неподвижных позах находились ваги. Или, быть может, невероятно медленно двигались? Их положение было мучительным; ваги напрягались из всех сил, но время не двигалось, и ваги оставались там же. Навсегда? Джо Шиллинг желал знать. Вагов — множество; конца им не было видно за горизонтом, и он даже не мог представить, сколько их.

В голове прозвучал голос:

— Это — Титан.

Невесомый Джо Шиллинг дрейфовал вниз, отчаянно пытаясь добиться устойчивости и не зная, как. К чертям, подумал он, все неправильно — так я туда не попаду.

— На помощь! — громко взмолился он. — Возьмите меня отсюда! Вы где-нибудь рядом, Лэйрд? Что с нами случилось?

Никто не ответил.

Он продолжал падать все быстрее. В обычном смысле ничто его не останавливало, однако ему стало ясно, что — прибыл; он ощутил это.

Вокруг него, образуя пустоту палаты — некоего туманного вместилища, — и напротив, через стол, были ваги. Он их насчитал двадцать и считать бросил; всюду перед ним были ваги, бессловесные и неподвижные, но все же чём-то занятые. Они постоянно что-то делали, и поначалу он не мог понять, что именно. В конце концов понял.

Игра — мысль вагов передавалась ему.

Стол был таким огромным, что испугал его. Стороны и два конца стола терялись из виду, исчезая в подструктуре действительности, где сидел он. Однако прямо перед собой Джо все же различил карты — четко и зримо. Ваги ждали, брать карту, очевидно, должен был он.

Подошла его очередь.

Слава Богу, сказал себе Джо Шиллинг, что играть я могу, что знаю, как играть. Если бы я не знал, им было бы все равно; эта Игра длилась слишком долго, чтобы это имело значение. Сколько? Никто не знал. Наверное, и сами ваги не знали. И не помнили.

На взятой им карте — число «двенадцать».

А теперь, подумал он, это — результат, сердце Игры. Момент, когда я блефую или не блефую, когда продвигаю свою фишку на двенадцать клеток или на ноль-двенадцать. Но они могут читать мои мысли, понял Джо. Как тогда с ними играть в Игру? Это нечестно!

И все же он должен был играть.

Вот в каком мы положении, сказал он самому себе. И сами мы не можем из него выпутаться, никто из нас не может. Даже великие Игроки вроде Джерома Лакмена могут умереть при этом. Умереть, стремясь достичь успеха.

— Мы ждали вас очень долго, — передал ему мысль ваг. — Пожалуйста, не заставляйте нас ждать еще.

Он не знал, как поступить. А какова ставка? Какой документ он должен выставить? Огляделся, но ничего не увидел — ни лотка, ни корзины.

Игра в блеф, где телепаты делают ставки, которых не существует, понял Джо Шиллинг. Какая пародия! Как выпутаться из этого? Есть ли выход? Даже этого он не знал.

Он понял, что это — платоническая, самая отдаленная копия Игры, воспроизведение которой внедрено на Земле, чтобы в нее играли люди. И осознание этого ему не помогло, потому что он все еще не мог из нее выбраться. Он взял свою фишку и стал ее двигать, от квадрата к квадрату. На двенадцать квадратов вперед. Причитал надпись: «На вашей земле — золотая лихорадка! Вы выиграли 50000 долларов в виде арендной платы от двух действующих шахт».

Блефовать нет необходимости, подумал Шиллинг. Что за квадрат! Самый лучший из тех, о которых доводилось когда-либо слышать. Такого квадрата нет на карточных столах на Земле.

На этот квадрат он и положил свою фишку, затем откинулся.

Будет ли кто спорить с ним? Обвинять в блефе?

Он ждал. Со стороны почти бесконечного ряда вагов — никакого движения, никаких признаков жизни. Ну? — думал он. Я готов. Ходите.

— Это — блеф, — объявил голос.

Он не мог разобрать, который из вагов оспорил его ход; казалось, что они выражают свои мысли в унисон. В этот критический миг, думал он, их телепатические способности не помогли. Или к телепатическому таланту намеренно не прибегали ради целей игры в Игру?

— Вы ошиблись, — сказал он и перевернул карту. — Вот она. — Посмотрел на нее.

Числа «двенадцать» больше не было.

Стояло «одиннадцать».

— Вы плохо блефуете, мистер Шиллинг, — мысленно сказала группа вагов. — Вы всегда так играете?

— На меня оказывается давление, — возразил Джо. — Я неправильно прочитал число на карте. — Он был взбешен и очень боялся. — Какой-то обман получается. Но какая ставка?

Ваги ответили:

— В Игре — Детройт.

Не вижу документов. — Шиллинг обшарил глазами стол.

— Еще раз посмотрите, — сказали ваги.

В центре стола он увидел нечто похожее на стеклянный шар величиной с пресс-папье. Что-то сложное, сверкающее и живое мерцало в шаре, и он нагнулся, чтобы рассмотреть. Город в миниатюре. Здания и улицы, дома, фабрики…

Это был Детройт.

— Хотим видеть ваш следующий ход, — сказали ему ваги.

Взяв фишку, Джо Шиллинг подвинул ее на один квадрат назад.

— На самом деле я ходил сюда.

Игра взорвалась.

— Я обманул, — объявил Джо Шиллинг. — Теперь играть нельзя. Вы согласны? Я сорвал Игру.

Что-то ударило его по голове, и он упал, быстро проваливаясь в засасывающую серость потери сознания.

14

Последним ощущением Джо Шиллинга было то, что он стоял в пустыне, вновь чувствуя успокоительную лямку притяжения Земли. Ослепляющее его солнце разбивалось на знакомые золотисто-горячие потоки; пытаясь что-либо увидеть, он косил глазами, а руками пытался отогнать лучи.

— Не останавливайтесь, — сказал голос.

Джо открыл глаза и возле себя обнаружил идущего по неровному леску доктора Филипсона; пожилой, оживленный, небольшого роста, доктор улыбался.

— Продолжайте движение, — приятным, обычным тоном посоветовал доктор, — иначе мы здесь умрем. И вы — тоже, если станете возражать.

— Объясните мне, — попросил Джо. Доктор Филипсон продолжал идти рядом, делая легкие, длинные шаги.

— Вы, конечно, сорвали Игру, — Филипсон хмыкнул. — Им и в голову никогда не приходило, что вы смошенничаете.

— Сначала смошенничали они. Подменили достоинство карты.

— У них это — законный, основной ход в Игре. Это любимое занятие игроков в Игру — титанян, — напрячь на карте свои сверхчувствительные способности; считается, что это — соревнования сторон; взявший карту пытается оставить ее достоинство без изменения, понимаете? Восприняв измененное достоинство, вы проигрываете, — но если подвинули фишку, вопреки их замыслу…

— Что сталось со ставкой?

— Детройт? — Доктор Филипсон рассмеялся. — Остался как невостребованная ставка. Видите ли, титанянские игроки в Игру соблюдают правила. Можете не верить, но говорю правду. Это их правила, но все же это — правила. Уж не знаю, что им теперь делать: они долго ждали Игры, в частности, с вами, но, уверен, не попытаются играть снова после только что случившегося. Должно быть, это могло их физически нервировать; ох, еще не скоро они придут в себя.

— Какую фракцию вы представляете? Экстремистов?

— О, нет; в своем политическом мышлении титаняне, игроки в Игру, — исключительно умеренные.

— А — вы? — настаивал Шиллинг.

Доктор Филипсон признался:

— Согласен, я — экстремист. И поэтому нахожусь на Земле. — В ослепительных лучах дневного солнца тепловая игла доктора при каждом его шаге поднималась и опускалась. — Мы почти у цели, мистер Шиллинг. Еще один холм, и вы его увидите. Оно невысокое, особого внимания не привлекает.

— Все ли ваги, что на Земле, — экстремисты?

— Нет.

— А детектив И.Б. Блэк?

Доктор Филипсон не ответил.

— К вашей партии он не принадлежит, — предположил Шиллинг.

Ответа не последовало, и говорить доктор не собирался.

— Если бы мне представилась возможность, и я бы верил в это, — не унимался Шиллинг.

— Может быть, — кивнул доктор Филипсон.

Шиллинг увидал здание в испанском стиле с черепичной крышей и неяркими саманными стенами, схваченными узорчатыми решётками из черного металла. Мотель «Уютная таверна», мигала красная неоновая вывеска.

— Лэйрд Шарп — там? — спросил Шиллинг.

— Шарп — на Титане. Возможно, я верну его, но потом. — По лицу Филипсона пробежала тень: — Смекалистое существо, этот Шарп. Должен признаться, что мне до него дела нет.

Красный потный лоб доктора был обвязан белым льняным носовым платком. Когда они приближались к вымощенной плитами дорожке мотеля, доктор немного сбавил шаг:

— И до вашего мошенничества мне тоже не было особого дела. — Сейчас он казался возбужденным и раздражительным. Шиллинг недоумевал: почему именно?

Дверь конторы мотеля была открыта, и, вглядываясь в темноту, доктор. Филипсон вошел.

— Ротмен? — нерешительно спросил он.

Появилась женская фигура. Патрисия Мак-Клейн.

— Прошу простить за опоздание, — начал доктор Филипсон. — Но этот человек — здесь, а компаньон, появившийся в…

Патрисия прокричала:

— Она вне контроля! Аллен ничего не мог поделать. Уходите! — И, пробежав мимо доктора Филипсона и Шиллинга, через стоянку помчалась к припаркованному там аэромобилю. И сразу же стартовала. Доктор Филипсон что-то проворчал, ругнулся и, словно ужаленный, соскочил с дорожки мотеля.

Высоко в полуденном небе Джо Шиллинг заметил точку, что, поднимаясь, делалась почти невидимой. Она все дальше уносилась и уносилась от поверхности Земли, пока наконец вовсе не исчезла. От попыток рассмотреть точку и уловить исходящий от нее звук у Шиллинга разболелась голова, и он обернулся к доктору.

— Господи, это был… — попытался что-то сказать Шиллинг.

— Взгляните, — отвлек его Филипсон, указав иглой на контору мотеля, и Джо Шиллинг заглянул внутрь; поначалу ничего не видел, однако постепенно глаза привыкли к мраку.

На полу валялись скрюченные тела мужчин и женщин, которые сцепились вместе, подобно многорукому чудовищу, — словно всех их встряхнули и за ненадобностью оросили здесь, а останки не смогли рассоединиться, отчего и образовался этот невероятный сплав. На полу в углу комнаты, скрючившись и спрятав в ладони лицо, сидела Мэри Энн Мак-Клейн. Рядом стояли безмолвные, с побелевшими лицами, Пит Гарден и хорошо одетый человек средних лет, которого Шиллинг не знал.

— Ротмен! — Смотря на одно из изуродованных тел, доктор Филипсон задыхался от волнения. Он повернулся к Питу Гардену: — Когда?

— Только что сделала, — пробормотал Пит Гарден.

— Вы — счастливчик, — сказал Филипсону хорошо одетый человек. — Если бы оказались тут, она убила бы и вас. Вам повезло — вы опоздали.

Доктор, дрожа, поднял свою тепловую иглу и нетвердой рукой направил ее на Мэри Энн Мак-Клейн.

— Не надо, — попросил Пит Гарден. — Они уже пробовали. В конце.

— Мютро, — выдавил из себя Филипсон, — почему она не…

— Он — землянин, — объяснил Пит Гарден. — Единственный бывший среди вас человек. Поэтому она его не тронула.

— Самое лучшее, — заметил хорошо одетый Мютро, — это чтобы никто из нас ничего не делал. Поменьше двигайтесь; так безопаснее всего. — Он сосредоточил взгляд на скорченной Мэри Энн Мак-Клейн. — Она даже не пощадила своего отца. Но Патрисия бежала; что с ней сталось потом, не знаю.

— Девушка и ее достала, — сделал вывод доктор Филипсон. — Мы наблюдали, но понять еще не могли. — Он отшвырнул тейловую иглу, она покатилась по полу и приткнулась к стене. Лицо доктора было серым. — Понимает ли она, что сделала?

— Понимает, — сказал Пит Гарден. — Понимает опасность своего таланта и больше не хочет к нему прибегать. — И пояснил Джо Шиллингу: — Было видно, что с ней им справиться не удавалось; контролировать ее могли только отчасти и то — временно. Я — свидетель борьбы. Она происходила здесь, в комнате, несколько часов. Даже когда пришел последний из членов их организации. — И указал на раздавленное, скомканное тело светловолосого человека в очках. — Они называли его Доном. Они надеялись, что он повернет ход событий в другую сторону, однако Мютро объединил свой талант с ее. Все произошло мгновенно; какую-то минуту назад они сидели в креслах, а в следующую — она стала разбрасывать их, словно тряпичные куклы. — И добавил: — Зрелище было неприятным. Но, — Пит пожал плечами, — так или иначе, а это случилось.

Доктор запричитал:

— Страшная потеря! — И с ненавистью глянул на Мэри Энн. — Полтергейст! Трудно контролируемый! Мы знали, но из-за Патрисии и Аллена приняли ее какой есть. Да, придется нам начинать все с начала, с самого начала, с самого нуля. Конечно, лично мне бояться ее нечего; я могу вернуться к себе на Титан, — когда только пожелаю. Надеюсь, туда она со своим талантом не дотянется, в противном случае дело худо. Воспользуюсь случаем. Вынужден.

Мютро предположил:

— При желании она может вас пригвоздить к месту. Мэри Энн! — резким голосом окликнул он ее. Сидевшая в углу девушка подняла голову; щеки ее, заметил Джо Шиллинг, были в слезах. — Вы не будете возражать, если этот тип вернется на Титан?

— Не знаю, — равнодушно ответила она.

Джо Шиллинг подчеркнул:

— Там они держат Шарпа.

— Вот оно что, — оживился Мютро. — Тогда — иное дело. — И потребовал от Мэри Энн: — Не отпускайте Филипсона.

— Хорошо, — кивнув головой, пробормотала она.

Доктор Филипсон пожал плечами:

— Хорошая мысль. Это мне подходит. Шарп может вернуться сюда, я — на Титан. — Он говорил холодным тоном, однако Шиллинг заметил, что взгляд его омрачали возмущение и напряженное ожидание.

— Устройте это сейчас же, — потребовал Мютро.

— Конечно, — согласился доктор. — Не желаю находиться в обществе этой девушки; надеюсь, и вам-это понятно. Не сказал бы, что завидую вам и вашим людям, зависящим от такой грубой, необузданной силы — в любой момент она может рикошетировать, или в любой момент ее намеренно могут направить против вас. — И добавил: — Шарп уже вернулся с Титана. И находится в моей клинике в Айдахо.

— Это можно проверить? — спросил Мютро у Шиллинга.

— Пусть позвонит в ваш аэромобиль, — сказал Филипсон. — Шарп должен быть в нем или около него.

Выйдя наружу, Шиллинг заметил припаркованный аэромобиль.

— Ты — чей? — спросил он, открыв его.

— Мистера и миссис Мак-Клейнов, — сообщил рашмор.

— Хочу воспользоваться твоим видеофоном. — Сев в раскаленный солнцем салон машины, Джо позвонил в свой аэромобиль, находившийся на окраине Покателло, штат Айдахо, у клиники доктора Филипсона.

Вскоре прозвучал голос Макса:

— Какого еще черта вам от меня нужно?

— Есть поблизости Лэйрд Шарп?

— Кто его знает.

— Послушай, — начал было Шиллинг, однако на крохотном видеоэкране сразу же возникло лицо Шарпа.

— Вы — в порядке? — спросил его Шиллинг.

Шарп кивнул:

— Джо, вы видели на Титане игроков в Игру? Сколько их было? Пожалуй, я не смог бы их пересчитать.

— Не только видел, но и надул, — похвалился Джо. — Поэтому они столкнули меня сюда, назад. Возьмите Макса (вы знаете — мой аэромобиль) и возвращайтесь в Сан-Франциско, там встретимся. — И приказал своему старому угрюмому аэромобилю: — Макс, так тебя раз-этак, слушайся Лэйрда Шарпа.

— Ладно, — пробрюзжал Макс. — Слушаюсь.

Джо Шиллинг вернулся в комнату мотеля.

— Я предвидел ваш разговор с адвокатом, — сказал Мютро. — Филипсона мы отпустили.

Шиллинг посмотрел по сторонам. Филипсона и след простыл.

— Но все кончилось, — прокомментировал ситуацию Пит. — Филипсон вернулся на Титан. Готорн — мертв.

— А их организация? — не согласился Мюро. — Она уничтожена. Уцелели только Мэри Энн и я. Увидев, что она убила Ротмена, я не мог в это поверить — он был источником мощи организации. — Склонившись над телом Ротмена, он его коснулся.

— Как умнее всего поступить? — Шиллинг начал советоваться с Питом. — Гнаться за ними до Титана мы не сможем, правильно? — Ему не хотелось сталкиваться на Титане с игроками в Игру. Однако же…

— Следовало бы пригласить И.Б. Блэка. По-моему, это наиболее разумное решение. Иначе нам — конец, — высказался Пит.

— Блэку можно верить, а? — спросил Мютро.

Шиллинг вспомнил:

— Доктор Филипсон считал, что — можно. — И, поколебавшись, закончил: — Да, я за то, чтобы воспользоваться таким шансом.

— И я — тоже, — сказал Пит. После недолгого молчания резко кивнул головой. — А вы, Мэри? — Пит повернулся к девушке — она сидела в той же позе, скорчившись.

— Не знаю, — наконец отозвалась она. — Не знаю, кому верить, кому не верить. И о себе я ничего не знаю.

— Это нужно сделать. Во всяком случае, мне так кажется. В противном случае он начнет вас искать, а Кэрол — у него. Если он ненадежен… — Шиллинг замолчал и нахмурился.

— Тогда он заберет Кэрол, — безразличным голосом договорил Пит.

— Да, — кивнул Шиллинг.

Пит распорядился:

— Позвоним ему. Отсюда.

Они вышли к припаркованной машине Мак-Клейнов. Джо позвонил в Сан-Рафаэль, на квартиру. Если мы совершаем ошибку, размышлял он, то она, вероятно, приведет к гибели Кэрол и смерти ее ребенка. Интересно, кто будет? Мальчик или девочка? Сейчас уже можно проверить. Конечно, Пит согласился бы на любой вариант. Он улыбнулся своим мыслям.

Пит возбужденно сообщил:

— Я его разыскал.

Анализируя внешность появившегося на экране вага, Пит пришел к выводу — по крайней мере, внутреннему, — что ваг ничем не отличался, например, от доктора Филипсона. Так виделось Питу. И ему почудилось, что начал галлюцинировать.

— Где вы находитесь, мистер Гарден? Рядом с вами я вижу мистера Шиллинга. Что вам нужно от полицейских властей побережья? Скажите, куда и когда, — и мы вышлем корабль.

— Мы возвращаемся, — ответил Пит. — Корабль нам не нужен. Где Кэрол?

— Мисс Гарден волнуется, но физически чувствует себя удовлетворительно.

— Здесь девять мертвых вагов, — проинформировал его Джо Шиллинг.

И.Б. Блэк мгновенно отозвался:

— Из «Ва Пей Нан»? Экстремистской партии?

— Да, — подтвердил Шиллинг. — Но один вернулся на Титан, здесь он был известен как доктор Ю.Р. Филипсон из Покателло, штат Айдахо. Знаете, известный психиатр. Убедительно просим немедленно захватить его клинику — в ней могут находиться другие ваги.

— Это сделаем, — пообещал И.Б. Блэк. — Среди убитых — и убийцы моего коллеги Уэйда Готорна?

— Да, — подтвердил Шиллинг.

— Уже легче. Сообщите ваше местонахождение, и мы пришлем кого-нибудь разобраться.

Пит сообщил.

— Вот так, — произнес Шиллинг, когда экран погас. Чувства его смешались. Правильно ли они поступили? Об этом мы узнаем очень нескоро, предположил он. Вместе они вышли из машины и молча вернулись в комнату мотеля.

— Если нас возьмут, — сказал вслух на пороге комнаты Пит, — я и тогда буду считать, что поступили наилучшим образом. Всего знать нельзя. Все это… — Он сделал жест. — Грязь и кутерьма, превращающиеся друг в друга люди и вещи. Я, наверное, не совсем пришел в себя после минувшей ночи.

— Пит, я видел, как на Титане играют в Игру. С меня достаточно.

— Что нам делать?

— Возродить «Синюю лисичку».

— А потом что?

— Играть!

— Против кого?

— Против играющих в Игру титанян, — сказал Джо Гарден. — Мы должны. Никакого шанса нам они давать не собираются.

И вместе они вошли в комнату.

Во время обратного полета в Сан-Франциско Мэри Энн едва слышно сказала:

— Их власть надо мной становится слабее. Убывает.

Мютро смерил ее взглядом:

— Будем надеяться, что так оно и есть. — Он выглядел предельно утомленным. И переключился на Пита: — Предвижу ваши усилия, направленные на восстановление группы. Хотите знать результат?

— Да.

— Разрешение полиция даст. К сегодняшнему вечеру она, «Синяя лисичка», вновь станет группой, занимающейся игрой в Игру. Вы, ее члены, встретитесь на своей квартире в Кармеле и спланируете стратегию Игры. На будущее здесь возникнут две параллельные возможности. Но их реализации мешает спорное обстоятельство. Разрешит ли вам группа ввести в свой состав Мэри Энн как нового участвующего в Игре байндмена?

— И какое будущее вырисовывается в том и другом случае?

— То, которое без нее, видится четко. Но, скажем прямо, оно — плохое. Второе — затуманено, потому что Мэри представляет собой переменную величину, появление которой невозможно предвидеть в рамках случайных структур; она вводит неслучайный принцип синхронизации. — Мютро сделал паузу. — Исходя из своих предвидений, полагаю необходимым рекомендовать вам попытаться ввести ее в группу. Хотя это — незаконно.

— Правильно, — одобряюще кивнул Джо Шиллинг. — Это в корне противоречит существующим правилам Игры. Нельзя вводить никаких псиоников. Однако наши противники — не псионики-люди; они — титаняне и телепаты. Я понимаю, в чем ценность Мэри Энн. Будет она — и в группе уравновесится фактор телепатии. В противном случае полное преимущество будет на их стороне. — Вспомнилась перебранка из-за взятой им карты и то, как двенадцать превратилось в одиннадцать. При таком раскладе, понял он, мы не выиграем. Даже с помощью Мэри…

— Если можно, и меня надо принять, — попросил Мютро. — Хотя, с юридической точки зрения, принимать меня нельзя. Следует заставить «Синюю лисичку» понять возникшие проблемы, и какова теперь ставка. Не просто обмен документами на собственность, не соперничество между байндменами за более высокое положение в обществе. Это наша борьба с врагом, которая возобновилась через столько лет. И, главное, которая никогда не прекращалась.

— Действительно, никогда не прекращалась, — подхватила его слова Мэри Энн. — Мы, члены нашей организации, знали это. И ваги, и земляне; тут мы были едины.

— А какими вам видятся действия И.Б. Блэка и полицейских властей? — спросил у Мютро Пит.

— Предвижу встречу между Каммингсом по США и И.Б. Блэком. Но чем она закончится, предсказать не могу. Появление Каммингса по США — нечто вроде введения новой переменной. Так я думаю. Каммингс по США может оказаться экстрасенсом. Из… Как она там называется?

— «Ва Пей Нан», — подсказал Шиллинг. — Со слов И.Б. Блэка.

До того, как детектив-ваг произнес эти слова, он их никогда не слышал; слова запали в память, и он пытался уловить их аромат. Но они оказались непроницаемыми, закрытыми на крепкий замок. Он сдался. И не мог вообразить, какой была партия и чем руководствовались ее члены.

Он понимал, что не может представить себя на их месте. И это плохо, потому что, не будучи в состоянии представить себя на их месте, мы не сможем разгадать их намерений. Даже через нашего ясновидца.

Большой уверенности Джо не чувствовал. Но не сказал об этом сидевшим в аэромобиле спутникам.

Он представлял себе, что скоро увеличившаяся в своем составе «Синяя лисичка» сделает первый ход в Игре против титанян. Нам, вероятно, будут помогать Мютро и Мэри Энн Мак-Клейн — достаточно ли будет их помощи? Мютро не в состоянии увидеть, да и никто, как подчеркнул доктор Филипсон, не может рассчитывать на Мэри Энн. И все же он рад, что она с ними. Без Мэри Энн, с горечью подумал он, я и Пит были бы там, в мотеле, в центре Невадской пустыни. Сидели бы за разработкой титанянской стратегии.

Пит привлек внимание Мэри Энн и Дэйва Мютро:

— С удовольствием дарю вам документы на недвижимость Сан-Рафаэль — вам, Мэри, Сан-Ансельмо — вам, Мютро. Это позволит обоим сесть за карточный стол. Надеюсь.

Ответов не последовало; никто не был настроен оптимистически.

— Как блефовать против телепатов? — спросил Пит.

Хороший вопрос. Вопрос, от которого, по сути, зависело все.

И никто из них ответить бы не смог. Они не могут изменить достоинств карт, которые мы берем, сказал про себя Шиллинг, потому что у нас есть Мэри Энн. Как только возьмем карты, она должна уравновесить их посредством контрдавления, но…

— Для разработки стратегии, — сказал Пит, — нам потребуется коллективный ум всех членов «Синей лисички». У нас должна быть рабочая идея.

— Ты так думаешь? — спросил Шиллинг.

— Так должно быть, — отчеканил Пит.

15

В тот же день в десять вечера они встретились в Кармеле на квартире группы. Раньше всех появился Сильванус Энгст, на сей раз — очевидно, впервые в жизни — в трезвом виде и молча, но, как всегда, неся в бумажном пакете виски. Он поставил бутылки на буфет и повернулся к следовавшим сзади Питу и Кэрол Гарденам.

— Не могу допустить, чтобы здесь были псионики, — бормотал Энгст. — Я имею в. виду, что вы говорите о шаге, после которого играть в Игру станет просто невозможно.

И был удостоен холодного ответа, недружелюбно прозвучавшего из уст Билла Кэльюмайна:

— Подождите, пока все будут в сборе. — Билл обратился к Питу: — Прежде чем принять решение, хочу видеть обоих. Девушку и ясновидца, который, как я понял, служил у Джерома Лакмена там, в Нью-Йорке. — Хотя как спиннера его забаллотировали, Кэльюмайн продолжал чувствовать себя начальником. И, может быть, хорошо, что продолжал, подумал Питер.

— Ладно, — рассеянно пробормотал Пит. Посмотрел на буфет — интересно, что на этот раз притащил Сильванус Энгст? Канадский виски — и очень неплохой. Пит взял стакан, подставил его машине для льда.

— Благодарю вас, сэр, — пропищала машина.

Стоя спиной к комнате, хоть и медленно, однако непрерывно заполнявшейся приходящими, Пит перемешивал ингредиенты напитка.

— Не один, а два псионика!

— Да, но в силу обстоятельств, это — патриотично.

— Ну, и что? Игра кончается там, где появляется псионик.

— Это может быть связано с тем, что они перестали быть байндменами, стоило завязаться ссоре, вызванной — как называется? — «Ву Пу Нон»? Что-то в этом роде, так пишут в сегодняшнем вечернем выпуске «Хроники». Во всяком случае, зачинщики — ваги. Понимаете? Те, которые, по нашему мнению, разбиты.

— Вы читали эту статью? Гомогазетная система «Хроники» вывела, что эти ву-пуоны снизили нашу рождаемость.

— Намекнула.

— Что-что?

— Ты сказал: «вывела». Грамматически это неправильно.

— Да что тут словами играть — скажу просто, что наш долг — ввести этих двух псиоников в группу. Тот детектив-ваг, И.Б. Блэк, говорил нам, что ввести надо ради нашей национальной пользы.

— Ты ему веришь? Вагу?

— Он — хороший ваг. Неужели вы не уловили разницы? — Стюарт Маркс тут же похлопал Пита по плечу. — И это — все, в чем ты пытаешься нас убедить, а?

— Не знаю, — ответил Пит. Он действительно уже не знал. Измотался. Дайте мне спокойно выпить, подумал он и вновь повернулся спиной к комнате, полной спорящихся мужчин и женщин. Ему хотелось, чтобы пришел Джо Шиллинг.

— Повторяю, на этот раз мы их пустим. Ради собственной защиты — мы не играем друг против друга, здесь мы — все на одной стороне, играем против вагов-гадов. А они могут читать наши мысли и поэтому автоматически выигрывают до тех пор, пока мы не выступим с каким-нибудь новшеством. А ведь что-то новенькое можно было бы позаимствовать у двух псиоников, что, не так? Потому что где еще его взять? Прямо с неба?

— Мы не можем играть против вагов. Они просто над нами смеются. Послушайте, шестерых из нас они собрали прямо здесь: в этой комнате, чтобы мы сговорились и убили Джерома Лакмена. Если они могли сделать такое…

— Меня это не касается. Я не вхожу в число этих шестерых.

— Но это могло бы случиться. Просто не удосужились вас выбрать.

— В общем, если вы прочтете статью в гомогазете, то узнаете о подлых деяниях вагов. Они убили Лакмена и того детектива, Готорна, похитили Пита Гардена и потом…

— Но газеты преувеличивают.

— Ах, с тобой разговаривать бесполезно. — Джек Бло крадущейся походкой удалился и, оказавшись возле Пита, спросил: — Когда они придут? Эти два псионика.

— Вот-вот.

Подошла Кэрол. Продев свою гладкую голую руку, взяла Пита под Руку.

— Что пьешь, дорогой?

— Канадский виски.

— Все меня поздравляют, — поделилась приятной новостью Кэрол. — С ребенком. Конечно — все, кроме Фреи. Но, уверена, и она поздравит, если не…

— Если не сможет свыкнуться с мыслью…

— Ты на самом деле так думаешь, что именно ваги — или, по крайней мере, часть из них — снижали нашу рождаемость?

— Да.

— Так что в случае выигрыша рождаемость у нас возрастет?

Он кивнул.

— И в наших городах появится еще кое-что, кроме миллионов рашморов, повторяющих: «Да, сэр, нет, сэр».

Кэрол сжала его локоть.

Пит продолжал:

— А если не выиграем, очень скоро на планете вообще не останется никого.

— О! — Она устало кивнула.

— Это большая ответственность, — подойдя сзади, сказала Фрея Гарден Гейне. — Даже слышать, что такое говорится.

Пит пожал плечами.

— И Джо был на Титане? Вы оба побывали?

— Джо, я и Лэйрд Шарп, — ответил Пит.

— Сразу?

— Да.

— Странно, — сказала Фрея.

— Иди-ка ты, — ответил Пит.

— Я не буду голосовать за прием в группу двух псиоников, — заявила Фрея. — Пит, говорю тебе это прямо.

— Вы — идиотка, миссис Гейне, — заявил Лэйрд Шарп, стоявший поблизости и прислушивавшийся к их разговору. — Говорю вам прямо. Однако, думаю, вы окажетесь в меньшинстве.

— Вы боретесь с традицией, которую люди не отвергали вот уже сто лет, — сказала Фрея.

— Даже ради спасения своего рода? — не остался в долгу Шарп.

— Никто не. видел этих играющих в Игру титанян, кроме Джо Шиллинга и вас, — продолжала Фрея. — Даже Пит не утверждает, что видел их.

— Они существуют, — тихо произнес Шарп. — И вам лучше бы в это поверить. Потому что вскоре и вы их увидите.

Взяв стакан, Пит пересек квартиру и вышел на прохладу калифорнийского вечера. Он ждал, стоя в полутьме. Неизвестно чего. Может быть, появления Мэри Энн?

Или чего-то иного, чего-то более значимого для него. Я жду начала Игры, в которую мы, земляне, сможем когда-нибудь сыграть.

Патрисия Мак-Клейн, думал он, мертва, но, по сути, она никогда на самом деле не существовала; а то, что я видел, было подобием, подделкой. Любимого мной — если такое слово здесь подходит — больше нет. Ведь можно ли сказать реально: я это потерял? Чтоб потерять, сперва надо иметь.

Ладно, что голову ломать, решил он. У нас есть над чем задуматься. Доктор Филипсон сказал, что игроки в Игру — арбитры; ирония состоит в том, что те, кого мы должны непременно обыграть, не видимая часть экстремистов, а огромный центр самой группы. Возможно, так оно и есть; мы принимаемся за ядро их цивилизации, за вагов не наподобие Ю.Р. Филипсона, а, скорее, похожих на И.Б. Блэка. Почтенных. Играющих по правилам.

Это все, на что можно рассчитывать, понял Пит, — на то, что эти игроки соблюдают закон. Если бы они такими не были, если бы напоминали Филипсона и Мак-Клейнов…

Мы бы не сидели с ними за одним карточным столом. Они бы просто нас убили, как убили Лакмена и Готорна, вот как бы оно обернулось.

Приземлился аэромобиль с зажженными фарами; он остановился у бордюра тротуара, за другими аэромобилями, и его огни погасли. Дверца открылась, закрылась, и вышедший мужчина направился к Питу.

Кто это? Пит напряг зрение, но узнать не мог.

— Привет! — обратился к нему человек. — Пролетал мимо вас. Прочел статью в гомогазете. Вызывает интерес. Без дураков говорю тебе, парень. Понял?

— Кто вы? — спросил Пит.

Человек холодно ответил:

— И вы не узнаете меня? Думал, все знают, кто я. Тю-тю-тють! Можно ли посидеть вечерок в вашей группе? Парень-паря-парь! Знаю, что мне понравится. — Он подошел к крыльцу, остановился возле Пита, протянул руку — его движения отличались уверенностью, осторожностью. — Я — Натс Кац.

Билл Кэльюмайн согласился:

— Конечно, можете поприсутствовать на нашей Игре, мистер Кац. Сочтем за честь принимать вас. — Он призвал членов «Синей лисички» к тишине. — Это — всемирно известный диск-жокей и звезда дисков Натс Кац, которого все мы видим по телевидению; он просит разрешения принять участие в нашей сегодняшней встрече. Никто не возражает?

Не зная, как реагировать, группа выжидала.

Что сказала Мэри Энн о Каце? Пит задумался. «Является ли Натс Кац — центральной фигурой всего этого?» — спросил он ее. И она сказала «да». И тогда это казалось правдой.

Пит возразил:

— Подождите!

Билл Кэльюмайн недоуменно обернулся:

— Конечно, никакой веской причины, чтобы не разрешить этому человеку здесь быть, нет. Не могу поверить, что ты серьезно…

— Подождем прихода Мэри Энн, — пояснил Пит. — Пусть она решает, как быть с Кацем.

— Однако она даже не член нашей группы, — напомнила Фрея.

Тишина.

— Если он войдет, — настаивал Пит, — ухожу я.

— Откуда? — задал вопрос Кэльюмайн.

Пит не ответил.

— Девушка, даже не являющаяся членом нашей группы… — начал Кэльюмайн.

— А почему, собственно, ты возражаешь? — спросил Пита Стюарт Маркс. — Разумно ли? Можешь как-нибудь объяснить? — Все недоуменно смотрели на Пита, стараясь догадаться о причине такого возражения.

Пит объяснил:

— Мы находимся в положении куда более худшем, чем кажется каждому из вас. Шанс выиграть у наших противников — очень невелик.

— Даже так? — не унимался Маркс. — Что же делать, чтобы…

— Думаю, — сказал Пит, — что Кац — на их стороне.

Натс Кац не сразу, но рассмеялся. Он был красив, темноволос, с чувственными губами и решительным, умным взглядом.

— Это нечто новое, — заметил он. — Меня обвинили почти во всем, но вряд ли можно такое сказать. Тю-тю! Я родился в Чикаго, мистер Гарден. Уверяю вас: я — землянин. Бу-бу-бум! — Его круглое, живое лицо излучало страшную веселость. Кац не казался оскорбленным — лишь удивился. — Так что, показать вам свое свидетельство о рождении? Знаете, парень-паря Гарден, бу, я на самом деле известен там и сям, без дураков. Если бы я был вагом, это, наверное, открылось бы раньше, чем сегодня. Не угодно ли подумать, а?

Пит отпивал из стакана и видел, что руки дрожат. Не оторвался ли я от реальности? — задал он самому себе вопрос. Возможно. Возможно, я полностью так и не отошел после кутежа, после своего временного психотического отключения. Тот ли я человек, что имеет право судить о Каце?

Понимаю ли я, где я и что со мной?

А может, мне — крышка? Не им, а мне. Лично. Наконец.

А вслух произнес:

— Я исчезаю. Скоро буду.

Повернувшись, он поставил стакан и покинул комнату. Спустился со ступенек крыльца и оказался у аэромобиля. Сильно хлопнул дверцей и долго-долго просидел, не проронив ни слова.

Может, сейчас я приношу группе больше вреда, чем пользы? Пит закурил сигарету и тут же резко бросил ее в мусоросборник аэромобиля. Насколько мне известно, Натс мог бы предложить нужную нам идею: он — парень с богатым воображением.

Кто-то звал его с балкона, и голос зовущего едва доносился:

— Эй, Пит, что ты делаешь? Возвращайся!

Пит завел аэромобиль и приказал:

— Поехали!

— Да, мистер Гарден. — Аэромобиль двинулся вперед, затем взлетел с мостовой и пронесся над другими припаркованными аэромобилями, порыскал над кармелскими крышами и наконец удалился на четверть мили в западном направлении в сторону Тихого океана.

Пит равнодушно думал: единственно, что я должен сделать — это дать команду приводниться. Потому что через какую-то минуту мы будем над морем.

Смог бы это сделать рашмор? Наверное.

— Где мы? — для проверки спросил Пит.

— Над Тихим океаном, мистер Гарден.

— Что бы ты сделал, если бы я попросил тебя произвести посадку?

Молчание длилось мгновенье.

— Позвоните доктору Мэйси в… — Аэромобиль заколебался; Пит слышал, как, перебирая различные комбинации ответа, щелкал блок. — Я бы произвел. Соответственно приказу.

Аэромобиль выбор сделал. А он — сделал?

Нельзя быть таким подавленным. Нельзя совершать ничего подобного, это неразумно.

Но Пит совершал.

Он заставил себя взглянуть на темную воду внизу. И движением штурвала в сторону бросил машину в глубокий разворот, завершившийся выходом на обратный курс — к суше. Этот способ не для него. Не в океане. Остановлюсь на чем-нибудь дома; что-нибудь приму, бутылочку или около того — фенобарбитала, а может быть, эмфитала.

Следуя курсом на север, Пит пролетел над Кармелом, и вскоре его аэромобиль оставил под крылом южную часть Сан-Франциско. А через несколько минут был над графством Марин. Строго по курсу лежал Сан-Рафаэль. Пит приказал рашмору приземлиться возле его многоквартирного дома и, откинувшись на сиденье, ждал.

— Приехали, сэр. — Аэромобиль слегка подпрыгнул на мостовой. Мотор затих; аэромобиль покорно открыл дверцу.

Пит вышел, направился к входной двери, вставил ключ в замок и оказался дома.

Наверху он обнаружив, что дверь его и Кэрол спальни отперта, открыл ее и сделал шаг в квартиру.

Свет был включен. В жилой комнате долговязый человек средних лет, скрестив ноги, сидел посередине кушетки и читал «Хронику».

— Вы забываете, — сказал человек, швыряя на пол газету, — что ясновидец предвидит любую возможность того, о чем позднее собирается узнать. А ваше самоубийство оказалось бы важной новостью. — Мютро встал, руки — в карманах; он, похоже, чувствовал себя непринужденно. — Этот момент мог бы оказаться особенно неблагоприятным для вашего самоубийства, Гарден.

— Почему?

— Потому что, если вы не совершите самоубийства, окажетесь на грани получения ответа на вопрос об Игре. Ответа на то, как некто блефует против целого народа телепатов. Я дать вам его не могу, только вы способны его продумать. Но я останусь здесь. Однако не в том случае, если вы через десять минут умрете. — Он кивнул в сторону ванной и аптечки. — Я подстраховал ряд обстоятельств возможного будущего, которое мне хотелось бы видеть превратившимся в реальность; находясь здесь, я уничтожил и ваши таблетки. Аптечка пуста.

Пит сразу же направился в ванную и проверил, так ли это.

Не осталось даже аспирина. Перед глазами — одни пустые полки.

Пит со злостью упрекнул аптечку:

— И ты позволила ему такое сделать?

Рашмор раболепно ответил:

— Он сказал, что — для вашего же блага, мистер Гарден. А вам известно, какой вы, когда у вас депрессия.

Грохнув дверцей аптечки, Пит вернулся в комнату.

— Вы меня засекли, Мютро, — согласился Пит. — По крайней мере, в одном отношении. Выбранного мной способа.

— Конечно, вы можете остановиться на другом, — холодно сказал Мютро. — Но в эмоциональном плане вы склоняетесь к самоубийству, так сказать, оральным путем. Яды, наркотики, снотворные и так далее. — Он улыбнулся. — Вы противитесь иным средствам. Например, падению в Тихий океан.

— Вы можете мне что-нибудь сказать о моем решении вопроса игры в Игру?

— Нет. Не могу. Все зависит от вас.

— Благодарю, — сардонически ответил Пит.

— Но об одном — скажу. Сделаю намек. Который может вас обрадовать, а может и не обрадовать, не могу предвидеть, потому что вы не хотите реагировать: Патрисия Мак-Клейн — жива.

Пит не отрывал от него взгляда.

— Мэри Энн ее не убила. Где-то приземлила. Не спрашивайте меня, где, потому что не знаю. Но предвижу, что через несколько часов Патрисия появится в Сан-Рафаэле. У себя дома.

Пит не мог ни о чем думать и был не в состоянии что-либо сказать — пялился на ясновидца, и все.

— Убедились? Никакой ощутимой реакции. Вы, наверное, — двухвалентный, — добавил Мютро. — Пробудет она здесь недолго; затем вернется на Титан. Однако не с помощью псионических средств доктора Филипсона — более обычным способом, в межпланетном корабле.

— Она и вправду — на их стороне, да? Точно?

— О, да, — кивнул Мютро. — Она действительно на их стороне. А это вас от встречи с ней не остановит.

— Нет. — И Гарден направился к выходу.

— Можно пойти с вами?

— Зачем?

— Чтоб она вас не убила.

Пит помолчал.

— Все обстоит именно так, да?

Мютро кивнул:

— Да, конечно, и вы это знаете. Вы видели — они убили Готорна.

— Хорошо. Поезжайте со мной. — И Пит добавил: — Спасибо.

Сказать это было трудно.

Из дома они вышли вместе.

На улице Пит спросил:

— Вам известно, что диск-жокей Натс Кац появился, на квартире группы в Кармеле?

Кивнув, Мютро подтвердил:

— Да. Я встретил его час назад или около того и говорил с ним; он смерил меня взглядом. С ним я столкнулся впервые, хотя, конечно, слышал о нем. — И добавил: — Именно из-за него я пересекся.

— Пересеклись? — Остановившись, Пит обернулся к следовавшему сзади Мютро.

И, к своему недоумению, увидел тепловую иглу.

— С Кацем, — спокойно сказал Мютро. — На меня просто оказывали давление, Пит. Я не мог ему эффективно противодействовать. Натс — чрезвычайно сильный. На Земле он недаром был избран лидером «Ва Пей Нан». Идемте, идемте на квартиру Мак-Клейнов. — Он взмахнул иглой.

Вскоре Пит спросил:

— Почему вы помешали мне совершить самоубийство? Вообще, почему вмешались?

— Потому, что вы переходите на нашу сторону. Мы можем вас хорошо использовать. «Ва Пей Нан» не одобряет решения об Игре; но поскольку через вас нам удается проникнуть в «Синюю лисичку», мы, таким образом, в состоянии прекратить Игру. — И добавил: — Мы уже обсудили вопрос с умеренной фракцией на Титане, и они полны решимости играть; играть они любят и считают, что этот спор между двумя культурами должен быть решен в соответствии с законом. Стоит ли говорить, что «Ва Пей Нан» с этим не соглашается.

Гарден и Мютро продолжали идти по темному тротуару к Мак-Клейнам, и Мютро держался чуть сзади.

— Когда появился Кац, — оправдывался Мютро, — мне следовало бы догадаться. Интуиция меня не подвела, но я не обратил внимания.

Они проникли прямо в группу и, очевидно, через него. Теперь Пит жалел, что не нашел в себе мужества бросить машину в море. Мютро прав — так было бы лучше для всех, к тому причастных. Лучше всем и вся, в кого и во что верил.

— Когда начнется Игра, — говорил Мютро, — я там буду с вами, Пит, и мы откажемся играть. И, вероятно, к тому времени Натс убедит остальных. Так далеко заглянуть не могу — иные варианты видятся туманно по не известным мне причинам.

Открыв дверь в квартиру, они увидели Пэт Мак-Клейн, которая паковала два чемодана; на появление Гардена и Мютро она едва обратила внимание.

— Стоило вам войти в холл, как я прочла ваши мысли, — сказала она, неся к чемоданам охапку одежды, вынутой из шкафа спальни. В результате стычки с Мэри Энн Патрисия здорово сникла и выглядела напуганной, сжавшейся. Она лихорадочно старалась собраться побыстрее, словно должна была поспеть к неумолимо надвигающемуся сроку.

— Ты куда? — спросил Пит. — На Титан?

— Да. Подальше от этой девушки. Там она вреда мне не причинит, буду в безопасности. — Дрожащие руки не слушались, чемоданы не закрывались. — Помогите, — обратилась она к Мютро.

Тот покорно закрыл ей чемоданы.

— Пока ты не уехала, разреши кое-что у тебя узнать, — попросил Пит. — Как, будучи телепатами, играют в Игру титаняне?

— По-твоему, это имеет значение? После того, как с вами покончили Кац и Филипсон? — Патрисия ответила не сразу, а заговорив, мрачным взглядом сверлила Пита.

— Для меня — имеет, сейчас. В Игру они играют и, вероятно, нашли способ объединить свои способности или…

— Они их ограничили, Пит.

— Понимаю. — Но он не понимал. — Как ограничили? До какой степени?

— Стали глотать наркотик. Действует так же, как действует на землянина средство фенотиазина.

— Фенотиазин, — подхватил Мютро. — Его в больших дозах дают шизофреникам — качественно он действует как противопсихическое средство.

— Он ослабляет шизофренические делюзии, — говорила Патрисия, — потому что стирает непроизвольное телепатическое чувство; он искореняет параноидальную реакцию на уловленную подсознательную враждебность других. У титанян имеется средство, оказывающее такое же воздействие на них, когда они играют, и на правила Игры. Это средство лишает телепатической способности или, по крайней мере, заставляет как-нибудь неудачно ее использовать.

Мютро посмотрел на часы:

— Он должен быть здесь с минуты на минуту, Патрисия. Ты, конечно, подождешь его.

— Зачем? — Она продолжала собирать по квартире вещи. — Я не хочу оставаться. Убраться бы поскорей. Пока не случилось чего-нибудь еще. Того, что с ней связано.

— Чтобы в достаточной степени повлиять на Гардена, потребуются усилия всех нас троих, — подчеркнул Мютро.

— Привлеки Каца. Я не собираюсь оставаться здесь ни на минуту больше, чем должна.

— Но Кац сейчас в Кармеле, — терпеливо убеждал ее Мютро. — Нужно, чтобы, когда мы туда направимся, Гарден целиком и полностью был на нашей стороне.

— Ничего не могу поделать, — не обращая на него внимания, сказала Патрисия. Похоже, она снова переживала свой безумный полет — слепое бегство от собственной дочери. — Послушай, Дэйв, говорю как перед Богом, для меня имеет значение лишь одно: не хочу снова пройти через то, через что мы прошли в Неваде. Ты был там и знаешь, о чем речь. В следующий раз она меня не пощадит, потому что теперь ты — с нами. Да и тебе советую убираться. Пусть уж этим занимается Ю.Р. Филипсон — он не подвержен ее действию. Но я говорю о твоей жизни, тебе и решать. — Она занималась тем же делом, а Мютро, с тепловой иглой в руках, печально уселся — дожидаться доктора Филипсона.

Пит размышлял: ограничить. Ограничить псионические способности обеих сторон, как сказала Патрисия. Можно было бы заключить с ними соглашение; мы пользуемся фенотиазином, они — тем, к чему привыкли. Следовательно, читая мысли, они мошенничали. И вновь смошенничают. Ради нашего самоограничения верить им нельзя. Сталкиваясь с нами, они, похоже, испытывают чувство морального долга.

— Правильно, — подтвердила Патрисия, прочитав его мысли. — Они, Пит, играя с вами, ограничивать себя не будут. И вы их к этому не вынудите, потому что в своей Игре условия не соблюдаете; вы, со своей стороны, не можете представить им законного обоснования для такого требования.

— Мы докажем, что за карточным столом к псионике не прибегали.

— А сейчас — прибегнете. Ваша группа — за то, чтобы ввести в свой состав мою дочь и Дэйва Мютро, правильно? — Патрисия улыбнулась Питу кривой, бессердечной улыбкой; в ее глазах не было блеска — сплошной мрак. — Вот оно что, Пит Гарден. Плохо. По крайней мере, ты уже попытался.

Блеф, подумал он. Телепаты. Ограничивающие свои способности с помощью средств, подавляющих таламус, притупляющих функцию сверхчувствительной области мозга. Она может быть притуплена в различной степени; притуплена, однако неполностью; можно добиться постепенного перехода в зависимости от количества примененного средства. Эффект притупления достижим с помощью десяти миллиграммов фенотиазина; шестьдесят — разрушат эту функцию.

И ему показалось, что он сходит с ума. Допустим, мы не глядим на взятые нами карты. Тогда титаняне не смогут читать наши мысли, ибо знать, какие цифры выпали…

Патрисия сказала Мютро:

— Ему это почти удалось, Дэйв. Но он забывает, что играть будет не на стороне землян, что прежде, чем он сядет за карточный стол, его заставят работать на нас. — Она достала мешок для ночного белья и принялась быстро складывать в него вещи.

Пит думал: если Мютро будет с нами, мы сможем вернуть его себе, то тогда выиграем. Потому что он понял наконец, как это сделать.

— Ты понял, — возразила Патрисия, — но что это вам даст?

— До какой-то степени мы могли бы ослабить его ясновидение. До такой, чтоб Игра стала непредсказуемой.

Прибегнув к спансулам фенотиазина, по-разному действующим в течение нескольких часов. Даже сам Мютро не смог бы точно определить, блефует он или не блефует. Мы взяли бы карты и, не глядя на них, подвинули бы фишку. Если способность ясновидца проявилась в тот момент с предельной силой, он угадал бы точно; тоща бы это не был блеф. Но если в тот момент действие средства оказалось бы сильнее, чем наиболее слабое воздействие на него…

И тогда имел бы место блеф. И сам Мютро не знал бы этого. Этого можно было бы достичь легко; кто-нибудь еще подготовил бы спансулу фенотиазина, дозирование которого сняло бы эффект предыдущей дозы…

— Но, Пит, — негромко возразила Патрисия, — за карточным столом Дэйв — не на вашей стороне.

— И все же я — прав. Так мы могли бы играть против титанянских телепатов и выиграть.

— Да, — кивнула Пэт.

— Ведь он разработал этот способ, а? — спросил у нее Мютро.

— Разработал, — подтвердила она. — Пит, мне жаль тебя, потому что разработать-то ты разработал, а вот прибегнуть к нему — поздно. У ваших появится много забав, правда? Отмерять дозы наркотиков для спансул, для определения схемы приема — прибегать к множеству сложных таблиц и формул. Можно принимать, и наобум, но можно — и строго по четкой и такой тщательной схеме, что…

Пит оборвал ее вопросом, адресованным Мютро:

— Как вы можете здесь сидеть, зная, что нас предаете? Ведь вы — не титанянин, вы — землянин!

Мютро спокойно ответил:

— Виды психического динамизма, Пит, — реальны, как реальна любая другая сила. Свою встречу в Натсом Кацом я предвидел; предвидел и то, что должно было произойти, но предотвратить не мог. Напоминаю, не я его искал, а он меня нашел.

— Почему же вы нас не предупредили? — изумился Пит. — Когда были еще на нашей стороне стола.

— Я был бы вами убит. Я предвидел такой поворот будущего. Короче говоря, я вам не сказал. И… — Он пожал плечами. — Вас я не виню — что вам оставалось. А то, что я на стороне титанян, предопределяет ход Игры. Подтверждение тому — что мы заполучили вас.

— Он хочет, — сказала Патрисия, — чтобы ты оставил в его аптечке эмфитал, он не прочь принять эти таблетки. Бедный Пит, ты — вечный потенциальный самоубийца, правда? Вечный, если иметь в виду лично тебя, и в этом состоит окончательный для тебя выход. Единственное решение всех вопросов.

— Доктор Филипсон уже должен был бы появиться, — забеспокоился Мютро. — Четко ли вы договорились? Может, арбитрами наложен запрет на его услуги? Юридически, в их руках…

— Доктор Филипсон никогда бы не потерпел трусов в нашей среде, — напомнила Патрисия. — С его позицией ты знаком. — Голос ее звучал резко, с оттенками угрозы и беспокойства.

— Но доктор не явился, — упавшим голосом констатировал Мютро. — Что-то случилось.

Все молча переглянулись.

— Что ты предвидишь? — требовательно спросила Патрисия.

— Ничего. — Мютро побледнел.

— Почему ничего?

— Если удастся заглянуть вперед, то мое предвидение охватывает отдельные периоды, — кусая губы, пояснил Мютро. — Неужели не ясно? Не знаю и знать не хочу. — Он встал с места и подошел к окну, посмотреть, что происходит на улице.

На мгновение он забыл о Титане. Придерживая тепловую иглу, Мютро вглядывался в вечернюю тьму. Он стоял спиной к Питу.

И Пит к нему прыгнул.

— Дэйв! — рявкнула Патрисия и выронила стопку книг.

Мютро обернулся, и мимо Пита — вверх — пронеслось острие тепловой иглы; он ощутил лишь побочное действие в виде обезвоженной оболочки, окружавшей сам лазерный луч.

Пит поднял руки и локтями ударил Мютро в незащищенное горло.

Тепловая игла, отлетев от обоих, покатилась по комнате. Патрисия Мак-Клейн, рыдая, бросилась за ней.

— Зачем? Разве ты не мог этого предвидеть? — Она в неистовстве схватила крохотный цилиндрик.

Лицо Мютро налилось болью, потемнело, он закрыл глаза. Конвульсивно, в полубессознании он хватал воздух руками, хрипел, не желая расставаться с жизнью.

— Я тебя убиваю, Пит, — сказала Патрисия; она тяжело дышала и, отступая, дрожащей рукой направляла на него иглу. Он видел, что на верхней губе Патрисии проступил пот; на глазах — слезы; губы дрожали. — Читаю твою мысль, — хрипло сказала она, — и знаю, Пит, что сделаешь ты, если я не сделаю. Вам нужно вернуть Дэйва Мютро на свою сторону стола, чтобы выиграть, но вернуть вы не сможете. Он — наш.

Пит отскочил от нее и, пытаясь что-нибудь схватить, уклонился от лазерного луча. Пальцы остановились на книге — он швырнул ее в женщину. Книга раскрылась и шлепнулась у ног Патрисии Мак-Клейн, не причинив ей вреда.

Тяжело дышавшая Патрисия продолжала отступать.

— Дэйв придет в себя, — шептала она. — Если бы ты его убил, это значения бы не имело, потому что вы не смогли бы перетащить его на свою сторону, и вы не могли бы…

Она смолкла. Быстро повернув голову, затаив дыхание, прислушалась.

— Дверь, — сказала она.

Дверная ручка повернулась.

Патрисия подняла тепловую иглу. Рука ее медленно согнулась, вывернулась, и мало-помалу ствол иглы оказался направленным ей в лицо. Она тщательно пыталась оторвать от иглы взгляд.

— Пожалуйста, не надо, что ты? Я дала тебе жизнь. Пожалуйста…

Вопреки ее желанию, пальцы нажали на спуск. Хлестнул лазерный луч.

Пит отвернулся.

А когда посмотрел, дверь квартиры оказалась открытой. Из темноты появилась Мэри Энн. Держа руки в карманах длинного пальто, она медленно вошла. Спросила Пита:

— Ведь Дэйв Мютро — жив?

— Да. — Пит не смотрел на груду того, что было Патрисией Мак-Клейн, и отвел от Мэри Энн глаза. — Он нам нужен, поэтому оставьте его в покое, Мэри. — Ужас замедлял стук сердца.

— Ясно.

— Как вы узнали — об этом?

Помолчав, Мэри Энн рассказала:

— Когда вместе с Джо Шиллингом я пришла на квартиру группы в Кармеле, увидала там Каца и, конечно, все поняла. Я знала, что Кац — первое лицо в организации. Он стоял над Ротменом.

— И что вы сделали?

С напряженной миной на лице в комнате появился Джо Шиллинг и направился к Мэри Энн. Он положил ей на плечо руку, но девушка дернулась и ушла в угол, откуда стала наблюдать за происходящим.

— Когда она пришла, — сказал Шиллинг, — Кац готовил себе выпивку. Она… — И не договорил.

— Я двинула стакан в его руке. Всего лишь на десять сантиметров, вот и все. Стакан был на уровне груди. — Мэри договорила это безразличным голосом.

— Стакан в него и вонзился, — пояснил Шиллинг. — Отрезав сердце или его часть от системы кровообращения. Было много крови, потому что стакан вонзился не полностью. — И умолк. Молчали Гарден и Мэри Энн.

А на полу посиневший Дэйв Мютро с трудом прочищал горло и пытался сделать вдох. Поглаживать горло он прекратил, глаза открылись. Но, похоже, он ничего не видел.

— Что с ним делать? — спросил Шиллинг.

— Патрисия — мертва, Натс Кац — мертв. И Филипсон… — Теперь Пит понял, почему не появился доктор Филипсон. — Он знал, что вы здесь будете. — Слова касались Мэри Энн. — Значит, он боялся покинуть Титан. Такой ценой Филипсон спасся.

— И я так думаю, — пробормотала Мэри Энн.

— Почти не виню его, — заметил Джо Шиллинг.

Склонившись над Мютро, Пит спросил:

— Вам — лучше?

Тот молча кивнул.

— Вы должны сесть за карточный стол. На нашей стороне. И знаете, почему — вам известно, что я собираюсь делать.

Глядя на Пита, Мютро снова кивнул.

— Могу его взбодрить, — предложила Мэри Энн, выходя из угла посмотреть, что и как. — Он слишком боится меня, чтобы дальше им помогать. Я права? — тем же равнодушным, ровным тоном спросила она у Мютро. И поддела его носком ноги.

Мютро сумел тупо кивнуть головой.

— Радуйтесь, что остались живы, — прокомментировал Шиллинг.

— Он радуется, — заверила Мэри Энн. И попросила Пита: — Распорядитесь насчет матери, пожалуйста, ладно?

— Конечно, — заверил ее Пит. Посмотрел на Джо. — Почему бы вам не спуститься и не подождать в машине? — предложил он Мэри Энн. — Мы позвоним И.Б. Блэку, какое-то время вы нам не потребуетесь.

— Спасибо. — Мэри Энн медленно вышла из квартиры; Пит и Шиллинг проводили ее глазами.

— Благодаря ей, — заметил Шиллинг, — мы собираемся победить за карточным столом.

Пит кивнул. Благодаря ей и тому, что Мютро еще жив. Жив — и больше не склонен помогать властям Титана.

— Повезло нам, — продолжал разговор Шиллинг. — Кто-то оставил дверь в квартире группы открытой — она увидала Каца прежде, чем он ее заметил. Стояла за дверью, а когда он заметил, было слишком поздно. По-моему, он рассчитывал на ясновидческую способность Мютро, забывая или не понимая, что по отношению к этой способности Мэри Энн — переменная величина. Он не был защищен способностью Мютро, как если бы Мютро не существовало вообще.

И с нами — то же, подумал Пит. Такие же незащищенные. Однако волноваться об этом теперь было некогда. Впереди — Игра против титанян; чтоб это увидеть, не надо быть ясновидцем. Все остальное могло бы и подождать.

Джо Шиллинг заметил:

— Я в нее верю. А то, что она сделает, меня, Пит, не заботит.

— Будем надеяться, что ты прав. — Пит склонился над телом Патрисии Мак-Клейн.

Она была матерью Мэри Энн. И девушка так с ней поступила. И все же мы должны на нее положиться, Джо прав. У нас нет выбора.

16

Пит Гарден инструктировал Мютро:

— Вот что вас ждет и с чем вы должны согласиться. Все время, пока мы играем, Мэри Энн будет сидеть за столом рядом с вами. Если мы проигрываем, Мэри вас убьет.

Мютро безразличным голосом ответил:

— Знаю. Со смертью Пэт мне стало ясно, что моя жизнь зависит от нашего выигрыша. — Он сидел, растирая горло и попивая чай. — И, косвенно, от этого зависит ваша жизнь.

— Что верно, то верно, — согласился Джо.

— Насколько я их поняла, — сообщила Мэри Энн, — Игра начнется скоро. Они станут прибывать на Землю через полчаса. — Она сидела в дальнем конце квартиры Мак-Клейнов; в проеме открытой двери жилой комнаты виднелись аморфные очертания И.Б. Блэка — он совещался с членами Управления полиции Западного побережья (людьми). Человек шесть уже работало в комнате, а новые и новые люди все входили и входили.

— Начнем с Кармела, — сказал Пит. Он уже связался по видеофону со своим психиатром доктором Мэйси в Солт-Лейк-Сити и договорился о закупке спансул фенотиазина. Решили, что в Кармел спансулы будут доставлены по воздуху с фармацевтической фирмы из Сан-Франциско прямо на квартиру группы — на имя Билла Кэльюмайна, возглавлявшего ее, как прежде.

— Через какое время начнет действовать фенотиазин? — спросил у Пита Шиллинг.

— После введения в организм действовать начинает немедленно. Если допустить, что до того момента Мютро ничего не принимал, — ответил Пит. — А поскольку средство должно притупить его психологическую способность, последнее — очень маловероятно.

Все четверо, освобожденные И.Б. Блэком, вылетели из Сан-Франциско в Кармел в старом, со скверным характером, аэромобиле Шиллинга. Сзади летел пустой аэромобиль Пита. Полет проходил почти в полном молчании. Мэри Энн безучастно смотрела в окно. Втиснувшийся в сиденье Мютро сохранял праздный вид и периодически потрагивал поврежденное горло. Впереди сидели Шиллинг и Пит.

Возможно, это последний наш полет, подумал Пит.

До Кармела добрались довольно быстро. Пит припарковал аэромобиль, заглушил двигатель и скрипучий рашмор. Вчетвером вышли.

И увидали поджидавшую их в темноте группу людей.

От поджидавших исходило нечто, повергающее в дрожь. Их было четверо — трое мужчин и одна женщина. Из своего аэромобиля, что остановился у обочины позади Макса, Пит вынул электрический фонарик и направил луч света на безмолвную группу.

После длительного молчания Джо Шиллинг пробормотал:

— Понятно.

— Именно, — подтвердил Мютро. — Так вот и будем играть. Полагаю, что ради всех нас вы не отступите.

— Не отступим, черт побери, — ответил Пит.

Четыре безмолвно поджидавших фигуры были титанянами.

Это были подобие их, землян. Ваг Питер Гарден, ваг Джо Шиллинг, ваг Дэйв Мютро и, чуть поодаль, ваг Мэри Энн Мак-Клейн. Последняя вырисовалась менее ясно и отчетливо, чем остальные. Для титанян Мэри представляла собой загадку. Даже в этом смысле.

Пит обратился к четырем подобиям:

— А если мы проиграем?

Его двойник, ваг Пит Гарден, точно таким же тоном ответил:

— Если и когда вы проиграете, мистер Гарден, вашего участия в Игре больше не потребуется, и я вас заменю. Все очень просто.

— Людоедство, — проскрипел Шиллинг.

— Нет, — возразил ваг Джо Шиллинг. — Людоедство — это когда представитель вида поедает себе подобных. Мы — не из вашего вида. — И ваг Джо Шиллинг улыбнулся улыбкой, долгие годы знакомой Питу Гардену, — великолепная имитация.

И там, наверху, в квартире, подумал Пит, тоже появились подобия членов группы «Синяя лисичка».

— Конечно, — ответил ваг Пит Гарден. — Так пошли наверх? Игра должна начаться сразу, зачем откладывать?

Зная дорогу, подобие стало подниматься по лестнице.

Появилось состояние, лишившее Пита Гардена сил; причиной такого состояния была живость, с которого ваг взбирался по ступеням. И уверенность — словно тысячи раз он проделывал то же самое.

Уже здесь, на Земле, в их привычной жизни. Пит, вздрогнув, посмотрел на другие подобия, что двигались с той же быстротой. Затем он и его спутники в замешательстве остановились.

Дверь вверху открылась; ваг Питер Гарден вошел в квартиру «Синей лисички».

— Привет! — обращаясь к находящимся в комнате, проговорило подобие.

Стюарт Маркс (или подобие Стюарта Маркса?) с ужасом посмотрел (о) и начал (о) заикаться:

— Кажется, здесь все в сборе. — Он (или оно) шагнул (шагнуло) на порог и глянул (глянуло) вниз: — Привет!

— Привет, — не собираясь распространяться, сказал Пит Гарден.

Они разглядывали друг друга через стол — подобия с Титана и члены группы «Синяя лисичка», включая Дэйва Мютро и Мэри Энн.

— Сигару? — предложил Джо Питу.

— Нет, благодарю, — пробормотал Пит.

Подобие, ваг Джо Шиллинг, предложило сидевшему рядом с ним подобию Питера Гардена:

— Сигару?

— Нет, благодарю, — ответил ваг Питер Гарден.

Пит Гарден спросил у Билла Кэльюмайна:

— Прибыл товар из Сан-Франциско с фармацевтической фирмы? До начала мы примем дозу. Думаю, никаких возражений не последует.

Ответил ваг Питер Гарден:

— Идея заслуживает внимания, хотя и пристегнута вами к этому дающему сбои чувствительному аппарату своего ясновидца. Вы абсолютно правы: благодаря средству соотношение сил значительно уравняется. — Подобие улыбнулось членам группы, разместившимся в начале и конце карточного стола. — Мы не возражаем и подождем, пока не привезут ваше снадобье, иначе было бы несправедливо.

Пит Гарден не замедлил отозваться:

— По-моему, вам придется обождать, раньше мы не приступим к Игре. Потому не притворяйтесь, что делаете нам одолжение. — Его голос чуть дрожал.

Наклонившись, Билл Кэльюмайн сказал:

— Виноват. Оно уже здесь, на кухне.

Пит и Дэйв Мютро пошли на кухню. В центре стола, среди лотков с полурастаявшим льдом, лимонов, миксеров, стаканов и рюмок, Пит заметил пакет, завернутый в коричневую бумагу и запечатанный клейкой лентой.

— Подумать только, — рассуждал Мютро, покуда Пит разворачивал пакет. — Если это не поможет, со мной случится то, что случилось в Неваде с Патрисией и остальными членами организации. — Однако внешне он выглядел относительно спокойным. — В этих арбитрах я не замечаю зловещего пренебрежения к порядку и законности, как за членами «Ва Пей Нан», возглавляемой доктором Филипсоном и ему подобными. Или, скорее, подобным этому. — Он наблюдал, как Пит брал из флакончика спансулу фенотиазина. — Если вы знаете, как сильно действует средство в гранулах, ваги смогут…

— Не знаю, — оборвал его Пит, набирая над рукомойником воду в стакан. — Палата этики, разрешившая эти спансулы, исходила из информации о том, что они действуют сразу же, частично поэтапно, или вообще не действуют. И еще, рекомендовалось принимать по нескольку спансул в разных дозах. — Он добавил: — Я принял первую попавшуюся спансулу. Она внешне не отличается от остальных. — И протянул Мютро спансулу и стакан воды.

Мютро с мрачным видом проглотил спансулу.

— Доведу кое-что до вашего сведения, — сказал он. — Несколько лет тому назад я, ради опыта, принимал фенотиазин и его производные. Он оказал огромное воздействие на мои познавательные способности. — Мютро мельком улыбнулся Питу. — До поездки на квартиру Пэт Мак-Клейн я вам говорил, что ваша идея, насколько могу судить, несет в себе решение наших проблем. Поздравляю.

Пит поинтересовался:

— Вы это говорите как искренне стоящий на нашей стороне или как подневольный?

— Не знаю. Пит, я — на распутье. Время покажет. — И с этими словами Мютро вернулся в гостиную. К огромному карточному столу и противоборствующим сторонам.

Билл Кэльюмайн (ваг) поднялся и объявил:

— Вношу предложение: круг начинает вращать наша сторона, затем вращает ваша. — Глазом знатока он посмотрел на круг и диск.

Стрелка остановилась на девятке.

— Хорошо, — настоящий Билл Кэльюмайн тоже встал и, не отрывая взгляда от своего подобия, сделал поворот круга. Не успев приблизиться к числу «двенадцать», стрелка замедлила ход, а потом пошла к единице.

У Мэри Энн Пит спросил:

— Вы препятствуете их попыткам психокинетического воздействия?

— Да, — ответила Мэри Энн, так сосредоточиваясь на стрелке, что та стала двигаться еле-еле.

И остановилась на единице.

— Прекрасно, — чуть слышно произнесла Мэри Энн.

— Вы, титаняне, начинаете Игру, — согласился Пит. Ему удалось подавить свое разочарование, и голос его не выдал.

— Хорошо, — сказало его подобие. Оно смотрело на него с ухмылкой. — Тогда мы перенесем поле взаимодействия с Земли на Титан. Думаем, вы, земляне, возражать не станете.

— Что? — воскликнул Джо Шиллинг. — Что? — Но процесс превращения уже начался — было поздно.

Комната задрожала и стала тонуть в тумане. Пит заметил, что сидящие напротив них подобия стали приобретать нечеткие, размытые очертания. Словно их физические формы, подумалось ему, перестали быть таковыми и, подобно древним уродливым экзоскелетам, за ненадобностью отбрасывались.

Его подобие, что сидело напротив, вдруг жутко накренилось. Голова вылезла из плеч, переставшие блестеть глаза остекленели и покрылись мертвой пленкой. Подобие задрожало, и сверху вниз по нему пошла длинная трещина.

То же происходило и с остальными подобиями.

Подобие Пита Гардена дрогнуло, завибрировало, и из щели, что рассекла фигурку с головы до пят, шлепнулось что-то непонятное.

Из щели, где в сжатом виде находился организм из протоплазмы. Обретали зримость черты вага, более не нуждавшегося в искусственной оболочке. Выбирающегося на серовато-желтый свет утомленного солнца.

Из каждой распавшейся человекообразной оболочки появился ваг: одна за другой, оболочки закачались, словно от неощутимого ветра, стали корчиться и, танцуя, умчались, уже невесомыми и бесцветными. В воздухе летали кусочки и хлопья распавшихся оболочек; частицы плавали по карточному столу, и Пит Гарден, в ужасе, поспешно сметал их.

Игроки в Игру — титаняне наконец появились в своем естественном виде. Игра стала приобретать серьезный оборот, исчезла поддельная оболочка, маскировавшая их под землян; она оказалась ненужной, потому что на Земле в Игру больше не играли.

Теперь они были на Титане.

Пит как можно тише сказал:

— Все наши ходы будет делать Дэвид Мютро. Однако мы, в свою очередь, будем брать карты и выполнять остальные действия, предусмотренные правилами Игры.

«Сидевшие напротив них ваги мысленно разразились, похоже, ироническим, беспредметным смехом. Почему? Пит призадумался. Вероятно, поскольку фальшивые оболочки подобий исчезли, общение между двумя расами сразу же ухудшилось.

Пит попросил Шиллинга:

— Джо, если с Биллом Кэльюмайном все в порядке, мне хотелось бы, чтобы двигал ты.

— Хорошо, — кивнул Джо Шиллинг.

Усики дыма — серого, холодного и влажного, — сыпались на карточный стол, и очертания вагов, сидевших напротив, потускнели, превращаясь в негустую тьму. Словно желая свести контакт с людьми до минимума, титаняне даже физически исчезли. И не по причине враждебности — уход был стихийным.

Вероятно, думал Пит, мы с самого начала были обречены на это столкновение. Исход первоначального соприкосновения наших двух культур был полностью предопределен. Пит ощутил опустошенность и горечь. Более предопределен, чем задача добиться выигрыша в Игре.

— Берите карту, — объявил ваг, и мысли их слились в одну, будто группа должна была играть против одного вага. Одного тяжелого, косного, выступающего против них организма, — старого, неповоротливого, однако предельно решительного.

И мудрого.

Пит Гарден его ненавидел. И боялся.

Мэри Энн сказала вслух:

— Они начали воздействовать на колоду карт!

— Ладно, — ответил Пит. — До предела напрягите внимание. — Сам он почувствовал чрезвычайную усталость. Мы уже давно проиграли? Похоже. Они, кажется, играют бесконечно давно. Хотя едва начали.

Билл Кэльюмайн взял карту.

— Не смотри на нее, — предупредил Пит.

— Понятно, — с раздражением ответил Билл Кэльюмайн. Не взглянув на карту, передвинул ее к Дэйву Мютро.

В мерцающем полумраке Мютро, морщась сосредотачивался над развернутой картой.

— Семь квадратов, — сказал он, наконец.

По сигналу Кэльюмайна Пит подвинул их фишку на семь квадратов. Надпись в квадрате гласила: «Рост цен на топливо. Выплатить компании коммунальных услуг 50 долларов».

Подняв голову, Пит посмотрел на титанянских уполномоченных, сгрудившихся в дальнем углу на противоположной стороне стола.

Предложения не последовало. Титаняне склонялись к тому, чтобы разрешить дальнейший ход, не верили, что это — блеф.

Вдруг Мютро повернулся к Питу Гардену:

— Мы проиграли. То есть, мы проиграем; целиком и полностью предвижу это, проигрыш в самом ближайшем будущем.

Пит Гарден посмотрел на него:

— А ваша способность? — подчеркнул он. — Вы — забыли? Сейчас она крайне ослаблена. Bqt вам новый результат; вас ввели в заблуждение. Так ведь?

Мютро, запинаясь, ответил:

— Но я этого не почувствовал.

Представитель вагов, сидевший напротив Пита, спросил:

— Желаете выйти из Игры?

— Не на этом этапе, — ответил Пит, а Билл Кэльюмайн, побледневший и пораженный, задумчиво кивнул головой.

Что такое? Пит задумался. Что происходит? Дэвид Мютро, несмотря на угрозу Мэри Энн, нас предал?

— Говорю вслух, потому что… — Мютро указал на вага, своего визави. — Они все же читают мои мысли.

Это — правда. Пит кивнул, его мозг яростно атаковали. Что мы можем тут спасти? Он пытался обуздать растущее чувство паники, подавить предчувствие поражения.

Джо Шиллинг закурил сигару и сказал:

— Думаю, нам лучше бы продолжить. — Он не казался озабоченным. Хотя на самом деле озабоченным был. Но Шиллинг, понял Пит, — великий игрок в Игру: не поддается эмоциям и никоим образом не капитулирует. Джо пойдет до конца, и остальные тоже пойдут. Потому что должны. Ясно как Божий день.

— Если выиграем, — сказал Пит своему противнику, — то обретем власть над Титаном. Вам есть что терять. Ваша ставка равна нашей.

Ваг замер, задрожал и ответил:

— Играйте.

— Ваша очередь брать карту, — напомнил ему Джо Шиллинг.

— Верно. — Пристыженный ваг взял карту. Помедлил — и стал ее двигать по столу — один, два, три… Всего — девять квадратов.

Надпись в квадрате:

«Обнаружен планетоид с археологическими сокровищами, открытыми вашими разведчиками. Выигрыш 70 000 долларов».

Блеф? Пит наклонился к Джо Шиллингу, а потом и тот к нему наклонился, переговорить. И остальные члены группы сгрудились, перешептываясь.

— Я бы объявил, — сказал Джо.

В начале и конце стола растерянно совещались члены группы «Синяя лисичка». Ход решили объявить блефом. Ведь он и был к нему близок.

— Блеф, — громко объявил Шиллинг.

Карта вага была немедленно перевернута. Девять.

— Правильно, — свинцовым голосом подтвердила Мэри Энн. — Простите, но правильно; не могла обнаружить никакой силы, направленной на карту.

Ваг сказал:

— Приготовьте, пожалуйста, плату. — И вновь рассмеялся. Но который из них — Пит не понял.

Во всяком случае, «Синяя лисичка» сильно и быстро проиграла. Ваговская сторона выиграла из банка 70 000 долларов, потому что попала в нужный квадрат, и еще 70 000 долларов из средств группы, потому что блеф был объявлен неправильно. Всего 140 000 долларов. Удивленный, Пит откинулся в кресле, пытаясь хотя бы внешне сосредоточиться. Должен был это сделать ради остальных членов группы.

— Вновь предлагаю, — сказал ваг, — вашей стороне признать себя побежденной.

— Нет, нет, — возразил Шиллинг, а Джек Бло между тем трясущимися руками отсчитал и передал проигрыш группы.

— Просто беда, — тихо сказал Кэльюмайн.

Джо нахмурился:

— Разве раньше вам не случалось быть в таком проигрыше, играя в Игру?

— А вам? — отпарировал Кэльюмайн.

— Случалось.

— Но не в конце. В конце, Шиллинг, выиграть нельзя; в конце проигрываешь. Точно так же, как вы проигрываете за нас, тут, за этим столом.

Шиллинг не ответил. Но лицо его побледнело.

— Играем дальше, — предложил Пит.

А Кэльюмайн не прекращал сетовать:

— Ведь с твоей подачи мы взяли этого предвестника беды — без него нас бы никогда не постигла такая же неудача! Как спиннер…

— Но ты — больше не наш спиннер, — тихонько сказала миссис Энгст.

— Играйте! — прекратил их перепалку Стюарт Маркс.

Была взята еще одна карта и, рубашкой вверх, ее передали Дэйву Мютро; он посидел с опущенной головой, а затем медленно подвинул их фишку вперед на одиннадцать квадратов. Надпись в квадрате гласила: «Домашняя кошка находит на чердаке ценный альбом старых марок. Вы выигрываете 3 000 долларов».

Ваг объявил:

— Блеф!

Дэйв Мютро, повременив, перевернул карту. Одиннадцать; ваг проиграл и должен платить. Сумма небольшая, то был признак того, что повергло Пита в дрожь. Ваг тоже не мог ошибиться.

Притупление способностей с помощью фенотиазина налицо.

У группы появился шанс.

Карту взял ваг, посмотрел на нее, и его фишка передвинулась вперед на девять квадратов. «Ошибка в системе возврата старых налогов. Оценена федеральным правительством в 80 000 долларов».

Ваг конвульсивно вздрогнул. Показалось, он едва слышно застонал.

Пит сразу понял, что это мог быть блеф. Если так, а они его не объявят, ваг — вместо проигрыша суммы — выиграет ее. Стоит ему перевернуть карту, показать, что девятки не брал.

Один за другим члены группы «Синяя лисичка» приняли решение.

Не объявлять ход блефом.

— Мы отказываемся объявлять, — сказал Джо Шиллинг.

Неохотно, медленно, как обреченный, ваг из своей стопки денег внес в банк 80 000 долларов. Блефа не было, и Пит облегченно вздохнул. Ваг уже проиграл более половины выигранного в результате предыдущего великолепного хода. Ваг оказался не таким уж непогрешимым игроком.

И, подобно игрокам «Синей лисички», ваг при крупной неудаче не смог скрыть отчаянья. Живое существо, хоть и не человек, и у него — свои цели, желания, волнения. Он — смертный.

Пит его пожалел.

— Жалея меня, вы напрасно стараетесь, — отбрил его ваг. — Землянин, у меня над вами преимущество.

— Сейчас — да, — согласился Пит. — Но вы вовлечены в процесс упадка. Проигрыша.

«Синяя лисичка» взяла еще одну карту и, как прежде, передала ее Дэйву Мютро. На этот раз он думал бесконечно долго.

Наконец Кэльюмайн выпалил:

— Да назовите же ее!

Мютро пробормотал:

— Тройка.

Джо Шиллинг двинул фишку людей. И Пит прочитал: «Грязевой оползень угрожает фундаментам зданий. Гонорар строительной фирме 14 000 долларов».

Ваг не шелохнулся. И вдруг неожиданно заявил:

— Я… не объявляю.

Дэйв Мютро посмотрел на Пита. Тот перевернул карту. Не тройка. Четверка.

Группа выиграла — не проиграла — 14 000 долларов. Ваг не объявил блеф.

— Удивительно, — сказал вскоре ваг. — Притупление вашей способности на самом деле позволяет вам выигрывать. И вы ею можете пользоваться. — Он свирепо схватил карту, затем подвинул свою фишку на семь квадратов. «На аллее перед вашим домом получил травму почтальон. В результате длительного разбирательства суд постановил выплатить сумму, равную 300 000 долларам».

О, Царю Небесный, подумал Пит. Сумма была такой умопомрачительной, что Игра, конечно, должна была бы на ней застопориться. Он, как и все в группе, внимательно присматривался к вагу, пытаясь угадать его намерения. Блефовал он или нет?

Если бы у нас был хоть один телепат, в отчаянье подумал Пит. Если бы только…

Но Патрисию им никогда бы не удалось заполучить, и Готорн — мертв. А если бы у них был телепат, — главный ваг, несомненно, подключил бы какую-нибудь нейтрализующую систему так же, как они сами нейтрализовали телепатический фактор; это очевидно. Обе стороны слишком долго играли, чтобы попасть в ловушку; та и другая подготовились хорошо.

Если мы проиграем, сказал себе Пит, я убью себя раньше, чем попаду в руки титанянам. Он полез в карман — интересно, что там есть? Только два метамфетамина, вероятно, оставшихся от его удаче-вакцинации. Сколько они там пролежали? День? Два? Теперь оказалось, что — месяцы. В другом мире.

Гидрохлорид метамфетамина.

Во время кутежа превратившего его в невольного телепата — в небольшой, но достаточной степени. Метамфетамин — таламитный стимулятор; его эффект — целиком и полностью обратный эффекту фенотиазина.

Он подумал. Да!

Давясь, без воды, он умудрился проглотить две маленькие розовые таблетки метамфетамина.

— Подождите! — хрипло сказал он группе. — Послушайте, я хочу принять решение по этой игре. Подождите! — Пусть подождут хотя бы десять минут, пока он не убедится, что метамфетамин подействовал.

Ваг возразил:

— С вашей стороны — мошенничество. Один из вашей группы глотнул наркотические стимуляторы.

Джо Шиллинг сразу нашелся:

— Вы раньше соглашались с принятием препарата типа фенотиазина, следовательно, в принципе, — согласились с тем, что принимать препараты при Игре можно.

— Но я не готов иметь дело с телепатией с вашей стороны, — выразил протест ваг. — Сначала я просканировал группу и не обнаружил признаков телепатических возможностей. И никакого намерения обрести таковые.

Джо Шиллинг сказал:

— И, выходит, глубоко ошиблись. — Он повернулся, чтобы посмотреть на Пита; и уже вся группа за ним наблюдала. — Ну? — возбужденно спросил его Джо.

Сидевший Пит, стиснув кулаки, ожидал начала действия наркотика.

Прошло пять минут. Никто не проронил ни слова. Только было слышно, как Шиллинг попыхивает сигарой.

— Пит, — резко сказал Билл Кэльюмайн, — мы больше не можем ждать. Мы не в состоянии выдерживать напряжение.

— Это верно, — подтвердил Шиллинг. Лицо его побагровело и блестело от пота, сигара погасла. — Принимай решение. Даже неправильное.

Мэри Энн предупредила:

— Пит! Ваг пытается изменить число на своей карте!

— Значит, был блеф, — отозвался Пит. Блеф, или он не изменил числа. И обратился к вагу: — Объявляем ваш блеф.

Ваг не шелохнулся. И вот наконец перевернул карту.

Шестерка.

Блеф.

Пит растолковывал:

— Он проговорился. — Пита страшно трясло. — Амфитамин мне не помог, и это может подтвердить ваг; он читает мои мысли, поэтому я рад, что могу сказать это вслух. С нашей стороны оказался блеф, с моей стороны. Амфитамина мне не хватило, а в моей системе необходимого количества алкоголя не было. Телепатическая способность не развилась, и вызвать ее в себя я не смог. И знать об этом не мог.

Трепеща и почернев, как грифельная доска, ваг купюра за купюрой отсчитал «Синей лисичке» сумму в 300 000 долларов.

Члены группы были как никогда близки к выигрышу в Игре. Они это знали, и игравший против них ваг тоже знал. Но об этом не следовало говорить.

Джо Шиллинг пробормотал:

— Если бы он не оробел… — Дрожащими руками ему удалось вновь зажечь сигару. — Тогда у него была бы, по крайней мере, половина шанса. Сперва его одолела жадность, потом он испугался. — Джо улыбнулся членам группы, сидевшим по обеим сторонам от него. — Плохая комбинация в блефе. — Голос его стал низким, напряженным. — Эта комбинация, жившая во мне много лет, помогла меня же обыграть. В моей последней Игре против байндмена Счастливчика Лакмена.

Ваг признал:

— Земляне, мне кажется, что, вопреки всем своим намерениям и целям, эту игру я вам проиграл.

— Вы не собираетесь продолжать? — вынув изо рта сигару, спросил Джо Шиллинг; он уже полностью пришел в себя. Лицо его стало жестким.

И ваг ему ответил:

— Да, собираюсь продолжать.

Тут все брызнуло в лицо Питу Гардену. Стол разломился, Пит почувствовал ужасную боль и уже знал, что случилось. Ваг сдался и в своей агонии делал попытку уничтожить их вместе со столом. Это продолжалось — но в другом измерении. В совсем ином контексте.

И они оставались участниками этого на Титане. В мире вага, не в своем мире.

В этом отношении им не повезло.

Решительно.

17

До него отчетливо донесся голос Мэри Энн:

— Он питается манипулировать реальностью, Пит. Подключил свой дар, чтоб взять нас на Титан. Сделать, что могу?

— Да.

Пит ее не видел. Он лежал во тьме, в затемненном бассейне, представлявшем собой не материю вокруг него, а нечто нематериальное. Где же остальные? Разбросаны всюду. Может быть, на более чем миллионы миль по пустому, бессмысленному космосу. И — по тысячелетиям.

Тишина.

— Мэри! — тихо позвал он.

Ответа не было.

— Мэри! — отчаянно закричал Пит, царапая темноту. — Вы ушли? — Прислушался. Ответа нет.

«И тогда услыхал что-то или, скорее, почувствовал. Какое-то живое существо в темноте ощупью подбиралось к нему. С помощью какого-то чувствительного отростка оно установило, что он поблизости. И проявляло к нему неясный, ограниченный, однако разумный интерес.

Нечто было даже старше по возрасту, чем тот ваг, против которого они играли.

Это нечто, подумал Пит, живет между мирами. Между слоями реальности, формирующей опыт — наш опыт и опыт вагов. Прочь от меня! Он попытался вырваться, быстро уйти или хотя бы отбиться от существа.

А существо, заинтересовавшись им еще больше, приблизилось.

— Джо Шиллинг! — позвал Пит. — Помоги!

— Я — Джо Шиллинг. — ответило существо. И оно упрямо, раскручиваясь и удлиняясь, начало в порыве жадности быстро к нему приближаться. — Жадность и страх, — сказало оно, — плохое сочетание.

— Никакой ты не Джо Шиллинг! — в ужасе воскликнул Пит и принялся по нему шлепать и, извиваясь, откатываться от него.

— Но сама по себе жадность, — продолжало говорить существо, — не так уж плоха; она — главный источник давления в самосистеме. С психологической точки зрения.

Пит Гарден закрыл глаза.

— Царю Небесный, — сказал он.

Это был Джо Шиллинг. Что с ним сделали ваги?

Во что превратились оба они с Джо, попав в эту тьму?

Или это сделали ваги? Просто так, чтобы продемонстрировать свои возможности?

Он нагнулся, нащупал ботинок, стал его расшнуровывать; обернулся и начал изо всех сил колотить им существо-Шиллинга.

— М-м-м-м, — промычало существо. — Я должен это обдумать. — И отстало.

Тяжело дыша, Пит ожидал его возвращения.

Знал, что оно вернется.

Опускаясь на дно огромной пустоты, Джо Шиллинг вращался, казалось, падая, восстанавливал равновесие, задыхался дымом своей сигары и делал попытки восстановить дыхание.

— Пит! — громко позвал он. Прислушался. Ни направления движения, ни верха, ни низа. Никакой точки опоры. Никакого понятия о том, что такое он и что такое не он. Никакого деления на я и не-я.

Тишина.

— Пит Гарден, — повторил он и на этот раз что-то почувствовал, почувствовал, но не услыхал. — Ты?

— Да, я, — прозвучал ответ. Это был Пит.

И не Пит.

— Что происходит? — недоумевал Джо. — Что за чертовщина с нами происходит? Минута — покрыта миля, верно? Однако на Землю мы вернемся, я верю, что найдем путь назад. В конце концов, Игру мы выиграли, ведь так? А поначалу не верили, что сумеем это сделать. — Опять прислушался.

Пит сказал:

— Подойди ближе.

— Нет, — возразил Шиллинг. — Я почему-то… чертовски тебе не верю. Да и как я могу подойти? Ведь я просто вращаюсь? И ты тоже?

— Подойди ближе, — монотонно повторил голос.

Нет, сам себе сказал Джо Шиллинг.

Он не верил голосу; он почувствовал страх.

— Убирайся, — ответил Джо. Парализованный, он прислушивался.

Оно не убиралось.

В окружавшей ее темноте Фрея Гейне думала. Он нас подставил — мы выиграли и ничего не получили. Этот ублюдочный организм — нам никак нельзя было ему верить, как нельзя было поверить в идею Пита сыграть подобным образом.

Ненавижу его. Это ошибка его и Джо.

Ею овладела ярость — убила бы обоих. Загрызла бы их до смерти. Фрея вытянула руки и стала хватать пустоту. Убила бы каждого, прямо сейчас.

— Я хочу убить!

Мэри Энн обратилась к Питу:

— Послушайте, Пит, он лишил нас способности оценивать действительность. Изменили именно нас. Я уверена в этом. Вы меня слышите? — Подняв голову, стала прислушиваться.

Ничего. Никакого ответа.

Он раздробил нас, подумала она. Словно мы, каждый из нас, в состоянии крайнего психоза, изолированные друг от друга и лишенные способности воспринимать время и пространство. Такая пугающая, ненавистная изоляция. Видимо — она. А что еще?

Это не могло быть реальностью. И еще…

Вероятно, это находится под слоями осознания души; вероятно, мы и есть такие. Они нам это показывают, убивая нас правдой о самих себе. Их телепатическая способность и возможность формировать и преобразовывать умы, внушать им. Мэри Энн отогнала такую мысль.

И вдруг увидала под собой нечто живое.

Низкорослых, чахлых существ, огромными силами скрюченных в уродливые массы. Доведенные до состояния слепоты и ничтожества. Она всмотрелась в них; убывающий свет огромного, угасающего солнца освещал и освещал это место; по мере того, как она смотрела, солнце сделалось темно-красным, и наконец вновь опустилась полная тьма.

Подобно глубоководным организмам, низкорослые существа чуть светились и по инерции продолжали жить. Неприятной жизнью.

Она их узнала.

Это — мы. Земляне, какими нас видят ваги. Ближе к Солнцу, подверженными действию огромных гравитационных сил. Она закрыла глаза.

Понятно. Неудивительно, почему они хотят с нами воевать; мы для них — старая, угасающая раса, прожившая свой период времени, которую следует вынудить к уходу со сцены.

И потом — ваги. Светящиеся существа, невесомые, парящие вверху, вне радиуса действия давления, способного уничтожить — низкорослые, вымирающие существа. На крохотной луне, далеко от громадного, древнего Солнца.

Вы хотите нам это показать, уяснила она. Реальность кажется вам такой, а она такая, какой видим ее мы.

Но так больше не будет.

— Понимаешь? — спросила она нечто светящееся, невесомое, представляющее собой спиралеобразного титанянина. — Что наше видение ситуации — в такой же степени подлинно? Ты не сможешь заменить даже наше видение!

Крепко закрыв от страха глаза, она ждала ответа.

— В идеале, — пришла ей в голову ясная мысль, — можно примирить обе точки зрения. Но в частностях это не срабатывает.

Открыв глаза, она увидала шар, холмик провисшей желатинообразной протоплазмы с забавно вышитой красными нитками фамилией — И.Б. Блэк — там, где была его лицевая часть.

— Что? — спросила она и огляделась.

И.Б. Блэк передал ей на расстоянии свою мысль:

— Имеются трудности. Мы их сами не разрешили; отсюда и противоречия в нашей культуре. — Он добавил: — Группой игроков в Игру, выставленной против вас, руководил я. Вы — у себя на Земле, в квартире вашей семьи в Сан-Рафаэле, где в данное время я веду следствие по уголовному делу.

Свет и сила притяжения — она их ощущала. Осторожно села.

— Я видела.

— Вы видели то, что нас мучит. Этого мы отрицать не можем. — Ваг перетек к ней поближе, чтобы она четко усвоила его мысли. — Мы понимаем, это пристрастно, несправедливо по отношению к вам, землянам, потому что, в свою очередь, у вас есть, как вы говорите, одинаково противоположный и в равной степени промежуточный взгляд на нас. Следовательно, как вы сейчас убедились, способности воспринимать мы не лишены. — И он добавил: — Было несправедливо оставлять вас в незнании.

— Мы выиграли игру. Против вас.

— Нашим гражданам это известно. Мы отвергаем карательные действия своих потерявших рассудок игроков в Игру. Логически, после выигрыша вас должны вернуть на Землю. Все другое — немыслимо. Конечно, без наших экстремистов.

— Ваших игроков в Игру?

— Их не будут наказывать. В нашей культуре они занимают слишком высокое положение. Радуйтесь, что вы здесь, будьте довольны, мисс Мак-Клейн. — Он говорил грубо.

— А другие члены нашей группы? Где они сейчас? — Здесь, в Сан-Рафаэле, их явно не было. — В Кармеле?

— Их рассеяли, — раздраженно сказал И.Б. Блэк. Она не могла понять, сердился ли он на нее, на членов группы или на своих коллег-вагов. Похоже, ситуация раздражала его. — Вы их снова увидите, мисс Мак-Клейн. А теперь, с вашего разрешения, я вернусь к следствию.

Он приблизился, а она от него отодвинулась, не желая касаться И.Б. Блэка, слишком напоминавшего ей другого вага, того, против которого они играли, у которого выиграли. Но обманным путем их лишили плодов победы.

— Не лишили обманным путем плодов победы, — возразил И.Б. Блэк. — Ваша победа была просто… приостановлена. Она все еще ваша, и вы ее получите. — Он добавил: — В свое время.

В его тоне прозвучал слабый намек. И.Б. Блэка не очень печалило бедственное положение, в котором очутилась «Синяя лисичка», чей состав был рассеян, перепуган и сбит с толку. В хаосе.

— Мне можно поехать в Кармел? — спросила она.

— Конечно. Можете ехать куда угодно, хоть к черту на рога, мисс Мак-Клейн. Но Джо Шиллинга в Кармеле нет — вам придется его всюду искать.

— Поищу. Буду искать, пока не найду. И Пита Гардена. — И пока вновь не соберется вся группа, подумала она. Как прежде, когда мы сидели за столом, играя против титанян; как недавно — еще сегодня вечером, в Кармеле.

Совсем недавно — и так давно.

Повернувшись, она вышла из квартиры. И не оглянулась.

Голос, нетерпеливый и ворчливый, преследовал Джо Шиллинга; тот уходил от него — пытался уйти, но голос за спиной не утихал.

— М-м, — тараторил он. — М-м, послушайте, мистер Шиллинг, можно вас на минуточку? — Голос плыл в темноте, приближался и приближался, пока не наскочил на него и не обдал собой — Шиллинг просто задыхался.

— Я вас долго не задержу. Хорошо? — Пауза. Шиллинг молчал. — Ладно, — вновь зазвучал тот же голос. — Скажу вам, что мне было бы нужно. Пока вы здесь, у нас, я хочу сказать, это действительно огромная честь, вы понимаете?

— Прочь от меня! — Шиллинг нанес удар, и рука его прошла сквозь нити паутины, липкие, разрозненные куски паутины. И — никакого результата.

Голос мычал:

— Ах, вот что мы хотим оба спросить, Эс и я. Я имею в виду, что вы, кажется, только что из Портленда, правда? Поэтому у вас случайно нет ли той записи Эрны Бергер из… Как она называется? «Волшебной флейты», вы знаете.

Тяжело дыша, Джо Шиллинг уточнил:

— Ария Царицы ночи.

— Да! Вот именно! — Неумолимо придавливая, голос на него наползал. И уже не отставал.

— Да дум-дум дум, да-ди-ди, д-да, думу-дум. — К мужскому голосу присоединился женский; оба голоса уже на него кричали.

— Да, у меня есть! — отбивался Джо Шиллинг. — Выпущенная швейцарским филиалом фирмы «ГЕХ». С обеими ариями Царицы ночи. С той и другой стороны.

— Можно купить? — Оба голоса прозвучали одновременно.

— Да, — ответил он.

Свет, серый и прерывистый, заплясал перед его глазами, он успел вскочить. Мой магазин грампластинок в Нью-Мексико? — спросил он себя. Нет. Голоса сказали, что он — в Портленде, штат Орегон. Что я здесь делаю? Почему ваг низверг меня назад? Огляделся.

Он стоял в незнакомой жилой комнате старого дома, с тусклыми деревянными полами, — лицом к изъеденной молью красно-белой кушетке, на которой сидела знакомая ему пара — оба низкорослые, приземистые, с неважными прическами. Мужчина и женщина, бросавшие на него полные жадности взгляды.

— Разве у вас нет этой пластинки с собой, случайно? — взвизгнула Эс Сибли. В глазах сидевшего рядом с ней Леса Сибли светилось нетерпение: усидеть он уже не мог — вскочил, чтобы пройтись по пустой, отдающей эхом комнате.

В углу комнаты с фонографа громко звучал «Дуэт Вишни», и Джо Шиллингу, впервые в жизни, захотелось заткнуть уши и отсечь от себя подобные звуки. Слишком много скрежета, слишком много рева; голова его разболелась; тяжело дыша, он отвернулся.

— Нет. Она в моем магазине. — Ему дьявольски захотелось выпить чашечку черного кофе или хорошего чаю.

Эс Сибли озабоченно спросила:

— Что с вами, мистер Шиллинг?

Он кивнул:

— Все в порядке. — Вспомнил об остальных членах группы; все ли они рассеялись, опали, как сухие листья, и развеялись по равнинам Земли? Видимо, все. Титанянин не мог безусловно сдаться.

Но, по крайней мере, группу вернули. Игра закончилась.

Шиллинг спросил:

— Послушайте, >— свой вопрос он, слово за словом, произнес внятно, — нет ли поблизости., моего аэромобиля? — Надеялся, что есть. Молился об этом.

— Нет, — сказал Сибли. — Мы нашли вас в Орегоне, откуда и привезли, разве вы не помните?

Находившаяся радом Эс хихикнула, показав большие, ровные зубы.

— Он не помнит, как сюда попал, — сказал ей Лес, и они засмеялись.

— Хочу позвонить Максу. Мне нужно ехать. Извините. — И неловко поднялся. — До свидания.

— А пластинка Эрны Бергер! — отчаянно запротестовала Эс Сибли.

— Вышлю ее по почте. — Шиллинг неуверенно направился к входной двери; он едва помнил — или понимал, — где она находится. — Мне нужен видеофон. Позвонить Максу.

— Можете звонить отсюда. — Лес Сибли провел его через холл в столовую. — А может быть, ненадолго останетесь…

— Нет. — Шиллинг заметил видеофон, ухватился за него, набрал номер своего аэромобиля.

Вскоре послышался голос Макса:

— Да?

— Говорит Джо Шиллинг. Приезжай и забери меня.

— Приезжай и забери меня, толстозадого, — был ответ.

Джо Шиллинг сообщил адрес. Вернулся через холл в гостиную. Сел на стул, на котором уже сидел, задумчиво и с надеждой ища сигару или хотя бы трубку, В уши, с еще большей силой, лезла музыка, заставляя его съеживаться.

Сложив руки, он ждал. И самочувствие его с каждой минутой улучшалось. Он глубже осознал, что с ними случилось. И как они вышли из положения.

Стоя в эвкалиптовой роще, Пит Гарден знал, где находится, — ваги его освободили, и вот он в Беркли. В своем старом, первоначальном владении, которое проиграл Уолту Ремингтону, который передал его ассоциации «Пендлтон», которая, в свою очередь, продала его Лакмену, которого сейчас нет в живых.

На грубо вытесанной скамейке, среди деревьев, прямо перед ним безмолвно и неподвижно сидела женщина. Его жена.

— Кэрол. Ты как?

Она задумчиво кивнула:

— Хорошо, Пит. Здесь я давно перебираю в памяти события. Знаешь, нам очень повезло, что она была на нашей стороне, эта Мэри Энн Мак-Клейн, вот что я хочу сказать.

— Да, — согласился он и подошел к ней. Помедлив, сел рядом. Радость, переполнявшую его, он не мог разделить даже с Кэрол.

— Представляешь, что она могла бы с нами сделать, если бы рассердилась? Скажу тебе, Пит, — она могла бы удалить из меня ребенка. Представляешь?

Он не представлял и, к сожалению, впервые об этом слышал.

— Действительно, — согласился он, и его сердце вновь похолодело от страха.

— Не бойся. Она этого не сделает. Вот заставить тебя сесть в машину и давить людей… В конце концов, ты мог бы так поступить. А как байндмен — и смыться после. — Она ему улыбнулась. — Мэри Энн не опасна ни тебе, ни мне. Во многих отношениях, Пит, она — чувствительнее нас. Более рассудительная и зрелая. Сидя здесь, я часто об этом думала. Казалось, прошли годы.

Он потрепал ее по плечу, затем нагнулся и поцеловал.

Кэрол сказала:

— Думаю, ты вернешь себе Беркли. По-моему, теперь он принадлежит Дотти Лакмен. Ты должен вернуть его себе. Она не такой уж отличный игрок.

— Пожалуй, Дотти без него обойдется. Ведь у нее все титульные документы на Восточное побережье, оставленные ей Счастливчиком.

— Скажи, сможем мы, по-твоему, держать в своей группе Мэри Энн?

— Нет.

— Какой стыд! — Кэрол смотрела мимо него, на огромную эвкалиптовую рощу. — Здесь, в Беркли, хорошо. Могу понять, почему ты переживал так сильно эту потерю. И сам Лакмен им не насладился: он просто хотел создать базу, чтоб играть и выигрывать. — Она помолчала. — Думаю, Пит, сейчас индекс рождаемости вернется к нормальной отметке. Поскольку мы их обыграли.

— Спаси нас Бог, если не вернется.

— Вернется. Я знаю, вернется. Я — одна из первых среди многих женщин. Назови это моим псионическим талантом, ясновидением, но я в этом уверена. Как назовем своего ребенка?

— Будет зависеть от того, кто появится, — сын или дочь.

Кэрол улыбнулась:

— А если их будет двое?

— В таком случае, — сказал он, — шизоидная насмешка Фреи не была безосновательной, — когда, подчеркнув сомнение, она выразила надежду, что будет ребенок.

— Я, конечно, имею в виду и того, и другого. Двойню. Когда в последний раз на свет появилась двойня?

Пит знал ответ наизусть:

— Сорок четыре года тому назад. В Кливленде. У мистера и миссис Тоби Перата.

— А мы могли бы стать следующими.

— Это маловероятно.

— Но мы же выиграли, — деликатно напомнила ему Кэрол. — Помнишь?

— Помню. — И Пит обнял жену.

Дэвид Мютро в темноте споткнулся о то, что оказалось обочиной, и дошел до главной улицы городка одного из канзасских графств, где ему довелось очутиться. Впереди показались огни. Мютро облегченно вздохнул и заспешил.

Ни в чем, кроме аэромобиля, он не нуждался, и даже не попытался вызвать свой. Бог знает, где тот находился и сколько пришлось бы ждать прибытия, если б даже удалось его разыскать. Вместо розыска аэромобиля он направился по единственной главной улице города Фернли (как оказалось) и наконец набрел на гомеостатическое агентство по прокату аэромобилей.

Взятый напрокат аэромобиль отвел в сторону, припарковал к обочине, после чего стал приходить в себя.

У рашмора машины Мютро спросил:

— Скажи, я ваг или землянин?

— Посмотрим, — ответила машина. — Вы — мистер Дэвид Мютро из Канзас-Сити. — И живо продолжала: — Вы — землянин, мистер Мютро. Ответом удовлетворены?

— Слава Богу! Да, удовлетворен.

Он завел аэромобиль и полетел на Западное побережье, в Кармел, штат Калифорния.

Буду в безопасности, если вернусь к ним, думал он. В безопасности по отношению к ним, там и пересижу. Потому что я сверг власть титанян. Доктор Филипсон — на Титане, Натс Кац убит психокинетичкой Мэри Энн Мак-Клейн, а организация, с самого начала подвергшаяся разрушению, — уничтожена. Мне бояться нечего. По сути, я помог выиграть; свою партию в Игре я сыграл хорошо.-

Он предвидел, как его примут. Члены группы «Синяя лисичка» один за другим будут стекаться со всех уголков Земли, куда их в одночасье забросили титаняне. Группа возродится, все вернутся; откроют бутылку «Джека Дэниэла» и бутылку канадского виски…

Ведя аэромобиль курсом на Калифорнию, он чувствовал вкус виски, слышал голоса и видел всех членов группы.

Празднование. Их победы. Все в сборе.

Все ли? Почти все. И это очень кстати.

Бредя по безжизненному песку в Невадской пустыне, Фрея Гарден Гейне понимала, что еще очень не скоро доберется до квартиры группы «Синяя лисичка» в Кармеле.

В общем-то, какое это имеет значение? — думала она. Чего ей ждать? Мысли, которым она предавалась, погружаясь в промежуточные области, куда титаняне швырнули игроков в Игру… Я не отрекаюсь от этих мыслей, подумала она с ядовитой горечью. У Пита есть беременная кобыла, его жена Кэрол; покуда жить буду, он на меня и не посмотрит.

В кармане она обнаружила кусочек кроличьей бумаги; извлекла его, сняла обертку, прикусила; При свете зажигалки посмотрела на бумагу, скомкала и отшвырнула. Ничего. И так всегда у меня будет. В этом вина Пита — если он сделал живое существо с Кэрол Хоулт, мог бы сделать и со мной. Бог свидетель, мы старались множество раз; должно быть, тысячи раз. Очевидно, он не хотел преуспеть.

Впереди появилась пара огней. Тяжело дыша, она остановилась. Желая узнать, куда попала.

На поверхность пустыни со всеми предосторожностями совершал осадку аэромобиль: мигали его навигационные огни. Приземлился, замер.

Дверца открылась.

Раздался веселый голос:

— Миссис Гейне!

Фрея, приглядываясь, пошла к аэромобилю.

За штурвалом сидел приятного вида лысеющий пожилой человек.

— Рад, что нашел вас. Садитесь, и мы выберемся из этой жуткой пустынной местности. Куда именно вам нужно? — Он хихикнул. — В Кармел?

— Нет. Не в Кармел. — Туда ни ногой, подумала она.

— Тогда куда же? Может, в Покателло, штат Айдахо?

— Почему в Покателло? — спросила Фрея, но в аэромобиль села; это лучше, чем бесцельно брести по пустыне в темноте, где нет никого, — конечно, никого из группы, — на чью помощь можно рассчитывать.

Запуская двигатель аэромобиля, пожилой человек приятным голосом представился:

— Я — доктор Ю.Р. Филипсон.

Она посмотрела на него. Знала — была уверена, что знает, — кто он. Или, скорее, что оно такое.

— Желаете выйти? Если угодно, я мог бы доставить вас обратно — туда, где нашел.

— Н-нет, — пробормотала Фрея. Она сидела, задумчиво его рассматривая и размышляя.

Доктор Филипсон спросил:

— Миссис Гейне, как насчет того, чтобы на нас поработать, для разнообразия?..

Он посмотрел в ее сторону с улыбкой, но в улыбке не было ни теплоты, ни чувства. Крайне холодная улыбка.

— Предложение интересное, однако я должна его обдумать. Я не могу решить вот так, прямо сейчас. — Действительно, очень интересно, подумала она.

— У вас будет время, — сказал доктор Филипсон. — Мы терпеливы. У вас будет уйма времени — целая жизнь. — Глаза его мерцали.

Фрея улыбнулась ему в ответ.

Уверенно мурлыча какую-то мелодию, доктор Филипсон вел в Айдахо аэромобиль, скользящий в черном ночном небе Земли.

ДУХОВНОЕ РУЖЬЕ

Мир, в котором гонка вооружений доведена до абсурда. Мир, разделенный на два лагеря «железным занавесом». Им придется объединить усилия для создания универсального оружия против инопланетного агрессора.

Система управления оружием 207, состоит из шестисот миниатюрных электронных компонентов. Оптимальный вариант внедрения — лакированная керамическая сова, которая для непосвященных является лишь украшением. Для информированных специалистов откидывающаяся голова совы открывает полость для хранения карандашей или сигарет.

Официальный доклад Правления ООН-3 Г Б Запад-Блока 5 октября 2003 года, представленный Сокомом А. (по причинам безопасности настоящее имя не указывается, см. Постановление Правления XV 4-5-6-7-8)

1

— Мистер Ларс, сэр!

— Боюсь, у меня не больше минуты для разговора с вашими зрителями. Извините. — Он направился дальше, но автономный телерепортер с камерой в руке загородил ему дорогу. Сверкнула самоуверенная металлическая улыбка этого создания.

— Вы чувствуете, когда входите в транс, сэр? — с надеждой спросил автономный репортер, как будто такое могло произойти перед одной из многофокусных самонастраивающихся объективов его портативной камеры.

Ларс Паудердрай вздохнул. С того места, где он стоял на тротуаре, был виден его нью-йоркский офис. Виден, но в данный момент недостижим. Слишком много людей — простофиль — интересовались лично им, а не его работой. Хотя, конечно, все дело было именно в работе.

Он устало сказал:

— Фактор времени. Неужели вы не понимаете? В мире оружейного дизайна…

— Да, говорят, вы получаете нечто действительно захватывающее! — Автономный репортер подхватил нить разговора и начал свои излияния, даже не удостоив вниманием слова Ларса. — Четыре транса в неделю. И так почти все время. Правильно, мистер Ларс, сэр?

Не автомат, а придурок какой-то. Он терпеливо попытался все объяснить. Хотя какое ему дело до легионов простофиль, в основном, дам, которые смотрят утреннее шоу — «Вас приветствует Счастливый Бродяга» или как там оно называется. Бог свидетель, он понятия не имеет. Во время рабочего дня у него нет времени на такие глупости.

— Послушайте… — начал Ларс, на этот раз помягче, будто автономный репортер был живым существом, а не просто продуктом изощренной изобретательности западной технологии 2004 года. И на такое тратить усилия… хотя, по зрелом размышлении, разве его собственное направление не было еще большей мерзостью? Мыслишка не из приятных.

Он выбросил ее из головы и сказал:

— В дизайне оружия каждая единица должна возникать в определенный момент. Завтра, на следующей неделе или в следующем месяце может оказаться слишком поздно.

— Расскажите нам, как это происходит, — попросил репортер и замер в ожидании ответа, как алчная летучая мышь. Как можно даже мистеру Ларсу из Нью-Йорка и Парижа разочаровывать миллионы зрителей по всему Запад-Блоку, в десятках стран? Разочаровать их значило сыграть на руку интересам Нар-Востока. Репортер, видимо, рассчитывал на что-то в этом духе. Но ошибался.

Ларс сказал:

— Откровенно говоря, вас это не касается. — И прошел мимо небольшой кучки пешеходов, которые собрались поглазеть на него. Мимо яркого, слепящего света прожекторов. Прямо к эскалатору Корпорации Ларса — одноэтажного здания, словно нарочно приютившегося среди высотных офисов, один размер которых говорил о значительности функций.

Физические размеры были ошибочным критерием, размышлял Ларс, входя во внешний общий вестибюль Корпорации. Даже автономный репортер это понимал: именно Ларса он хотел представить своей аудитории, а не падких на рекламу промышленников. А ведь многие из них были бы рады увидеть свой торгпроп — торговую пропаганду — в лице громогласных экспертов, которым внимает вся аудитория.

Двери Корпорации Ларса захлопнулись с музыкой, соответствующей его настроению. Он был отторжен, спасен от глазеющей массы, чей интерес к нему неустанно подогревался профессионалами. Сами по себе простофили были бы вполне сносны в этом отношении — им-то все до лампочки!

— Мистер Ларс…

— Да, мисс Берри. — Он остановился. — Я — в курсе. Проектный отдел ни черта не понимает в эскизе 285. — Он уже смирился с этим. Увидев эскиз собственными глазами после транса в пятницу, он понял, насколько все в нем туманно.

— Мм… говорят… — Она заколебалась — такая юная, маленькая. Куда уж ей взваливать на свои хрупкие плечи заботы фирмы!

— Я поговорю с ними сам, — смилостивился Ларс. — Если честно, мне он напоминает самопрограммирующийся миксер на треугольных колесах.

«И что можно разрушить с помощью такого устройства?» — подумалось ему.

— Они, похоже, считают, что это хорошее оружие, — сказала мисс Берри. Ее естественная, обогащенная гормонами грудь двигалась синхронно взгляду Ларса. — Мне кажется, они просто не могут разработать источник энергии. Вы знаете, это — эргструктура. Прежде чем вы перейдете к 286-ому…

— Они хотят, — продолжил за нее он, — чтобы я еще раз взглянул на 285-ый. Хороша

Ларса это не волновало. Настроение у него было благодушное — приятный апрельский день, и мисс Берри (мисс Бери, если хотите) достаточно привлекательна, чтобы восстановить жизнерадостность любого мужчины. Даже дизайнера — дизайнера оружия.

Даже лучшего и единственного оружейного дизайнера во всем Запад-Блоке, подумал он.

Чтобы достичь его уровня — хотя это было весьма сомнительно, в том, что касалось именно его, — нужно достичь другого полушария, Нар-Востока. Китайско-советский блок обладал, или как-то использовал, по крайней мере имел в своем распоряжении, услуги подобного ему медиума.

Ларс ею часто интересовался. Ее звали мисс Топчева, как сообщило ему Всепланетное частное разведывательное агентство КАСН. У нее был только один офис — в Булганинграде, не в Нью-Москве.

Она казалась ему одинокой. Хотя КАСН и не распространялось о деталях личной жизни находящихся под его наблюдением объектов. Возможно, думал Ларс, мисс Топчева придумывала эскизы оружия… или делала их в состоянии транса. В форме, скажем, ярко раскрашенных керамических плиток. Во всяком случае, нечто художественное. Независимо от вкуса ее клиента — или, более точно, работодателя. Управляющего органа Нар-Востока БезКаба — этой мрачной, бесцветной, выхолощенной академии жуликов, против которой его полушарием вот уже на протяжении стольких десятилетий накапливается мощь.

И поэтому, конечно, дизайнер оружия требовал к себе большого внимания и уважения. В своей карьере сам Ларс сумел достичь такого положения.

По крайней мере, его нельзя было заставить войти в транс пять раз в неделю. И, наверное, Лилю Топчеву тоже.

Оставив мисс Берри, Ларс вошел в свой собственный отдел, снял куртку, шапку и туфли и спрятал в шкаф.

Его медики были уже начеку: доктор Тодт и сестра Эльвира Фант. Они поднялись и почтительно приблизились к нему. А с ними и его почти рабски преданный помощник Генри Моррис. Никто не знает, когда наступит транс, подумал Ларс, видя, как они насторожились. За спиной сестры Фант размеренно гудело устройство для внутривенных вливаний. А доктор Тодт, этот первоклассный продукт отличной западно-германской медицины, был готов применить самые изощренные приспособления для того, чтобы:

— во-первых, во время транса не произошло никаких остановок сердца, разрывов в легких или перенапряжения блуждающего нерва, что вызывает остановку дыхания и затем удушье;

— во-вторых — и без этого не было вообще никакого смысла все проделывать, — мыслительный процесс во время транса постоянно фиксировался, чтобы его показатели можно было потом использовать.

Так что доктор Тодт был очень значительным лицом в Корпорации Ларса. В парижском офисе была всегда наготове такая же специально обученная команда. Потому что часто случалось так, что у Ларса Паудердрая были более сильные эманации именно там, а не в лихорадочном Нью-Йорке.

К тому же, там жила и работала его любовница Марен Фейн.

Любовь к женщине была слабостью, или, как Ларс предпочитал считать, силой дизайнеров оружия, по сравнению с их коллегами в мире одежды. Его предшественник Уэйд тоже был гетеросексуальным; он фактически погубил себя из-за маленького колоратурного сопрано из Дрезденского фестивального ансамбля. Мистера Уэйда хватил спазм предсердия — в самое неподходящее время. В постели в собственной венской квартире девушки в два часа ночи, когда занавес «Свадьбы Фигаро» давно опустился, и Рита Гранди уже сняла шелковый пояс, блузу и т. д., и собиралась… Но напрасно — наркотические накачки сделали свое черное дело.

Вот так в возрасте 43 лет мистер Уэйд, предыдущий дизайнер оружия Запад-Блока, покинул сцену и оставил вакантным пост. Моментально нашлись готовые его заменить.

Может быть, это и подстегивало мистера Уэйда. Сама работа требовала очень большой отдачи, и медицина точно не знала ее предела и степени. Ведь, размышлял Ларс Паудердрай, нет ничего более противного, чем осознание того, что тебя могут вышвырнуть и тут же заменить кем-нибудь другим. Какой-то парадокс, который никому не нравился, за исключением ООН-3 ГБ, Правления Запад-Блока, наверняка непрерывно занимавшегося поисками замены.

Ларс знал, что и сейчас у них есть кто-то на примете.

Я им нравлюсь, думал он. Они хорошо относятся ко мне. А я к ним: все работает.

Но верховные власти, отвечающие за жизнь миллиардов простофиль, не рискуют. Они не переходят дорогу на красный свет в этой чертовой жизни.

И дело не в том, что простофили могли бы сместить их с занимаемых должностей… едва ли.

Такие решения могли исходить только от генерала Джорджа Мак-Фарлейна Нитца, Верховного Главнокомандующего в штате НацГБ. Нитц мог сместить кого угодно. А правда, если бы возникла необходимость (или даже просто возможность) сместить его самого — представляете удовольствие обезоружить эту персону, снести ему башку, это чертово устройство, что чует даже передвижения автономных охранников Фестанг-Вашингтона!

Откровенно говоря, учитывая полицейскую ауру генерала, его замашки Верховного Вождя с томагавком…

— Ваше кровяное давление, мистер Ларс. — Костлявый, похожий на священника, мрачный доктор Тодт подошел с прибором в руках. — Пожалуйста, Ларс.

За спинами доктора Тодта и Эльвиры Фант возник стройный, лысый, изжелта-бледный, с ухватками профессионала молодой человек в горохового цвета костюме. Под мышкой он держал папку. Ларс Паудердрай сразу же кивнул ему. Давление могло подождать. Это был парень из КАСН, и он что-то принес.

— Мы можем пройти в ваш личный кабинет, мистер Ларс? Показывая дорогу, Ларс. спросил:

— Фотографии?..

— Да, сэр. — Человек из КАСН осторожно прикрыл за собой дверь. — Ее эскизы… — он открыл папку и посмотрел на ксерокопированный документ, — … от прошлой среды. Их код — АА-335. — Найдя свободное место на столе Ларса, он начал раскладывать стереокартинки. — Плюс один размазанный снимок модели большой лаборатории в Академии Ростока… — Он снова посмотрел на свой листик. — Код БезКаба АА-330. — Он отошел в сторону, чтобы Ларс мог рассмотреть все сам.

Усевшись в кресле, Ларс зажег сигару «Куэста Рей Астория». И не стал разглядывать снимки. Он чувствовал, что его заклинило. И даже сигара не помогала. Ему не нравилось по-собачьи вынюхивать добытые с помощью шпионажа картинки чертежей его коллеги из Нар-Востока мисс Топчевой. Пусть ООН-3 ГБ проводит анализ! Он уже давно несколько раз порывался это сказать генералу Нитцу. Один раз даже во время встречи с Правлением. Это когда все присутствующие обычно просто таяли от генераловых высокопарных речей для прессы, его умопомрачительных фуражек, митр, сапог, перчаток… Может, у него и белье — паутиново-нежное, со зловещими призывами и указаниями, вышитыми разноцветными нитками?..

Тогда, в таком торжественном окружении (все сокомы, эти шестерки, дураки по приказу, облеклись в тяжелый атлас в честь очередной формальной сессии) Ларс мягко спросил — почему они, ради всего святого, не могут заняться анализом оружия противника?

Нет. И без всяких обсуждений. Потому что (слушайте внимательно, мистер Ларс) это — не оружие Нар-Востока. Это его планы по вопросам вооружений. Мы оценим их, когда они пройдут путь от модели до серийного производства, подчеркнул генерал Нитц. А что касается начальной стадии… Он значительно посмотрел на Ларса.

Зажигая старомодную — и запрещенную — сигарету, бледный лысый молодой человек из КАСН пробормотал:

— Мистер Ларс, у нас есть кое-что еще. Может, это вам не интересно, но раз вы, похоже, ждете чего-то еще…

Он засунул руку в папку. Ларс сказал:

— Я жду, потому что мне наплевать. А не потому, что я хочу увидеть еще что-нибудь. Боже сохрани.

— Мм… — Касновец достал еще один глянцевый (8 х 10) листок и отошел.

Это была стереокартинка, сделанная с большого расстояния, наверное, со спутника-шпиона, и затем грубо обработанная, — фотография Лили Топчевой.

2

— Ах, да, — быстро и осторожно сказал Ларс, — я просил это? — Неофициально, конечно. Как одолжение КАСН ему лично, без каких-либо письменных предписаний, — раньше это называлось «рассчитанным риском».

— Из этого много не выжмешь, — подчеркнул агент.

— Ничего не могу сказать, — вздохнув, пробормотал Ларс.

С профессиональным равнодушием человек из КАСН пожал плечами и сказал:

— Мы попробуем еще раз. Видите ли, она никуда не ходит и ничего не делает. Ей не позволяют. Это, может быть, просто выдумки, но говорят, что в состояние транса она входит не по своей воле. И притом, в псевдоэпилептической модели. Возможно, это от наркотиков, но это только наше предположение, конечно. Они не хотят, чтобы она появлялась на людях — еще какая-нибудь старая автомашина раздавит…

— Вы имеете в виду — они боятся, что она войдет в контакт с Запад-Блоком?

Касновец философски поморщился.

— Я прав? — спросил Ларс.

— Думаю, нет. Мисс Топчевой платят такую же зарплату, как и первому человеку в БезКабе, маршалу Папоновичу. У нее есть квартира на верхнем этаже высотного дома, горничная, дворецкий и «мерседес-бенц». Пока она работает…

— По этой картинке, — сказал Ларс, — я не могу сказать даже, сколько ей лет. Не говоря уже о внешности.

— Лиле Топчевой — 23 года.

Дверь кабинета открылась, и короткий, замшелый, непунктуальный, на грани-смещения-со-своей-должности, но при всем этом важный Генри Моррис вмешался в разговор:

— Что-нибудь для меня?

— Иди сюда, — сказал Ларс и показал на стерео Лили Топчевой. Человек из КАСН быстро спрятал фотографию в свою папку.

— Это секретно, мистер Ларс! 20–20. Вы знаете, это только для ваших глаз.

— Мистер Моррис и есть мои глаза. — Похоже, парень был из твердолобых касновцев. — Как вас зовут? — спросил Ларс и приготовил ручку и блокнот.

После паузы агент отважился:

— Ipse dixit[1], но… делайте что хотите с этой фотографией, мистер Ларс. — Он вновь выложил ее на стол. Его бледное лицо было профессионально непроницаемым.

Генри Моррис подошел и склонился над снимком. Скосил глаза и нахмурился. Его отвисшие щеки вздрагивали, когда он, пожевывая губами, пытался что-либо извлечь из субстанции размытой картинки.

Видеофон на столе Ларса металлически прозвенел, и секретарь Ларса мисс Гребхорн сказала:

— Звонок из парижского офиса. Мне кажется, это сама мисс Фейн. — В ее голосе послышалось мелкое неодобрение, крошечная холодность.

— Извините, — сказал Ларс, все еще держа ручку наготове. — Но давайте все-таки запишем ваше имя. Просто для памяти. На случай, если я захочу связаться с вами.

Человек из КАСН, как будто совершая предательство, безразлично сказал:

— Меня зовут Дон Паккард, мистер Ларс. — Он потер руками. Вопрос странно смутил его.

Записав, Ларс нажал на кнопку «ВКЛ», и лицо его любовницы, подсвеченное изнутри радостью, как темноволосый фонарь, появилось на экране:

— Ларс!

— Марен! — В его голосе слышалась привязанность, а не жесткость. Марен Фейн всегда возбуждала в нем инстинкт защитника. И в то же время она раздражала его, как раздражают любимые дети. Марен никогда не знала, где и на чем остановиться.

— Ты прилетишь в Париж сегодня днем? Мы можем вместе пообедать, а потом — ты представляешь! — здесь этот кайфный голубой джаз комбо…

— Джаз не голубой. Он бледно-зеленый. — Ларс посмотрел на Генри Морриса. — Ведь джаз очень бледно-зеленый?

Генри кивнул.

Марен Фейн сердито сказала:

— Ты заставляешь меня…

— Я перезвоню тебе, дорогая. — Ларс выключил аппарат. — Я сейчас посмотрю эскизы, — сказал он человеку из КАСН.

Тем временем доктор Тодт и Эльвира Фант вошли в кабинет безо всякого разрешения. Рефлективно Ларс вытянул свою руку для первой дневной проверки давления. Дон Паккард стал раскладывать эскизы и указывать на детали, которые могут казаться очень важными только второразрядным специалистам по оружию из частного сыскного агентства.

Таким образом, работа в Корпорации началась. Не очень вдохновляющее начало, подумал Ларс. Он был разочарован ни на что не пригодной фотографией мисс Топчевой; возможно, это и вызвало в нем пессимистические настроения. Или еще что-то должно случиться?

На десять утра у него была назначена встреча с представителем генерала Нитца, полковником по имени — Боже, как же его зовут?.. В любом случае, к этому времени Ларс уже получит отзывы Правления о последней серии точных копий, сделанных по более ранним эскизам Корпорации Ларса Ассоциацией Ланфермана в Сан-Франциско.

— Хаскинс, — сказал Ларс.

— Простите?.. — встрепенулся касновец.

— Это полковник Хаскинс. Ты знаешь, — задумчиво сказал он Генри Моррису, — Нитц последнее время избегает всяких контактов со мной. Ты заметил этот незначительный факт?

Моррис кивнул:

— Я замечаю все, Ларс. Это уже есть на моем самоликвидирующемся файле.

Самоликвидирующемся… противопожарная защита от Третьей Мировой войны. Колоссальная, надежная защита, хорошо запрятанная в блоки памяти дискеты, которая должна детонировать в случае смерти Морриса. На себе он носил спусковой механизм, чувствительный к его сердцебиению. Даже Ларс точно не знал, где сейчас эта дискета: может быть, в полой лакированной керамической сове, сделанной из системы наведения номера 207, которая стоит в ванной друга подруги

Морриса. А она содержала оригиналы всех эскизов оружия, которые когда-либо появлялись в Корпорации Ларса.

— Что же это значит? — спросил Ларс.

Моррис, выпячивая вперед нижнюю челюсть и покачивая ею, словно ожидая, что она совсем отвалится, сказал:

— Это значит, что генерал Нитц презирает вас. Ларс растерялся:

— Из-за того эскиза? Два — ноль, с чем-то, но этот термотропный «р»-вирус может выжить в мертвом пространстве в течение времени большего, чем…

— Да нет! — Моррис яростно покачал головой. — Потому что вы обманываете и себя, и его. Только он теперь все понимает. В отличие от вас.

— Каким образом?

— Мне бы не хотелось говорить об этом в присутствии всех этих людей, — сказал Моррис.

— Валяй, говори, — приказал Ларс, он почувствовал себя плохо. Я действительно боюсь Правления, подумал он. «Клиент» — этим ли они являются для меня? «Босс» — вот подходящее слово. ООН-3 ГБ обхаживала меня, нашла и растила столько лет, чтобы заменить мистера Уэйда. Я там был. Я был готов и с нетерпением ждал смерти Уэйда Соколариана. И осознание того, что кто-то ждет уже сейчас, до того дня, когда у меня случится остановка сердца или неправильное функционирование, потеря какого-нибудь жизненно важного органа, или до момента, когда я стану строптивым…

Но ведь я уже строптивый, подумалось ему.

— Паккард, — обратился он к агенту КАСН. — Вы — независимая организация, вы работаете повсюду в мире, и теоретически любой человек может вас нанять.

— Теоретически, — согласился Паккард. — Но это само КАСН, а не меня лично. Я уже нанят.

— Я думал, вы хотите услышать, почему генерал Нитц презирает вас, — сказал Генри Моррис.

— Нет, — ответил Ларс. — Держи это при себе.

Я найму кого-нибудь в КАСН, настоящего профи, решил он, чтобы проверить ООН-3, весь аппарат, если необходимо, и выяснить, что у них есть на меня. И особенно, — уровень, к которому уже пришел их следующий оружейный медиум; для меня это очень важно — иметь о нем точные сведения.

Интересно, что они бы сделали, если бы знали, как часто меня посещает мысль, что я всегда мог бы перебраться в Нар-Восток. Если они для обеспечения своей безопасности и утверждения своей абсолютной власти попытались бы заменить меня…

Ларс попробовал реально, как живого, представить себе того, кто последует за ним, ступая след в след по его отпечаткам. Ребенок или молодой человек, старая женщина или полный пожилой мужчина… Психиатры Запад-Блока, привязанные к государству как слуги, могут подключить псионический талант контактирования с Другим Миром, многомерной вселенной, в которую он каждый раз погружался во время транса. Как у Уэйда, как у Лили Топчевой, как у него самого. Поэтому, без сомнения, его можно найти у кого угодно. И чем дольше он оставался на своем посту, тем дольше Правление должно было искать такого человека.

— Могу я сказать одну вещь? — почтительно попросил Моррис.

— Валяй. — Он ждал, успокаивая сам себя.

— Генерал Нитц понял, что что-то случилось, когда вы отвергли почетное звание полковника Вооруженных Сил Запад-Блока.

Уставившись на него, Ларс сказал:

— Но ведь это была шутка! Просто кусок бумаги.

— Нет, — возразил Моррис. — И вы это прекрасно знаете. Сейчас вы это понимаете. Бессознательно. На уровне интуиции. Ведь это сделало бы вас законным субъектом военной юриспруденции.

Ни к кому конкретно не обращаясь, касновец сказал:

— Это правда. Они назначили практически всех, кому бесплатно подбирали личный состав. Одели их в форму. — Его лицо вновь стало профессионально отстраненным.

— Черт! — Ларс почувствовал, что весь сжался. Это не было прихотью — отказаться от почетного звания. Он дал глупый ответ на глупый документ. А сейчас, тщательно поразмыслив…

— Я прав? — спросил Генри Моррис, разглядывая его.

— Да, — сказал Ларс после паузы. — Я ведь знал это. — Он развел руками. — Ну и черт с ним!

Он вновь посмотрел на собранные КАСН эскизы оружия. Конечно, все было не так-то просто в его отношениях с ООН-3 ГБ. И гораздо глубже, чем какая-то мелочь — почетное звание, которое становится поводом для безусловного подчинения военным. Он отказался войти в область действия приказов. О чем даже и не задумывался.

Просматривая эскизы Топчевой, Ларс понял, что именно этот аспект так отравляет его работу — и жизнь всех, даже членов Правления.

Ага, вот. И не случайно. Это проходило через каждый проект. Он просмотрел все документы и бросил их обратно на стол.

Человеку из КАСН он сказал:

— Ну и оружие! Забирайте это в свой конверт.

Во всей подборке ничего похожего на оружие не было.

— Что касается сокомов… — начал Генри Моррис.

— А что такое «соком»? — спросил его Ларс. Моррис, растерявшись, ответил:

— Как это: «что такое «соком»? Вы же знаете! Вы заседаете с ними дважды в месяц. — Он жестом показал свое раздражение. — Вы знаете больше о шести сокомах, чем кто-либо в Запад-Блоке. Давайте смотреть правде в глаза: все, что вы делаете, вы делаете для них…

— Я и смотрю, — спокойно сказал Ларс. Он скрестил руки и сел поудобнее. — Но представьте себе, что когда этот автономный телерепортер спросил меня там, на улице, получаю ли я действительно нечто захватывающее, я сказал ему правду.

Все замерли.

Затем человек из КАСН пошевелился и сказал:

— Вот поэтому им и хотелось бы видеть вас в форме. Тогда вы бы не встречались с телекамерами. И таким образом исключалась бы любая возможность сказать что-нибудь не то.

Он оставил эскизы там, где они лежали: на столе у Ларса.

— Может, уже что-то случилось, — сказал Моррис, продолжая пристально рассматривать своего босса.

— Нет, — ответил Ларс, — если бы что-то случилось, вы бы узнали.

Там, где сейчас стоит Корпорация Ларса, была бы просто дыра, подумал он. Аккуратная, ровная, не задевшая ни одного из прилегающих высотных зданий. И все случилось бы меньше чем за шесть секунд.

— Я думаю, вы чокнулись, — решил Моррис. — Вы сидите здесь за своим столом, день за днем рассматриваете эскизы Лили Топчевой и тихонько сходите с ума. Каждый раз, входя в транс, вы теряете чуточку себя. — Его тон был резким. — Это вам слишком дорого обходится. И в конце концов, в один прекрасный день телерепортер пристанет к вам: «Ну что там у вас варится, мистер Ларс?». И вы скажете нечто, чего не должны говорить никогда.

Доктор Тодт, и Эльвира Фант, и человек из КАСН — все они растерянно смотрели на него, но никто ничего не сделал и ничего не сказал. Сидя за столом, Ларс окаменело уставился на дальнюю стенку, где висел оригинал Утрилло, подарок Марен Фейн ему на Рождество 2003 года.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, не столь болезненном, — предложил наконец Ларс. Он кивнул доктору Тодту, который сейчас казался еще костлявее и еще больше похожим на священника, чем когда-либо. — Похоже, я психологически готов сейчас, доктор. Мы можем возбудить аутизм, если у вас с приборами все в порядке и состояние подходящее.

Аутизм, благородное слово, с достоинством…

— Сначала мне нужно снять электроэнцефалограмму, — сказал доктор Тодт. — Просто как гарант безопасности.

Он подкатил передвижной энцефалограф. Начались предварительные приготовления к дневному трансу, во время которого он терял контакт с койнос космос, данной всеобщей вселенной, и связывался с тем другим, мистическим миром, очевидно, и диос космос, совершенно личностным миром. Но таким, где существовало и айстесис койне, всеобщее Нечто.

Ну и способ зарабатывать на жизнь, подумал Ларс.

3

Поздравляем! — говорилось в письме, полученном по мгновенной почте. Вас выбрали из миллионов ваших друзей и соседей. Теперь вы — соком.

Невероятно, подумал Сэрли Г. Феббс, прочитав официальный бланк. Жалкая бумажка обычного формата с его ксерокопированным именем и номером. Она имела такой же важный вид, как и бумага из домоуправления с просьбой голосовать за увеличение налогов. И все же она была в его руках: формальное свидетельство, которое давало ему право, как это ни невероятно, доступа в Фестанг-Вашингтон и его подземный кремль, наиболее тщательно охраняемую территорию Запад-Блока.

И отнюдь не в качестве туриста.

«Они считают меня типичным», — решил Феббс. И сразу же почувствовал себя типичным. Он почувствовал себя больше, могущественнее, немного пьяным, и стоять ему стало тяжело. Ноги дрожали, он неуверенно прошел в свою гостиную и уселся на ионическую, покрытую мехом фнула (имитация) кушетку.

— Но я знаю, почему они выбрали меня, — сказал Феббс вслух. — Потому что я знаю об оружии все.

Авторитет — вот кем он стал, благодаря всем тем часам, проведенным в главном отделении публичной библиотеки Бойзе, Айдахо, шести или семи еженощно. Потому что его рабочая неделя, как, впрочем, и всех остальных, была сокращена недавно с 20 до 19 часов.

И не только авторитетом в области вооружений. Он с абсолютной ясностью мог вспомнить любой факт, о котором когда-либо узнавал — как, например, производство красного стекла во Франции в начале XIII века. Я знаю точно то место в Византийской империи, где сохранились римские мозаики, которые они растапливали, чтобы получить это красное стекло, сказал он себе и воспрял духом. Вот и настало то время, когда люди с такими универсальными знаниями, как у него, могут попасть в Правление ООН-3 ГБ вместо обычных дебилов, типичных простофиль, которые никогда ничего не читали. Кроме заголовков гомозет, и, конечно же, спортивных новостей. И подписей к комиксам. И, естественно, всех этих пошлостей о сексе. А еще отравляли свои пустые головы токсическим мусором, производимом в массовом количестве огромными корпорациями, которые, конечно же, заправляли всем (если вы понимаете подтекст), как, например, этот — «И.Г. Фарбен». Не говоря уже о гораздо более крупных электронных и ракетных трестах, которые появились позже. Как, например, «А.Г. Беймлер» из Бремена, который является фактическим владельцем «Дженерал Дайнэмикс» и «Ай-Би-Эм» и «Джи-И», если, конечно, смотреть в корень. Как он, Феббс.

Подождите, вот я сяду в Правлении, напротив Верховного Главнокомандующего генерала Нитца, сказал он сам себе.

Бьюсь об заклад, я могу рассказать ему кое-что новое о тяжелом вооружении, подумал он. Например, о гомеостатическом антиэнтропном фазоконверторе-осцилляторе синусоидных волн «Метро-гретель», который использует «Боинг» в своих сверхскоростных межпланетных ракетах ЛЛ-40. Могу рассказать больше, чем все эти так называемые «эксперты» в Фестанг-Вашингтоне.

Я имею в виду, что не просто заменю сокома, чей срок в Правлении истек. Я достигну уровня хорошего сокома. Если бы я заставил послушаться меня эти жирные головы, я бы заменил все бюро.

Это, конечно, не то что отправлять письма в «Стар Таймс» в Бойзе или сенатору Эджвеллу, который даже не ответил формальным письмом, так как был, цитирую, «занят». Фактически это было большим, чем даже те далекие безмятежные дни семь лет назад, когда, благодаря унаследованным нескольким ООН-3 правительственным облигациям, Феббс опубликовал свое маленькое письмо в форме заявления в газете и отправил его по мгновенной почте совершенно случайным людям, подобранным по видеофонному справочнику. Плюс; конечно же, каждому официальному лицу в правительстве в Вашингтоне. Это бы изменило, или по крайней мере, могло изменить историю, если бы не было столько заплывших салом коммунистов и бюрократов у власти. Например, в области очистки привозимых протеиновых молекул, которые попадали на Землю на кораблях, возвращающихся с планет-колоний, которые и вызывали этот грипп, который он, Феббс, подхватил в 99-ом и так и не смог от него оправиться. Он так и сообщил представителю страховой медицинской компании на новом месте его работы, в «Новой эре кооперативных финансовых сбережений» и «Корпорации по ссудам» в Бойзе, где Феббс проверял заявления о ссудах и в то же время следил за мошенниками.

В способности поиска мошенников с ним никто не мог сравниться. Он мог взглянуть на подателя заявления, в особенности на негра, и меньше чем через секунду оценить его настоящую этническую психоструктуру.

Об этом в НЭКФС и КС знали все, включая мистера Рамфорда, руководителя отдела. Хотя он из-за своих эгоцентричных личных амбиций и саботировал официальные, повторяющиеся в течение 12 лет просьбы Феббса о более существенном повышении жалования. Теперь эта проблема была решена. Как соком он будет получать огромную зарплату. Он вспомнил — и моментально почувствовал угрызения совести, что среди многих пунктов, на которые он жаловался в письмах сенатору Эджевеллу, почти всегда присутствовал пункт о слишком высоких зарплатах шести граждан, зачисленных в Правление в качестве сокомов.

Так, теперь — к видеофону, позвонить Рамфорду, который еще был в своих апартаментах в небоскребе и, наверное, завтракал, и рассказать ему обо всем.

Феббс набрал номер, и вскоре перед ним с экрана предстало лицо мистера Рамфорда, все еще одетого в шелковый халат, пр-ва Гонконг.

Глубоко вздохнув, Сэрли Г. Феббс произнес:

— Мистер Рамфорд, я хотел сказать вам…

Он в испуге замолчал. Старые привычки отмирают не сразу.

— Я получил извещение от ООН-3 ГБ из Вашингтона. — Он слышал, как произнес эти слова его тонкий и дрожащий голос. — Значит, гм…м, вы должны н… найти кого-нибудь д… другого для в… вашей г… грязной работы. Если вас это интересует, то я шесть месяцев назад позволил себе выдать кредитную ссуду в десять тысяч одному мошеннику, и он вам ее никогда не выплатит обратно.

Затем он бросил трубку, весь покрывшись потом и ослабев от переполнявшей его внутренней радости.

Я не собираюсь говорить вам, кто этот мошенник, сказал он сам себе. Вы можете проверить все записи в ваше свободное время или поручить это сделать моему преемнику. Вперед, мистер Рамфорд!

Войдя в крохотную кухню своей квартиры, он быстро разморозил пакетик сушеных абрикосов, свой обычный завтрак. Усевшись за раздвижной стол, который стоял прямо у стены, он ел и размышлял.

Подождем, пока Организация услышит об этом, раздумывал он. Он имел в виду Верховных Воинов Кавказского Происхождения Айдахо и Орегона. Отделение 15. Особенно Римский Центурион Скитер В. Джонстоун, который совсем недавно дисциплинарным приказом аа-35 понизил Феббса из разряда Легионера Первого Класса до Илота Пятидесятого Класса.

Я получу что-нибудь из Штаб-Квартиры Организации в Претории, Чейенн, размышлял он. От самого Императора Солнца Клауса! Они захотят сделать меня своим Римским Центурионом — а этого Джонстоуна под зад ногой!

Есть еще много других, кто теперь получит по заслугам. Например, та тонкая библиотекарша главного отделения публичной библиотеки Бойзе, которая не допустила его к восьми запретным ящикам с микропленками всех порнографических романов XX века. Речь идет о вашей работе, сказал он себе, и представил выражение ее похожего на засохший прыщ лица, когда она получит новости от самого генерала Нитца.

Он ел свою курагу, его воображение рисовало огромный банк компьютеров в Фестанг-Вашингтоне, который вызывал миллионы и миллионы файлов, чтобы выяснить, кто является действительно типичным, а не только прикидывается таковым. Как, например, эти Страттоны в квартире напротив, которые вообще всегда пытались выглядеть типичными, но в действительно онтологическом смысле далеки от этого.

Я имею в виду, радостно думал Феббс, что я — Универсальный Человек Аристотеля, которого общество пыталось вывести генетическим путем на протяжении пяти тысяч лет! И Опрос-50 в Фестанге в конце концов признал это!

Когда составные части оружия наконец официально будут мне представлены, думал он с мрачной уверенностью, я уж буду знать, как себя вести. Они могут на меня рассчитывать. У меня будет дюжина способов, как воплотить их, и все — отличные, основанные на моем знании и способностях.

Странно только, что им все еще нужны остальные пять сокомов. Может, они поймут, что вместо того, чтобы давать мне 1/6 часть, мне можно доверить все компоненты. Вполне можно это сделать.

Это будет выглядеть так.

Генерал Нитц, (обалдевший): Господи милосердный, Феббс! Вы совершенно правы. Эта часть Броуновского движения для ограничения поля индукционной решетки в портативной конструкции легко может быть применена в недорогом источнике охлаждения пива для экскурсий длительностью более семи часов. Ха! Класс!

Феббс: Тем не менее мне кажется, что вы упустили один важный момент, генерал. Если вы внимательно прочитаете мое официальное заключение…

Зазвонил видеофон, прервав его мысли. Феббс встал из-за стола с завтраком и поспешил к нему.

На экране появилась пожилая бюрократка из ООН-3 ГБ:

— Мистер Сэрли Феббс из высотного здания 3000685?

— Да, — ответил он нервно.

— Во вторник вы получите извещение о вашем зачислении в Правление ООН-3 ГБ в качестве сокома.

— Да.

— Я звоню вам, мистер Феббс, чтобы напомнить, что ни при каких обстоятельствах вы не должны передавать, сообщать, декларировать, объявлять или иным способом информировать любое лицо, организацию, средства массовой информации или автономную станцию, способную принимать, записывать и/или передавать, связываться и/или обнародовать информацию в любой форме, что на очередном официальном процедурном заседании Правление ООН-3 ГБ вас официально назначило сокомом «А», как и указано в полученном вами письменном сообщении, которое вы обязаны прочитать и строго соблюдать перед лицом Закона.

У Сэрли Феббса все внутри оборвалось. Он совсем забыл прочитать записку! Конечно, личности всех шести сокомов в Правлении были строжайше засекречены! А он уже сказал мистеру Рамфорду! Или нет? Он отчаянно пытался вспомнить точно свои слова. Может, он сказал, что просто получил записку? О. Боже! Если они узнают…

— Спасибо, мистер Феббс, — сказало женское официальное лицо и отключилось. Феббс стоял в полной тишине, пытаясь постепенно прийти в себя.

Мне надо снова позвонить мистеру Рамфорду, понял он. Убедить его, что я ухожу по состоянию здоровья. Нужен какой-то предлог. Я потерял квартиру. Мне нужно отсюда уехать. Что угодно!

Внезапно в его воображении возникла новая картинка.

Генерал Нитц, (холодно, с угрозой): Значит, Феббс, вы сказали…

Феббс: Я нужен вам, генерал. Я действительно нужен вам! Я могу работать лучше, чем любой до меня. Опрос-50Р знает, что говорит. Ради Бога, сэр! Дайте мне шанс подтвердить мою ценнейшую репутацию…

Генерал Нитц (тронутый его словами): Ладно, ладно, Феббс. Я вижу, что вы совсем не похожи на других. Мы можем себе позволить обращаться с вами по-другому, потому что я за долгие годы работы с разными людьми никогда не встречал такого уникального человека, как вы. И для Свободного мира было бы величайшей потерей, если бы вы решили лишить нас своего опыта, знаний и таланта.

Вновь усевшись за стол с завтраком, Феббс механически возобновил процесс поглощения пищи, прерванный звонком.

Генерал Нитц: По правде, Феббс, я бы даже сказал…

Ох, да черт с ним, с этим всем, подумал Феббс с нарастающей, всепоглощающей мрачностью.

4

Ближе к полудню высокопоставленный инженер из Ассоциации Ланфермана в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе, фирмы, производящей точные копии и прототипы и еще Бог знает что по эскизам Ларса Паудердрая, появился в нью-йоркском офисе Корпорации Ларса.

Пит Фрейд чувствовал себя здесь как дома после многих лет работы. Ленивый, круглоплечий, немножко сутулящийся, но все же достаточно высокий для офиса Ларса. Он застал его, когда тот пил смесь меда и синтетических аминокислот, растворенных в 20 % алкоголя — как противоядие после истощения всех жизненных органов в результате утреннего транса.

Пит сказал:

— Они знают, что ты много пьешь, а это является одной из десяти главных причин, вызывающих рак верхних дыхательных путей. Тебе лучше перестать этим заниматься.

— Я не могу бросить, — сказал Ларс. Его тело требовало какого-то возмещения, и Питер, в конце концов, шутил. — Что я должен бросить, так это… — начал он, но потом внезапно замолчал. Сегодня он и так много говорил, особенно перед этим человеком из КАСН, который, если был хорошим агентом, все запомнил, записал и вложил в постоянный файл.

Пит бродил по кабинету, склоняясь над всем с высоты своего роста, а также, как он устало повторял, из-за своей «плохой спины». Нельзя было толком понять, в чем заключалась эта «плохая спина». В некоторые дни это был соскользнувший диск. А в другие, как следовало из громыхающих монологов Пита, это был диск сношенный; различие между этими двумя вечными, сомнительными несчастьями он никогда не уставал подчеркивать. По средам, например, сегодня, это было из-за старого боевого ранения. И сейчас он об этом распространялся.

— Ну конечно, — сказал он Ларсу, держа руки в задних карманах своих рабочих штанов.

Пит проделал три тысячи миль от Западного побережья на реактивном самолете, будучи одетым в замасленную рабочую одежду, плюс, как бы в уступку человеческому обществу, на нем был скрученный сейчас черный, но, должно быть, раньше светлый галстук. Он свисал как какая-то свинцовая веревка на его расстегнутой, пропитанной потом рубахе, как будто раньше, во времена рабства, Пита периодически били этим галстуком. Естественно, Пит в своей жизни не бездельничал. Несмотря на свою громкую психомоторную деятельность, он был прирожденным тружеником. Все остальное — жена и трое детей, хобби, друзья — все это приходило в упадок, когда начиналась работа. И ее время наступало по утрам, в 6 или 6.30, когда он открывал глаза. Он, в отличие от того, что Ларс считал невралгически нормальным в человеке, быстро и легко просыпался по утрам. Это доходило до ненормальности. После бешеного ритма предыдущей ночи почти до закрытия бара, с пивом и пиццей, с или без Молли, его жены.

— Что ты имеешь в виду под этим «конечно»? — спросил Ларс, потягивая свой особый напиток. Он чувствовал себя ослабленным, сегодняшний транс выжал из него соков больше, чем мог восстановить этот химический эликсир. — Ага, ты имеешь в виду: «Конечно, ты должен бросить свою работу». Я знаю, что ты мне можешь предложить. Честно говоря, я слышал это так много раз, что мог бы…

Возбужденно, хрипло и настойчиво Пит перебил его:

— А… а, черт, ты знаешь, что я имею в виду. Козел! Ты никогда не слушаешь. Единственное, что ты умеешь, так это возноситься в небеса и возвращаться обратно со словом Божьим. А мы должны прислушиваться и верить, как Евангелию, каждой глупости, которую ты пишешь, как какой-то… — Он повел плечами под голубой хлопчатобумажной рубашкой, как будто у него был тик. — Подумай, какую услугу ты мог бы оказать человечеству, если бы не был таким ленивым!

— Какую услугу?

— Ты мог бы решить все наши проблемы! — бушевал Пит. — Если бы у них, наверху, были чертежи оружия… — Он показал большим пальцем куда-то вверх на потолок кабинета, словно Ларс во время транса действительно поднимался туда. — Наука должна тебя исследовать. Черт, тебе нужно быть в Калифорнийской Техлабе, а не колдовать здесь, как маг.

— Маг, — повторил Ларс.

— Ладно, может, ты и не маг. Ну и что с того? Мой зять — маг, и прекрасно себя чувствует. Парень может быть всем, чем захочет. — Голос Пита поднялся до крика, громыхал и отдавал эхом. — Пока он единое целое, он именно то, что есть на самом деле, а не то, что ему говорят. А ты! — Его тон был уничтожающим. — Ты делаешь то, что тебе говорят. Они говорят: сделай нам серию первичных разработок проектов в форме 2-Д! И ты делаешь!

Он замолчал, хмыкнул, вытер испарину над верхней губой. Затем, усевшись, вытянул свои длинные руки к куче эскизов на столе Ларса.

— Это не те, — сказал Ларс, придерживая бумаги.

— Не те? Какие же, в таком случае? Они похожи на чертежи. — Пит склонился и, вытянув шею, всматривался в них.

Ларс сказал:

— Это из Нар-Востока, мисс Топчевой.

Такая же как у Пита, контора в Булганинграде или Нью-Москве (Советы имели в своем распоряжении две проектно-инженерные фирмы, и в монолитном обществе это было типичным наложением дубликатов) имела своей задачей передачу их на следующую стадию.

— Я могу их посмотреть?

Ларс передал документы Питу, который почти уткнулся носом в ровную глянцевую поверхность, как будто он внезапно стал близоруким. Он молчал какое-то время, просматривая их один за другим, затем зарычал, откинулся в кресле и швырнул фотографии обратно на стол. Или почти. Пачка упала на пол.

Пит поднял их, выпрямившись, осторожно расправил почти до ровного состояния, сложил одну за другой, аккуратно положил на стол, всем своим видом показывая, что не хотел отнестись к ним небрежно.

— Они ужасны, — сказал он.

— Нет, — возразил Ларс.

Вообще-то, не больше, чем его собственные. Преданность к нему Пита как человека заставляла того молоть чушь. Дружба заставляла его язык двигаться, как хвост преданной собаки, и хотя Ларсу это импонировало, он предпочитал видеть вещи в истинном свете.

— Они могут идти в разработку. Она делает свое дело.

Но разумеется, эти эскизы не были показательными. У Советов была печально известная репутация обводить КАСН вокруг пальца.

Межпланетное сыскное агентство было детской забавой для собственной секретной службы Советов, КВБ. Этот вопрос не обсуждался, когда Дон Паккард принес эскизы, но факт остается фактом: Советы, принимая во внимание присутствие при разработках моделей оружия агента КАСН, выставляли лишь то, что им было выгодно, а все остальное тщательно скрывали. Об этом всегда нужно было помнить.

По крайней мере, он сам всегда помнил об этом. Что делала со своей информацией, которая представлялась КАСН, ООН-3 ГБ, было другим вопросом: у него не было данных по этому поводу. Политика Правления могла колебаться от полного доверия (что было маловероятным) до явного цинизма. Сам он пытался стоять на средних позициях.

Пит сказал:

— Этот неразборчивый почерк — ее?

— Да. — Ларс показал ему на мутную блестящую поверхность снимка.

И снова Пит уткнул свой нос в тщательно изучаемый объект.

— Я ничего не могу разобрать, — наконец решил он. — И за это КАСН получает деньги! Я сделал бы все гораздо лучше, если бы вошел в Булганинградский научно-исследовательский институт Оборонных Внедрений с поляроидной стационарной камерой.

— Такого места уже не существует, — сказал Ларс. Пит взглянул на него:

— Ты хочешь сказать, что они расформировали свое бюро? Но она все еще за своим столом.

— Теперь бюро под руководством другого, не Виктора Камова. Он исчез. Из-за болезни легких. Теперь это называется… — Ларс повернулся, чтобы посмотреть название в блокноте, записанное со слов касновца. В Нар-Востоке такое происходило постоянно, он не придавал этому значения. — Архивы Мелких Притоцидов Отдела по Производству Зерна. В Булганинграде. Отделение Министерства Безопасных Стандартов Промежуточных Атоновых Инструментов. Прикрытие для небактериологических военных исследовательских центров разного рода. Ну, ты знаешь. — Он столкнулся головой с Питом, пытаясь разобрать почерк Лили Топчевой, словно время могло помочь расшифровать эту неясную надпись.

— О чем ты все время думаешь? — спросил Пит. Ларс пожал плечами:

— Ни о чем. Просто какое-то неудовлетворение свыше. — Он избегал ответа: инженер из Ассоциации Ланфермана был слишком хорошим наблюдателем, слишком умным.

— Нет… Я имею в виду… Но прежде…

Пит уверенно провел своими чувствительными грязными темными пальцами вдоль внутренней поверхности стола Ларса в поисках мониторного устройства. Найдя его сразу же под рукой, он продолжил:

— Ты — пугливый человек. Ты все еще принимаешь снотворное?

— Нет.

— Врешь. Ларс кивнул:

— Вру.

— Плохо спишь?

— Средне.

— Так что, эта лошадиная задница Нитц держит тебя за рога…

— Это не Нитц. Чтоб ответить тебе так же живописно, этот рогатый конь Нитц еще не схватил меня за задницу. Ну, ты доволен, сэр?

Пит сказал:

— Они могут выискивать тебе замену пятьдесят лет. Но так и не найти никого такого, как ты. Я знал Уэйда. С ним было все в порядке, но он был не совсем на том уровне. И нет никого на твоем уровне. И та дамочка из Булганинграда тоже.

— Как мило с твоей стороны… — начал Ларс, но Пит его грубо оборвал.

— Мило. Уу… черт! Хотя это и так.

— Да, — согласился Ларс, — это не так, и не обижай Лилю Топчеву.

Неуклюже пошарив в кармане рубашки, Пит вытащил дешевую аптечного вида сигару. Он зажег ее, выдохнул токсичные дымы, и кабинет растворился в них и наполнился серым туманом. Не обращая ни на что внимания и даже не бранясь, Пит в молчаливой задумчивости шумно вдыхал и выдыхал дым.

У него была эта добродетель-недостаток: любая загадка казалась ему разрешимой, если над ней долго поразмышлять. В любой области. Даже в такой, как человеческая психика. Механизм ее был не сложнее и не проще, чем биологические органы, созданные двумя миллиардами лет эволюции, казалось ему.

Ларс думал, что этот по-детски оптимистический взгляд на вещи — взгляд человека XVIII столетия. Пит Фрейд, золотые руки, инженерный гений, был анахронизмом. У него были взгляды на жизнь как у умного семиклассника.

— У меня есть дети, — сказал Пит, пожевывая свою сигару и тем самым превращая ее из плохой в отвратительную. — И тебе нужна семья.

— Конечно, — согласился Ларс.

— Нет, я серьезно.

— Конечно, ты серьезно. Но это не значит, что ты прав. Я знаю, что меня беспокоит. Смотри.

Ларс дотронулся до закодированных защелок на закрытом выдвижном ящике его стола. В ответ на прикосновение его пальцев ящик сразу же открылся, как касса в магазине. Оттуда он достал свои новые эскизы — именно то, ради чего Пит проехал три тысячи миль. Он передал их ему и почувствовал всепоглощающую вину, которая всегда сопутствовала этому моменту. Его уши горели. Он не мог смотреть в глаза Питу. Вместо этого он стал перекладывать какие-то бумаги на столе, лишь бы отвлечь себя ото всяких мыслей в эту минуту.

Пит безо всякого выражения сказал:

— Вот это отлично. — Он аккуратно подписал инициалами каждый скетч, под официальным номером, проставленном, напечатанном и подписанном каким-то бюрократом из ООН-3 ГБ.

— Ты едешь обратно в Сан-Франциско — и должен сделать на скорую руку поли-какую-то медаль, затем начать делать рабочий прототип…

— Это будут делать мои ребята, — поправил Пит. — А я им только говорю, что делать. Ты думаешь, я буду марать свои руки? Каким-нибудь поли-чем-то?

Ларс сказал:

— Пит, как долго это может продолжаться?

— Всегда, — с готовностью ответил Пит. Сочетание наивного оптимизма и почти невыносимо нерушимой покорности семиклассника.

— Сегодня утром, прежде чем я успел войти в здание, один из этих автономных телерепортеров из «Счастливого Бродяги» буквально загнал меня в угол. Они действительно верят.

— Конечно, они верят. А что ты думал! — Пит театрально взмахнул своей дешевой сигарой. — Разве ты не понимаешь? Даже если бы ты посмотрел прямо, так сказать, в глаза этому телеобъективу и сказал что-нибудь вроде: «Вы думаете, я делаю оружие? Вы думаете, это то, что я приношу из гиперкосмоса? Этого хрупкого царства сверхреальности?»…

— Но они должны быть защищены, — сказал Ларс.

— От чего?

— От чего угодно. Они заслуживают защиты: они думают, мы делаем свое дело.

После паузы Пит сказал:

— В оружии нет никакой защиты. Больше никакой. Ты знаешь — с 1945-го. Когда они стерли с лица земли тот японский город.

— Но простофили думают, что есть защита, — сказал Ларс. — Им кажется, что должна быть.

— Им кажется то, что они получают. Ларс сказал:

— Я думаю, я болен. Я живу в каком-то призрачном мире. Я должен был быть простофилей. И без моего таланта медиума я бы им и был. Я бы не знал того, что знаю, и не был бы внутри всего происходящего. Я был бы одним из поклонников «Счастливого Бродяги» и его утреннего шоу-интервью, и внимал бы всему, что говорят, и был бы уверен, что это правда. Потому что я вижу это на большом экране, во всех этих стереокрасках, более ярких, чем в жизни. Мне по-настоящему хорошо, когда я нахожусь в коматозном состоянии, в этом чертовом трансе. Там я работаю на полную катушку и ни одна мысль из самых дальних уголков сознания не глумится надо мной.

— «Глумится»? Что ты имеешь в виду? — Пит с беспокойством посмотрел на него.

— А разве внутри себя ты ни над чем не насмехаешься? — Ларс был искренне удивлен.

— Черт! Нет! Только что-то внутри меня говорит: стоишь ты дороже, чем эти почтовые переводы, что получаешь. Вот что говорит мне мой внутренний голос, и это правда. Я собираюсь решить этот вопрос когда-нибудь с Джеком Ланферманом! — Пит аж зашелся от справедливого гнева.

— Я думал, ты чувствуешь то же, что и я, — сказал Ларс.

И подумав об этом, он представил их всех, даже генерала Джорджа Мак-Фарлейна Нитца, зависимыми от того, что они делали. Залитые позором, с неизбежным ощущением вины, которая не позволяет им смотреть прямо в глаза другим.

— Давай спустимся вниз и выпьем по чашке кофе, — сказал Пит.

— Да, пора передохнуть.

5

Ларс знал, что кофейный дом как заведение имел большую историю. Это изобретение расчистило паутину в умах английских интеллектуалов во времена Сэмюэла Джонсона, развеяло туман, доставшийся им в наследство от пабов XVII века. Коварные штуки — крепкий портвейн, испанские вина с Канарских островов и эль — выработали не мудрость, не блестящий ум, не поэзию или хотя бы политическую ясность, а грязное чувство обиды, обоюдное и всепроникающее, которое позже дегенерировало в религиозный фанатизм. Все это, а также сифилис, истребило великую нацию.

Кофе обратил поток вспять. История сделала новый решительный поворот… И все из-за нескольких замерзших в снегу зерен, которые нашли защитники Вены после того, как турки были отброшены от стен города.

И вот здесь, в кабинке, держа чашку в руке, сидела маленькая симпатичная мисс Берри. Ее грудь модно выступала сквозь серебристую ткань платья. Она замахала им рукой, как только он вошел.

— Мистер Ларс, садитесь со мной, хорошо?

— Хорошо. — Вместе с Питом они протиснулись в кабинку и уселись по обе стороны от девушки.

Разглядывая мисс Берри, Пит разжал пальцы и положил свои волосатые руки на стол кабинки. Он обратился к ней:

— Послушайте, как так получается, что вы не можете вышибить эту подругу, которую он держит в парижском офисе, эту Марен, как там бишь ее зовут?

— Мистер Фрейд, — ответила мисс Берри, — я никем не интересуюсь с сексуальной точки зрения.

Ухмыльнувшись, Пит взглянул на Ларса:

— Она это искренне.

Искренность в Корпорации Ларса, какая ирония! — подумал Ларс. Ерунда. В таком случае мисс Берри не знала, что происходило вокруг. Она была чистой воды простофилей. Как будто эра перед Падением снова была восстановлена для приблизительно четырех миллиардов граждан Западного и Восточного блоков. Та ноша, которая когда-то принадлежала всем, сейчас легла на плечи только мелких сошек. Они облегчили свое проклятие…

Но я тоже мог бы быть искренним, если бы ничего не знал. По правде, не вижу в этом особой заслуги. Ведь даже средневековый шут — прошу прощения, мисс Берри, — имел свободу ляпать языком все что попало. Ну предположим, всего на одну минутку, что мы сидим, тесно прижавшись друг к другу, все трое: две мелкие сошки мужского рода и одна блестящая серебристая простофиля — девушка, и ее главное занятие состоит в непрерывной заботе о том, чтобы ее славненькие точеные груди были видны как можно больше… Предположим, что я мог бы так же весело и беззаботно, как вы, ходить туда-сюда и не быть постоянно обязанным проводить резкую грань между тем, что я знаю, и тем, что я говорю.

Эту рану можно залечить, решил он. Больше никаких таблеток. Никаких бессонных ночей из-за невозможности — или нежелания. — уснуть.

— Мисс Берри, — заговорил он. — Я действительно люблю вас. Но не поймите меня превратно. Я говорю о духовной любви. Не о плотской.

— Хорошо, — сказала мисс Берри.

— Потому что я восхищаюсь вами.

— Ты настолько восхищаешься ею, — заворчал Пит, — что не можешь лечь с ней в постель? Какое ребячество! Тебе сколько лет, Ларс? Настоящая любовь значит постель, как в браке. Разве я не прав, мисс, как там вас зовут? Если бы Ларс действительно любил вас…

— Дай мне объяснить, — сказал Ларс.

— Твои объяснения никому не нужны, — ответил Пит.

— Дай, я попробую, — попросил Ларс. — Я восхищаюсь ее позицией.

— «Не так круто», — сказал Пит, цитируя великого композитора и поэта прошлого века Марка Блитцштейна.

Вспыхнув, мисс Берри сказала:

— Я слишком крута. Именно об этом я вам только что и сказала. И не только это…

Она замолчала, потому что в их кабинку внезапно вошел маленький пожилой человек с остатками белых волос, неровными прядями покрывавших его розовый, почти блестящий череп. На нем были старомодные очки с толстыми линзами, в руках он держал чемоданчик, и весь его вид был смесью застенчивости и решительности, словно теперь он не мог повернуть назад, хотя ему и очень хотелось.

— Продавец, — сказал Пит.

— Нет, — возразила мисс Берри. — Недостаточно хорошо одет.

— Судебный исполнитель, — сказал Ларс. Ему показалось, что этот невысокий пожилой человек имел официальный вид. — Я прав? — спросил он его.

Старичок сказал, запинаясь:

— Мистер Ларс?

— Это я, — ответил Ларс. Его догадка явно была правильной.

— Коллекционер автографов, — с триумфом сказала мисс Берри. — Ему нужен ваш автограф, мистер Ларс. Он вас узнал.

— Нет, он не бродяга, — задумчиво произнес Пит. — Посмотрите на эту булавку в галстуке. Это настоящий граненый камень. Кто же сегодня носит…

— Мистер Ларс, — сказал пожилой джентльмен и постарался осторожно усесться на краю скамейки. Он положил свой атташе-кейс перед собой и отодвинул сахар, соль и пустые кофейные чашки. — Простите, что я вас беспокою. Но есть небольшая проблема. — Его голос был низким и слабым. Он чем-то напоминал Санта-Клауса, хотя было видно, что он пришел по делу. В нем чувствовалась какая-то сила — никаких сантиментов. При нем не было эльфов, и он пришел не раздавать игрушки. Он знал свое дело: это было видно по тому, как он рылся в своем кейсе.

Вдруг Пит толкнул Ларса локтем. Ларс увидел, что в кабинке рядом с дверью сидят двое молодых людей с вялыми, как у трески, водяными лицами. Они вошли вместе с этим странным стариком и теперь следили за всем происходящим.

Ларс тут же полез в карман плаща и вытащил из него документ, который постоянно носил с собой. Обратившись к мисс Берри, он сказал:

— Вызовите полицию.

Девушка заморгала глазами и привстала.

— Давай, давай, — грубо сказал ей Пит. Затем, повысив голос, он громко произнес: — Кто-нибудь! Вызовите полицию.

— Пожалуйста, — умоляюще произнес пожилой джентльмен, но в то же время с оттенком раздражения. — Всего пару слов. Мы кое-что не понимаем здесь. — У него в руках были блестящие цветные фотографии, которые Ларс сразу же узнал. Это были копии, сделанные и собранные КАСН с его собственных недавних эскизов, с 260-го по 265-й, и снимки последних исправленных спектров, сделанных для передачи в Ассоциацию Ланфермана.

Разворачивая документ, Ларс обратился к пожилому джентльмену:

— Это предписание на ограничение. Вы знаете, что в нем говорится? Мужчина кивнул с явной неохотой.

— «Любому и каждому официальному лицу Правительства Советского Союза, народов Китая, Кубы, Бразилии, Доминиканской Республики…» — начал читать Ларс.

— Да, да, — согласился, кивая, пожилой джентльмен.

— «… и всем прочим этническим и национальным единствам, составляющим политическую целостность Нар-Востока, строго предписывается в течение срока действия этого документа не беспокоить, не раздражать, не мешать, не угрожать и не оказывать давление на истца — то есть меня, Ларса Паудердрая — или каким-либо образом сталкиваться с ним или создавать такую ситуацию с целью…».

— Ну хорошо, — сказал джентльмен. — Я советское официальное лицо. Согласно закону, я не могу разговаривать с вами, мистер Ларс, и мы знаем об этом. Но видите этот ваш эскиз № 265? — Он пододвинул к Ларсу глянцевый снимок, сделанный КАСН. Ларс проигнорировал его. — Кто-то из ваших подчиненных написал здесь, что это… — Сморщенный толстый палец провел по английским словам внизу эскиза. — Что это — Эволюционное Ружье. Правильно?

Пит громко сказал:

— Да, и берегитесь его. А то оно превратит вашу спину в протоплазматическую слизь.

— Нет, это не эскиз транса, — сказало советское официальное лицо и хитро хихикнуло. — Должен быть прототип. Вы из Ассоциации Ланфермана? Вы делаете модели и проводите испытания? Да, я думаю, так и есть. Я — Аксель Каминский. — Он протянул руку Питу. — А вы?

Патрульная машина полиции Нью-Йорка мягко приземлилась на тротуар перед кофейным магазином. В дверь вбежали двое полицейских, держа руки на кобуре и осматривая всех и вся, способных помешать их действиям и особенно тех, кто мог каким-то образом извлечь собственное оружие.

— Сюда, — сказал напряженно Ларс. Ему все это не нравилось. Советские власти вели себя просто по-идиотски. Как они додумались подойти к нему вот так открыто, в общественном месте? Он встал и протянул предписание одному из полицейских.

— Этот человек, — сказал он и показал на пожилого представителя Нар-Востока, — оскорбил Третий департамент Высокого Суда Округа Куинз. Я хочу, чтобы его арестовали. Мой адвокат будет просить, чтобы издержки были сокращены. Это официальное заявление.

— Единственное, что я хотел бы спросить, — сказало советское официальное лицо. — Эта часть 76, к чему она относится?

Его увели. Два молчаливых, опрятных, модных молодых человека с глазами как у трески переступили порог заведения вместе с ним и не сделали никаких попыток вмешаться в действия городской полиции. Они были безучастны и безропотны.

— В конце концов, — сказал Пит, снова садясь, — все это было не слишком шумно. — Тем не менее его лицо исказила гримаса. Было ясно, что ему все это не понравилось. — Десять против двадцати, что он из посольства.

— Да, — согласился Ларс.

Без сомнения, он из посольства СССР, а не из БезКаба. Ему были даны инструкции, и он просто хотел их выполнить, чтобы удовлетворить свое начальство. Все они там, как белки в колесе. Эта встреча принесет и Советам немало неприятностей.

— Странно, что они так интересуются 265-ым, — сказал Пит. — У нас не было с ним особых проблем. Как ты думаешь, кто из твоих работает на КАСН? Может, стоит, чтобы ФБР их проверило?

— Нет никакой надежды, — ответил Ларс, — что ФБР или ЦРУ или кто-нибудь еще вычислит человека из КАСН в нашем штате. И ты это знаешь. А как насчет кого-нибудь в Ассоциации Ланфермана? Я видел снимки ваших точных копий. — Конечно, он знал это. Его волновало не подтверждение того, что КАСН имеет человека в Корпорации Ларса и что Нар-Восток знает о нем столько же, сколько он об эскизах Лили Топчевой, а этот странный интерес к 265-ому. Ему он нравился. Он с интересом наблюдал за его некоторыми стадиями. Прототип был испытан на этой неделе в почти бесконечных подземных лабораториях Ассоциации Ланфермана.

Пока было проведено только одно испытание.

Если бы Ларс позволил себе думать об этом слишком долго, ему пришлось бы оставить свою работу. Он не винил Джека Ланфермана, и конечно же, не винил Пита: ни тот, ни другой не создавали игру и не определяли правил. Точно так же как и он, они были пассивны — потому что таков был закон жизни.

А в подземных лабиринтах, связывающих Ассоциацию Ланфермана в Сан-Франциско с ее «отделением» в Лос-Анджелесе, почти в южном конце огромной подземной системы организации, 265-ый, Эволюционное Ружье (наспех, небрежно нацарапанная часть заголовка, который потом не имел значения из-за добавленного термина «Рабочий»), это суперружье, которое медиумы от оружия нащупывали и вырывали из странного царства сверхреальности, смотрелось бы так, что простофили думали бы — дело делается.

Какой-то бедолага, козел отпущения, на которого падет подозрение в распространении информации, получит свое за этот 265-ый. И все это будет поймано объективами массовой информации, журналов, газет, книг, телевидения, все, кроме наполненных гелием звукопоглощающих боксов, дублирующих красные неоновые надписи.

Да, подумал Ларс, Запад-Блок может добавить их к арсеналу средств массовой информации, и простофили будут продолжать оставаться чистыми и наивными. Что-то светящееся должно медленно пролететь по ночному небу или, как в былые времена, бесконечно разбрызгиваться вокруг башенки небоскреба, чтобы довести публику до нужного состояния. Из-за высоко специализированной природы этого инфомедиума, он должен иметь простое название, конечно.

Звукопоглощающий бокс может начать свое путешествие вместе с тем, что может называться оптимистическим кусочком знания, подумалось Ларсу. То «действие», которое 265-ый вытворял сейчас под Калифорнией, был явно поддельным.

Его нельзя было оценить. Простофили были бы в ярости. Но только не ООН-3 ГБ, думал он. Они могли бы пережить такой прокол в своей работе. Мошенники смогут пережить распространение и любых других данных, владение которыми определяет их как господствующую элиту. Нет, это простофили будут умерщвлены. И именно это возбуждало в нем бессильную ярость, которая день за днем разрушала чувство его собственной значимости и значимости его работы.

Вот здесь, в этом кофейном магазине «Джоз Сип и Саи», он понял, что мог бы подняться и завопить: «Да нет никакого оружия!». И увидеть лишь несколько бледных испуганных лиц. А затем простофили рассеются по всему радиусу и постараются убраться отсюда как можно скорее.

Я знаю об этом. Аксель Кандинский или Каминский, или как там он себя называет, этот простодушный официальный представитель советского посольства — он тоже знает. Пит знает. Генерал Нитц и ему подобные — знают.

265-ый настолько же удачен, как и все, что я когда-либо делал или еще сделаю. То Эволюционное Ружье, которое может отбросить любую живую чувствительную форму жизни в радиусе пяти миль на два миллиарда лет назад, в самое дальнее прошлое. Членистые структуры станут чем-то напоминающим амебу, слизь без спины и плавников, чем-то одноклеточным той же структуры, что и профильтрованная молекула протеина. И аудитория простофиль все это непременно увидит в шестичасовых новостях телевидения, потому что это произойдет. В каком-то смысле.

Вот так, фальшивка на фальшивку — все будет представлено перед телекамерами. И простофили могут лечь в постель счастливыми, зная, что их жизни, как и жизни их детей, надежно защищает от Врага молоток Тора. То есть защищает от Нар-Востока, который так же яростно испытывает свое разрушительное слезоточивое оружие.

Бог будет удивлен, а может, доволен руинами 260-го, когда Ассоциация Ланфермана разработает и внедрит 280-ый. Это прегрешение древних греков хубрис, воплощение логоса мудрости в теле или, скорее, в чем-то полиметаллическом, крошечная система, необходимая в том случае, если какой-то мельчайший компонент откажет.

И даже Господь, редко оглядываясь назад и делая естественные чудеса, не превратил мироздание в миниатюрную систему дублирования. Он вложил всю основу жизни в плохо сделанную корзину: чувствительную расу, которая теперь умела снимать в трехмерной ультрастереофонической видеоматической глубине то, чего не существовало. Ларс подумал: не критикуй, пока не попробовал. Потому что получить четкие трехмерные ультрастереофонические видеоматической глубины кадры, снимки конструкции того, чего не существовало, не так-то уж легко. Это заняло у нас пятнадцать тысяч лет.

Вслух он произнес:

— Жрецы Древнего Египта. Вроде Геродота.

— Что, что? — спросил Пит. Ларс сказал:

— Они использовали гидравлический пресс, чтобы открывать двери храмов на расстоянии. Пока все остальные поднимали руки и молились богам с головами животных.

— Я не понимаю, — сказал Пит.

— Ты не понимаешь? — спросил Ларс озадаченно. Это было так очевидно для него. — Это монополия, Пит. Вот что мы получили — проклятую монополию. Вот в чем дело.

— Ты свихнулся, — сказал Пит сварливо. Он теребил ручку своей пустой кофейной чашки. — Не позволяй этому проходимцу из Нар-Востока подходить вот так и выводить тебя из равновесия.

— Дело не в нем. — Ларс хотел объясниться, чувствовал настоятельную необходимость в этом. — Под Монтерреем, там, где никто не видит. Там, где вы делаете прототипы. Взорванные города, сбитые спутники… — Он остановился. Пит предупредительно кивнул головой в сторону серебристо-оконечной мисс Берри.

— Спутник-«еж», — осторожно сказал Ларс, думая о самом плохом. Считалось, что эти спутники неуязвимы, а из более чем семисот спутников Земли, находящихся на орбите, по меньшей мере пятьдесят были таковыми.

— 221-ый, — снова начал он. — Ионизированная Рыба, которая распалась до молекулярного уровня и улетучилась, как газ…

— Заткнись, — хрипло сказал Пит. Они молча допили кофе.

6

В этот вечер Ларс Паудердрай встретился со своей любовницей Марен Фейн в парижском отделении Корпорации, где Марен вела дела так же тщательно, как и…

Он попытался найти сравнение, но эстетические вкусы Марен не поддавались описанию. Засунув руки в карманы, он озирался вокруг, пока Марен готовилась для реального мира, закрывшись в уборной. Для нее жизнь начиналась тогда, когда заканчивался рабочий день. И так было несмотря на то, что она занимала значительный пост менеджера. По логике вещей, она должна была стремиться сделать карьеру и заниматься своей работой, как самый мрачный, самый закоренелый кальвинист.

Но все получалось совсем наоборот. Марен было двадцать девять. Она была довольно высока: метр семьдесят босиком. С блестящими рыжими волосами. Нет, не рыжими. Они были цвета красного дерева, гладкие, но не как искусственные, пластиковые, будто сфотографированные, абсолютно натуральные. Она просыпалась вся сверкая: глаза яркие, как… вот черт, подумал он. Какая разница? Кому какое дело в полвосьмого утра? Красивая, настороженная, немножко слишком высокая женщина, яркая, грациозная, мускулистая в это время суток, она была воплощенным выражением обиды и отвращения к сексу, если у вас в голове возникали какие-либо крамольные мысли на этот счет. Но что же с ней можно поделать? По крайней мере, после первых нескольких недель. Едва ли можно продолжать дальше и дальше…

Когда Марен снова вошла в офис, накинув на плечи пальто, он сказал:

— Тебе действительно все равно, что здесь происходит.

— Ты имеешь в виду предприятие? Корпорацию? — Ее кошачьи глаза весело расширились. Она прошла вперед. — Послушай, ночью ты дурманишь мне голову, как сома[2], а потом я целый день о тебе думаю. Что тебе еще надо?

— Ненавижу образованность, — сказал Ларс. — Сома. Где ты такому научилась? — Он чувствовал, что голоден, раздражен, что нервы его сдают. Из-за содомии современного времяисчисления он уже шестнадцать часов был на ногах.

— Ты меня ненавидишь, — сказала Марен тоном брачного консультанта. Я знаю твои настоящие мотивы, слышалось в этом тоне. А ты — не знаешь, добавлялось также.

Марен искоса посмотрела на него, совершенно не опасаясь того, что он может сказать или сделать. Ларс подумал, что просто технически мог бы ее днем уволить или вышвырнуть ночью из своей парижской квартиры, но, в действительности, на нее не было никакой управы. Значила ли для нее что-либо ее карьера или нет, хорошую работу она могла найти везде. В любое время. Она в нем не нуждалась. Если бы они расстались, она бы поскучала о нем недельку или около того, пустила бы слезу после третьей рюмки мартини. Но и только.

А с другой стороны, если бы он ее потерял, эта рана никогда бы не затянулась.

— Хочешь пообедать? — спросил Ларс безо всякого энтузиазма. Марен сказала:

— Нет. Я хочу помолиться. Он уставился на нее:

— Ч… что?

Она спокойно ответила:

— Я хочу пойти в церковь, поставить свечку и помолиться. Что в этом странного? Я делаю это несколько раз в неделю, ты же знаешь. С тех пор, когда ты впервые… — Она деликатно закончила фразу. — …узнал меня. В Библейском смысле. Я тебе сказала об этом в первую же ночь.

— А свечка за что? — Зажигать свечи нужно было для чего-то определенного.

— Этой мой секрет, — ответила Марен. Озадаченный, он произнес:

— Я иду спать. Для тебя это может быть шесть часов вечера, а для меня два часа ночи. Пошли к тебе домой, ты приготовишь мне чего-нибудь перекусить, а потом я посплю немножко, и ты можешь идти молиться. — Он направился к двери.

— Я слышала, что к тебе сегодня пыталось проникнуть советское официальное лицо, — сказала Марен.

Это его остановило:

— Где ты это слышала?

— Я получила предостережение. От Правления. Официальный выговор фирме, в котором говорится, чтобы остерегались невысоких пожилых людей.

— Что-то я сомневаюсь. Марен пожала плечами:

— Парижский офис должен быть проинформирован. Ты не согласен? Ведь это произошло в общественном месте.

— Я не искал себе таких приключений! Это он подошел ко мне, я как раз пил кофе. — Ларс почувствовал себя неловко. Неужели Правление действительно передало официальный выговор? Если так, то он должен был знать об этом.

— Этот генерал, чье имя я всегда забываю, ну, этот жирный, которого ты так боишься… — Марен улыбнулась, уколов его таким образом. — Генерал Нитц связался с нами здесь в Париже по сверхзасекреченной кольцевой видеолинии и приказал нам быть осторожнее. Я сказала, что разговаривала с тобой. А он сказал…

— Ты все выдумываешь. — Но он видел, что она не врала. Наверное, это все произошло сразу же после его встречи с Акселем Каминским. У Марен был целый день, чтобы передать ему предупреждение генерала Нитца. Это было в ее стиле — дождаться этого момента, когда сахар в крови на низком уровне, он чувствует себя слабым, и выложить ему все.

— Наверное, я позвоню ему, — сказал Ларс, словно обращаясь сам к себе.

— Он спит. Посмотри схему временных зон для Портленда, Орегон. Все равно я ему все объяснила. — Она вышла в холл, и он в задумчивости последовал за ней. Они вместе дождались лифта, который должен был доставить их на крышу, где стоял его хоппер — маленький самолет, собственность фирмы. Марен что-то весело напевала под нос и этим выводила его из себя.

— А как ты ему все объяснила?

— Я сказала, что ты долгое время думаешь, что если тебя перестанут здесь любить и ценить, ты скроешься.

— И каков был ответ? — спросил он ровным голосом.

— Генерал Нитц осознает, что ты всегда можешь уйти. Он хорошо понимает твою позицию. Вообще-то, военный совет Правления на своей специальной закрытой сессии в прошлую среду обсуждал это. И отдел кадров генерала Нитца доложил, что у них есть три дизайнера, которые ждут своей очереди. Три новых медиума, которых предложил психиатр клиники Воллингфорд в Сент-Джордже, Юта.

— Они на уровне?

— Вроде бы.

Он быстро подсчитал:

— В Орегоне сейчас не два часа ночи, а полдень. Ровно полдень. — Повернулся и пошел назад в офис.

— Ты забываешь, что мы живем по экономическому времени Толивера, — напомнила Марен.

— В Орегоне солнце сейчас в зените. Марен терпеливо сказала:

— Но все равно, по Э.В.Т. сейчас там два ночи. Не звони, брось это. Если бы он хотел поговорить с тобой, он бы позвонил в нью-йоркский офис, а не сюда. Он не любит тебя, вот в чем дело. А не в том, полдень сейчас или полночь. — Она мило улыбнулась.

— Ты сеешь семена возмущения.

— Я говорю правду, — возразила она. — Х.З.В.Ч.Т.Б.?

— Нет, — сказал он, — я не хочу знать, в чем моя беда.

— Твоя беда…

— Отстань.

Но Марен продолжала:

— Твоя беда в том, что ты чувствуешь себя не в своей тарелке, когда тебе приходится иметь дело с мифами, или, как ты говоришь, с ложью. Поэтому целый день ты чувствуешь себя плохо. И когда кто-то начинает говорить тебе правду, ты покрываешься сыпью и становишься психоматическим больным с головы до пят.

— Гмм…

— Решение — по крайней мере для тех, кто имеет с тобой дело, темпераментным и переменчивым, — в том, чтобы говорить тебе те же мифы…

— Ох, заткнись! Нитц говорил о каких-нибудь деталях насчет этих новых медиумов? Что они раскопали?

— Конечно. Один маленький мальчик, жирный как сказочный герой, играет на скрипке, сосет леденец на палочке. Очень неприятный. Одна пожилая старая дева из Небраски. Один…

— Мифы говорят так, что они кажутся реальностью, — прервал ее Ларс.

Ларс пошел обратно по коридору в кабинет Марен. Через минуту он уже открывал ее видеоустановку и набирал Фестанг-Вашингтон, все станции Правления.

Но как только показалась картинка, он услышал щелчок. Мгновенно, но вполне видимо с близкого расстояния, картинка исчезла. В ту же минуту загорелся красный предупредительный сигнал.

Видеоустановка прослушивалась. Не просто в одном месте, а вдоль всего передающего кабеля. Он сразу же выключил связь, встал и вновь пошел к Марен, которая пропустила один лифт и теперь спокойно ждала другого.

— Твой видеофон прослушивается.

— Я знаю, — сказала Марен.

— Почему же ты не вызвала ПТиТ, чтобы они убрали микрофон? Марен деликатно, как будто разговаривала с человеком с весьма ограниченными умственными способностями, ответила:

— Послушай, они ведь все равно узнают. — Это был достаточно неясный намек: они. Незаинтересованное агентство КАСН, нанятое Нар-Востоком, или отделение самого Нар-Востока КВБ. Что ни говори, это не имело значения. Они все равно все знают.

И все же его раздражала попытка выйти на его сотрудника через подключенное таким образом устройство. И не было сделано ни малейшего усилия, даже формального, чтобы скрыть внедрение этого вражеского, самостоятельно действующего, совершенно чужого здесь электронного аппарата.

Марен задумчиво сказала:

— Его поставили когда-то на прошлой неделе. Ларс ответил:

— Я ничего не имею против монополии на информацию для одного маленького класса. Я не расстраиваюсь из-за того, что мошенников и простофиль сколько угодно. Каждое общество действительно управляется элитой.

— Так в чем же дело, дорогуша?

Когда подошел лифт и они с Марен вошли в него, Ларс продолжил:

— Меня волнует, что элита в данном случае не беспокоится о защите той информации, что и делает ее элитой. — Может быть, подумал он, существует бесплатно распространяемая ООН-3 ГБ анкета с приблизительно таким вопросом: «ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О НАШЕМ ПРАВЛЕНИИ, РЕБЯТА, И ЧТО ВЫ СОБИРАЕТЕСЬ ДЕЛАТЬ ПО ЭТОМУ ПОВОДУ?».

— Но ты занимаешь руководящее положение, — напомнила ему Марен.

Ларс бросил на нее быстрый взгляд:

— А ты включила телепатическую умственную приставку. Нарушаешь Закон Бехрена.

Марен ответила:

— Чтобы заполучить ее, я потратила пятьдесят миллионов кредитов. Так что ты думаешь, я ее когда-нибудь отключу? Она вполне окупает затраты. Она говорит мне, правду ты говоришь, или в какой-нибудь квартире с…

— Тогда прочитай мое подсознание.

— Я читала. В любом случае, зачем это тебе? Кому интересно знать, где там всякая дрянь, о которой ты даже не хочешь вспоминать…

— Все равно прочитай! Прочитай прогнозирующие аспекты. Что я собираюсь делать? Потенциальные акты в зародышевом состоянии.

Марен покачала головой:

— Такие большие слова и такие мелкие идеи. — Она захихикала над его просьбой.

Аппарат на авто-авто уже набрал высоту и держал курс за город. Ларс рефлективно приказал ему покинуть Париж. Бог знает, почему.

— Я проанализирую тебя, дорогой утеночек, — сказал Марен. — Это действительно очень трогательно, что ты пытаешься думать и думать, хотя твой субстандартный мозг находится на самой нижней ступени. Субстандартный — если не считать той выпуклости на фронтальной лобовой доле, что и делает тебя медиумом.

Он ждал, что она выскажет всю правду. Марен продолжала:

— Снова и снова этот тоненький внутренний голосок скрипит: почему простофили должны верить, что они простофили? Почему им нельзя сказать правду? И почему они не поверят в нее, даже если узнают? — Ее тон был теперь сочувствующим. Для нее это было довольно необычно. — Вы просто не можете признаться во всем даже себе самим. А уж им — тем более.

7

После обеда они пришли в парижскую квартиру Марен. Ларс мерял шагами гостиную, ожидая, пока Марен переоденется «во что-нибудь поудобнее», как однажды заметила Джин Харлоу в старой, но все еще веселой шутке.

И тут он обнаружил прибор на низеньком столике, выполненном под тарелевое дерево. Он был как-то странно знаком ему. Ларс взял его и с удивлением повертел в руках. Знакомый — и в то же время странный.

Дверь в спальню была приоткрыта.

— Что это? — крикнул Ларс. Он видел неясную, в нижнем белье фигурку, которая двигалась туда-сюда между постелью и шкафом. — Эта штука, похожая на человеческую голову. Только без черт лица. Размером с бейсбольный мяч.

— Это из 202-го, — весело отозвалась Марен.

— Мой эскиз? — Он уставился на прибор. Внедрение. Эта штука была пущена в розничную торговлю по решению одного из сокомов. — А что он делает?

— Развлекает.

— Как?

Марен вышла из комнаты совершенно голая.

— Скажи ему что-нибудь. Глядя на нее, Ларс ответил:

— Мне гораздо интереснее смотреть на тебя. Ты поправилась на два килограмма.

— Задай Орвиллу вопрос. Старый Орвилл — это страсть. Люди уединяются с ним на много дней и ничего не делают, а только задают вопросы и получают ответы. Это заменяет религию.

— В этом нет никакой религии, — сказал он серьезно.

Его общение с неизмеримым миром лишило его всякой догматической, безоглядной веры. Если кто-нибудь из живых и может быть определен как знаток «потустороннего мира», то им может быть только он. Но в этом Ларс не видел никаких выдающихся заслуг.

Марен сказала:

— Тогда расскажи ему анекдот.

— А может, просто положить его на место?

— Тебе действительно все равно, как внедряют твои разработки?

— Да, это их дело. — Тем не менее, Ларс пытался придумать какую-то шутку. — У кого есть шесть глаз, — начал он, — склонность к энтропии, кто носит шапочку для верховой езды…

— Неужели ты не можешь придумать что-нибудь серьезное? — спросила Марен. Она вернулась в спальню и снова стала одеваться. — Ларс, ты — полиморфный извращенец.

— Хм, — ответил он.

— В плохом смысле. Инстинкт саморазрушения.

— Лучше уж это, — сказал он, — чем инстинкт убивать. Может, спросить об этом у Орвилла?

Он обратился к твердой маленькой сфере, которую держал в руке:

— Я ошибаюсь, когда чувствую за собой вину? Веду борьбу с городским советом? Разговариваю с советским официальным представителем во время перерыва для кофе? — Он подождал, но ничего не произошло. — Когда верю, — продолжил он, — что сейчас как раз то время, когда те, кто делают машины, чтобы убивать, калечить и выбрасывать все в отходы, должны быть людьми этически цельными? Чтобы действительно создавать машины, которые убивают, калечат и выбрасывают. Вместо тех, что создают верные предпосылки для всеобщего небытия, декадентских новых веяний — таких, как ты? — Он снова подождал, но Старый Орвилл молчал.

— Он сломан, — крикнула Ларс Марен.

— Дай ему время. В нем 14000 взаимосвязанных частей. Они должны все сработать.

— Ты хочешь сказать, в нем полная схема системы управления 202-го?

Он с ужасом посмотрел на Старого Орвилла. Да, конечно! Эта сфера была такого же размера и формы, что и система управления 202-го. Он начал думать о возможностях Орвилла. Он мог отвечать на заданные ему устно вопросы даже лучше, чем железооксидная или перфорированная лента из 60-ти составляющих. Ничего удивительного, что ему требовалось время, чтобы ответить на вопрос. Он активизировал свои оценивающие способности.

Возможно, больше ни в каком эскизе Ларс этого не превзойдет. Ведь уже есть он, Старый Орвилл, новинка, заполнившая свободное время и умы мужчин и женщин, работа которых дегенерировала в такой уровень психомоторной деятельности, что даже тренированный голубь справился бы лучше. О Боже! Сбылись его самые худшие ожидания!

Ларс П., подумал он, вспомнив рассказы и новеллы Кафки, проснется однажды утром и обнаружит, что каким-то образом за ночь превратился в гигантского — кого? Таракана?

— Кто я есть? — спросил он Старого Орвилла. — Забудь мои прежние вопросы, ответь только на этот. Кем я стал? — Он зло стиснул сферу.

Одетая в голубые хлопчатобумажные китайские штаны, Марен стояла на пороге спальни и наблюдала, как он боролся со Старым Орвиллом.

— Ларс П. проснется однажды утром, чтобы обнаружить, что каким-то образом за ночь он превратился в… — Она замолчала, потому что в углу гостиной пискнул и включился телевизор. Сейчас должны были передавать сводку новостей.

Забыв о Старом Орвилле, Ларс повернулся к телевизору. Он почувствовал, что его пульс участился. Сводки новостей всегда сообщали только о плохом.

На телеэкране появилась надпись: «Сводка Новостей». Голос диктора зазвучал профессионально спокойно: «НАСБА, космическое агентство Запад-Блока в Чейенне, Вайоминг, объявило сегодня, что новый спутник, запущенный, возможно, Народным Китаем или Свободной Кубой, находится на орбите в…»

Марен выключила телевизор:

— Ну и новости!

— Я жду дня, — сказал Ларс, — когда уже запущенный спутник сделает сам себе еще один, для компании.

— Они уже и сейчас это делают. Ты что, не читаешь газеты? Ты не читаешь «Сайентифик Америкэн»? Ты ничего не знаешь? — Ее насмешка была полусерьезной, полунет. — Ты просто идиот-ученый, такой же, как и те кретины, что запоминают номера всех лицензий, или номера видеофонов в районе Лос-Анджелеса, или индексы всех населенных пунктов Северной Америки. — Она прошла в спальню за верхом от своей пижамы.

В руке Ларса пошевелился и заговорил забытый Старый Орвилл. Жуткая штука! Он заморгал и со скрежетом произнес телепатический словесный ответ на вопрос, о котором Ларс уже забыл.

— Мистер Ларс.

— Да, — ответил тот загипнотизированно.

Старый Орвилл, покряхтывая, стал медленно разворачивать свои так долго готовящиеся ответы. Хотя он и был игрушкой, но не простой. Слишком много содержащихся в нем компонентов делали его чрезвычайно словоохотливым.

— Мистер Ларс, вы задали онтологический вопрос. Индоевропейская лингвистическая структура не дает возможности провести четкий анализ. Не могли бы вы перефразировать свой вопрос?

После минутного раздумия Ларс ответил:

— Нет, не мог бы.

Старый Орвилл помолчал, потом заявил:

— Мистер Ларс, вы — вилкообразная редиска.

Всю свою жизнь Ларс никогда не знал точно, когда нужно смеяться.

— Это Шекспир, — сказала Ларс Марен, которая, уже благоразумно одетая, присоединилась к нему и тоже слушала. — Он цитирует. — Конечно. Он основывается на огромном банке данных. А ты ожидал совершенно нового сонета? Он может только пересказать то, чем его напичкали. Он может выбирать, а не придумывать. — Марен была искренне удивлена. — Честно говоря, Ларс, у тебя действительно не технического склада ум, и, по правде, нет никакого интеллектуального…

— Замолчи, — сказал он. Старый Орвилл собирался что-то произнести.

Протяжно, как заигранная пластинка, тот промычал:

— Ты спрашивал, кем ты стал? Ты стал изгоем. Бродягой. Бездомным. Если перефразировать Вагнера…

— Ричарда Вагнера, композитора?

— А также драматурга и поэта, — напомнил ему Старый Орвилл, — и перефразировать Зигфрида, для того чтобы обрисовать твою ситуацию, то «Ich hab nicht Bruder, noch Schwester, meine Mutter… ken ich nicht. Mein Vater…»[3], — добавил Орвилл, подумав.

Получив дополнительные данные после замечания Марен, интегрировав их, он поправился:

— Имя «Мистер Ларс» запутало меня. Я думал, это был Норе. Извините меня, мистер Ларс. Я хочу сказать, что вы, как и Парсифаль — Waffenlos[4], без оружия… в двух смыслах, буквальном и переносном. В действительности вы не производите оружия, ваша фирма только притворяется. Вы — Waffenlos в другом, более общем смысле. Вы невинны, как юный Зигфрид, до того как убьет дракона, выпьет его кровь и поймет песню птицы, или как Парсифаль, до того как узнает свое имя от цветочных фей. И возможно, в этом нет ничего хорошего.

— Не совсем дурак, — сказала удовлетворенно Марен, кивая. — Я заплатила шестьдесят кредитов. Давай, валяй, болтай.

Она подошла к кофейному столику, чтобы взять из пачки сигарету.

Старый Орвилл пережевывал решение, как будто мог решать, а не выбирать из банка данных, как сказала Марен. Наконец он промолвил:

— Я знаю, чего ты хочешь. Ты столкнулся с дилеммой. Но ты никогда не формулировал ее для себя и никогда с ней раньше не сталкивался.

— И что же это такое? — озадаченно спросил Ларс. Старый Орвилл сказал:

— Мистер Ларс, вы отчаянно боитесь, что в один прекрасный день придете в свой нью-йоркский офис, ляжете, войдете в транс, затем очнетесь и не сможете предъявить ни единого эскиза. Другими словами, потеряете свой талант.

В комнате было тихо, если не считать слабого астматического дыхания Марен, курящей свою «Гарсия-и-Вега».

— Боже, — сказал Ларс с облегчением. Он чувствовал себя маленьким-маленьким мальчиком, будто он никогда и не взрослел. Жуткое ощущение.

Потому что эта игрушка, маленькое новое приспособление, извращенный образ настоящего эскиза Корпорации Ларса, была, конечно, права. Его страх был похож на страх перед кастрацией. И не проходил.

Старый Орвилл продолжал тяжеловесно вещать:

— Ваше сознательное беспокойство из-за поддельности так называемых «эскизов оружия» — искусственное, фальшивое чувство. Оно затемняет психологическую реальность, на которой базируется. Вы прекрасно знаете — впрочем, как и любой здравомыслящий человек, — что не существует никаких доказательств, что производится настоящее оружие. Ни в Запад-Блоке, ни в Нар-Востоке. Человечество была спасено от уничтожения, когда два гиганта встретились в обстановке строжайшей секретности в 1992 году в Ферфаксе, Исландия, и договорились о принципах «внедрения». А затем в 2002 году, уже открыто — для ратификации Протокола.

— Хватит, — сказал Ларс, глядя на прибор. Старый Орвилл замолчал.

Подойдя к кофейному столику, Ларс трясущейся рукой положил сферу на место.

— И это развлечение для простофиль? — спросил он Марен. Марен сказала:

— Они не задают глубоких вопросов. Они задают тупые, сумасшедшие вопросы. Так, так. — Она пристально посмотрела на него. — Значит, все это время — пустая болтовня, вздохи и ворчание, вроде: «Я обманщик. Я обманываю бедных простофиль». Не более чем пустая болтовня… — Она вспыхнула от гнева. — Не более чем сотрясение воздуха!..

— Да, это правда, — согласился Ларс, все еще дрожа. — Но я этого не знал. Я не ходил к психоаналитикам. Да и все они — зигмунды фрейды…

Он с надеждой подождал. Она не засмеялась.

— Страх кастрации, — сказала Марен. — Страх потерять половую потенцию. Ты боишься, что все твои эскизы после транса не будут служить материалом для настоящего оружия. Понимаешь, дорогой мой дурачок? Твой страх значит, что ты импотент.

Он избегал ее взгляда.

— Waffenlos — такой вежливый эвфемизм…

— Все эвфемизмы вежливы, именно для этого они существуют.

— Я импотент. Я не мужчина. — Он посмотрел на Марен.

— В постели ты — дюжина мужчин. Четырнадцать! Двадцать! Просто красота! — Она с надеждой посмотрела на него — может, приободрится?..

— Спасибо, — сказал он, — но чувство поражения остается. Возможно, Старый Орвилл и не проник в суть проблемы, но все-таки Нар-Восток имеет к этому какое-то отношение.

— А ты спроси его, — посоветовала Марен.

Снова взяв в руку кругляшку, Ларс сказал:

— А как насчет Нар-Востока, ведь он тоже замешан во все это, а, Орвилл?

Последовала пауза, во время которой потрескивала сложная электронная система прибора. Затем прозвучал ответ:

— Размазанная глянцевая фотография с большого расстояния. Слишком размазанная, чтобы сказать тебе то, что ты хочешь узнать.

Ларс сразу же догадался. Но постарался тут же выбросить эту мысль из головы. Потому что его любовница и сотрудник Марен Фейн стояла рядом и знала все его мысли, в нарушение западных законов. Поняла ли она, или он вовремя успел выбросить мысль из головы и захоронить в подсознании? Там, где ей и место.

— Так, так, — сказала задумчиво Марен. — Лиля Топчева.

— Да, — подтвердил он обреченно.

— Другими словами… — начала она. Сила ее ума, причина, по которой он и дал ей самую высокую должность в Корпорации, проявлялась во всей своей красе. К несчастью для меня, подумал он. — Другими словами, ты видишь решение проблемы стерильности психосексуальных характеристик оружия и половой зрелости как самый последний осел. Если бы тебе было девятнадцать лет…

— Я пойду к психиатру, — покорно сказал он.

— Ты хочешь получить отчетливую и ясную фотографию этой маленькой несчастной чертовой коммунистической змеи? — В голосе Марен смешались ненависть, обвинение, ярость — все вместе. Но в то же время все достаточно отчетливо донеслось к нему через комнату и попало в самое больное место.

— Да, — стоически сказал он.

— Я достану тебе эту фотографию. Ладно! Я сделаю это. Я не вру. Я даже сделаю лучше! Я просто и коротко объясню тебе — ведь по-другому ты не понимаешь, — как ты можешь ее заполучить. Потому что лично предпочла бы не вмешиваться в такое… — Она остановилась, подыскивая нужное слово — хороший крепкий удар ниже пояса. — В такое дерьмо.

— Ну и как я могу это сделать?

— Во-первых, пойми одно: КАСН никогда в жизни не даст тебе ее. Если они подкинули тебе размазанную фотографию, то это было сделано по какой-то скрытой причине. Они могли достать гораздо лучшую фотографию.

— Что-то я не пойму…

— КАСН, — продолжала Марен, будто разговаривая с ребенком, притом с таким, к которому совсем не чувствовала симпатии. — КАСН — это то, что им нравится называть «незаинтересованной стороной». Откинь это никому не нужное благородство, и ты получишь чистую правду: КАСН служит двум хозяинам.

— О, да, — сказал он понимающе. — Нам и Нар-Востоку.

— Они должны ублажать всех и никого не обижать. Они — Фениксы современного мира. Ротшильды, Фуггеры. От КАСН можно получить контракт на услуги шпиона. Но в результате — размазанная фотография Лили Топчевой. — Она вздохнула. Это было так просто — а ему надо лишний раз объяснять. — Тебе это ничего не напоминает, Ларс? Подумай.

Наконец, он сказал:

— Та фотография у Акселя Каминского. 265-го эскиза. Она была не полной.

— О дорогой, ты понимаешь! Ты все понимаешь!

— Значит, твоя теория состоит в том, что это их политика, — сказал он, пытаясь сохранить спокойствие. — Они предоставляют сведения, которые покупают оба блока, но в тоже время стараются никого не обидеть.

— Правильно. Теперь слушай. — Марен села и сдула пепел с сигареты. — Я люблю тебя, Ларс. Я хочу, чтобы ты остался моим, чтобы теребить и раздражать тебя. Я обожаю раздражать тебя, ведь ты такой. Но я не жадная. Твоя физиологическая слабость, как сказал Старый Орвилл, — страх потерять свою мужскую силу. Это делает тебя похожим на любого мужчину после тридцати. Ты замедляешь на одну десятую доли. Это тебя пугает, ты осознаешь потерю жизненных сил. Ты хорош в постели, но не совсем так, как на прошлой неделе, или в прошлом месяце, или в прошлом году. Твоя кровь, твое сердце, твой… ну словом, твое тело это чувствует. Поэтому и ум твой это осознает. Я помогу тебе.

— Ну и помоги! Вместо того, чтобы читать наставления.

— Тебе надо связаться с этим Акселем Каминским.

Ларс взглянул на женщину. Судя по выражению лица, она говорила вполне серьезно.

Она лаконично кивнула.

— Ты скажешь: Иван. Зови его Иваном. Это их раздражает. Тогда он станет называть тебя Джо или «янки», но ты не обращай внимания. Иван, скажешь ты. Ты хочешь узнать детали о 265-ом? Не так ли, Иван? Ну, хорошо, товарищ с Востока, я дам тебе детали, а ты мне — фотографию этой леди, дизайнера по оружию, мисс Топчевой. Хорошую фотографию, цветную. Может быть, даже трехмерную. А может быть, даже фильмы с хорошей звуковой дорожкой, чтобы вечерами мне было чем заполнить свободное время. А может, у вас есть порнофильм со страстным танцем живота, в котором она?..

— Ты думаешь, он сделает это?

— Да.

Я возглавляю фирму, подумал Ларс. Я нанимаю эту женщину. Возможно, уже в следующем году у меня возникнут психические проблемы… Но у меня же есть талант. Значит, я могу удержаться на вершине. Тем не менее, он почувствовал недостаток необходимой доблести для противоборства с этой женщиной, его любовницей. То, что Марен сейчас предложила сделку с Каминским в таких четких, завершенных фразах, было очевидным. Но в то же время невероятным. Он сам никогда бы не смог все это так сформулировать. Невероятно! Но. похоже, это ему поможет.

8

Все утро четверга он провел в Ассоциации Ланфермана, рассматривая точные копии, прототипы и просто поделки, приготовленные инженерами, а также художниками, чертежниками, поли-какими-то-экспертами, гениями в области электроники и форменными сумасшедшими. То есть всей той толпой, которой Джек Ланферман платил деньги — всегда в несколько эксцентричной манере, не перестававшей удивлять Ларса.

Джек Ланферман никогда не перепроверял сделанную для него работу. Он считал, что за хорошее вознаграждение каждый талантливый человек будет делать все от него зависящее. И при этом без всяких подстегиваний, толчков, напоминаний или угроз об увольнении, без досье для внутреннего пользования, без ничего такого.

И, как ни странно, это происходило именно так. Поэтому Джеку Ланферману не приходилось тратить время на работу в офисе. Почти постоянно он жил в одном из своих дворцов удовольствий. И опускался на Землю, лишь когда нужно было увидеть законченный продукт перед его серийным производством.

В данном случае то, что вначале было эскизом № 278, уже прошло все стадии утверждения и было «апробировано». Среди всех действительно странных устройств эскиз был уникальным. Ларс Паудердрай, в свою очередь, не знал, плакать ему или смеяться, когда он внимательно изучал этот 278-ой, назначение которого было более чем зловещим — доставить удовольствие простофилям лишь своим названием. Чего было вполне достаточно: «Психический Консервирующий Луч».

Сидя в маленьком кинозале где-то под центральной частью Калифорнии между Питом Фрейдом и Джеком Ланферманом, Ларс просматривал кассету «Ампеко, на которой был запечатлен Психический Консервирующий Луч «в действии». Так как это было оружие для уничтожения людей, оно не могло быть размещено на каком-нибудь старом полусгнившем неповоротливом военном космическом корабле, удаленным от орбиты, который потом разрывался на мелкие кусочки, разлетавшиеся на одиннадцать миллионов миль. Целью этого оружия были люди. Как и всем остальным, это нравилось Ларсу меньше всего.

Было показано, как Психический Консервирующий Луч высушивает мозги кучке бездарных проходимцев, которых выследили при попытке захвата контроля над маленькой, изолированной (иными словами, практически беспомощной) колонией Запад-Блока на Ганимеде.

На экране несчастные просто застывали в ожидании слезоточивого газа — инструмента запугивания. Это им полезно, подумал Ларс. Как драматический сюжет это было удовлетворительно: потому что до этого момента негодяи взбудоражили всю колонию. Как плакатные злодеи, словно сошедшие со старинных киноафиш у входов в захолустные кинозалы, эти проходимцы срывали одежду с молоденьких девушек, били стариков, превращая их тела в кровавое месиво, как пьяные разбушевавшиеся солдаты поджигали священные здания… Словом, подумал Ларс, делали все, кроме разве что поджога библиотеки в Александрии; хранящей 16000 бесценных невозобновимых манускриптов, включая 4 безвозвратно утерянные трагедии Софокла.

— Джек, — сказал он Ланферману, — почему ты не мог закинуть их в древнюю эллинистическую Палестину? Ты ведь знаешь, насколько простофили сентиментальны по поводу этого периода.

— Знаю, — согласился Ланферман. — Это когда Сократа приговорили к смерти?..

— Не совсем, — ответил Ларс. — Но ты уловил общую идею. Разве нельзя было показать, как эти твои человекоподобные автоматы рассекают лазером Сократа? Это была бы действительно величественная сцена! Хотя, конечно, пришлось бы сделать субтитры или продублировать на английском. Чтобы простофили могли услышать просьбы Сократа о помиловании.

Пит, внимательно смотревший на экран, пробормотал:

— Он не просил о пощаде. Он был стоик.

— Допустим, — сказал Ларс. — Но по крайней мере он мог иметь озабоченный вид.

Теперь ФБР, используя 278-ой, может впервые в истории произвести внезапное нападение. А фильм о событиях в это время спокойно комментировал сам Счастливый Бродяга. Тем временем мерзавцы приобрели серебристый оттенок, на ощупь отыскали свои лазерные пистолеты старого образца или что там у них было (возможно, пограничная модель «кольта-44», подумал кисло Ларс)… В любом случае, для них все было кончено.

Это могло бы тронуть (в данном случае и растопить) даже камень.

Это даже похуже падения дома Атреев, решил Ларс. Слепота, кровосмешение, дочери и сестры, которых рвут на части дикие животные… В конечном счете, что хуже можно придумать, чтобы свести на нет существование группы людей? Медленное истощение, как в нацистских концлагерях, сопровождающееся побоями, невероятно тяжелой работой, дополнительными унижениями и, в конце концов, «дешевыми ваннами», которые в действительности были газовыми камерами с применением циклон-Б-цианид-водорода?..

И все же 278-ой внес свой вклад в технологическое развитие человечества. Приборы для нанесения увечий и деградации. Аристотель на четвереньках, с поводьями меж зубов, на котором едут как на ослике. Простофили хотели именно этого. Таковым было их удовольствие. Или все это было ужасным, совершенно ошибочным предположением?

Запад-Блок и его правящая элита верили в то, что людей можно успокоить такого рода видеофильмами, показывая, как это ни невероятно, в обеденные часы или в форме стоп-кадра в утренней газете. Чтобы их можно было переваривать вместе с яйцом и гренком.

Простофили любят проявления власти, потому что чувствуют себя совершенно беспомощными. Их согревает, что можно увидеть, как 278-й изрубывает на куски банду хулиганов, перешедших все границы. 278-ой вырывался из ружей ФБР в форме термотропных пуль с высокой начальной скоростью, и всегда попадал в цель.

Ларс отвернулся.

— Автоматы, внешне напоминающие человека, — напомнил ему Питер.

Ларс процедил сквозь зубы:

— Мне они напоминают людей.

И снова продолжался этот ужасный для Ларса фильм. Теперь плохие парни, как шелуха, как обезвоженные кожи, как спущенные камеры, бродили вокруг, ничего не видя и не слыша. Вместо взорванного спутника или строения, или города, была взорвана куча человеческих мозгов. Сгоревшая свеча…

— Я хочу выйти, — сказал Ларс.

Джек Ланферман сочувственно взглянул на него.

— Откровенно говоря, я вообще не понимаю, чего ты сюда пришел. Пойди выпей кока-колы.

— Он должен смотреть, — сказал Пит Фрейд. — Он несет ответственность.

— Хорошо, — понимающе кивнул Джек и, наклонившись вперед, постучал Ларса по коленке, пытаясь привлечь его рассеянное внимание. — Послушай, друг. Совсем не обязательно, что 278-ой будет использоваться. Совсем не обязательно.

— Очень даже обязательно, — сказал Ларс, — и это совершенно точно. Как будто вы сами не понимаете. У меня есть идея. Прокрутите пленку назад.

Джек и Питер посмотрели друг на друга, выжидающе, на него. В конце концов нет ничего, что нельзя сказать заранее. Даже больной человек может время от времени подкинуть хорошую идею. Человек, временно ставший больным.

— Сначала вы покажите людей, какими они есть сейчас, — сказал Ларс. — Как безумных, лишенных мозгов, сведенных до уровня рефлекс-машин, только, может быть, с верхней частью спинного мозга. Вот так все начинается. Затем корабли ФБР возвращают им значительное количество человеческого облика. Понятно? Я нашел выход?

Джек захихикал:

— Интересно. Тебе придется назвать его Психическим Восстанавливающим Лучом. Но так не пойдет.

— Почему же? — спросил Ларс. — Если бы я был простофилей, мне бы принесло значительное облегчение видеть, как человеческие качества возвращаются в лишенные мозгов развалины. Разве тебе не было бы приятно?

— Видишь ли, мой друг, — терпеливо разъяснил Джек, — результатом действия такого приспособления стало бы тогда возникновение группы громил.

Правда. Он совсем забыл об этом. Здесь Питер стал на его сторону.

— Они не будут громилами, если пленку прокрутить обратно, потому что будут тушить занимающийся пожар в музее, разминировать больницы, закрывать одеждой обнаженные тела молоденьких девушек, восстанавливать разбитые лица стариков. В общем, возвращать мертвых к жизни, довольно ловко и умело.

Джек сказал:

— Если простаки будут смотреть такое, это испортит им аппетит за обедом. — Он говорил властно и категорично.

— Что их заставляет жить? — спросил его Ларс. Джек Ланферман должен знать. Это было его работой. Он жил за счет этого знания.

Без всяких колебаний Джек ответил:

— Любовь.

— Тогда при чем здесь это? — Ларс указал на экран. Теперь ребята из ФБР тащили этих окаменевших парней, попарно, как весла.

— Простофиля боится, что оружие подобного типа уже существует, — сказал задумчиво Джек таким тоном, что Ларс понял — это не легковесный ответ, не какая-нибудь фривольность. — Этот страх прячется в самом дальнем уголке его сознания. Даже если мы не покажем оружия, простофиля будет верить в его существование. И будет бояться, что каким-то образом, по неизвестным для него причинам, его могут применить против него. Может быть, он вовремя не заплатил лицензию на свой джет-хоппер или скрыл свой подоходный налог, или, может… Может быть, он где-то в глубине души знает, что он такой, каким его первоначально создал Бог. Что почему-то он не совсем может постичь это. Он запутался.

— И он заслуживает, чтобы 278-ой направил его мысль в нужное русло, — кивнул Пит.

— Нет, — возразил Ларс без особой надежды. — Он ничего не заслуживает. Вообще ничего. Даже отдаленно напоминающее 278-ой или 240-й, или 210-й. Да любой. Он не заслуживает. За что им? — Он указал на экран.

— Но 278-ой существует, — ответил Джек. — Простофиля знает об этом. И когда он видит, что это оружие применяется против более уродливой формы жизни, чем он сам, он думает: «Эх, может, пронесло? Может, эти ребята из Нар-Востока действительно такие плохие, эти ублюдки? И 278-ой не будет направлен на меня. Я смогу сойти в свою могилу чуть попозже, не в этом году, а лет через пятьдесят». И это значит — и в этом то и суть, Ларс, — что ему не надо волноваться о своей смерти в данный момент. Он может делать вид, что никогда не умрет.

После паузы Пит мрачно сказал:

— Единственное, что действительно делает его защищенным, что заставляет его поверить, что он выживет, — это увидеть другого на своем месте. Что кто-то другой умрет за него, Ларс.

Ларс ничего не ответил. Что тут можно было сказать? Это звучало разумно; и Пит и Джек оба пришли к согласию, а они были профессионалами: они со знанием дела и глубоко занимались своей работой. А он сам, как правильно подчеркнула Марен, был просто идиотом-ученым. У него был талант, но он ничего, абсолютно ничего не знал. Если Пит и Джек так говорили, то единственное, что ему оставалось сделать, — кивнуть головой.

— Единственная ошибка, сделанная в этой области, — говорил Джек, — то есть в разработке оружия устрашения, была присущая середине XX века бессмысленность и безумие существования универсального оружия. Бомба, которая взрывала действительно всех. Это была настоящая ошибка. Это зашло слишком далеко, и нужно было повернуть все вспять. И вот мы получили тактическое оружие, специализировались все больше и больше, особенно по классу оружия устрашения. И пришли к тому, что теперь можно не только выбирать цель или мишень, но можно эмоционально воздействовать. Я — за оружие устрашения, я понимаю эту идею. Локализация — вот в чем суть. — Для пущего эффекта он прибавил свой этнический акцент. — К чему вам мишень, мистер Ларс, если у вас в руках «духовное ружье», которое может взорвать весь мир. И к тому же может наделать много еще самых всяких прелестных ужасов. Если у вас есть… — Он по-крестьянски мудро ухмыльнулся. — У вас есть молоток, которым вы сами бьете себя по голове.

Теперь акцент и юмористические потуги пропали, и он добавил:

— Водородная бомба была огромной, параноидальной ошибкой. Продуктом параноидального психоза.

— Таких психов теперь больше нет, — спокойно сказал Пит.

— По крайней мере среди тех, кого мы знаем, — добавил Джек. Все трое переглянулись.

На другом конце континента Сэрли Г. Феббс говорил:

— Один билет в экспресс 1 класса, сиденье у окна, на противовзрывную ракету 66-ДЖИ до Фестанг-Вашингтона, и вот возьмите это, мисс. — Он аккуратно вытащил и положил на сверкающую поверхность перед окошечком клерка ТВА банкноту в 90 кредитов.

9

За Сэрли Г. Феббсом в очереди к окошечку за билетами, заказами и багажом дородный, хорошо одетый человек, напоминающий бизнесмена, говорил кому-то еще:

— Взгляните сюда! Посмотрите, что происходит над головой, за нашими спинами именно в эту минуту! Запущен новый спутник, на орбиту, и снова ими. Не нами! — Он тыкал в страницу своей утренней гомозеты, захваченной из дому.

— Черт возьми! — сказал стоящий позади него мужчина с подобающим чувством. Естественно, Сэрли Г. Феббс, ожидающий, пока его билет в Фестанг-Вашингтон будет зарегистрирован, прислушался к этому разговору. Вполне естественно.

— Интересно, это «ежик»? — спросил дородный, похожий на бизнесмена человек.

— Не…ет. — Личность позади него отчаянно затрясла головой. — Мы бы возражали. Вы думаете, что человек склада генерала Джорджа Нитца позволил бы это? Мы бы зарегистрировали официальный правительственный протест так быстро…

Обернувшись, Сэрли Г. Феббс сказал:

— Протест? Вы шутите? Разве у нас лидеры такого сорта? Вы действительно верите в то, что нужны слова? Если бы Нар-Восток запустил этот спутник, без официальной регистрации спектров в СИНК-ПА заранее, мы бы… Он сделал неопределенный жест рукой. — Хм… хм. Он тут же был бы спущен на Землю.

Он получил билет и сдачу от клерка.

Позже, уже на перроне в ожидании экспресса и в купе первого класса, на месте у окна он очутился рядом с дородным, хорошо одетым человеком, похожим на бизнесмена. После нескольких секунд — а весь полет длился всего 15 минут — они возобновили свой серьезный разговор. Они уже пролетали Колорадо и Скалистые Горы, быстро мелькавшие внизу. Но благодаря важности своей дискуссии они не обратили внимания на эту величественную картину. Пусть, им не до того. Разговор серьезный.

Феббс сказал:

— «Ежик» или нет, но каждый Восточный рак — он!

— А? — не понял дородный, похожий на бизнесмена мужчина.

— Каждая ракета из Нар-Востока — это опасность. Они все к чему-то стремятся. — К чему-то злому, подумал Феббс про себя и взглянул через плечо дородного мужчины в его газету. — Я такого никогда не видел. Черт его знает, что оно может содержать! Откровенно говоря, я считаю: мы должны сбросить на Нью-Москву Разрывное Мусорное Ведро.

— А это что еще такое?

Сжато, потому что полностью осознавал, что средний человек не мог проводить бесконечных исследований в публичной библиотеке, как это делал он, Феббс рассказал:

— Это ракета, которая разлетается на мелкие кусочки в атмосфере. «Атмосфера» — от санскритского «атмен» — значит «дыхание». Слово «санскрит» от «самскрта» означает «обработанный», что происходит от «Само», что означает «равный», плюс «ар», «делать», и «крт», «форма». В атмосфере, в любом случае над насцентром — населенным центром — на который ракета наведена. Мы ставим «Иуду Искариота 4-го» над Нью-Москвой, заводим разрушения в полмили, и на землю дождем сыпется мин — миниатюрный г/д — гомеостатический… — Трудно было вести беседу с рядовым представителем масс. Тем не менее, Феббс сделал все от него зависящее, чтобы найти термины, которые бы этому дородному ничтожеству, этому нулю, были бы понятны. — Они размером с обертку от жевательной резинки. Они плавают по всему городу, особенно поражая звонки квартир. Вы ведь знаете, что такое квартира, не так ли?

— Я живу в одной из таких квартир, — пролепетал дородный бизнесмен.

Феббс совершенно спокойно продолжил свои полезные объяснения.

— Они — хамы, то есть хамелеоны. Они смешиваются, становятся такого же цвета, как и то, во что попадают. И вы не можете их вычислить. И там они лежат, пока не стемнеет — скажем, до десяти вечера…

— Откуда они знают, что уже десять, — у них что, часы у каждого? — Тон дородного бизнесмена был слегка язвительным, как будто он понимал, что Феббс его каким-то образом обманывает.

С солидной значительностью Феббс сказал:

— По убыванию тепла в атмосфере.

— О!

— Около десяти вечера — когда все спят… — Феббс аж задохнулся от мысли о стратегическом оружии в действии, о его совершенстве. Это оружие пролагало тонкую-тонкую дорожку, как во врата Спасения: с точки зрения эстетики, это было удовлетворительно. Можно было наслаждаться самим знанием о Разрывном Мусорном Ведре, даже не приводя его в действие.

— Ну, хорошо, — сказал дородный мужчина. — Итак, в десять вечера…

— Они начинают, — продолжил Феббс. — Каждый шарик, абсолютно невидимый, начинает издавать звук. — Он посмотрел на лицо толстяка. Наверняка этот гражданин не утруждал себя чтением «ВЕРВЕКЕ», информационного журнала, посвященного исключительно фотографиям и статьям, освещающим в полном объеме все вооружения как Запад-Блока, так и Нар-Востока. Возможно, с помощью агентства по сбору информации, которое, как он краем уха слышал, называлось

«КИСН», или «КУСН», или «КЕСН». У Феббса была полная десятигодичная подписка на «ВЕРВЕКЕ», от обложки до последней страницы. Такое не имело цены.

— Какого типа звук?

— Ужасный, издевательский звук. Жужжащий, как… ну, это самому надо услышать. Все дело в том, что он не дает вам уснуть. Я не имею в виду полудрему. Я имею в виду — совсем не дает. Как только звук Мусорного Ведра достигнет вас — к примеру, если шарик будет на крыше вашего многоквартирного дома, — вы никогда больше не уснете. А провести три-четыре дня без сна… — Он щелкнул пальцами. — До работы ли тут? От вас никому никакого проку. Включая вас самого.

— Фантастика!

И вполне вероятно, что шарики могут, приземлившись, моментально попасть в район вилл членов БезКаба. И это будет означать падение правительства!

— Но, — сказал толстяк с некоторым оттенком беспокойства, — разве у них нет такой же страшной установки? Я имею в виду…

— Нар-Восток, — сказал Феббс, — отплатит нам той же монетой. Естественно! Возможно, они применят Изолятор Шип Дип.

— О, да, — кивая, согласился толстяк, — я читал об этом. Они использовали его, когда колония на Айо восстала в прошлом году.

— Мы, на Западе, — сказал Феббс, — никогда не нюхали разработанный ими раздражитель Изолятора Шип Дип. Говорят, это не поддается описанию!

— Я где-то читал, что это как сдохшая между стен крыса…

— Еще хуже. Должен признать, что у них там что-то есть. Это зависит от формы конденсации, со спутника «Апостат» типа 6 «Джулиан». Капли распространяются по площади, скажем, в 10 кв. миль. И там, где они попадают, на почву, они проникают в… интермолекулярно… их нельзя извлечь из земли. Даже с помощью «Сапсолв-Икса», этого нового очищающего средства, которое имеется в нашем распоряжении. Ничего не помогает!

Он говорил спокойно, показывая, что он встречал это новое оружие устрашения лицом к лицу. Это был жизненный факт — как регулярное посещение зубного врача: Нар-Восток владел им, мог использовать его. Но даже против этого Изолятора Шип Дип у Запад-Блока могло найтись что-нибудь поэффективнее.

Но представить себе Изолятор Шип Дип в Бойзе, Айдахо… Эффект на миллионах жителей города. Они были бы уничтожены зловонием. И все было бы везде интермолекулярно — внутри строений, и в подземных, наземных и надземных транспортных средствах, и на автоматических заводах. И это зловоние вытеснило бы миллион человек из города. Бойзе, Айдахо, превратился бы в город призраков, населенный только лишь автономными механизмами, все еще жужжащими и не подвергнутыми проклятию, благодаря отсутствию у них носа и обоняния…

Тут есть над чем поразмыслить.

— Но они не используют его, — решил Феббс вслух, — потому что мы можем ответить им тем же, например…

Он мысленно пробежал фантастически обширную коллекцию данных, собранных в его голове. Он мог представить себе огромное количество оружия мщения, которое превратило бы Изолятор Шип Дип в какую-то картофельную ботву.

— Мы применим, — провозгласил Феббс решительно, будто это было в его компетенции, — Деформатор Гражданской Информации.

— Господи Боже, а это что такое?

— А окончательное решение, — сказал Феббс, — по-моему, в И-У оружии. — Это обозначало эзотерический термин, используемый в таких кругах Запад-Блока, как Правление, к которому он теперь (да будет благословен Господь и мудрость его!) тоже принадлежал: Игольное Ушко. Направление Игольного Ушка было фундаментальным, и по нему вот уже в течение почти столетия развивалась технология вооружений. Оно просто подразумевало оружие с наиболее точным эффектом попадания. Теоретически было просто представить себе это оружие — еще не сделанное, но, может быть, уже придуманное в состоянии транса самим мистером Ларсом. Оружие, которое уничтожает данного индивидуума в определенное время в определенном секторе в данном городе в Нар-Востоке. Или в Запад-Блоке, если это имеет значение. Нар-Восток, Запад-Блок: какая разница? Имело значение лишь существование самого оружия. Совершенного оружия.

Черт, как четко он мог все это уместить в собственном мозгу. Кто-нибудь сядет — он сядет — в комнате. Перед ним на пульте управления номерные знаки и единственная кнопка. Он прочитает эти знаки, сделает отметки о расположении. Время, пространство, синхронность факторов будут стремиться к беспорядочному движению. А Гафн Ростов (это было собирательное имя среднего представителя вражеского лагеря) быстро пойдет по направлению вон к той точке, чтобы прибыть вовремя. Он, Феббс, нажмет на кнопку, и Гафн Ростов…

Гмм… исчезнет? Нет, это было слишком чуд. Слишком чудесно. Что не соответствует реальной ситуации. Гафн Ростов, мелкий бюрократ в каком-нибудь современном малобюджетном министерстве Советского Правительства, некто с печатью, письменным столом, обшарпанным офисом — он не просто исчезнет: он будет обращен.

Эта часть заставила Феббса задрожать от удовольствия. И он задрожал, вынудив тем самым дородного джентльмена отодвинуться от него и приподнять от удивления брови.

— Обращен, — сказал Феббс вслух, — в тряпку. Дородный вытаращился на него.

— В тряпку, — раздраженно повторил Феббс. — Разве вы не понимаете? Или иудейско-христианская традиция ослабила силу вашего воображения? Вы — патриот?

— Я — патриот, — как бы оправдываясь, произнес дородный джентльмен.

— Со стеклянными глазами, — сказал Феббс. — Естественно симулирующий. Конечно, если не иметь хороших зубов, ровных и белых, если бы не эти невидимые наполнители, и вы не могли бы снять желтый налет, это было бы просто картинкой. Ясно — что уж тут о голове говорить!

Бизнесмен стал несколько напряженно читать газету.

— Я дам вам сведения из официальных источников, — сказал Феббс, — по поводу Деформатора Гражданской Информации. Это И-У, а вовсе не террор. Не совсем. Я имею в виду, что он не убивает. Он входит в класс конф.

— Я знаю, что это значит, — быстро проговорил дородный джентльмен, не отрывая глаз от своей газеты. Было ясно, что он не собирался продолжать дискуссию. По причинам, которые ускользнули от Феббса. Феббс решил, что, наверное, этому мужчине просто стало стыдно за свое невежество в таком жизненно важном вопросе. Это означает смятение. Дезориентацию.

— Деформатор Гражданской Информации, — продолжил Феббс, — строит свою работу на том, что в современном обществе каждая заполненная официальная бумага должна быть зарегистрирована на микрофильм, трижды, четырежды или пятикратно. Три, четыре или пять копий должны быть сделаны в каждой инстанции. Оружие действует сравнительно несложным способом. Все микрокопии, после того, как они были размножены на ксероксе, попадают в соосные линии в хранилищах данных, обычно подземных, вдалеке от населенных пунктов, на случай тотальной войны. Вы же знаете, они выживут. Записи должны выжить. Таким образом, Деформатор Гражданской Информации запускается с поверхности земли до другого места на поверхности, скажем, от Ньюфаундленда до Пекина. Я выбрал Пекин, потому что это сино-юго-азиатское скопление гражданского населения и учреждений Нар-Востока, то есть там находится часть всех их записей. Он наносит удар, разворачиваясь в течение микросекунды, вне поля зрения, на земле, и от него не остается никаких заметных следов. Одновременно он расширяет псевдоподию, которая ведет поиск под землей до тех пор, пока не натолкнется на ось, несущую данные в архив. Понимаете?

— У-гу, — сказал дородный бизнесмен почти искренне, пытаясь читать. — Скажите, этот новый проект спутника предполагает…

— С этого момента Деформатор начинает свою работу таким образом, что даже слово «вдохновение» здесь не подходит. Он отстраняет единицы и измерения от всех прочих данных, фундаментальных ячеек информации таким образом, что они больше не согласуются. Иначе говоря, копия номер 2 начального документа не может быть полностью наложена на копию номер 1. Копия номер 3 расходится с копией номер 2 еще в более высокой степени. В 4-ой существующей копии оно реформируется таким образом, что…

— Если вы так много знаете об оружии, — внезапно грубо перебил его солидный бизнесмен, — почему же вы в таком случае не в Фестанг-Вашингтоне?

Сэрли Г. Феббс с едва заметной улыбкой произнес:

— Я там и нахожусь, приятель. Подожди — и все поймешь. Ты еще услышишь обо мне. Запомни имя: Сэрли Г. Феббс. Запомнил? Сэрли Феббс. «Ф» как в слове «флюс».

Дородный произнес:

— Скажите мне одну только вещь. Только откровенно, мистер Феббс, «ф» как в «флюсе». Я не желаю больше ничего слышать, в меня просто больше уже не влазит. Вы сказали «тряпка» — что это было такое? Почему «тряпка»? «Стеклянные глаза», сказали вы. И что-то насчет «естественно симулирующего». — Неловко, с видимым отвращением он добавил: — Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — сказал спокойно Феббс, — что что-то должно остаться как напоминание. Чтобы вы знали, кого увидели. — Он подыскивал подходящее слово, чтобы выразить свои намерения. — Как память.

Из громкоговорителя донеслось:

— Мы производим посадку в Аэропорту «Линкольн». Наземное путешествие в Фестанг-Вашингтон длиной в 35 миль к востоку можно произвести за небольшую дополнительную плату. Сохраните корешок от вашего билета, и цена будет самая низкая.

Первый раз за все путешествие Феббс выглянул из окна и увидел под собой свой новый приют, потрясающий своими размерами: необъятно разбросанный центр населения, который был столицей Запад-Блока. Источник, из которого исходила вся власть. Власть, к которой он теперь тоже принадлежал.

Ситуация в мире могла быстро измениться. И он мог, как показывал этот разговор, предвидеть ее, используя свои знания.

Подожди, вот я сяду на сверхсекретной закрытой сессии Правления в подземном кремле с генералом Нитцем и мистером Ларсом и всеми этими прочими приятелями, сказал он сам себе. Соотношение сил между Востоком и Западом будет радикально изменено. И, Боже, об этом узнают и в Нью-Москве, и в Пекине, и в Гаване!..

Корабль, освещая пространство пламенем реактивных двигателей, начал плавно опускаться.

Но как же наилучшим способом, спросил Феббс сам себя, я смогу служить моему блоку власти? Я не собираюсь получить этот кусочек в одну шестую, этот единственный компонент, который соком имеет право разрабатывать. Этого недостаточно для меня. По крайней мере, после такого разговора. Он заставил меня прямо посмотреть на вещи. Я — главный эксперт по оружию. Хотя, конечно, у меня нет всех этих формальных степеней какого-нибудь университета или Военно-Воздушной Академии в Чейенне. Разработка? Разве это все, что я могу предложить из всего моего уникального знания и такого выдающегося таланта? Ведь нужно возвратиться к Римской империи или даже дальше вглубь веков, чтобы найти мне равных.

Конечно же, нет, подумал он. Внедрение — это дело средних людей. Да, я знаю только компьютерную грамоту, говоря статистическим языком. Но за всем этим — Сэрли Грант Феббс, как я только что сказал этому человеку рядом со мной. Средних людей очень много. В Правлении всегда сидит шесть человек, но существует всего лишь один Сэрли Феббс.

Мне нужно совершенное оружие.

И когда я попаду туда и на полном основании сяду рядом с ними, я на все наложу свою руку. Нравится им это или нет.

10

Когда Ларс Паудердрай и другие вышли из зала, где просматривали видеопленку с 278-ым, к ним приблизился некто праздношатающийся.

— Мистер Ланферман? — Прерывистое дыхание, глаза как вшитые пуговицы, круглые, как футбольный мяч. Плохо одетый, похожий на сломанный тростник человек тащил за собой огромный чемодан с образцами. Он остановился перед ними, перекрыв все пути к отступлению. — Мне нужна всего лишь одна минутка. Позвольте мне сказать вам кое-что, пожалуйста?

Это была одна из «головных болей» Джека Ланфермана. Встреча с оператором полей Винсентом Клагом. В сложившихся обстоятельствах трудно было сказать, кому можно было больше посочувствовать — Джеку Ланферману, который был крупным, влиятельным и дорогим, равно как и занятым, не имеющим лишнего времени. (Гедонист, чье время превращалось в физические наслаждения). Или Клагу.

Годами Винсент Клаг бродяжничал. Одному Богу было известно, как он добился доступа в подземную часть Ассоциации Ланфермана. Возможно, кто-то, занимающий самый незначительный пост, в порыве жалости приоткрыл шлюзы на мельчайшую долю миллиметра, понимая, что если не сделать этого, Клаг навсегда останется беззаботным вредителем, который никогда не перестанет досаждать. Но этот акт достаточно эгоистического сострадания, выраженный одним из мелких сотрудников Ланфермана, находящихся чуть выше поверхности, едва ли перевел проблему вредительства на одну ступень вниз — в буквальном смысле. Или вверх, если смотреть на это фигурально. Потому что теперь Клаг занимал такую позицию, что мог досаждать самому боссу.

Клаг был убежден, что весь мир нуждается в игрушках.

Таким был его ответ на любую загвоздку, с которой сталкивались серьезные члены общества: нищета, увеличение количества преступлений на сексуальной почве, одряхление, изменения в генофонде из-за сверхвоздействия радиации… Вы называете проблему, и Клаг открывает свой огромный чемодан с образцами и вытягивает оттуда решение. Ларсу пришлось слушать эти изливания игрушечника несколько раз: сама жизнь была не вечна, и, таким образом, ее надо было улучшать. Как вещь в себе, она не могла сама по себе существовать. Должен был быть какой-то выход из положения. Умственная моральная и физическая гигиена требовала этого.

— Взгляните на это, — пропыхтел Клаг Джеку Ланферману, который с интересом остановился, по крайней мере, на мгновение. Клаг наклонился и поставил на пол прохода миниатюрную фигурку. Так быстро, что все его движения слились в одно, он выставил одну за другой еще несколько. Около десятка фигур стояли, связанные друг с другом, затем Клаг представил небольшому собранию цитадель.

Не было никакого сомнения — эта цитадель была крепостью. Не старинным — к примеру, средневековым — замком, но все же не совсем современным. Он был очень красив, и это заинтриговало Ларса.

— Это игра, — объяснил Клаг, — называется «Захват». Вот эти… — он показал на десяток фигурок, которые, как теперь разобрал Ларс, были странно одетыми солдатами. — Они хотят пробраться вовнутрь. А это… — Клаг показал на цитадель. — Это хочет удержать их снаружи. Если кто-нибудь из них, хотя бы один, проникает вовнутрь, игра проиграна. Атакующие победили, но если Монитор…

— Кто? — спросил Ланферман.

— Вот. — Клаг любовно похлопал по строению. — Мне понадобилось шесть месяцев, чтобы собрать его. Если он уничтожит все двенадцать атакующих армий — значит, защитники победили. Теперь вот еще…

Из своего чемодана с образцами он извлек еще один предмет.

— Здесь пульт связи, с помощью которой осуществляется управление или атакующими, если играющий выбирает себе эту роль, или защитниками, если он решает играть за них.

Он протянул эти предметы Джеку, который, однако, не взял их.

— Ну что ж, — философски заметил Клаг, — это компьютеры, которые могут быть запрограммированы даже семилетним ребенком. В игру может играть до шести игроков. Игроки меняются ролями…

— Ну, хорошо, — терпеливо сказал Джек. — Ты создал прототип. Что ты хочешь от меня?

Клаг быстро произнес:

— Я хочу, чтобы это все было проанализировано. И узнать, во сколько обойдется автозаводское производство. В количестве пяти сотен. Для начала. Я бы хотел, чтобы это производилось на ваших фабриках, потому что они — лучшие в мире.

— Это мне известно, — сказал Ланферман.

— Так вы сделаете это? Ланферман ответил:

— Ты не можешь позволить себе заплатить мне за анализ стоимости этого изобретения. А если бы даже ты и мог, ты не в состоянии даже заключить соглашения между адвокатом и клиентом. Если бы я даже и запустил свои фабрики на мощность пятидесяти, не говоря уже о пятистах единицах. И ты прекрасно знаешь это, Клаг.

Судорожно проглотив слюну и весь покрывшись потом, Клаг, помолчав, сказал:

— Так что, мои кредиты ни на что не годятся, Джек?

— Твои кредиты хороши. Любой кредит хорош. Но у тебя их нет. Ты даже не знаешь, что значит это слово. Кредит значит…

— Я знаю, — перебил его Клаг. — Это значит способность заплатить позднее за то, что куплено сейчас. Но если бы в моем распоряжении были эти пять сотен этой модели к осенним торгам…

— Разреши мне задать тебе вопрос.

— Конечно, Джек… Мистер Ланферман.

— Как своими странными мозгами ты представляешь себе рекламу этого? Эта модель будет невероятно дорогой, особенно в розницу. Ты не сможешь продать ее ни одному покупателю ни в одном из самостоятельных универмагов. Модель должна быть представлена в богатых семьях и выставлена в богатых магазинах. А это очень дорого.

— Хм, — сказал Клаг. Тут вмешался Ларс.

— Клаг, можно и я спрошу тебя кое о чем?

— Мистер Ларс. — Клаг охотно протянул ему руку.

— Ты действительно считаешь, что военные игры являются подходящим, с точки зрения морали, продуктом для распространения среди детей? Ты можешь соотнести это со своей теорией «излечения пороков» современного…

— Ой, подождите! — взмолился Клаг, поднимая руку. — Подождите, мистер Ларс…

— Жду. — И он стал ждать.

— С помощью пленения ребенок осознает тщетность войны. Ларс скептически взглянул на него. Да ни черта он не осознает, подумал он.

— Я действительно так считаю. — Голова Клага резко вскинулась вверх, затем опустилась, словно он сам себя убеждал в собственном утверждении. — Послушайте, мистер Ларс, я знаю, в чем тут дело.

В настоящий момент и я признаю это, моя фирма обанкротилась. Но у меня до сих пор есть кое-что в кубышке — в виде знаний. Я понимаю, и я вам сочувствую. Поверьте мне! Я действительно очень и очень сочувствую, но я просто не мог дольше мириться с тем, что вы делаете. Честно.

— А что я делаю?

— Я, в общем, имею в виду не совсем вас, мистер Ларс, хотя вы один из самых… — Клаг внезапно остановился, чтобы поточнее выразиться — теперь, когда он заполучил такую аудиторию. Для Клага, как заметил Ларс, аудитория состояла из количества людей больше нуля и старше двух лет от роду. Богатого или простофилю Клаг мог одинаково уговаривать. Потому что то, что он делал, чего он хотел, было таким важным.

Пит Фрейд сказал:

— Сделай модель какой-нибудь простой игрушки, Клаг. — Он говорил очень мягко. — Что-нибудь, что самостоятельные универмаги могли бы реализовать за несколько монет. Может быть, с одной движущейся деталью. Ты бы сделал несколько тысяч для него, правда, Джек? Если бы он принес действительно простую модель?

Потом снова Клагу:

— Принеси мне разработки, и я построю тебе прототипы. И, может быть, добуду анализ затрат. — Обернувшись к Джеку, он быстро объяснил: — В мое личное время, конечно же.

Вздохнув, Ланферман ответил:

— Можешь пользоваться нашими цехами. Но, пожалуйста, ради Бога, не гробь себя, пытаясь выручить этого парня. Клаг работал в игровом бизнесе и уже потерпел огромную неудачу, когда ты еще не закончил колледж. У него была куча возможностей, но он упустил все.

Клаг мрачно уставился в пол.

— Я один из самых-самых каких? — спросил его Ларс. Не поднимая головы, Клаг ответил:

— Одна из самых живительных и конструктивных сил в нашем больном обществе. И вы, каких мало, никогда не должны страдать.

После приличествующей ситуации паузы Ларс, Пит Фрейд и Джек Ланферман зашлись от смеха.

— Ладно, — сказал Клаг. Как-то отрешенно, как побитая собака, безнадежно пожав плечами, он принялся собирать свои двенадцать крошечных солдатиков и цитадель-монитор. Он выглядел как никогда мрачным и потерянным. И было ясно, что он собирается уходить — что было для него весьма необычно. Такого еще никто не видывал и не слыхивал.

Ларс сказал:

— Пожалуйста, не пойми превратно нашу реакцию…

— Ее нельзя не понять, — произнес Клаг каким-то далеким голосом. — Единственное, что вы все хотите услышать — что вы не потакаете больным наклонностям развращенного общества. Вам легче делать вид, что вы были куплены плохой системой.

— Никогда в жизни мне еще не приходилось слышать такой странной логики, — сказал искренне удивленный Джек Ланферман. — А тебе, Ларс?

Ларс сказал:

— По-моему, я знаю, что он имеет в виду, только он не может высказать это. Клаг хочет сказать, что раз мы вовлечены в мир разработки и внедрения оружия, то мы чувствуем, что должны относиться ко всему свысока… Это наш великий и необходимый долг, как говорится во Всеобщей книге молитв. Люди, которые разрабатывают и производят устройства, взрывающие других людей, должны быть циниками. А мы на самом деле любвеобильные.

— Да, — кивком подтвердил Клаг. — Именно так. Любовь является основой ваших жизней, всех вас троих. Вы все чувствуете ее, особенно вы, Ларс. Сравните себя с этой ужасной полицией и военными агентствами, которые и являются настоящими и страшными действующими лицами власти. Сравните свою мотивацию, в частности, с КАСН, или ФБР, или КВБ, и ГБ. Их основа…

— Верхнее гастро-кишечное раздражение в основе моей жизни, — сказал Пит. — Особенно поздно вечером по субботам.

— А у меня колические неприятности, — сказал Джек.

— А у меня хроническое воспаление мочевого пузыря, — сказал Ларс. — Бактерии постоянно продолжают формироваться, особенно когда я пью апельсиновый сок.

Клаг с грустью захлопнул свой чемодан с образцами.

— Ну что ж, мистер Ланферман… — сказал он, постепенно отходя и волоча за собой огромный груженый чемодан так, будто воздух медленно вытекал из него. — Я ценю ваше время.

Пит обратился к нему:

— Запомни, что я тебе сказал, Клаг. Предоставь мне что-нибудь с одной движущейся деталью, и я…

— Благодарю вас, — ответил Клаг и со смутным достоинством завернул за угол коридора. Он ушел.

— Совершенно сумасшедший, — помолчав, сказал Джек. — Погляди, что Пит предложил ему: свое время и умение. А я предложил ему использовать наши цеха. А он ушел. — Джек покачал головой. — Я этого не понимаю. Я действительно не понимаю, что заставляет этого парня двигаться. После всех этих лет.

— А мы действительно любвеобильны? — внезапно спросил Пит. — Я серьезно, мне надо знать. Ну, скажите же кто-нибудь.

Последнее, неопровержимое слово осталось за Ланферманом.

— А какая к черту разница? — сказал он.

11

И все-таки это имеет значение, думал Ларс, направляясь в сверхскоростном экспрессе из Сан-Франциско в Нью-Йорк, в свой офис. История управляется двумя принципами: принципом власти и, как выразился Клаг, целительным принципом. Или, попросту говоря, любовью.

Рефлексивно он листал последний номер газеты, заботливо положенный перед ним стюардессой. Там был один хороший большой заголовок: «Новый Спутник». Не был запущен Нар-Востоком, сообщает ГБ. Всепланетные исследования по поводу его происхождения. ООН-3 ГБ просит рассмотреть эту проблему.

Те, кто просил произвести расследование, как выяснил Ларс, были загадочной организацией, расплывчато называемой «Сенат Соединенных Штатов». Спикер: прозрачная тень, именуемая Президент Натан Шварцкопф. Как и Лига Наций, подобные страны увековечивали сами себя, даже если прекращали быть густой похлебкой и шагающим вперед сообществом.

И в СССР подобная бесполезная общность, называемая Верховным Советом, сейчас нервно повизгивала, чтобы найти хоть кого-нибудь заинтересованного в без вести пропавшем новом спутнике, одном из более чем семи сотен подобных. И все же единственном в своем роде.

— Я могу позвонить? — обратился Ларс к стюардессе.

К его креслу поднесли и подключили видеофон. И вот он уже разговаривал с ярко освещенным экраном на контрольном пункте в Фестанг-Вашингтоне: — Мне нужен генерал Нитц. — Он дал свой номер кода, все двадцать составляющих. Набрал их все, касаясь кнопок видеофона большим пальцем. Многие мили связанных между собой устройств проанализировали и передали его отпечатки в пульт управления подземного кремля, и автономная замкнутая линия послушно подключила его к живому функционеру, который был первым в долгой прогрессии, действующей как щит между генералом Нитцем и — ну, скажем, — действительностью.

Экспресс начал постепенное планирование и стал медленно снижаться к аэропорту «Уэйн Морз» в Нью-Йорке как раз в то время, когда Ларс, наконец, пробился к генералу Нитцу.

Материализовалось лицо, напоминающее морковку: широкое вверху и узкое к низу, с горизонтальными, грязноватыми, глубоко посаженными коническими глазками и седыми волосами, которые были похожи — они даже могли быть приклеены — на искусственные. А затем согнутый в области трахеи, красивый, полный знаков отличия, твердый, как черное железо, воротник обручем. Сами медали, внушительные на вид, нельзя было рассмотреть сразу. Они были вне поля видеокамеры.

— Генерал, — сказал Ларс. — Я полагаю, Правление уже собралось. Я должен приехать сразу?

Несколько сардонически — ибо такова была его манера общения — генерал Нитц промяукал:

— Зачем, мистер Ларс? Скажите мне, зачем? Вы собираетесь заставить их слушать, поднявшись до потолка этой второразрядной комнаты или забросав стол конференц-зала посланиями из сверхмира?

— Их? — в замешательстве спросил Ларс. — Что вы имеете в виду, генерал?

Генерал Нитц отключился.

Перед Ларсом был пустой экран, вакуум, эхом повторяющий голос Нитца.

Конечно, размышлял Ларс, по отношению к таким величинам он сам был ничтожеством. У генерала Нитца было полно других проблем, о которых надо было волноваться.

Потрясенный, Ларс откинулся в кресле и выдержал довольно резкую посадку корабля, торопливую посадку, как будто пилот хотел как можно скорее убраться с небес. Сейчас неподходящий момент для сведения счетов с Нар-Востоком, подумал Ларс. Наверное, они так же нервничали, как и ООН-3 ГБ, если не больше… Если только правда, что не они запустили спутник. А мы делаем вид, что верим им.

Они, в свою очередь, верят нам. Слава Богу, мы можем общаться хотя бы в такой форме. Без сомнения, оба блока проверили всю эту мелюзгу: Францию, Израиль, Египет и турков. Но это не они. Поэтому, это вообще никто… Quod erat demonstrantum[5].

Пешком он пересек военное летное поле и вызвал автономный хоппер.

— Куда ехать, сэр или мадам? — спросил хоппер, когда Ларс сел в него.

Это был хороший вопрос. Ему не хотелось ехать в Корпорацию. Что бы там оно ни было — это, в небе, — оно до смешного уменьшило его коммерческую деятельность, и, без сомнения, свело на нет даже деятельность Правления. Он, наверное, мог бы сказать машине, что его нужно доставить в Фестанг-Вашингтон — туда, куда ему действительно было необходимо попасть, несмотря на весь сарказм генерала Нитца. В конце концов, он был полноправным членом Правления, и когда оно собиралось на формальные сессии, имел право на них присутствовать. Но…

Я не нужен им, понял он. Это действительно было просто.

— Вы знаете где-нибудь хороший бар? — спросил он у хоппера.

— Да, сэр или мадам, — ответила автономная сеть-схема машины. — Но сейчас только одиннадцать утра. В это время, только горячительные напитки.

— Но я боюсь, — сказал Ларс.

— Почему, сэр или мадам?

— Потому, что боятся они. — ответил Ларс. Мой клиент, подумал он. Работодатель, или кем оно там является. Это Правление. Их беспокойство пошло по цепи и достигло меня. Интересно, как чувствуют себя простофили в таком случае?

Может ли неосведомленность помочь при этом?

— Дай мне видеофон, — приказал он машине. Потрескивая, вылез видеофон и застыл у него на коленях. Он набрал номер Марен в Париже.

— Ты слышала? — спросил он, когда ее лицо, как серая миниатюра, наконец появилось на экране. Это был даже не цветной видеофон — схема была просто древней!

Марен сказала:

— Я рада, что ты позвонил. Сейчас все что угодно можно увидеть. Это невероятно…

— А это не ошибка? — перебил ее Ларс. — Они не запускали этот новый спутник?

— Они клянутся. Они подтверждают это. Умоляют поверить им. Ради Бога, Матери, Русской земли. Назови как угодно! Но самое ненормальное — это то, что они — я говорю о самых высоких чиновниках, — все двадцать пять мужчин и женщин в БезКабе — они действительно заискивают перед нами. Никакого достоинства, никакой сдержанности. Может быть, они чувствуют за собой какую-то невероятную вину, не знаю. — Она выглядела уставшей, ее глаза потеряли блеск.

— Нет, — сказал он. — Это просто славянский темперамент. Это такая манера общения. Как и их ругательства. А что они такое предложили? Или это пошло сразу в Правление, а не через нас?

— Сразу в Фестанг. Все линии открыты. Те, которые так проржавели, что не могли даже передать сигнал. И все же они открыты. Сейчас их используют — может быть потому, что на другом конце провода все так громко орут, Ларс, как перед лицом Бога. Один из них даже плакал.

Ларс сказал:

— При таких обстоятельствах ясно, почему Нитц отключился.

— Ты разговаривал с ним? Ты правда дозвонился до него? Послушай… — Ее голос был спокоен, хотя она говорила громко. — Уже была предпринята попытка направить оружие на неизвестный спутник.

— Неизвестный… — как эхо, изумленно повторил он.

— И роботизированные команды с вооружением исчезли. Они были по уши защищены, но их больше там нет.

— Наверное, они снова превратились в атомы водорода, — сказал Ларс.

— Тогда нам повезло, — ответила Марен. — Ларс?

— Да.

— Тот советский официальный представитель, заплаканный, был военным.

— Меня раздражает, что я в мгновение ока перестал быть нужным, как Винсент Клаг. Это действительно жуткое чувство.

— Ты должен что-то делать. Ты не можешь даже плакать. Он кивнул.

— Ларс, — сказала Марен, — ты понимаешь, сейчас все открыты. Правление БезКаба — они тоже открыты, сейчас никто не закрыт. И даже здесь. Вот почему возникло слово «неизвестный». Это самое плохое слово из всех, что я слышала! У нас есть три планеты и семь лун, о которых мы думаем, как о «нас», и тут вдруг… — Она угрюмо сжала губы.

— Можно, я скажу тебе?

— Да, — кивнула Марен.

— Мой первый импульс был… Выпрыгнуть, — хрипло сказал он.

— Ты сейчас летишь? В хоппере?

Он кивнул, не в силах сказать ни слова.

— Хорошо, лети сюда, в Париж. Это стоит того. Давай! Приезжай сюда, и мы будем вместе.

— Я не могу этого сделать, — сказал Ларс… Я выпрыгну где-нибудь по дороге, подумал он. Он увидел, что и она поняла его мысль.

Ровно, с огромной женской, земной, материнской холодностью, этим сверхъестественным самообладанием, которое женщина может проявить, когда захочет, Марен сказала:

— Послушай-ка, Ларс. Слушай! Ты слышишь?

— Да.

— Приземлись.

— Хорошо.

— Кто твой врач? Кроме Тодта?

— У меня нет другого врача, кроме Тодта.

— А адвокат?

— Билл Сойер. Ты его знаешь. Тот парень, с головой как сваренное вкрутую яйцо. Только свинцового цвета.

— Прекрасно, — сказала Марен. — Ты приземлишься рядом с его офисом. И заставишь его написать то, что называется предписанием нижестоящему органу.

— Я не понимаю. — Он чувствовал себя маленьким мальчиком, послушным, но смущенным. Столкнувшимся с фактами, стоящими за пределами его понимания.

— Предписание нижестоящему органу должно быть передано в Правление, — сказала Марен. — В нем будет требование, что ты имеешь право заседать на сессии. Это твое законное право, черт возьми! Именно это я хочу сказать. У тебя есть законное, полученное от Бога право войти в этот конференц-зал в кремле, занять свое место и участвовать во всем, что там происходит.

— Но, — хрипло возразил он, — мне нечего им предложить. У меня ничего нет. Ничего!

— Все-таки ты должен там быть, — сказала Марен. — Меня не беспокоит этот навозовоз в небе. Я волнуюсь за тебя.

И к его великому изумлению она заплакала.

12

Спустя три часа — столько понадобилось его адвокату, чтобы найти члена Верховного Суда и чтобы тот подписал предписание — Ларс сел в прямой пневмопоезд и примчался из Нью-Йорка вдоль побережья в Фестанг-Вашингтон. Все путешествие заняло восемьдесят секунд, включая время торможения.

Затем он очутился в колонне наземного транспорта в центре города на Пенсильвания-авеню, двигаясь по направлению к нарядному абстрактному скромному наземному зданию, который и был входом в основной подземный кремль Фестанг-Вашингтона.

В пять тридцать вечера он стоял с доктором Тодтом перед опрятным молодым офицером ВВС, держащим лазерное ружье. И молча протянул ему предписание,

Это заняло некоторое время. Предписание должно было быть прочитано, изучено, подтверждено, подписано целым рядом должностных лиц, оставшихся от администрации Хардинга. Но вот наконец они с доктором Тодтом уже спускались в бесшумном гидравлическом лифте под землю. В самое подземелье, на самый низкий уровень.

С ними в лифте был армейский капитан, бледный и напряженный.

— Как вам удалось сюда проникнуть? — спросил его капитан. Было ясно, что он был здесь курьером или исполнял какие-нибудь подобные глупые поручения. — Как вам удалось обмануть всю охрану?

— Я наврал им, — ответил Ларс. Продолжения разговора не последовало.

Двери лифта распахнулись, они вышли. Ларс, вместе с доктором Тодтом, который молчал всю дорогу и во время процедуры представления предписания. Они все шли и шли, пока не достигли последнего и самого изощренного поста охраны, который окружал Правление ООН-3 ГБ в его комнатах во время сессий.

Ларс с гордостью отметил про себя, что оружие, там и сям направленное прямо на него и доктора Тодта, изготовлено по проектам Корпорации Ларса. В тонюсенькую щель в прозрачной, но непробиваемой перегородке от пола до потолка он сунул все свои документы. На противоположной стороне гражданское лицо, с седыми волосами, с настороженным выражением лица, и даже, пожалуй, мудростью, написанной на его несколько хищных чертах, склонившись над документами, подтверждающими личность Ларса, и его предписанием. Он довольно долго разглядывал их… нет, все-таки не чересчур долго. Кто бы что ни сказал в подобной ситуации.

Через настенное переговорное устройство престарелый представительный мужчина произнес:

— Вы можете войти, мистер Паудердрай. Но сопровождающий вас — нет.

— Это мой доктор, — сказал Ларс. Седовласый ответил:

— Да хоть бы и ваша мамаша!..

Перегородка раздвинулась ровно настолько, чтобы Ларс мог протиснуться внутрь. И в это же самое время зазвенел предупредительный колокольчик.

— Вы вооружены, — заметил старик спокойно и протянул руку: — Давайте.

Ларс вытянул из своих карманов для досмотра все.

— Оружия нет, — сказал он. — Ключи, шариковая ручка, мелочь. Видите?

— Оставьте все здесь. — Он указал, где именно. Ларс увидел открытое в стене окошечко. Через него служащая с тяжелым взглядом протягивала проволочную корзинку.

Он опустил в корзинку все содержимое своих карманов, затем, по инструкции, свой пояс с тяжелой металлической пряжкой, и, наконец (как во сне, подумалось ему), свои туфли. В носках он подошел к большой комнате, уже без доктора Тодта, открыл дверь и вошел.

Сидящий за столом главный помощник генерала Нитца, Майк Доубровский, также в чине генерала, но с тремя звездами, взглянул на него. Без всякого выражения на лице он кивнул Ларсу в знак приветствия и безапелляционно указал ему на свободное место рядом. Ларс бесшумно обошел его и сел. Дискуссия продолжалась без всякой паузы, без его представления как вновь прибывшего.

Говорил специалист по носителям — Джин Какой-то. Он стоял, тоже без ботинок, жестикулировал и говорил, почти срываясь на крик. Ларс постарался придать своему лицу выражение почтительного внимания. Но на самом деле он чувствовал себя невероятно уставшим. Он просто отдыхал, стараясь не показывать этого. Он проник сюда. Все, что теперь происходило с ним, было просто расслаблением.

— Вот, мистер Ларс, — внезапно прервал Джина Какого-то генерал Нитц, озадачив Ларса. Он сразу подтянулся в кресле, стараясь не шевелиться.

— Я постарался прийти сюда как можно скорее, — промямлил он.

— Мистер Ларс, мы сообщили русским — мы знаем, что. они лгут, — сказал генерал Нитц. — Это они запустили ВХ-3, как мы называем этот новый спутник. Они нарушили пункт 10 Протоколов по внедрению 2002 года. Таким образом, если они в течение часа не признают, что запустили спутник, мы намерены выпустить боевую ракету и сбить его.

Последовала тишина. Казалось, генерал Нитц ждал, что Ларс скажет что-нибудь. И Ларс спросил:

— И что же ответило Советское правительство?

— Они ответили, — ответил за начальника генерал Майк Доубровский, — что были бы счастливы направить свои собственные станции слежения за космическими объектами на спутник для того, чтобы наша ракета была направлена точно на него. И они уже сделали это. Фактически, они спонтанно предоставили дополнительный материал, касающийся скрученного поля, которое было зарегистрировано их приборами, а нашими нет. Искажение вокруг ВХ-3, которое несомненно поддерживается там с целью дезориентировать термотропную ракету.

— Я думал, вы уже направили туда команду роботов — перцептивных экстензоров оружия, — сказал Ларс.

После паузы генерал Нитц вновь заговорил:

— Если вы, Ларс, хотите дожить до ста лет, то всякому, кого встретите, включая меня, будете говорить, что никакая команда подобных роботов не была послана. И в таком случае, измышление о том, что эта «команда» испарилась, было не чем иным, как выдумкой этих вонючих репортеров из местных газет. А если и этого будет недостаточно, то, в таком случае, это преднамеренное выдуманное сообщение в поисках сенсаций со стороны этого ТВ-существа, как там его зовут?

— Счастливый Бродяга, — сказала Молли Ньюмэнн, одна из сокомов.

— Подобное этому Бродяге создание будет, естественно, мечтать о том, чтобы сохранить свою аудиторию, верящую в то, что у него есть доступ сюда, в Фестанг-Вашингтон. — Затем генерал добавил: — А у него его нет. Нравится им это или нет.

Помолчав, Ларс спросил:

— А что теперь, генерал?

— Что теперь? — Генерал Нитц сложил руки на лежащей перед ним пачке принятых документов, микродокладов, сообщений, отдельных незначительных бумаг, занимавших часть его огромного стола. — Ну, Ларс…

Он взглянул вверх, на его уставшем, похожем на морковку лице возникло почти неуловимое, невероятно беспомощное удивление.

— Как это ни странно может звучать, Ларс, кое-кто в этой комнате, полноправный участник этого собрания, предложил (вы будете просто смеяться), чтобы мы попытались заставить вас войти в один из этих ваших актов с песнями и танцами, ну, с этими, банджо и негром-певцом, в ваши… — Похожие на морковку черты лица искривились. — Трансы. Вы могли бы получить оружие из безмерного космоса, Ларс? Честно, сейчас? Вы могли бы достать нам что-нибудь, чтобы мы взяли этот ВХ-3? Только, Ларс, пожалуйста, не морочьте мне голову. Просто скажите «нет», и мы даже не будем голосовать за то, чтобы вы покинули нас, а просто продолжим совещание и попробуем придумать что-нибудь еще.

— Нет, не могу, — сказал Ларс.

На мгновенье глаза генерала Нитца заблестели. Это, возможно, было, хотя и вряд ли, сострадание.

Но что бы там ни было, это продолжалось всего лишь мгновение. Затем взгляд его снова стал ироническим:

— Во всяком случае, вы честны, а именно этого я и просил. Попросишь отрицательного ответа, получишь отрицательный ответ. — Его смех был похож на лай.

— Он мог бы попытаться, — произнесла странно высоким, типично дамским голосом одна из женщин.

— Да, — согласился Ларс, стараясь успеть высказаться до того, как генерал Нитц перехватит нить разговора и помчится вперед. — Разрешите, я объясню. Я…

— Не объясняйте, — медленно сказал генерал Нитц. — Пожалуйста, как личное одолжение мне, Ларс. Это миссис Доскер из БезКаба. Я не успел рассказать вам, но… — Он пожал плечами. — Имея это в виду, не надо бездумно пересказывать нам то, что вы можете сделать, а что нет. Мы здесь не полностью откровенны из-за присутствия миссис Доскер. — Обратившись к представителю генерал спросил: — Ведь вы понимаете, не правда ли, Мин?

— И все же я думаю, — ответила миссис Доскер, — что ваш медиум по оружию мог бы попытаться. — Она раздраженно пошелестела своими микродокументами.

— А как насчет вашего? — резко спросил генерал Доубровский. — Эта ваша девушка, Топчева?

— Насколько мне известно, — сказала миссис Доскер, — она… — Она помедлила, ей, вероятно, тоже посоветовали не быть до конца откровенной.

— Умерла, — резко выпалил генерал Нитц.

— О, нет, — воскликнула миссис Доскер, испуганно взглянув на него — так учитель баптистской воскресной школы бывает шокирован непристойным словом.

— Нагрузка, должно быть, убила ее, — лениво сказал Нитц.

— Нет, мисс Топчева всего лишь… всего лишь в шоке. Но тем не менее, она полностью понимает, что происходит. Она сейчас находится под воздействием транквилизаторов в Институте имени Павлова в Нью-Москве, и в настоящее время не может работать. Но она не умерла.

— Когда? — спросил ее один из сокомов, некая нулевая величина мужского пола. — Она скоро выйдет из состояния шока? Хоть приблизительно?

— В течение нескольких часов, мы надеемся, — с чувством произнесла миссис Доскер.

— Хорошо, — сказал генерал Нитц неожиданно живым голосом. Он потер руки, скривил лицо, показав свои желтые неровные зубы. Обращаясь к Ларсу, он произнес: — Паудердрай, мистер Ларс, Ларс, или как там вас, — я очень рад, что вы пришли сюда, действительно. Я знал, что так и будет. Люди, подобные вам, не могут оставаться в подвешенном состоянии.

— Такого рода люди… — начал было Ларс, но генерал Бронштейн, сидевший на противоположном от Доубровского конце стола, бросил на него такой взгляд, что он немедленно замолк. И, Боже мой, — покраснел.

Генерал Нитц сказал:

— Когда вы в последний раз были в Фэрфаксе, Исландия?

— Шесть лет назад, — ответил Ларс.

— А до этого?

— Никогда.

— Вы бы хотели съездить туда?

— Я бы поехал куда угодно. Я бы поехал хоть к самому Богу. Да, я был бы рад поехать туда.

— Прекрасно, — кивнул генерал Нитц. — Она должна уже выйти из шока, скажем, к полуночи по вашингтонскому времени. Да, миссис Доскер?

— Именно, — ответила представитель БезКаба, несколько раз кивнув головой, похожей на огромную бесцветную тыкву на толстом стебле.

— Вы когда-нибудь пробовали работать с другим медиумом по оружию? — Специалист по носителям — и это мог быть только спец по носителям — обратился к нему.

— Нет. — К счастью, Ларсу удалось произнести это ровным голосом. — Я был бы рад соединить свои способности и многолетний опыт со способностями и опытом мисс Топчевой. Кстати… — Он помолчал немного, пытаясь найти политический подтекст, чтобы закончить свою фразу. — Я уже размышлял о том, что подобное объединение было бы высокоэффективным для обоих блоков.

Нарочито небрежно генерал Нитц сказал:

— У нас есть этот психиатр в Клинике Воллингфорд. Сейчас нам предложили трех новых медиумов по оружию — я правильно образовал множественное число? Нет, которые еще не совсем проверены, но которых мы могли бы привлечь. — С внезапной резкой прямолинейностью он обратился к Ларсу: — Вам это не понравится, мистер Ларс, вам это все покажется ненужным. Поэтому мы пока обойдемся без вас. Временно.

Правая рука генерала Нитца сделала какое-то тикообразное движение. В дальнем конце комнаты молодой офицер-адьютант наклонился и щелкнул видеоприбором. Разговаривая в закрепленный на горле микрофон, офицер связался с людьми, не присутствующими в комнате, затем, выпрямившись, махнул рукой по направлению к видеоприбору, показывая, что сейчас все должно быть готово.

В видеоприборе показалось лицо, мистический источник сущности человека. Экран слегка подрагивал — сигнал был передан с довольно далекой точки с помощью спутника.

Указывая на Ларса, генерал Нитц спросил:

— Может наш парень поломать голову вместе с вашей девочкой? На видеоэкране глаза находящегося на огромном расстоянии лица внимательно рассмотрели Ларса, в то время как стоящий у микрофона молодой офицер переводил.

— Нет, — сказало лицо с экрана.

— Почему нет, маршал? — спросил Нитц.

Это было лицо самого главного человека и властелина в Нар-Востоке, Председателя Центрального Комитета Коммунистической Партии и Секретаря БезКаба. Человек на экране, высказавшийся против такого соединения, был советский маршал Максим Папонович. И этот человек, власть которого была безгранична, произнес:

— Мы должны держать ее в стороне от средств массовой информации. Она, знаете ли, больна. Я сожалею. Жаль. — И похожий на кота Папонович со скрытым огнем в глазах наблюдал за реакцией Ларса, словно читая его давно расшифрованный и хорошо известный код.

Почтительно приподнявшись, Ларс сказал:

— Маршал Папонович, вы делаете чудовищную ошибку. Мисс Топчева и я могли бы найти какой-нибудь выход из положения. Разве Советский Союз не хочет найти какое-нибудь решение в создавшейся отвратительной ситуации?

Лицо, явно ненавидящее его, продолжало противостоять ему с экрана.

— Если мне не разрешено сотрудничать с мисс Топчевой, — сказал Ларс, — то я обеспечу безопасность Запад-Блока и затем распрощаюсь со всем этим. Я прошу вас изменить свое решение ради защиты миллиардов людей в Нар-Востоке. И я готов публично осветить попытку соединения наших отдельно взятых талантов, независимо от того, каковы будут выводы этого формального Правления. У меня есть непосредственный выход на средства массовой информации — например, репортеры Счастливого Бродяги. И ваш отказ…

— Да, — оборвал его маршал Папонович. — Мисс Топчева будет в Фэрфаксе, Исландия, в течение следующих 24 часов.

А на его лице было написано: «Вы заставили нас сделать то, что мы, собственно, и собирались сделать. И вы взяли на себя всю ответственность. Таким образом, если последует провал, то в этом можно будет винить вас… Итак, мы выиграли. Спасибо».

— Благодарю вас, маршал, — сказал Ларс и снова сел. Ему было совершенно наплевать, был ли он игрушкой в чьих-нибудь руках или нет. Главное для него было то, что в течение следующих суток он наконец мог встретиться с Лилей Топчевой.

13

Из-за деликатной психической болезни мисс Топчевой Ларсу бессмысленно было прямо сразу ехать в Исландию. И, таким образом, у него было время, чтобы осуществить проект, предложенный Марен.

Лично, а не с помощью видеофона, он добрался до посольства Советского Союза в Нью-Йорке, вошел в арендованное за огромную сумму современное здание и у первой же девушки за столом спросил об Акселе Каминском.

Казалось, все посольство обезумело. Преобладало смятение, как будто весь штат возводил надолбы или дружно жег папки с документами, или, по крайней мере, перемешался за чайным столом на манер «Алисы в Стране Чудес». Кто-то получает чистую чашку, решил Ларс, наблюдая, как советские официальные лица, большие и маленькие, пробегали мимо, а кто-нибудь и грязную. Руководство, несомненно, получает первое из двух. Большинство, состоящее из простофиль, обнаружит себя замененным при таких неблагоприятных обстоятельствах.

— В чем дело? — спросил он неуклюжего прыщавого штатского, который сидел, быстро просматривая то, что вблизи оказалось снимками неизвестного происхождения, сделанными КАСН.

На штампованном английском молодой человек пропищал:

— Было заключено соглашение с ООН-3 ГБ об использовании офисов на первом этаже как места для обмена информацией. — В добавление к этому, радуясь, что можно прервать работу, не дающую никакого практического результата, он сказал: — Естественно, настоящим местом встречи будет Исландия, а это все для обычных дел. — На его нечистом лице было выражено явное неудовольствие от этого половодья навалившихся на него новых забот. Не неизвестный спутник волновал этого мелкого клерка во вселенной официального. Однообразие работы, навязанное ему сложившейся ситуацией, ситуацией, размышлял Ларс, которая, возможно, затянет молодого человека на многие годы в свои мучительные неразрешимые проблемы.

Оба блока передавали друг другу неисчислимые горы научных, технических, культурных и политических статей, которые затем, подобно картам старых дев, становились всеобщим достоянием. Оба блока пришли к согласию по вопросу о том, что едва ли есть необходимость содержать огромную сеть профессиональных шпионов. Таких как КАСН или секретные национальные полицейские учреждения, которые выкрадывают копии абстрактных документов о выращивании молочных сортов соевых бобов в районах, занятых тундрой, на северо-востоке СССР. Количество всех нерассортированных бумаг по этой теме накапливалось ежедневно в таких объемах, что грозило затопить само море бюрократии.

— Мистер Ларс! Ларс встал.

— Мистер Каминский! Как поживаете?

— Ужасно, — ответил Каминский. Он выглядел уставшим, переработавшим, как отличный механик на пенсии. На его щеках проступил лихорадочный румянец. — Эта чертова штука там, наверху. Кто они такие? Вы задавались этим вопросом, мистер Ларс?

— Да, мистер Каминский, — терпеливо ответил ему Ларс. — Да, я спрашивал себя об этом.

— Хотите чаю?

— Нет, спасибо.

— Знаете ли вы, — сказал Каминский, — что только что заявил ваш новый телемедиум? Я поймал его в своем офисе, он издал такой бренчащий звук, которым пользуется для привлечения внимания, а затем замолчал. — С посеревшим лицом он продолжал: — Простите меня за то, мистер Ларс, что я приношу плохие новости, как тот спартанец о битве при Фермопилах. Но… теперь уже на орбите находится второй неизвестный спутник.

Ларс не смог придумать, что бы ответить ему.

— Давайте пойдем в мой офис, — сказал Каминский, проводя его сквозь суматоху и беспорядок к маленькой боковой комнатке. Он закрыл за собой дверь и повернулся лицом к Ларсу. Затем заговорил уже медленнее, почти без истеричных ноток старого уставшего человека:

— Чай?

— Нет, спасибо.

— Пока вы меня ждали, они запустили еще один. Таким образом, мы знаем, что они могут запустить все, что им захочется. Хоть сотню, если им заблагорассудится. Но это наше небо. Подумать только! Работать не где-нибудь вокруг Юпитера или Сатурна, в тех параметрах, где мы держим только патрульные корабли и спутники, а здесь! Они перешли все границы! — Потом он добавил: — Хотя им, наверное, это раз плюнуть. Эти два спутника несомненно были запущены с кораблей. Они «откладывали» их, как курица яйца, но не запустили на орбиту, а оставляли на корабле. Но ведь никто не видел никаких кораблей! Ни один монитор ничего не зафиксировал! Корабли незнакомой нам нематериальной интерсистемы. А мы всегда думали…

— Мы думали, — сказал Ларс, — что субэпидермальные грибковые формы с Титана, которые походили на предметы повседневного обихода, были великим неземным противником. Нечто, выглядевшее как ваза, когда вы отворачивались, просачивалось в вашу кожу и превращалось в сальник, который надо было извлекать хирургическим путем.

— Да, — согласился Каминский, — я их терпеть не мог. Я видел однажды такое, но не в форме псевдопредмета, а в форме кисты, как вы описываете. Уже подготовленное для кобальтовой бомбардировки. — Он действительно выглядел очень больным. — Но, мистер Ларс, разве это нам ничего не говорит? Мы же знаем, какие могут быть возможности. Я хочу сказать, что мы скорее знаем, чего не знаем.

— Никакие самые мощные перцептивные экстензоры не подобрали ключа к происхождению этих… — Единственное слово, которое до сих пор Ларсу приходилось слышать, было «неизвестный». — Этих противников, — докончил он.

Каминский сказал:

— Извините, мистер Ларс. Мы с вами можем говорить часами о всякой ерунде. Что вы хотели, сэр? Наверное, не только услышать плохие новости. А что-то еще. — Он налил себе холодного черного чаю.

— Я должен встретиться в Фэрфаксе с Лилей Топчевой, как только позволит ее психическое состояние. Тогда, в том кофейном магазинчике, вы спрашивали меня о деталях к…

— Никакая сделка уже не нужна. Я забыл номер оружия. Мы сейчас не занимаемся внедрением, мистер Ларс. Мы никогда не будем заниматься внедрением.

Ларс промычал что-то нечленораздельное.

— Да, — продолжал Каминский. — Больше никогда. Вы и я — не личности. Вы и я, как этнологические сообщества — Восток, Запад, — поднялись из дикости и растрат, и стали умными, и стали приятелями, заключали сделки, знаете ли, пожимали руки друг другу, наши подписи стояли на Протоколах 2002 года. Мы возвращаемся вспять к существованию, как там говорится в иудейско-христианской Библии? Без листьев?..

— Нагими, — сказал Ларс.

— А теперь по улицам ходит сплошная джинса, — сказал Каминский, — или как вы их называете? Наивный болван. Наивный болван читает в гомозете о двух новых «не-наших-вроде-бы спутниках» и, наверное, немного волнуясь, спрашивает себя: «Интересно, какое новое оружие лучше других справится с этим небесным телом. Это? Нет? Тогда это? Или то?» — Каминский жестом обрисовал несуществующее оружие, которое могло заполонить его маленький офис. Горечь в его голосе зазвучала как плач. — В четверг, первый Их-спутник. Пятница, второй Их-спутник. И вот в субботу…

— В субботу, — сказал Ларс, — мы используем оружие под номером 241 в каталоге — и война окончена.

— 241, — хмыкнул Каминский. — Звонит звонок, благодарю вас. Оно для использования исключительно против экзоскелетных форм жизни, растворяет ростковые субстанции и делает — яйцо-пашот, верно? Да, наивному болвану это понравится. Я припоминаю, как люди из КАСН добыли пиратским способом видеопленку с 241-ым в драматическом сюжете. Это хорошо, что вы можете отличить ростковую форму жизни на Каллисто от низкорастущих, иначе визуальная демонстрация не была бы такой впечатляющей. Даже я был тронут. Там, внизу под Калифорнией, в катакомбах Ланфермана. Должно быть, захватывающе наблюдать процессы созидания на разных стадиях. Правильно?

— Правильно, — каменно ответил Ларс.

Каминский взял со своего стола ксерокопированный документ в одну страницу, для этого дня и времени это было весьма необычно.

— Это получено из достоверных источников, и нам сюда, в советское посольство, должны предоставить информацию для Запад-Блока. Неофициальную, как вы понимаете. «Утечка информации». Гомозеты и телерепортеры «слышат» обсуждение и получают общее представление о планах Нар-Востока и так далее. — Он швырнул документ Ларсу.

Быстро взглянув на него, Ларс тотчас же увидел стратегические намерения БезКаба.

Потрясающе, думал Ларс, читая одну страничку ксерокопированного документа Нар-Востока. Им ничего не стоит вести себя просто по-идиотски! Просто они хотели обезопасить себя от того, что этот идиотизм будет навязан им. И прямо сейчас. Не после того, как будет прослежен путь этих чужаков, понял он, или мы уступим им, а в любом случае. Папонович, Нитц и прочие безымянные марионетки второразрядного значения что-то там царапают суетливо не для того, чтобы защитить четыре миллиарда живых существ от сверхугрозы, которая висит в буквальном смысле слова у них над головами. А чтобы снять самих себя с крючка! Чертовы ублюдки!

Тщеславие человека. Даже в самых высоких сферах.

Каминскому же он сказал:

— Я извлек из этого документа новую теорию о Боге и Мироздании.

Каминский кивнул и вежливо застыл, как восковая фигура, в ожидании продолжения.

— Я внезапно понял всю историю Падения Человека, — продолжал Ларс. — Почему все пошло вкривь и вкось. Это все одна великая Белая Бумага.

— Вы очень мудры, — сказал Каминский с вялым одобрением. — Я согласен. Мы знаем, не так ли? Создатель все испортил. И вместо того, чтобы исправить ошибку, состряпал внешнюю историю, которая доказывала ответственность за все кого-то другого. Какой-то мистический безбожник захотел, чтобы все шло именно так.

— Итак, мелкая сошка при заключении контракта на Кавказе, — сказал Ларс, — может потерять свой правительственный контракт и предстать перед судом. Директор автоматического завода — я не могу назвать ни его имени, ни названия завода, раскроет для себя нечто, чего не знал.

— Сейчас он уже знает, — сказал Каминский. — А теперь скажите-ка. Почему вы здесь, в посольстве?

— Мне нужна хорошая фотография, объемная и в цвете, возможно, даже пленка, если у вас такое имеется, мисс Топчевой.

— Конечно. Но разве вы не можете подождать всего день?

— Мне хотелось бы быть подготовленным заранее.

— Почему? — Каминский остро, с проницательностью старого человека взглянул на него.

Ларс сказал:

— Вы ничего не знаете о свадебных фотографиях.

— А! Сюжеты многих пьес, опер, героических легенд. До самой смерти, унесу с собой в могилу… Вы что, серьезно, мистер Ларс? В таком случае, у вас действительно проблемы. Как говорят здесь, ваши запад-блоковские проблемы.

— Я знаю.

— Мисс Топчева сморщенная, высушенная кожаная кошелка. Должна бы просто сидеть в стареньком домишке, не имей она таланта медиума.

Этот удар вконец расстроил нервы Ларса, и он почувствовал, что каменеет.

— Вы только что были убиты, мистер Ларс, — сказал Каминский. — Я прошу прощения. Психологический эксперимент в стиле Павлова. Я сожалею и прошу прощения. Но подумайте. Ведь вы едете в Фэрфакс, чтобы спасти четыре миллиарда. А не найти замещение своей любовнице Марен Фейн, вашей Liebenshacht[6], сожительнице в настоящий момент. Которую вы нашли, чтобы заменить — как было ее имя? Бэтти? Ту, у которой, по сообщению КАСН, были премиленькие ножки…

— О Господи, — проговорил Ларс, — вечно это КАСН! Превращающее живые вещи в информацию, которую продают на сантиметры…

— Причем любому покупателю, — заметил Каминский. — Вашему врагу, вашему другу, жене, нанимателю или, что еще хуже, нанимателям. Агентство, на котором шантаж нарастает, как плесень. Но, как вы выяснили на той размазанной фотографии мисс Топчевой, кое-что всегда остается в тени. Чтобы вы продолжали забавляться. Чтобы было ясно, что вам все еще что-то нужно. Послушайте, мистер Ларс, у меня есть семья: жена и трое детей в Советском Союзе. Эти два спутника в нашем небе — они могут их убить и так добраться до меня. Они могут попасть и в вас, если ваша любовница в Париже умрет как-нибудь ужасно — от эпидемии, радиации или…

— Ладно, хватит вам…

— Я просто хочу попросить вас, вот и все. Вы будете в Фэрфаксе и, пожалуйста, сделайте так, чтобы с нами ничего подобного не случилось. Я молю Господа, чтобы вы и Лиля Топчева выдумали какой-нибудь шедевр, который стал бы щитом: мы как дети, играющие под защитой отцовского оружия. Понимаете? И если вы забудете об этом…

Каминский вытащил ключ и открыл старомодный ящик своего стола.

— Это мое собственное. Здесь указана дата. — Это была разрывная автоматическая капсула, которую он поднял, аккуратно отводя от Ларса ствол. — Как официальный представитель организации, которая никогда не повернет вспять, но будет вынуждена быть сожженной, уничтоженной и прекратить свое существование, я могу предложить вам свеженькую новость. Прежде чем вы отправитесь в Фэрфакс, вам скажут, что возвращение невозможно. Мы где-то сделали ошибку. Корабль-перехватчик или огромный орбитально-радиусный мониторный солнечный спутник подвели нас. Может быть, поэтому система переключений или перцептивный экстензор ничего не смогли сделать. — Он пожал плечами, положил автоматическое ручное оружие обратно в ящик стола и старательно запер его ключом. — Что-то я начал проповедовать.

Ларс сказал:

— Вам стоит повидать психиатра, пока вы все еще в Запад-Блоке. — Развернувшись, он вышел из офиса Каминского. Распахнул дверь и очутился в суете заполненных деятельными людьми главных комнат.

Следовавший за ним Каминский остановился на пороге и произнес:

— Я бы и сам сделал это.

— Сделали бы что? — быстро обернувшись, спросил Ларс.

— С помощью того, что я показал вам запертым в столе.

— А, — кивнул Ларс. — Хорошо. Я запомню.

Затем он молча прошел мимо снующих туда-сюда мелких бюрокатов посольства через парадную дверь на улицу.

Они сошли с ума, подумал он. Они все еще верят, что в напряженной ситуации, когда действительно нужно, вопросы решаются именно таким путем. Их эволюция за последние пятьдесят лет произошла только на поверхности. Внутри они остались точно такими же. Таким образом, перед нами не только присутствие двух незнакомых спутников, кружащих над нашим миром, понял Ларс. Нам придется также выдержать и пережить в этих неподходящих для стресса обстоятельствах возврат к обнаженному мечу прошлого. Таким образом, все договоры, пакты и соглашения, — это все обман. Все мы — и Запад, и Восток — разделили это заблуждение. Это такая же наша вина, как и их, желание верить и выбирать ровную дорожку. Посмотрите на меня теперь. В таком состоянии я направился прямиком в советское посольство.

И вот что получилось. Старинное автоматическое ручное оружие, чтобы не случилось со мной ненароком чего-нибудь, было направлено в потолок — вместо моей груди.

Но этот человек был прав. Каминский сказал мне правду, не поднимая громкого шума и не впадая в истерику. Если нам с Лилей ничего не удастся, мы будем уничтожены. Блоки обратятся еще к кому-нибудь за помощью. Невероятная ноша свалится на Джека Ланфермана и его инженеров, особенно на Пита Фрейда. И да поможет им Бог, потому что если они тоже не смогут ничего сделать, они последуют за Лилей и мной в могилу.

Могила, подумал он. Тебя однажды спрашивали, в чем твоя беда. Я могу показать тебе. Это здесь. Это я.

Останавливая следовавший мимо хоппер, он вдруг понял одну вещь. Я даже не смог достать того, за чем я пришел в это здание, — я не выудил у них четкой фотографии Лили.

И в этом тоже Каминский был прав. Ларсу Паудердраю придется подождать до встречи в Фэрфаксе. Он не поедет туда подготовленным.

14

Позже этим же вечером, когда он уже спал в своей нью-йоркской квартире, пришли они.

— С ней уже все в порядке, мистер Ларс. Не хотите одеться? Все остальное мы сложим и отошлем вам попозже. Мы идем прямо на крышу. Наш хоппер там.

Люди из ЦРУ, или из ФБР, или Бог знает откуда, но в любом случае профессионалы, привыкшие выполнять свои обязанности в это время ночи, начали, к изумлению Ларса, шарить в ящиках его стола и шкафов и собирать все его вещи. Они молча и проворно, как заведенные машины, крутились вокруг него, и делали то, за чем их сюда направили. А он находился в сонном, каком-то животном, раздраженном и немом оцепенении.

Но наконец, под действием всего происходящего, Ларс окончательно проснулся и бросился в ванную.

Умывая лицо, он услышал, как один из полицейских обыденным голосом сказал ему:

— Сейчас летают уже три спутника.

— Три, — повторил Ларс, как слабоумный, разглядывая в зеркале свое заспанное помятое лицо. Волосы, как сухие водоросли, свешивались ему на лоб, и он машинально потянулся за расческой.

— Три спутника. Но третий отличается от предыдущих, как сообщают станции слежения.

— «Ежик»? — спросил Ларс.

— Нет, просто не такой. Это не мониторная установка. Не сборщик информации. Первые две занимались именно этим, теперь, наверное, они уже выполнили свою задачу.

— Они доказали, — произнес Ларс, — даже просто своим нахождением там, что мы не можем сбить их. — Никакое количество мудреного оборудования, запиханного в эти спутники, не было необходимым, чтобы это доказать, они с таким же успехом могли быть полыми.

У полицейских были серые форменные пальто, бритые головы, и они напоминали чересчур аскетичных монахов. Они поднялись на крышу дома. Стоящий справа от Ларса, краснолицый, сказал:

— Насколько нам известно, сегодня днем вы были в советском посольстве.

— Да, — подтвердил Ларс.

— Это письменное предписание, которое вы имеете…

— Оно просто запрещает им обращаться ко мне, — сказал он. — Я же могу разговаривать с ними. У них нет предписания.

— Ну, и вам повезло? — спросил его полицейский.

Это поставило его в тупик. Он задумался, не зная, что ответить. Неужели этот любопытный хотел сказать, что люди из ФБР или ЦРУ знали, зачем он ходил к Каминскому? Наконец, когда они пересекали летное поле крыши, подходя к огромному правительственному кораблю знакомого класса истребителей с большим радиусом полета, Ларс сказал:

— Ну, он высказал свою точку зрения. Если это можно назвать «повезло».

Хоппер поднялся. Нью-Йорк быстро остался позади, и теперь они летели над Атлантикой. Огоньки городов постепенно становились все меньше и меньше, пока не исчезли совсем. Ларс, оглядываясь назад, чувствовал волнующее, может, даже невротическое сожаление, он остро ощущал всепроникающую потерю. Потерю, которая ничем не сможет быть компенсирована, никогда.

— Что вы собираетесь предпринять? — спросил его полицейский, управлявший хоппером.

— Я произведу абсолютное, полное, всеобщее, утомительное, святошеское, безусловное впечатление, — сказал Ларс, — что я искренний, наивный, открытый, честный, правдивый, многословный, болтливый…

Один из полицейских бросил ему резко:

— Ты кретин — ведь наша жизнь поставлена на карту! Ларс мрачно ответил ему:

— А ты — мошенник.

Полицейский, вернее, оба полицейских — кивнули.

— Так вот, вам должно быть известно, — сказал Ларс, — что я могу снабдить вас устройством, внедренным компонентом с системой управления в шестьдесят ступеней, которое будет зажигать ваши сигары и сочинять новые струнные квартеты Моцарта в переложении для фортепиано, в то время как другой внедренный компонент из какого-нибудь другого многосистемного комплекса будет подавать вам еду, даже разжевывать ее для вас, а при необходимости выплюнет все лишнее наружу, в устройство…

— Понятно, — протянул один из полицейских, обращаясь к другому, — почему этих дизайнеров по оружию так сильно ненавидят. Они маги.

— Нет, — сказал Ларс, — вы ошибаетесь, это вовсе не то, что меня мучает. Хотите знать, что меня мучает? Сколько еще до Фэрфакса?

— Недолго, — одновременно ответили оба.

— Постараюсь успеть, — сказал Ларс. — Вот что меня гложет. Я неудачник в своей работе. И то, что она наносит ущерб человеку, просто пугает меня. Но мне платят, или по крайней мере платили до сих пор за то, что я был неудачником. Вот что было нужно!

— Вы думаете, Паудердрай, — сказал сидящий рядом с ним полицейский, — что вам с Лилей Топчевой удастся сделать это? Прежде чем они… — Он указал пальцем вверх, почти набожным жестом, как какой-нибудь древний землепашец, труды которого снова и снова сжигало небесное пламя. — …сбросят, что у них там есть. То, что они устанавливают. Ведь спутники — для каких-то расчетов. И когда они сбросят это, оно упадет непременно в том месте, куда им нужно? К примеру — это моя личная теория — они доведут Тихий океан до кипения и сварят нас, как мэнских омаров… Ларс молчал.

— Он не собирается ничего говорить. — Полицейский за пультом управления говорил непонятным, странным тоном. В нем слышались и злость, и печаль. Как маленький мальчик, и Ларс невольно проникся симпатией к нему. Должно быть, временами и ему случалось говорить вот так.

Ларс сказал:

— В советском посольстве мне сказали напрямую, что если Лиля и я вернемся ни с чем или только с каким-нибудь псевдооружием, то тем самым мы сократим наши жизни на несколько десятков лет. И они действительно сделают это. Если только вы их не опередите.

Ведущий хоппер полицейский спокойно согласился:

— Мы и будем первыми. Потому что мы ближе. Но не прямо сейчас, еще будет подходящий момент.

— Вам приказали? — с любопытством спросил Ларс. — Или это ваша личная идея?

Ответа не последовало.

— Вы оба не можете убить меня. — Ларс, без особого успеха, старался сказать это и убедительно, и беззаботно. Первое ему явно не удалось, а второе не понравилось слушателям. — А может, и можете. — Затем добавил: — Святой Павел говорил, что человек может родиться снова. Он может умереть, а потом возвратиться к жизни. Таким образом, если человек может дважды родиться, то почему он не может быть дважды убит?..

— В вашем случае, — сказал полицейский рядом с ним, — это не будет убийством.

Он не стал расшифровывать, что же это будет в этом случае. Возможно, подумал Ларс, это нельзя высказать словами. Он ощущал тяжесть их ненависти, их страха, всего вместе, и в то же время их доверия. У них все еще была надежда, как и у Каминского. Они годами платили ему, чтобы он не производил гениального смертоносного прибора. И теперь все с той же абсолютной наивностью все же цеплялись за его рубашку, умоляя, как обычно, — и все же с плохо скрываемым подтекстом угрозы. Убийства — в случае, если его ждет провал.

Он внезапно многое понял об обществе мошенников. Многое из того, чего не понимал столько лет.

То, что они знали всю подноготную, все сенсационные новости, не сделало их жизнь более легкой. Так же, как и он, они все еще страдали. Они не надували паруса во всю мощь, Хубрисом, как кто-то сказал ему. Узнав, что происходит на самом деле, они попали в неловкое положение, и по той же причине, по которой незнание позволяло всей массе, всем простофилям спокойно спать. Слишком большая ноша, полностью оформившаяся, полная ответственности, лежала на мошенниках… даже на этих двух ничтожествах, этих полицейских. Плюс всей их когорте, которая сейчас в его квартире распихивала все его плащи, рубашки, туфли, галстуки и нижнее белье по коробкам и чемоданам.

И вся эта тяжелая ноша заключалась в следующем.

Они, так же как и Ларс, знали, что их судьба находится в руках недоумков. Это было как дважды два. Недоумки на Западе и на Востоке — такие как генерал Нитц и маршал Папонович… недоумки.

Он отчетливо это осознал и почувствовал, как его заливает краска стыда. Правящий класс пугало, что правительство было так же смертно, как и все прочие. Последним сверхчеловеком, последним «железным человеком» был Иосиф Сталин. А с тех пор — лишь тщедушные смертные, работодатели, которые только и умели, что заключать сделки.

И все же, альтернатива была пугающе плохой — и все они, не исключая и простофиль, в какой-то мере ощущали это.

Теперь они четко видели этот выбор в своем небе — в форме трех неизвестных спутников.

Полицейский за пультом тягуче, как будто это не имело для него никакого значения, произнес:

— Вот и Исландия.

Под ним блестели огни Фэрфакса.

15

Огни сверкали, создавая светло-золотистый туннель, указывающий дорогу. Пронизывающий до костей ветер с северных ледников яростно набросился на него, заставляя ускорить шаг. Следом шли оба полицейских. Они тоже дрожали. Втроем они быстро добрались до ближайшего здания.

Дверь плотно закрылась за ними, и тепло окружило со всех сторон. Они остановились, еле переводя дух. Лица полицейских покраснели и опухли, не столько из-за перемены климата, сколько от напряжения и страха, то их захватят снаружи.

Из ниоткуда появилось четыре члена КВБ, советской секретной полиции, одетых в старомодные, супернемодные шерстяные костюмы, обычно скрываемые под плащом, узкие полуботинки и вязаные галстуки. Казалось, что они буквально извлекли себя с помощью мудреной науки из стен приемной комнаты, в которой стояли тяжело дышащие Ларс и двое представителей американской полиции Запад-Блока.

Бесшумно, медленными, ритуальными движениями представители секретных служб Запад-Блока и Советов обменялась удостоверениями. Они, должно быть, подумал Ларс, принесли с собой по пять килограммов удостоверяющих личность материалов каждый. Обмен карточками, бумажниками, цефалическими звукоключами, казалось, будет длиться бесконечно.

Никто ничего не сказал. Никто из шести присутствующих не смотрел друг на друга. Все внимание было уделено проверке документов друг друга.

Ларс отошел в сторону, нашел машину, торгующую горячим шоколадом, бросил в нее двадцать пять центов и получил взамен стаканчик напитка. Он медленно тянул его, чувствуя себя бесконечно усталым, думая о том, что у него болит голова и что он не побрился. Он ясно почувствовал, какой у него нестандартный, неподходящий и просто отвратительный вид. В такое время. При подобных обстоятельствах.

Когда, наконец, полиция Запад-Блока заключила, что обмен документами с их коллегами из Нар-Востока состоялся, Ларс язвительно произнес:

— Я чувствую себя как жертва гестапо. Грубо вытащенный из постели, небритый, в самой скверной одежде и еще вынужденный наблюдать…

— Вы не встретитесь с Reichsgericht[7], — сказал один из агентов Нар-Востока, услышав эти слова. Его английский был немножечко искусственным и напряженным, выученным, наверное, с образовательной аудиокассеты. Ларс сразу же подумал о роботах, автоматах, напоминающих по форме человеческие фигуры, и о их механизмах. Это было не доброе предзнаменование. Такое ровное, неэмоциональное общение, подумалось ему, часто ассоциируется с определенными субформами умственных заболеваний — фактически с общим поражением мозгов. Он беззвучно застонал, Теперь он понял, что имел в виду Т.С. Эллиот, говоря, что мир завершит свое существование не взрывом, но всхлипом. Оно завершится его непроизносимым стоном жалобы на механизмоподобие тех, кто держал его в плену. Такова была действительность, нравилось ему признавать это или нет.

Запад-Блок, по причинам, которые, разумеется, не будут предоставлены ему для осознания или оценки, разрешил встречу с Лилей Топчевой. Эта встреча должна состояться под контролем Советского Союза. Вероятно, это свидетельствовало о том, как мало надежды питали генерал Нитц и его окружение насчет возможных результатов встречи.

— Прошу прощения, — сказал Ларс, обращаясь к советскому агенту. — Я совсем не знаю немецкого. Вам придется объяснить это выражение. — Или, что было бы еще лучше, разрешить этот вопрос со Старым Орвиллом. В том, другом, уже потерянном мире.

Один из агентов ответил:

— Вы, американцы, не владеете иностранными языками. Но у вас имеется отделение в Париже. Как же вы справляетесь?

— Мне это удается, — ответил Ларс, — потому что у меня есть любовница, говорящая на французском, а кроме того, на итальянском и русском, и она чертовски хороша в постели. И это все вы можете найти в моем доме. Она возглавляет мой парижский офис. — Он обернулся к двум полицейским Соединенных Штатов, которые привели его сюда. — Вы покидаете меня?

Без всякого чувства вины или заботы они ответили:

— Да, мистер Ларс.

Греческий хор отречения от человеческой моральной ответственности. Он ужаснулся. А что, если Советы решат не возвращать его? К кому Запад-Блок тогда обратится, чтобы найти дизайнеров по оружию? Предполагая, конечно, что осада земной атмосферы неизвестными спутниками осуществляется…

Но никто действительно не верил, что такое может произойти.

Именно так. Именно это и делало его возвращение невозможным.

— Пойдемте, мистер Ларс. — Его окружили четверо квбистов. И повели вверх по пандусу через вестибюль, где люди — нормальные, независимые индивидуумы, мужчины и женщины — сидели в ожидании отъезда или встречающих. Невероятно, подумал он — как во сне.

— Я могу купить журнал в киоске? — спросил он.

— Конечно. — Четверо квбистов подвели его к раскладке и, словно социологи, наблюдали, как он ищет что-нибудь поинтереснее. «Библия?» — подумал он. Или может быть, попробовать другую крайность?

— Как насчет вот этого? — спросили квбисты, показывая на комиксы дешевой печати с размазанными красками. «Голубой Цефалопод с Титана». Судя по всему, на всей огромной раскладке ничего хуже не было. Ларс заплатил автоматическому клерку американской монеткой, и тот поблагодарил его своим автоматическим гнусным голосом.

Как только они впятером отошли, один из агентов спросил его:

— Вы всегда читаете такую чушь? Мистер Ларс? — Тон был вежливый.

Ларс сказал:

— У меня дома собрана целая пачка. С первого номера. Реакции не последовало, только официальная улыбка.

— К сожалению, в последний год качество падает, — добавил Ларс. Он свернул книжку и сунул в карман.

Позднее, когда они уже летели над крышами домов Фэрфакса в советском правительственном военном хоппере, он развернул книжку и постарался рассмотреть ее в тусклом верхнем свете лампы.

Он, естественно, никогда в жизни не разворачивал подобную дешевку. Это было интересно. Голубой Целофалопод, по давней и многоуважаемой традиции, взрывал здания, разоблачал негодяев, маскировался в начале и в конце каждой главы под Джейсона Сент-Джеймса, бесцветного оператора-программиста. И еще один стандарт, корни которого давно затерялись в туманной истории искусства комиксов — какая-то там подружка Джейсона Сент-Джеймса, Нина Уайткоттон, писавшая правительственные колонки для «Кроникл Таймс», мифической монровистской гомозеты, которая затем распространялась по всей Западной Африке.

Мисс Уайткоттон, что было чрезвычайно любопытно, была негритянкой. Так же, как и все остальные живые существа в этой истории, включая и самого Голубого Цефалопода, который вошел в историю под именем Джейсона Сент-Джеймса. Действие каждой главы происходило в местности под названием «большая область метрополии где-то в Гаке».

Комиксы предназначались для афро-азиатской аудитории. Благодаря какому-то сбою в мировой автосистеме распространения она появилась здесь в Исландии.

Во второй главе Голубой Цефалопод был на время лишен своих сверхчеловеческих способностей присутствием метеора из зулариума, редкого металла из системы Бетельгейзе. И электронное устройство, с помощью которого приятель Голубого Цефалопода, Харри Норт, профессор физики в Леопольдвилле, восстановил эти потерянные способности как раз для того, чтобы выбить монстров с четвертой планеты Проксимы, Агаканы, поразительно напоминало его собственный оружейный эскиз под номером 204.

Странно! Ларс продолжал читать дальше.

В третьей главе, последнем разделе, другое устройство, невероятно знакомое ему, хотя он не мог точно припомнить, где он его встречал, было применено при коварном содействии всегда поспевавшего вовремя Харри Норта. Голубой Цефалопод снова праздновал победу, на этот раз над пришельцами с шестой планеты Ориона. И это было превосходно, потому что эти пришельцы были просто отвратительными. Здесь художник превзошел самого себя.

— Вы находите это интересным? — спросил его один из квбистов. Я нахожу интересным, подумалось Ларсу, как это писателю и/или художнику удалось использовать КАСН, чтобы выудить у них несколько моих, технологически самых интересных идей. Интересно, есть ли здесь основания для подачи гражданского иска? Но разве сейчас до этого?

Хоппер приземлился на крышу, мотор сейчас же прекратил свои обороты, и тотчас открылась дверь.

— Это мотель, — сказал один из агентов с искусственно отчетливой речью. — Мисс Топчева занимает полностью все здание. Мы освободили его от всех посетителей и поставили охрану. Вас никто не будет беспокоить.

Действительно? На уровне? Агент поразмыслил над фразой, прокрутив ее в мозгу.

— Вы можете обратиться за помощью в любое время, — наконец произнес он. — И конечно, обслуживание: бутерброды, кофе, ликер.

— Наркотики?

Квбист повернулся к нему. Как мрачные совы, они вчетвером уставились на Ларса.

— Я сижу на наркотиках, — объяснил Ларс. — Я думал, КАСН сообщил вам об этом, о Господи! Я принимаю их каждый час.

— Какие наркотики? — Вопрос был задан очень осторожно, чтобы не сказать — подозрительно.

— Эскалатиум, — ответил Ларс. Вот оно. Оцепенение.

— Но мистер Ларс! Эскалатиум токсичен для мозга! Вы бы не протянули и полугода.

— Я принимаю еще и конджоризин, — сказал Ларс. — Он уравновешивает метаболическую токсичность. Я смешиваю их, растираю в порошок, круглой чайной ложкой, делаю раствор такой же консистенции как вода, даю отстояться и принимаю ее как инъекции…

— Но сэр, вы же умрете! От моторно-васкулярных конвульсий. Через полчаса. — Четверо советских агентов выглядели совершенно озадаченными.

— Все, что со мной когда-либо случалось, было лишь побочным эффектом, — сказал Ларс, — Из носу текло…

Четверо посоветовались, и затем один из них обратился к Ларсу:

— Мы привезем сюда вашего врача из Запад-Блока, доктора Тодта. Он может наблюдать за вашими процедурами принятия инъекций. Сами мы не можем взять на себя такую ответственность. Эта комбинация стимуляторов необходима для того, чтобы наступило состояние транса?

— Да.

Они снова посоветовались.

— Спускайтесь вниз, — наконец приказали ему. — Вы присоединитесь к мисс Топчевой, которая, насколько мы знаем, не зависит от наркотиков. Оставайтесь с ней, пока мы не заполучим доктора Тодта и оба ваших медикамента. — Смотрели на него сурово. — Вы должны были сказать нам или привезти свои наркотики и доктора Тодта с собой. Власти Запад-Блока не проинформировали нас. — Было ясно, что они искренне разозлились.

— Ладно, — сказал Ларс и стал спускаться вниз. Через минуту он уже стоял перед дверью в комнату Лили Топчевой в сопровождении одного из квбистов.

— Я боюсь, — вслух сказал он. Агент постучал в дверь.

— Боитесь, мистер Ларс, противопоставить свой талант способностям нашего медиума? — Издевательские нотки явно преобладали в его голове.

— Нет, не этого, — ответил Ларс.

Боюсь, подумал Ларс, что Лиля окажется именно такой, какой ее описал Каминский, черноватой, сморщенной, высушенной палкой из костей и кожи. Как старый, никому не нужный кошелек. Поглощенная, наверное, своими профессиональными запросами. Бог знает, что ее могли заставить предоставить своему «клиенту». Они, насколько он знал об этом полушарии — народ суровый.

Теперь ему стало ясно, почему генерал Нитц хотел, чтобы совместная работа дизайнеров оружия происходила именно здесь, под руководством Нар-Востока, а не Запад-Блока. Нитц прекрасно понимал, что наибольшее давление оказывается именно здесь. Возможно, он думает, что под таким прессом я буду лучше работать.

Другими словами, подумал Ларс хмуро, все эти годы меня просто придерживали. Но здесь, под контролем КВБ, под неусыпным оком БезКаба все будет по-другому.

У генерала Нитца было больше уверенности, что из его людей выжмут здесь, что надо, чем в собственных учреждениях. Какой странный, необъяснимый и все-таки в чем-то правильный гаденький расчет. Я тоже верю в это, понял Ларс.

Потому что, возможно, именно тот случай.

Дверь отворилась. И на пороге стояла Лиля Топчева.

На ней был черный шерстяной свитер, брюки и сандалии, волосы завязаны сзади бантом. Она выглядела не больше чем на семнадцать или восемнадцать лет. У нее была подростковая фигура, только стремящаяся к зрелости. В одной руке сигарета, но держала она ее неправильно, очень неуклюже, явно пытаясь выглядеть старше и произвести впечатление на квбиста и на него.

Ларс хрипло произнес:

— Я Ларс Паудердрай.

Улыбаясь, Лиля протянула ему руку. Она была маленькая, гладкая, холодная, хрупкая. Он осторожно, с огромным почтением пожал ее. Ему казалось, что всего лишь одно неловкое пожатие может навеки все испортить.

— Привет, — сказала она.

Агент телом втолкнул Ларса в комнату. Дверь за ним захлопнулась, квбист остался снаружи.

Он был наедине с Лилей Топчевой. Мечта сбылась.

— Как насчет пива? — спросила она. Он заметил, что, когда она говорит, видны зубы, очень ровные, мелкие, красивые. Похожа на немку. Нордический тип, не славянский.

— У вас чертовски хороший английский, — сказал Ларс. — Я еще думал — как они собираются решить проблему языкового барьера? — Он ожидал проворного, самоуничтожающегося, но всегда присутствующего третьего лица, переводчика. — Где вы его выучили?

— В школе.

— Вы правду говорите? Вы никогда не были в Запад-Блоке?

— Я никогда не выезжала из Советского Союза, — ответила Лиля Топчева. — Да и большая часть Нар-Востока, особенно регионы под китайским влиянием, не для меня.

Грациозно проходя на кухню, чтобы принести ему банку пива, девушка внезапно сделала рукой жест, который привлек его внимание.

Она кивнула головой по направлению к дальней стене комнаты. Затем, повернувшись к нему, спиной К стене, она произнесла одними губами — «жучок».

Аудиовидеосистема напряженно записывала их. Естественно. А как же иначе? Вот и мясник, подумал Ларс, вспоминая величайшую, классическую вещь Оруэлла, «1984». Только мы не знаем, что находимся под наблюдением, по крайней мере теоретически, наших добрых друзей. Мы теперь все друзья. Если не считать того, что, как сказал Аксель Каминский (и это правда) — если мы не сможем перепрыгнуть через пылающий костер, Лиля и я, наши добрые друзья нас прикончат.

Но кто же может винить их? Оруэлл, к сожалению, пропустил этот момент. Они могут быть правы, а мы — нет.

Лиля принесла ему пива.

— За удачу, — сказала она улыбаясь. Я уже влюбился в тебя, подумал он.

Интересно, они убьют нас за это? Помоги им Господь, если так. Потому что и они, и их объединенная цивилизация, Запад-Восток, ничто по сравнению с этой любовью.

— А что это насчет наркотиков? — спросила Лиля. — Я слышала, как вы разговаривали с этим агентом снаружи. Это правда, или вы просто, ну, понимаете, хотели затруднить их работу?

— Это правда, — ответил Ларс.

— Я не расслышала названия наркотиков. Несмотря на то, что дверь была открыта и я подслушивала.

— Эскалатиум.

— О, нет, нет!..

— Конджоризин. Я смешиваю их, растираю…

— Это я слышала. Вы вводите их как инъекционную смесь, вы действительно это делаете! Я думала, что вы просто сказали это для их же пользы.

Она разглядывала его горделиво и в то же время весело. Это не было ни неодобрением, ни шоком, ни моральным осуждением квбиста — узколобого по природе. У нее это граничило с восхищением.

— Вот так, я ничего не могу делать, пока не прибудет мой врач, — сказал Ларс. — Все, что я могу… — он уселся на черный с отделкой железный стул, — это пить пиво и ждать. — И смотреть на тебя.

— У меня есть наркотики.

— А они сказали, что нет.

— Все, что они говорят — это попытка поймать червя в навозной куче. — Она повернулась в сторону аудиовидеомонитора, на который только что Ларсу указала. — А это вам подходит, Гещенко!

— Это кто?

— Это майор из квбэшной охранки. Он потом просмотрит пленку, которую сейчас снимают о нас с вами. Да, майор? — спросила она скрытый монитор. — Видите ли, — спокойно объяснила она Ларсу, — я — заключенная.

Он пораженно уставился на нее.

— Вы хотите сказать, что совершили преступление, что-то противозаконное, вас судили и…

— Судили и приговорили. Все как псевдо… я не знаю, как это назвать. Механизм, да, механизм. Согласно которому я теперь, несмотря на все политические и гражданские гарантии в Конституции СССР — абсолютная невозвращенка. Мне не уйти от советского суда, никакой юрист не может вытащить меня отсюда. Я — не то, что вы. Я знаю о вас, Ларс — или мистер Ларс? Или мистер Паудердрай, — как вы хотите, чтобы вас называли? Я знаю, какое положение вы занимаете в Запад-Блоке. Как я завидовала все эти годы вашему положению, вашей свободе и независимости!

— Вы думаете, — спросил он, — что я могу в любой момент плюнуть им в рожу.

— Да. Я знаю это. КАСН сообщило мне, они представили мне эти данные, несмотря на всех обитателей навозных куч, как этот Гещенко.

— КАСН наврало вам, — сказал ей Ларс.

16

Она растеряно заморгала глазами. Потухшая сигарета и банка пива задрожали в ее руках.

— Они точно так же держат меня, как и вас, — сказал Ларс.

— Разве вы не добровольно приехали сюда в Фэрфакс?

— Конечно, да, — кивнул он. — Фактически я сам подкинул эту идею маршалу Папоновичу. Никто меня не заставлял ехать сюда, никто не приставлял к виску пистолет. Но он вытащил пистолет из ящика стола, показал — и я все понял.

— Фбэровец? — Ее глаза расширились до предела, как у маленького ребенка, которому рассказывают страшную сказку.

— Да нет, в общем, не из ФБР. Друг ФБР, в этом дружелюбном мире сотрудничества, в котором мы живем. Но это не важно, мы не должны огорчать себя этими разговорами. За исключением того, что вы должны знать, что за мной могут прийти в любое время. И ставят меня в известность, если захотят.

— Значит, — задумчиво произнесла Лиля, — вы не были таким уж особенным. А я слышала, что вы просто «примадонна».

— Да, — сказал Ларс, — со мной трудно. Я ни на кого не полагаюсь. Но все равно они могут вытянуть из меня все, что им надо. А что по сравнению с этим все остальное?

— Я думаю, ничего, — покорно ответила она.

— Какие наркотики вы принимаете?

— Формофан.

— Это похоже на новую модель одностороннего зеркала. — Он никогда не слышал о таком. — Или на пластичную упаковку для молока, которая сама открывается и сама выливается на ваши хлопья, не проливая при этом ни капли.

Лиля неуклюже, как подросток, сделала несколько глотков из своей банки пива и сказала:

— Формофан очень редкий. У вас на Западе его нет. Он производится однрй восточно-германской фирмой, происходящей еще от донацистского картеля. В действительности он делается… — Она помедлила. Она раздумывала, стоило ли продолжать. — Они делают его исключительно для меня, — сказала она наконец.

Лиля рассказала ему, как препарат производится:

— Павловский институт в Нью-Москве сделал шестимесячный анализ моего мозгового обмена, чтобы выяснить, что можно сделать, чтобы улучшить его. Они вычислили эту химическую формулу, она была ксерокопирована и передана «А.Г. Хеми». И «А.Г. Хеми» производит шестьдесят полуграновых таблеток формофана для меня каждый месяц.

— И что происходит?

— Я не знаю, — сказала осторожно Лиля.

Он испугался. За нее. За то, что они сделали — и могли бы сделать в любое время, когда захотят.

— Вы не замечаете никаких проявлений? — спросил он. — Вы не замечаете никаких проявлений? — спросил он. — Более глубокое проникновение в состояние транса? На более длительное время? Меньше побочных эффектов? Вы должны заметить хоть что-нибудь. Улучшение ваших эскизов. Должно быть, они дают вам его, чтобы улучшить ваши эскизы.

— Или спасти меня от смерти, — сказала Лиля. Его внутренний страх стал еще более острым.

— Почему от смерти? Объясните. — Он старался говорить тихо, чтобы не выказывать никаких чувств, чтобы голос звучал совершенно естественно. — Даже если принять во внимание квазиэпилептоидную природу…

— Я очень больной человек, — перебила Лиля. — Психически. У меня, как они называют это, «депрессии». Но это не депрессии, и они это знают. Вот почему я провожу, и всегда буду проводить много времени в Институте Павлова. Меня очень сложно держать в нормальном состоянии, Ларс. Все очень просто. Это продолжается каждый день, а формофан помогает. Я принимаю его. Я с радостью принимаю его, потому что я не люблю «депрессии» или как там они называются. Вы знаете, что это? — Она быстро наклонилась к нему. — Хотите знать?

— Конечно.

— Я однажды понаблюдала за своей рукой. Она высохла и отмерла, и стала словно рука трупа. Она сгнила и превратилась в пыль. Затем тоже самое произошло со всей мной. Я перестала жить. А потом — я снова стала живой. Но уже по-другому, как будто в следующей жизни. После того, как я умерла… Скажите же что-нибудь. — Она замолчала.

— Ну что ж, это должно заинтересовать уже существующие религиозные учреждения.

Это было все, что Ларс мог придумать в тот момент. Лиля спросила:

— Как вы думаете, Ларс, мы вдвоем, можем сделать то, что они хотят? Можем мы предложить им то, что они называют «духовным ружьем?» Ну, вы понимаете. Я не хочу называть это, настоящее оружие?

— Конечно.

— Но откуда?

— Из того места, которое мы посетим. Мы как будто примем псилоцибин. Который напоминает, как вы знаете, адреналиновый гормон эпинефрина. Но мне всегда нравилось думать об этом, как будто мы принимаем теонанакатил.

— Что это такое?

— Это слово ацтеков. Оно значит «тело господне». — Он объяснил: — Вам он известен под именем алкалоида. Мескалина.

— А мы с вами посетим одно и то же место?

— Вероятно.

— А где это, вы говорили? — Лиля откинула голову в ожидании, слушая и глядя. — Вы не сказали. Вы не знаете. А я знаю.

— Тогда скажите.

— Я скажу, если только вы примете формофан, — сказала она. Лиля поднялась и исчезла в соседней комнате. Вернувшись, она протянула ему две белые таблетки.

По необъяснимым для него самого причинам — хотя, откровенно говоря, его это совершенно не интересовало, — он деловито, даже не возражая, выпил эти две таблетки со своим пивом. И они моментально застряли у него в горле. Казалось, что они просто прилипли к пищеводу, но были уже за той чертой, когда он, прокашлявшись, мог выплюнуть их. Наркотик теперь стал частью его. Из чего бы он не состоял, как бы он ни воздействовал на него — он принял его из-за доверия. И вот что получилось.

Вера не в наркотик, вдруг понял он, в Лилю Топчеву. Лиля, к его вящему удивлению, сказала:

— Любой, кто сделал это — проигравший человек. — Она, казалось, была грустна, но не разочарована. Как будто его вера в нее вызвала к жизни какой-то глубокий инстинктивный пессимизм. Или это было чем-то большим? Славянским фатализмом?

Ему бы засмеяться, ведь он карикатурно представлял ее себе. Хотя, по правде говоря, он еще ничего не знал о ней, и сейчас еще не мог разгадать ее.

— Сейчас вы умрете, — сказала Лиля. — Я давно хотела сделать это. Я боюсь вас. — Она улыбнулась. — Мне всегда говорили, что если я когда-нибудь подведу их, квбэшные головорезы, работающие в Запад-Блоке, выкрадут вас, доставят в Булганинград и будут использовать, а меня выбросят туда, что они называют «свалкой истории». В старомодном смысле. Так, как делал Сталин.

— Я даже на секунду не верю, что то, что вы говорите мне, правда.

— Вы не верите, что проделали весь этот путь сюда, чтобы быть убитым мной?

Он кивнул.

После паузы Лиля со вздохом произнесла:

— Вы правы.

Он с облегчением бессильно расслабился, дыхание снова стало ровным.

— Я боюсь вас, — продолжала она. — Они угрожали мне, постоянно напоминали о вас. Дошло до того, что я просто возненавидела саму мысль о вас. И я думаю, что вы умрете. По-другому не бывает. Все до вас тоже умирали. Но не от того, что я сейчас дала вам. Это был мозговой метаболический стимулятор, напоминающий серотонин. Именно то, что я сказала. И я дала его вам, потому что мне смертельно хочется узнать, какое действие он произведет. Знаете, что я хочу сделать? Попробовать ваши два наркотика вместе с моими. Мы не только соединим наши таланты. Мы еще и смешаем наши метаболические стимуляторы — и посмотрим, что получится. Потому что… — Лиля помедлила как ребенок, старающийся за внешним спокойствием скрыть возбуждение. — Нам должно повезти, Ларс. Обязательно.

Он убежденно ответил:

— Нам все удастся.

И тут, сидя со своим пивом в руке, лениво рассматривая банку (датское пиво, темное, очень хорошего сорта), Ларс почувствовал, как наркотик начинает действовать.

Внезапно, очень быстро, как занимающийся огонь, он захлестнул его.

И Ларс, шатаясь, вскочил на ноги прыжком — пивная банка выпала из его рук, откатилась, содержимое ее пролилось на ковер. Темное, уродливое, пенящееся, как будто здесь убили большое животное и из него, теперь беспомощного, уходила жизнь. Словно, подумал он, я вступил на дорогу смерти, несмотря на все то, что она говорила. Господи Боже! Я дал себя убить просто из-за того, что покорен ей.

Чему же я подчиняюсь, подумал он. Смерть может замаскироваться. Она может найти укрытие в туманных словах, а ты будешь думать, что это нечто совершенно иное — высшая власть, какое-то чувственное и свободное качество, от которого ты в восторге. Это все, чего просишь — просто для себя. А вместо этого, ты — в ее власти. Не их, а в ее власти. Они бы хотели гораздо большего, но они не готовы просить даже смерти.

Но ты щедро отдал себя, одним выстрелом. Им это не понравится. Тирания имеет свою скорость течения. Преждевременно побежишь навстречу смерти — и тебя никогда больше не оценят. Вот если бы ты старался уползти, зацепиться за что-нибудь, отойти в сторону, пытаться исчезнуть каким-то иным путем! Или хотя бы, не дай Боже, сражался в полный рост…

— Что случилось? — откуда-то словно издалека послышался голос Лили.

— Ваш серотонин, — с трудом проговорил Ларс, — начал действовать. Но неправильно. Алкоголь, пиво. Может быть. Можете ли вы… сказать мне… — Он сделал один шаг, другой. — Ванная.

Она, напуганная, проводила его. Он ясно видел это — хлопающие крылья летучих мышей, ее застывшее в искреннем ужасе лицо, когда она вела его.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Я… — И провалился.

Мир исчез, он умер — и оказался в ярком, ужасном другом мире, неведомом ни одному человеку.

17

Человек, почти идол, с почти выгравированными, каменно отчетливыми чертами лица. Он склонился над Ларсом. На нем была с иголочки униформа, включая полный набор разноцветных медалей.

— Он уже пришел в себя, — сказал он.

Двое медицинских работников стояли в нерешительности. На них были простые белые, до пола халаты. Ларс увидел институтское, невероятно дорогое оборудование для экстренных случаев, огромные пыхтящие машины со шлангами и индикаторами и самообеспечивающие приборы, все в жутком действии. В воздухе пахло ионизацией — очень положительной — и химикатами. Он увидел стол, на котором покоился инструментарий: один из инструментов он узнал. Его использовали при проведении немедленных трахеостазий.

Но этим советским медикам не пришлось пользоваться им. Ларс вовремя пришел в себя.

Монитор, понял он. Спрятанный в стене, постоянно записывающий аудио- и видеоматериал. Наблюдавший за всем в своих зловещих скрытых целях. Он был свидетелем его обморока, и с его помощью была вызвана и вовремя подоспела помощь.

Добраться до ванны оказалось недостаточным.

Обратившись к широкоплечему, в униформе с накрахмаленным воротничком, увешанному медалями офицеру Красной Армии, он произнес:

— Майор Гещенко?

— Да, мистер Ларс. — Теперь, когда он почувствовал облегчение, лицо майора стало каким-то резиновым и бледным. — Ваш блуждающий нерв. Что-то со спинным мозгом и особенно пищеводом, я не совсем понимаю. До этого было рукой подать, минута-две, и… Конечно же, в самом крайнем случае вас заморозили бы — и на самолет. Но…

Он махнул рукой. Ларс согласился:

— Близко было. Я чувствовал.

Только теперь он заметил Лилю Топчеву. Она, сжавшись, стояла у самой дальней стены, не сводя с него глаз.

— Вы думаете, что я сделала это нарочно? — спросила она.

Ее голос звучал издалека и был едва слышен. Какое-то мгновение ему казалось, что это его воображение, но потом он понял, что она действительно задала ему этот вопрос. И понял ответ. Он знал правду. Но вслух, чтобы защитить ее, Ларс произнес:

— Случайность.

— Да, — почти теряя сознание, ответила Лиля.

— Я думаю, мы все понимаем это, — сказал майор Гещенко, и в его голосе почувствовалось раздражение. — Аллергическая реакция.

Ей верят? Ларс был удивлен. Человек такой профессии? Или тут что-то, чего я не должен знать?

Нет, сэр, подумал он, вас не обманешь. Вы профессионал. Даже я могу отличить случайность от преднамеренности. А это действительно случилось. Она сделала попытку, а потом испугалась, потому что это могло стать и ее концом. Должно быть, она поняла, когда увидела реальное действие наркотика, всю силу соматической реакции. Она просто еще маленькая и не могла всего предвидеть, думал Ларс.

Но почему, спросил он себя? Страх, что я займу ее место? Или страх совершенно иного рода?

Гораздо более рациональный страх.

Обращаясь к Лиле, Ларс произнес:

— Это оружие…

— Да, — она яростно кивнула.

— Вы думали, что это придет, — сказал он. — С нашей помощью, как они и надеялись.

— Это было бы слишком, — ответила она. Он понял.

— Раньше, еще до Протоколов… Когда еще не было сделки. Не было надувательств. Когда все было настоящим…

— Это возвращалось, — зашептала Лиля как в бреду. — Я почувствовала, как только увидела вас. Вместе мы сделаем это, и это будет, и никто не сможет это изменить. Мы в нашем расширенном сознании, куда нет им доступа, даже с помощью мескалино-псилоцибино-псилоцибо-мексикана-строфария-кубенсис-д-лусергической кислоты диэтиламида. Всего вместе. Они не могут следить за нами. И они знают это.

Зло, громко, почти срываясь на крик, майор Гещенко сказал ей:

— Спутники! Три штуки! Ты слышишь меня? А будет еще четвертый, и пятый, и нам тогда конец!..

Лиля ответила спокойно, но с каким-то глубоким надрывом:

— Я слышу. Вы, конечно, правы.

Обращаясь к Ларсу, Гещенко сказал горько и гневно:

— Без сомнения. — Он внимательно посмотрел на Ларса, наблюдая его реакцию.

Ларс с трудом произнес:

— Вам никогда не придется волноваться обо мне или моем отношении к ней. С точки зрения эмоций, она ошибается. Я ясно вижу — почему вы всегда держали ее под таким наблюдением. Я это прекрасно понимаю. А сейчас мне необходим доктор Тодт…

— Он будет здесь через несколько минут, — заверил его майор. — И он будет при вас постоянно, и таким образом у нее не будет больше возможностей для других психотических ударов, чтобы защитить себя от воображаемых атак. А если желаете, один из наших медиков может оказывать помощь…

— Тодта будет достаточно, — сказал Ларс и сел.

— Будем надеяться. — Голос Гещенко звучал так, словно он уже распорядился о погребении. — В любом случае, вам виднее. — Затем, обращаясь к Лиле: — А ты можешь быть привлечена к суду.

Она ничего не ответила.

— Я хотел бы попытаться, — сказал Ларс. — Я бы хотел продолжать работать с ней. Ведь мы, по правде говоря, еще и не приступали. Мы начнем прямо сейчас. Я думаю, что это требование теперешней ситуации.

Дрожащими руками, не говоря ни слова, Лиля Топчева снова зажгла свою сигарету. Избегая его взгляда, уставившись на коробок спичек в руке, она выдохнула серый дым.

И тогда Ларс понял, что еще очень долго не сможет доверять ей. И даже не сможет понять ее.

— Скажите, — обратился он к майору. — У вас хватает полномочий запретить ей курить? Мне тяжело дышать.

Два одетых в простые плащи квбиста немедленно шагнули к Лиле.

Она вызывающе бросила сигарету на пол.

В комнате стало очень тихо. Все смотрели на нее.

— Она никогда не поднимет ее, — сказал Ларс, — вы можете ждать сколько угодно.

Один из квбистов наклонился, поднял сигарету и бросил ее в ближайшую мусорницу.

— Но я буду работать с вами, — сказал Ларс. — Вы понимаете меня? — Он напряженно всматривался в лицо девушки, стараясь определить, о чем она думает и что чувствует. Но ничего не увидел. Даже профессионалы вокруг него, казалось, не видели никаких симптомов. Она ускользает от нас, подумал Ларс. Придется идти дальше, основываясь лишь на этом. И все наши жизни в ее детских руках.

О Боже, сказал он сам себе. Ну и каша!

Майор Гещенко помог ему подняться. Все в комнате старались быть полезными, мешая друг другу в молчаливой суете, что в другое время показалось бы Ларсу просто забавным. Майор отвел его в сторону на пару слов.

— Вы понимаете, почему мы смогли так быстро добраться до вас?

— Она показала мне, — сказал Ларс.

— И вы понимаете, почему они были установлены?..

— Мне все равно, почему они были установлены.

— Она будет работать, — заверил его Гещенко. — Мы знаем ее. По крайней мере, мы сделали все возможное, чтобы научиться предсказывать ее действия.

— Но этого вы все-таки не предусмотрели.

— Мы не считали, — сказал Гещенко, — что легкая подготовка к ее мозговому метаболизму будет токсичной для вас. И мы совершенно теряемся в догадках, откуда, она знала об этом, если только просто не догадалась.

— Не думаю, что она просто угадала это.

— Проходят ваши медиумы предварительную подготовку?

— Может быть, — ответил Ларс. — Она все еще в клиническом состоянии?

— Вы имеете в виду, психически? Нет. Она безрассудна, она полна ненависти, она не любит нас и не хочет сотрудничать. Но она не больна.

— Попробуйте отпустить ее, — предложил Ларс.

— Отпустить? Куда?

— Куда угодно. Освободите ее. Уйдите от нее. Оставьте ее. Вы не понимаете, да? — Это было совершенно очевидно — Ларс просто даром терял время. Но он попробовал еще раз. Человек, к которому он обращался, не. был ни идиотом, ни фанатиком. Гещенко просто прочно увяз в действительности. — Вы знаете, что такое «фуга»?

— Да. Это значит — смыться.

— Дайте ей бежать, пока она не добежит. — Он замолчал.

Насмешливо, но с мудростью возраста, не ограниченной советской действительностью, Гещенко спросил:

— Куда, мистер Ларс? Он ждал ответа. Ларс упрямо сказал:

— Я хочу вместе с ней сесть и начать ту работу, которую мы должны сделать. Несмотря ни на что. Это не должно вызывать задержек, потому что они будут только пробуждать в ней тенденции к сведению на нет всех возможных попыток к сотрудничеству. Поэтому уберите всех и дайте мне поговорить с моим врачом.

Доктор Тодт сказал Ларсу:

— Я хочу сделать вам мультифазу, прямо сейчас. Ларс положил руку на плечо Тодта:

— Нам с ней надо работать. Мы пройдем тестирование как-нибудь в другой раз. Когда я вернусь в Нью-Йорк.

— «De gustibus», — фанатично. произнес высокий, мрачный, длинноносый доктор Тодт, — «поп disputandum est»[8]. Я думаю, вы сумасшедший. Они скрывают формулу этого яда, и мы не можем проанализировать его. Только Господь Бог знает, что оно с вами сотворило.

— Оно не убило меня, и нам придется довольствоваться этим. Но все-таки ухо востро во время наших трансов. И если есть какие-нибудь измерительные приборы, чтобы навесить на меня…

— Конечно. Я постоянно буду держать наготове электроэнцефалограф и кардиограф. Но только для вас. Не для нее. Пусть они за нее отвечают. Она не мой пациент. — Невероятно ядовито Тодт добавил: — Знаете, что я думаю?

— Что мне надо бы вернуться домой, — сказал Ларс.

— ФБР может забрать вас…

— У вас есть капсулы эскалатиума и конджоризина?

— Да, и слава Богу, что вы не собираетесь делать инъекции. Это первое разумное решение.

Тодт вручил ему два маленьких бугристых конвертика.

— Я не собираюсь делать инъекции. Они могут только усилить эту чертову отраву, что она дала мне.

Ларс решил, что достаточно предостерег себя. Он еще долго не будет принимать даже те наркотики, с действием которых знаком. Или считает, что знаком.

Подойдя к Лиле Топчевой, он остановился. Она спокойно ответила на его взгляд.

— Ну, — сказал он примирительно. — А вместо двух ты могла бы мне дать четыре. Было бы еще хуже.

— О, черт, — трагически воскликнула она. — Я сдаюсь. Нет никакого выхода из этого идиотского смешения наших умов, разве не так? Придется мне прекратить быть индивидуальностью, как бы мало они мне ее не оставили. Были бы вы удивлены, мистер Ларс, если бы я запустила эти самые спутники? С помощью парапсихологического таланта, о котором никто не знает? Пока? — Она радостно улыбнулась. Эта мысль, кажется, понравилась ей, даже если это и было фантазией, едва ли правдивой. — Вас мои слова не пугают?

— Нет.

— Бьюсь об заклад, так я могу напугать кое-кого. Черт, если бы у меня был доступ к средствам массовой информации, как у вас! Может быть, вы смогли бы это сказать им, процитировать меня…

— Давай-ка начнем, — сказал Ларс.

— Если вы будете работать в унисон со мной, — тихо сказала Лиля. — я обещаю, что с вами что-то случится. Не надо продолжать. Пожалуйста.

— Нет. Доктор Тодт здесь.

— Доктор Мертвый.

— Что? — Ларс растерялся.

— Все верно, — раздался за его спиной голос Тодта. — Именно это значит мое имя по-немецки. Она абсолютно права.

— Я ее вижу, — сказала, чуть ли не напевая, будто бы про себя Лиля, — Я вижу смерть. Если мы будем продолжать.

Доктор Тодт протянул Ларсу полную чащку воды:

— Для ваших медикаментов.

Почти ритуально, как перед каждым трансом, Ларс проглотил один эскалатиум и один конджоризин. Проглотил, а не ввел внутривенно. Метод отличался, но он надеялся, что результаты будут такими же.

Сузив глаза и следя за ним, доктор Тодт сказал:

— Если формофан, который необходим ей, токсичен для вас и действует подавляюще на вашу симптоматическую нервную систему, очевиден вопрос: чем отличается структура вашего парапсихологического таланта от ее? И весьма сильно.

— Вы думаете, что мы не сможем действовать вместе?

— Вероятно, нет, — тихо ответил доктор.

— Я думаю, мы скоро узнаем.

Лиля Топчева, оторвавшись от дальней стены, где она стояла, подошла к нему й сказала:

— Да, мы узнаем.

Ее глаза ярко блестели.

18

Сэрли Г. Феббс достиг Фестанг-Вашингтона и был совершенно поражен, когда обнаружил, что, несмотря на самую последнюю превосходную коллекцию удостоверений, он не мог проникнуть внутрь.

Из-за враждебных неизвестных спутников, парящих в небе, были введены новые меры предосторожности, формальности и процедуры. Те, кто уже находился внутри, там и оставались. Сэрли Г. Феббс, тем не менее, был снаружи.

И там он и остался.

Сидя в центральном парке в мрачном оцепенении и угрюмо наблюдая за стайкой играющих детей, он спрашивал себя: «Неужели я прибыл сюда только за этим? Да ведь это же афера!»

Записывают тебя как сокома, а потом, когда им показываешь свое удостоверение, они его просто игнорируют.

Это не укладывалось в его голове.

А эти спутники, да ведь это просто предлог! — вдруг понял он. Эти ублюдки просто хотят сохранить монополию на власть. Любой, кто долго занимался изучением, человеческого ума и общества, как я, может сказать это с первого взгляда.

Что мне нужно, так это адвокат, подумал он. Самый крупный талант в области права, которого я бы мог нанять, когда захочу.

Единственное — не хотелось сейчас тратить деньги.

Тогда, может быть, обратиться в газеты? Но их страницы были полны кричащих, пугающих, сенсационных заголовков о спутниках. Никто из всей массы населения не обращал внимания ни на что другое, никто не думал об общечеловеческих ценностях и о том, что происходило с отдельными индивидуумами. Как всегда, ничего не знающий средний дуралей был полностью поглощен суматохой дня. Но только не Сэрли Г. Феббс. Но даже это не позволяло ему проникнуть внутрь кремля под Фестанг-Вашингтоном.

Древнее шатающееся привидение в чем-то, что оказалось при ближайшем рассмотрении латаной-перелатанной, выцветшей и застиранной, оборванной военной формой, приблизилось к нему. Оно медленно продвигалось к скамейке, на которой сидел Феббс, поколебалось, затем со скрипом опустилось рядом.

— Добрый день, — сказал старик ржавым скрипучим голосом. Он вздохнул, кашлянул, потер свои мокрые коричневатые губы тыльной стороной ладони. Феббс хрюкнул. Ему не хотелось разговаривать, особенно с таким оборванным пугалом. Ему место в доме ветеранов, сказал он про себя. Там он может надоедать таким же ночным вазам — старым высохшим приятелям, которым давно пора уже успокоиться в могиле.

— Посмотрите на этих деток. — Древний ветеран войны указал рукой, и Феббс, сам того не желая, взглянул туда же. — «Олли,

Олли, быки свободны». Знаете, что все это значит? «Все, все, отбивающая команда свободна». — «Ночной горшок» хмыкнул. Феббс застонал. — Это было еще задолго до вашего рождения. Игры не меняются. Самая лучшая игра в мире — это монополия. Играли когда-нибудь в нее?

— Мммммммм, — сказал Феббс.

— У меня есть доска для монополии, — продолжал старикан-ветеран. — Не с собой, конечно, но я знаю, где можно взять. В клубе. — Он снова указал пальцем, похожим на веточку дерева зимой. — Хотите поиграть?

— Нет, — отчетливо произнес Феббс.

— Почему нет? Это взрослая игра. Я все время играю, иногда по восемь часов в день. Я всегда покупаю самую дорогую недвижимость под конец — Парк, например.

— Я соком, — внезапно заявил Феббс.

— Это как?

— Высшее официальное лицо в Запад-Блоке.

— Вы военный человек?

— Едва ли. — Военный человек! Задница!

— Запад-Блоком, — сказал старикан, — командуют военные.

— Запад-Блок является экономическим и политическим образованием, огромная ответственность за эффективное функционирование которого лежит на плечах Правления, состоящего из…

— Теперь они играют в «снам», — сказал ветеран.

— Что?

— «Снам». Я помню это. Вы знаете, кем я был во время Великой Войны?

— Ну ладно. — Феббс решил, что пора уходить. В его теперешнем состоянии — когда ему отказали в его законном праве присутствовать на заседании Правления ООН-3 ГБ — он не был расположен слушать этот поток рассказов слабоумного, дрожащего представителя древних реликвий, одно время так называемых «героев».

— Я был главным в обслуге Б.Г.В., но форму носил. Мы были на самом рубеже. Видели когда-нибудь Б.Г.В. в действии? Одно из лучших тактических вооружений, но всегда доставляющее неприятности в отделе снабжения энергией. Один предохранительный резервуар и вся бронированная башенка выгорели дотла — вы, наверное, помните? Или это было еще до вас. Но нам надо было держать обратную связь подальше от…

— Хорошо, хорошо, — сказал Феббс, перекосившись от раздражения, поднялся и пошел прочь.

— Меня поразили рассыпные конусы, которые отскочили от системы мечевого клапана… — продолжал старый ветеран, когда Феббс уходил.

Великая Война, о Боже, подумал Феббс про себя. Какое-то незначительное восстание в какой-то колонии. Несколько шумных скандалов в день — и «Б.Г.В.»! Черт его знает, что это за жуткий сброс хлама, наверное, еще в ста первобытных сериях. Нужно сделать обязательной проверку операторов вместе с оружием. Это позор! Такой вот старый обрубок действительно расходует драгоценное людское время.

Так как его высидели из парка, он решил предпринять еще одну попытку проникнуть в кремль.

Теперь он говорил стоящему на посту охраннику:

— Это нарушение Конституции Запад-Блока. Да ведь там просто сборище кенгуру, если без меня! Ни одно их решение не будет иметь законной силы без моего голоса! Позовите вашего начальника, дежурного офицера! Говорю вам!

Часовой, как каменное изваяние, смотрел перед собой.

Внезапно над головой послышался звук огромного черного правительственного хоппера, собирающегося приземлиться на бетонном поле как раз за домиком часовых. В тот же момент часовой извлек видеоприемник-передатчик и стал отдавать приказы.

— Кто это? — спросил Феббс, снедаемый любопытством как целой армией муравьев.

Хоппер приземлился. И из него вышел… Генерал Нитц.

— Генерал! — завопил Феббс, его голос пронесся через охраняемый барьер, прямо к человеку в форме, который только что вышел из хоппера. — Я ваш товарищ! У меня есть бумаги, доказывающие, что я полномочный представитель Правления, соком, и я требую, чтобы вы использовали свой авторитет, чтобы меня пропустили, или я возбужу гражданское дело за постыдное нарушение и прочие чертовы вещи! Я еще не разговаривал с адвокатом, но я собираюсь сделать это, генерал! — Его голос замолк, а генерал Нитц удалялся, пока наконец не исчез в наземном сооружении, которое было лишь малой частью строений Фестанга.

Холодный ветер Вашингтона дул по ногам Феббса. Единственный звучащий голос принадлежал охраннику, отдававшему приказы в видеофон.

— Вот б…! — в отчаянии сказал Феббс.

Маленький ободранный прокатного типа хоппер подрулил к барьеру и остановился. Из него вышла женщина средних лет в старомодном, мрачных тонов матерчатом пальто. Подойдя к охраннику, она робко, но в то же время с определенной твердостью спросила:

— Молодой человек, как мне найти Правление ООН-3 ГБ? Меня зовут Марта Рейнз, и я только что была избрана сокомом. — Она порылась в своей сумочке, чтобы предъявить доказательства своего заявления.

Охранник опустил видеофон и кратко сказал:

— Никто с АА-классом или пропуском высшей категории не может быть пропущен, мадам. Чрезвычайное собрание по вопросам необходимой защиты назначено на 6 утра временной зоны 1.30 сегодня утром. Прошу прощения, мадам. — И он снова обратился к своему видеофону.

Феббс в задумчивости приблизился к немолодой женщине.

— Мисс, я в таком же позорном положении, что и вы, — сообщил он ей. — Нам отказали в наших законных прерогативах, и я всерьез обдумываю возможность грандиозной судебной тяжбы против ответственных за это партий.

— Это все из-за спутников? — тихо как мышь спросила Марта Рейнз. Но ее подозрения были почти такими же, как и его собственные. — Должно быть, это они. Все заняты только ими, и никто не думает о нас. Я проделала длиннейший путь из Портленда, Орегон, и это уже слишком для меня, я добровольно оставила свой магазинчик поздравительных открыток — передала его своей невестке, — чтобы исполнить свой патриотический долг. И вот полюбуйтесь! Они не собираются впускать нас — я это вижу! — Казалось, что она была больше озадачена, чем рассержена. — Это пятый вход, где я пытаюсь проникнуть, — объяснила она Феббсу, радуясь, что у нее нашлась сочувствующая аудитория. — Я уже была у ворот С, Д, потом даже у Е и Ф, а теперь здесь. И каждый раз они говорят одно и то же. Должно быть, они получили такие инструкции. — Она торжественно кивнула. Это было слишком ясно, как то не по-западблоковски ясно.

— Мы прорвемся, — сказал Феббс.

— Но если все эти…

— Мы найдем четырех других новоиспеченных сокомов, — решил Феббс. — И будем действовать сообща. Они не осмелятся отказать всем нам. Только разъединив нас, они смогут одержать верх. Я действительно сомневаюсь, что они пропустят всех шестерых, потому что тогда придется признать, что они проводят свои сессии по вопросам политики преднамеренно противозаконно. Я уверен, что если все мы вшестером отправились бы к этим автономным телерепортерам, вроде этого Счастливого Бродяги, и рассказали им все, они бы нашли время оторваться от этой болтовни по поводу этих спутников. И справедливость восторжествует!

Феббс уже видел несколько телерепортеров, с тех пор как появился здесь, у центральных ворот. Все информационные агентства были постоянно начеку и охотились за новостями о спутниках.

Все, что оставалось сделать, было найти остальных четырех сокомов.

Пока Феббс и Марта Рейнз стояли все так же, еще один гражданский наемный хоппер начал снижаться и внутри него сидел нервный, явно расстроенный молодой человек. Феббс интуитивно почувствовал, что это был очередной новоизбранный соком.

А когда мы все-таки проникнем вовнутрь, пообещал себе Феббс, мы их заставим побегать! Мы скажем этой заднице, генералу Нитцу, куда ему следует идти. Он уже ненавидел генерала… за то, что тот не обратил на него внимания. Нитц не знал, что все вот-вот изменится. Ему скоро придется услышать кое-что, как тогда, когда сенатор Джо Мак-Карти, великий американец прошлого века, заставил всех этих задниц слушать! В 1950-х отчитал их, и теперь Сэрли Феббс и пять других типичных сограждан, вооруженных абсолютными, даже дуракам понятными документами, подтверждающими их огромные полномочия как представителей двух миллиардов людей, собирались сделать то же самое!

Как только нервный молодой человек вышел из хоппера, Феббс целеустремленно кинулся к нему.

— Меня зовут Сэрли Феббс, — сказал он мрачно. — А эта леди — Марта Рейнз. Мы — только что избранные сокомы. Вы тоже?

— Ддда, — произнес молодой человек, с трудом проглотив слюну. — Я пытался пройти у ворот Е, и потом…

— Ничего, — сказал себе Феббс и почувствовал прилив энергии. Он заметил автономный телерепортер, который как раз направлялся к нему.

Полный благородного негодования, Феббс поспешил ему навстречу, за ним покорно потянулись новоиспеченные сокомы. Казалось, они радовались возможности спрятаться за его спину и предоставить говорить ему. Они нашли своего лидера.

И сам Феббс почувствовал, что переродился. Он уже не был человеком. Он был Духовной Силой.

Он чувствовал себя вполне в своей тарелке.

19

Ларс почти ничего не видел, сидя наискосок от Лили и глядя на нее непрерывно. Доктор Тодт бродил вокруг и наблюдал за лентами, на которые записывалась информация приборов. Обещание, которое дала эта девушка, будет сдержано, подумал Ларс. Все-таки что-то роковое возникнет из этой ситуации. Я это чувствую, но ничего не могу поделать. У Запад-Блока уже есть трое, готовых заменить меня. А на Востоке, без сомнения, еще больше медиумов.

Но его врагом, его противником был не Нар-Восток и не его КВБ. Советские власти уже подтвердили свое искреннее желание работать на его стороне. Они спасли ему жизнь. Его Немезида сидела напротив него — восемнадцатилетняя девушка в черном шерстяном свитере, сандалиях и облегающих брюках, с волосами, зачесанными назад и перевязанными бантом. Девушка, которая в ненависти и страхе, в качестве вступления, уже сделала первый разрушительный шаг.

Но, думал он, все же ты, физически и сексуально, так невероятно привлекательна.

Интересно, подумал он, какая ты без этого свитера и этих брюк, босоногая и даже без этого банта? Есть ли шанс нам встретиться при такой раскладке? Или видеомониторная система помешает этому? Лично мне, подумал он, все равно, пусть бы даже все офицеры Красной Армии пялились на экран. Но ты бы возражала. Это заставило бы тебя ненавидеть еще больше, но не только их, а и меня тоже.

Медикаменты начинали действовать на него. Он скоро уйдет в себя, а потом, он знает, доктор Тодт будет воскрешать его. И потом будет — или не будет — эскиз. Производство его было автоматическим, оно или было, или его не было.

— У тебя есть любовник? — спросил он Лилю. Ее брови зловеще сдвинулись.

— Кому какое дело?

— Это важно.

— Ларс, ваша энцефалограмма показывает, что… — заговорил Тодт.

— Я знаю, — ответил он, чувствуя, как тяжело ему говорить, его челюсть онемела. — Лиля, у меня есть любовница. Она возглавляет мой парижский офис. Знаешь что?

— Что? — Она продолжала подозрительно рассматривать его.

— Я бы расстался с Марен ради тебя, — сказал он.

Он видел, как ее лицо разгладилось. Довольный смех заполнил комнату:

— Прекрасно! Ты действительно так хочешь этого?

Он мог только кивнуть. Но Лиля видела его кивок, и сияние ее лица переросло в золотой нимб. Воплощенный триумф. Из настенной колонки деловитый голос произнес:

— Мисс Топчева, вы должны синхронизировать свой рисунок альфа-волны с фазами транса мистера Ларса. Вам прислать врача?

— Нет, — быстро ответила она. Нимб померк. — Не надо никого из Института Павлова. Я могу справится сама. — Она соскользнула со стула и встала на колени перед Ларсом. Она склонила голову ему на колени, и часть сияния восстановилась после касания. Он почувствовал тепло.

Доктор Тодт нервно обратился к ней:

— Еще двадцать пять секунд, и мистер Ларс будет в трансе. Вы сможете? Ваш мозговой метаболический стимулятор?

— Я приняла его. — Она говорила раздраженно. — Неужели вы не можете уйти, чтобы мы остались вдвоем? А, нет. — Она вздохнула. — Ларс, — сказала она. — Мистер Паудердрай, ведь вы же не боялись, даже когда поняли, что умираете. Я видела вас, вы знали. Бедный Ларс. — Она неуклюже взлохматила его волосы. — А знаете? Я вам что-то скажу. Вы держите вашу любовницу в Париже, потому что она, наверное, любит вас. А я нет. Давайте-ка посмотрим, какого рода оружие мы можем произвести. Наш ребеночек.

Доктор Тодт сказал ей:

— Он не может ответить вам, но он слышит.

— Какой ребенок может быть оставлен в залог двумя незнакомыми людьми? — сказала Лиля. — Разве то, что я убивала вас, делает нас друзьями? Хорошими друзьями? — Она прислонила его голову к кусачей черной шерсти своего свитера. И он почувствовал грудь. Это черное, мягкое покалывание, поднятие и падение при дыхании. Отделенный, подумал он, натуральным волокном и еще внутренним слоем синтетического белья. А потом, может быть, еще одним дополнительным слоем после этого, так что там было три слоя, отделявших его от того, что было внутри. И все же это всего лишь на расстоянии одного листа оберточной бумаги от моих губ.

Неужели всегда будет так?

— Может быть, — сказала мягко Лиля, — ты можешь умереть в таком положении, Ларс. Как мой ребенок. Ты вместо эскиза. Не наш ребенок, а мой. — Затем доктору Тодту: —Я тоже вхожу, не волнуйтесь. Он и я, мы будем вместе. Что мы будем делать в не-космическом и не-временном королевстве, куда вы не можете последовать? Можете догадаться? — Она засмеялась. И снова, но на этот раз не так небрежно, взлохматила его волосы.

— Бог его знает, — издалека донесся до Ларса голос Тодта.

А потом он пропал. И сразу же ушло мягкое черное покалывание. Это прежде всего и раньше всего.

Но он старался сохранить его, покалывание. Будто животное без когтей.

А теперь, вместо худенькой фигурки мисс Топчевой его пальцы нащупывали — ужасное разочарование! — шариковую ручку. На полу лежал нацарапанный эскиз. Он пришел в себя. Это казалось невозможным, непостигаемым и невероятным. Все, кроме чувства страха, и только оно делало его реальным.

Тодт, деловито глядя на эскиз, сказал:

— Интересно, Ларс. Кстати, он на один час опоздал. Вы вернулись с простейшим дизайном для… — он хмыкнул, как хмыкнул бы доктор Мертвец, — парового двигателя дурацкого типа.

Неловко усевшись, Ларс поднял с пола эскиз. К своему невероятному изумлению, он увидел, что доктор не шутил. Простейший, древнейший паровой дурацкий двигатель. Слишком забавно, чтобы над этим можно было смеяться.

Но это было еще не все.

Лиля Топчева сидела скрючившись — как совершенный, но по неизвестным причинам выброшенный робот, напоминающий фигурой человека, — и притом сброшенный со значительной высоты. В ее руке был зажат скомканный клочок бумаги. Это был еще один эскиз, но как он видел даже в своем полусознательном состоянии, это была не архаичная штуковина. Ему не удалось, а вот Лиле — да.

Он взял эскиз из ее онемевших пальцев. Она еще не пришла в себя.

— Боже, — вдруг отчетливо произнесла Лиля, — как же у меня болит голова! — Она не двигалась и не открывала глаз. — Какой результат? Да? Нет? Что-нибудь для внедрения? — Она ждала, плотно зажмурив глаза. — Пожалуйста, ответьте мне кто-нибудь!

Ларс увидел, что эскиз был не только ее. Он принадлежал и ему, по крайней мере, наполовину. Некоторые линии были не свойственны ему — он узнал их по тем материалам, которые КАСН показывало ему многие годы. Лиля сделала часть, а он все остальное: они в унисон водили ручкой. Неужели они работали одновременно? Доктор Тодт знает. Как и советские шишки, которые смотрели и прослушивали видео- и аудиозаписи. Потом об этом узнает и ФБР, когда все будет передано им… или, может, договорено, что оба разведывательных агентства получат результаты одновременно?..

— Лиля, вставай.

Она открыла глаза и подняла голову. Ее лицо было каким-то изможденным, диким, напоминающее чертами сокола.

— Ты ужасно выглядишь, — сказал он.

— Я действительно ужасна. Я преступник, разве я не говорила тебе? — Она с трудом поднялась, споткнулась и чуть было не упала, но совершенно безучастно… Доктор Тодт подхватил ее. — Спасибо, доктор Мертвец, — сказала она. — КАСН сообщило вам, что у меня после трансов плохо с животом? Доктор Мертвец, отведите меня в уборную. Скорее. И фенотиазин, у вас он есть? — Она поплелась туда. Доктор помогал ей. Ларс так и остался сидеть на полу с двумя эскизами. Одним — парового дурацкого двигателя. Другим…

Он выглядел, подумал Ларс, как анатомическая, гомеостатическая термотропная мудреная крысоловка. Но только для крыс с коэффициентом интеллекта 230 или даже выше. Или таких, что должны жить тысячи лет — крысы-мутанты, которые никогда не существовали. И если все будет идти хорошо, по обычной схеме, то никогда и не будут существовать.

Он знал и интуитивно и разумом, что устройство безнадежно.

И у основания шеи почувствовал ледяное дыхание смертельного ужаса. Холод поражения пронзил его, когда он, качаясь из стороны в сторону, сидел на полу комнаты в мотеле, прислушиваясь к отдаленной возне. Было плохо девушке, в которую он влюбился.

20

Потом они пили кофе. Он, Лиля Топчева, доктор Тодт и офицер Красной Армии, который был их надзирателем и охранял от всяких нездоровых проявлений внутри них самих. Майор разведки Красной

Армии Тибор Апостокаджян-Гещенко. Они вчетвером подняли тост за то, что было просто провалом, и Ларс это знал.

— Это поражение, — резко сказала Лиля.

— И какое, — кивнул Ларс, стараясь не встречаться с ней взглядом. Славянским жестом, как священник, Гещенко повел в воздухе открытой рукой:

— Терпение. Кстати говоря. — Он кивнул, и к круглому столу подошел помощник с гомозетой, напечатанной кириллицей. По-русски. — Ещё один неизвестный спутник в воздухе, — сказал Гещенко. — И сообщается, что какое-то неизвестное поле, электромагнетизм военного применения — я не понимаю этого, я не физик. Оно поразило ваш город — Новый Орлеан.

— Поразило каким образом? Гещенко пожал плечами:

— Стерт с лица земли? Исчез, погребен? В любом случае коммуникации прерваны, а чувствительные измерительные приборы поблизости показывают снижение массы. И темный барьер скрывает происходящее. Поле, которое так или иначе связано с этим спутником. Разве это приблизительно не то, что мы предвидели?

— Он медленно отхлебнул кофе.

— Я не понимаю, — напряженно сказал Ларс. А внутри его просто трясло от страха.

— Порабощение, — сказал Гещенко. — Они не приземляются. Я думаю, что они забирают население частями. Новый Орлеан первым. — Он снова пожал плечами. — Мы их выбьем, не волнуйтесь. В 1941-ом, когда немцы…

— С помощью идиотского парового двигателя? — Ларс обернулся к Лиле. — Так это правда, именно поэтому ты попыталась убить меня, да? Чтобы мы никогда не дошли до теперешнего момента, не сидели здесь и не пили кофе, как сейчас!

Майор Гещенко с проницательностью психолога произнес:

— Вы подсказываете ей выход из положения, мистер Ларс. А это нехорошо, потому что она может снять с себя дальнейшую ответственность. — Лиле он сказал: — Это была не причина.

— Скажи, что была, — посоветовал Ларс.

— Почему?

— Потому что иначе я буду думать, что ты хотела лишить нас обоих даже знания об этом. Это была форма жалости.

— У бессознательного состояния свои законы, — возразила Лиля.

— Не бессознательного! — с чувством сказал майор, снова принимаясь за свою доктрину. — Это миф! Условная реакция, и вы знаете это, мисс Топчева! Послушайте, мистер Ларс, нет никакого смысла в том, что вы пытаетесь сделать. Мисс Топчева подчиняется законам Советского Союза.

Ларс вздохнул, вынул из кармана свернутую в трубочку книгу комиксов, купленную им на раскладке космического терминала. Он передал ее Лиле: «Голубой Цефалопод с Титана и его удивительные приключения среди жестоких протоплазм восьми мертвых лун». Она с интересом взяла книгу.

— Что это? — широко раскрыв глаза, спокойно спросила она.

— Мгновенный взгляд во внешний мир, — сказал ЛарС. — Какой могла бы стать для тебя жизнь, если бы ты пошла со мной и оставила этого человека и Нар-Восток.

— Это продают в Запад-Блоке?

— В основном, в Западной Африке, — ответил Ларс.

Лиля полистала страницы, просмотрела размазанные и, действительно, топорно выполненные страшные рисунки. Майор Гещенко тем временем уставился в пространство, мрачно задумавшись. Его приятное чистое лицо явно выражало отчаяние, которого в его голосе слышно не было. Он, конечно, думал о новостях из Нового Орлеана… Как и любой другой нормальный человек на его месте. Он не будет смотреть комиксы, решил Ларс. Но Лиля и я — мы не совсем нормальные в этом отношении. И очень хорошо. Принимая во внимание масштабы нашего колоссального провала.

— Ты замечаешь что-нибудь странное в этих комиксах? — спросил он Лилю.

— Да, — она яростно кивнула; — Они использовали некоторые мои эскизы.

— Твои! — Насколько он мог заметить, там были только его. — Дай-ка я снова взгляну.

Она показала ему одну страницу:

— Видишь? Это мой лоботомический газ. — Она указала на майора Гещенко. — Они проводили опыты на политзаключенных и показывали результаты по ТВ как комическую ленту. Это заставляет жертву бесконечно повторять последние инструкции, исходящие из поврежденной коры мозга. У художника есть близнецы — мозговые полушария ИО жертв. Он понял, как действует оружие ВВА-81Д, то есть он должен был видеть ТВ ленту, показанную на Урале. Но ее демонстрировали только на прошлой неделе.

— На прошлой неделе? — Изумленный Ларс снова взял книжку. Совершенно очевидно, что она была напечатана гораздо раньше. На ней был проставлен прошлый месяц, она пробыла на раскладке, наверное, месяца два… Внезапно он спросил майора Гещенко:

— Майор, я могу связаться с КАСН?

— Сейчас? Немедленно?

— Да, — сказал Ларс.

Майор Гещенко молча взял книгу из рук Ларса и просмотрел ее. Затем поднялся и взмахнул рукой. Появился помощник, и они заговорили по-русски.

— Он вовсе не приказывает связаться с КАСН для тебя, — сказала Лиля. — Он отдает распоряжение КВБ расследовать, что за фирма печатает эту книгу где-то в Гане. — Затем она по-русски обратилась к Гещенко.

Ларс с грустью почувствовал острое лингвистическое одиночество американца — Лиля была права. Провинциальная черта, сказал он сам себе. Как бы он хотел знать, что они там говорили. Все трое ссылались на комиксы, и наконец майор Гещенко протянул книжку своему помощнику. Тот быстро вышел. Дверь захлопнулась с таким треском, будто он спятил.

— Она же моя… — начал было Ларс. Хотя не все ли равно?

— Кто-нибудь из КАСН придет, — сказала Лиля, — но не сейчас. Совсем не то, о чем ты просил. Они проведут сначала свое собственное расследование, а потом дадут возможность тебе.

Обращаясь к могущественному офицеру разведки Красной Армии, Ларс заявил:

— Я хочу, чтобы меня вернули под охрану ФБР. Сейчас же. Я настаиваю на этом.

— Допейте ваш кофе.

— Что-то здесь не так. — сказал Ларс. — Что-то из-за этой книги. Я сужу по вашей реакции. Вы обнаружили или подумали что-то. Что же? — Обернувшись к Лиле, он спросил: — Ты знаешь?

— Они расстроены, — ответила она. — Они думают, что КАСН снабжало эту фирму снимками. Это раздражает их. Они не возражали, когда Запад-Блок имел доступ к материалам, но это уже слишком.

— Согласен, — сказал Ларс. Но я думаю, что здесь нечто большее, подумал он. Я знаю, что это так, слишком уж они забегали.

— Налицо фактор времени, — заговорил майор Гещенко. Он налил себе новую чашку, но кофе уже полностью остыл.

— Фирма комиксов слишком рано достала эскизы? — спросил Ларс.

— Да, — кивнул майор.

— Слишком рано даже для КАСН?

— Да.

— Я не верю, — сказала пораженная Лиля. Гещенко коротко и холодно взглянул на нее.

— Не для них, — сказала Лиля. — Конечно, мы не могли бы…

— Последний эпизод в журнале, — перебил майор Гещенко. — Голубой как там его и, придуманный как временный источник энергии, брошенный на голом астероиде паровой двигатель. Чтобы реактивировать мертвый передатчик полуразрушенного корабля, нормальный источник энергии был отключен из-за… — Он скривился. — Псевдономических цветов-пожирателей, мерзости с Ганимеда.

— В таком случае мы получим это от них, — сказал Ларс. — От художника этого журнала.

— Возможно, — размеренно кивая, согласился Гещенко, будто из глубокой вежливости, которую он желал проявить. Но и только.

— Тогда неудивительно…

— Неудивительно, — сказал майор Гещенко, потягивая холодный кофе, — что вы не можете выполнять свои функции. Неудивительно, что когда нам нужно оружие, его нет. А мы должны иметь его. Но как это возможно из подобного источника?

Он поднял голову и осмотрел Ларса с каким-то горьким, обвиняющим высокомерием.

— Но ведь если мы просто анализируем выдумки какого-то художника-комиксовика, то что же может из этого получиться? — возразил Ларс.

— А, этот художник, — презрительно сказал майор. — У него большой талант. Изобретательный ум. Не забывайте этого. Он долгое время заставлял нас двигаться вперед, нас обоих, друг мой. Восток и Запад.

— Вот так новость… — начал Ларс.

— Но зато интересная, — перебил Гещенко. Он перевел взгляд с Ларса на Лилю. — И прискорбная.

— Да, прискорбная, — с трудом произнесла Лиля.

21

После паузы Лиля решительно сказала:

— Вы понимаете, что это значит? Теперь они могут отправиться прямо к нему, кто бы там ни рисовал эти противные, тошнотворные комиксы. Они не нуждаются в нас, Ларс, мы им больше не нужны.

Майор Гещенко язвительно, но в то же время и вежливо промурлыкал:

— К нему — ради чего, мисс Топчева? Что, вы думаете, у него есть? Вы думаете, у него что-нибудь там осталось?

— Ну, хватит, — сказал Ларс. — Человек занят делом, он пишет комиксы. Все его изобретения были просто выдумками.

— Но тем не менее. — Майор сделал рукой урбанизированный мягкий жест, невероятно оскорбительный жест, очень подходящий к моменту. — Теперь это уже не так. Голубой Цефалопод не может летать сквозь космос, сбивая спутники инопланетян кулаком. Мы не в состоянии призвать его — он не возникнет. Самокритика и сатира дурачили нас многие годы. Художнику бы это понравилось. Совершенно очевидно, что он дегенерат. Эта вульгарная книжка — я заметил, что она на. английском языке, официальном языке Запад-Блока, — со всей очевидностью демонстрирует это.

— Не стоит обвинять его — ведь телепатически, каким-то чертовски дурацким способом мы подбирали его идеи, — возразил ему Ларс.

— Они не будут «обвинять» его, — сказала Лиля, — они просто от него избавятся. Найдут его, доставят в Советский Союз, в Институт Павлова, и будут пытать всеми доступными способами, пока не вытянут из него то, что они не вытянули из нас. На случай, если вдруг что-то да получится. — Потом добавила: — Как я рада, что я — не он. — Казалось, это действительно принесло ей облегчение. Потому что она поняла ситуацию, давление с нее было снято. А для нее, еще незрелого человека, это было действительно важно.

— Если ты так рада, — сказал ей Ларс, — так не показывай этого, держи это при себе.

— Я начинаю думать — это именно то, чего они заслуживают. — Лиля хихикнула. — Это действительно смешно. Мне действительно жаль этого художника из южной Ганы. А разве тебе не смешно, Ларс?

— Нет.

— Тогда ты такой же сумасшедший, как и он. — Она презрительно махнула на Гещенко, с каким-то новым воодушевлением и превосходством.

— Я могу позвонить по видеофону? — спросил Ларс майора Гещенко.

— Пожалуй, да. — Гещенко снова обратился к помощнику, заговорив с ним на русском. Затем Ларса проводили вниз по коридору к будке общественного видеофона.

Он набрал номер Ассоциации Ланфермана в Сан-Франциско и попросил Пита Фрейда.

Пит выглядел переработавшим и был явно не в настроении отвечать на звонки. Увидев, кто звонит, он послал ему слабый приветственный жест.

— Ну как она?

— Она молодая, — сказал Ларс, — физически привлекательная и, я бы даже сказал, сексуальная.

— В таком случае твои проблемы решены.

— Нет, — ответил Ларс, — как это ни странно, но мои проблемы не решены. Есть работа, я хочу, чтобы ты сделал. Выпиши за нее мне счет. Если не сможешь сделать ее сам, или не будешь делать…

— Не произноси речей, просто скажи, в чем дело.

— Мне нужны все экземпляры «Голубого Цефалопода с Титана». Полная подборка от первого номера. — Ларс добавил: — Это трехмерные комиксы. Ты знаешь, такая размазанная, которая плывет перед глазами, когда на нее смотришь. Я хочу сказать, там девушки виляют — грудью, бедрами, ну, всем чем можно. Слюновыделение монстров.

— Хорошо. — Пит нацарапал себе заметку. — «Голубой Цефалопод с Титана». Я видел ее, хотя это сделано и не для Северной Америки. Но мои детки, кажется, могут вцепиться во что угодно. Одна из худших, но не запрещенная, не прямолинейная порнография. Как ты говоришь, девушки виляют, но, по крайней мере, они не…

— Пройдись по каждому экземпляру, — сказал Ларс. — Со своими лучшими инженерами. Тщательно. Занеси в список каждое наименование оружия во всех сочетаниях. Проверь, какие из них наши, какие — Нар-Востока. Сделай как можно более чувствительные спектры, как можно лучше, на основе данных комиксов.

— Хорошо, — Пит кивнул, — давай дальше.

— Сделай третий список наименований оружия, которые не наши и не Нар-Востока. Другими словами, неизвестного нам. Может быть, там не будет такого, а может, и будет. Постарайся для них тоже сделать четкие спектры, если это возможно. Мне нужны копии и…

— У вас с Лилей что-нибудь вышло?

— Да.

— Хорошо.

— Это называется паровой двигатель. Совершенно идиотский. Пит внимательно посмотрел на него:

— Серьезно?

— Серьезно.

— Да ведь они уничтожат вас!

— Я знаю.

— А ты можешь вырваться? Обратно в Запад-Блок?

— Могу попытаться бежать. Но сейчас есть дела поважнее. Теперь слушай. Работа номер два, которую в действительности ты сделаешь первой. Свяжись с КАСН.

— Хорошо. — Чирк-чирк.

— Заставь их проверить всех ответственных за подготовку, рисунки, создание подделок, написание сценарных идей. Иными словами, внедрись в весь человеческий источник материала комиксов «Голубой Цефалопод с Титана».

— Сделаем. — Пит быстро записывал.

— Срочно!

— Срочно. — Пит записал и это. — Кому докладывать?

— Если я вернусь в Запад-Блок, то мне. Если нет, то самому себе. Следующая работа.

— Черт, мистер Бог, сэр.

— Видеофон на аварийной линии СФ отделения ФБР. Передай им — приказать своей команде здесь, на поле в Фэрфаксе, Исландия… — И он остановился, потому что экран опустел. Аппарат молчал.

Где-то на линии советская секретная полиция, которая записывала разговор, отключила контакты.

Поразительным было то, что они не сделали этого раньше. Ларс вышел из кабинки и остановился, задумавшись. Дальше по коридору ждали два квбиста. Никакого выхода.

И все же в самом Фэрфаксе было и ФБР. Если бы ему удалось добраться до них, он мог бы…

Но у них был приказ сотрудничать с КВБ. Они могут просто вернуть его майору Гещенко.

Это все тот же прекрасный мир, где все сотрудничают друг с другом, подумал он, до тех пор пока ты не становишься единственным, кто отказывается сотрудничать и хочет выбраться наружу. А выхода больше нет — все дороги ведут обратно.

Он мог бы так же, переступив через все промежуточные звенья, действовать напрямую с майором Гещенко.

И неохотно он снова повернул в комнату мотеля.

За столом все так же сидели Гещенко, доктор Тодт и Лиля Топчева, пили кофе и читали газету. На этот раз они говорили по-немецки. Мультилингвистические подонки, подумал про себя Ларс, садясь.

— Wie gehts?[9] — спросил его Тодт.

— Traurig[10], — сказала Лиля. — Kennen sie nicht sehen?[11] Что случилось, Ларс? Ты звонил Генералу Нитцу и просил его забрать тебя домой? И он ответил: нет, и не беспокойте меня, потому что вы теперь под контролем КВБ, хотя и считается, что Исландия, предположительно, нейтральная страна. Nicht wahr?[12]

Обращаясь к майору Гещенко, Ларс сказал:

— Майор, я официально прошу разрешения обсудить создавшуюся ситуацию наедине с представителем полицейского агентства Соединенных Штатов, ФБР. Вы можете позволить это?

— Запросто, — ответил Гещенко.

Но квбист, как вихрь ворвавшийся в комнату, удивил их всех. Майора в том числе. Он подошел к нему и вручил ему отпечатанный, а не ксерокопированный документ.

— Благодарю, — сказал Гещенко и молча прочитал документ. Потом он поднял голову и посмотрел прямо на Ларса.

— Я думаю, что ваша идея хороша — конфисковать все последние номера «Голубого Цефалопода с Титана» и заставить КАСН провести самый тщательный анализ создателей книги. Мы, естественно, уже делаем и то и другое сами, но почему бы вашим людям не продублировать нас? Тем не менее, чтобы сократить время (а время, я должен напомнить вам, в этом случае является главным), я прихожу к тому, что вы должны попросить ваших коллег в Сан-Франциско, с которыми вы только что имели телефонный разговор, поставить нас в известность о любом полезном материале, который они обнаружат.

— Если я могу переговорить с человеком из ФБР, то да. Если нет, то нет.

— Я уже сказал вам, что это легко устроить, — сказал Гещенко, и обратился к помощнику по-русски.

— Он приказывает ему выйти, не возвращаться пять минут, а затем войти и сказать по-английски, что местонахождение ФБР в Фэрфаксе невозможно установить, — произнесла Лиля.

Бросив на нее взгляд, майор Гещенко раздраженно сказал:

— В дополнение ко всему, вас еще можно привлечь к суду по советским законам за препятствование в работе службам безопасности. Это будет обвинение в измене, наказуемое смертью через расстрел. Почему же ты хоть раз в жизни не заткнешься? — Он действительно разозлился, он вышел из себя, и его лицо побагровело.

— Sie konnel Sowjetgeriht und steck[13], — промурлыкала Лиля. Перебив ее, доктор Тодт твердо сказал:

— Похоже, мой пациент, мистер Паудердрай, находится в стрессовом состоянии, особенно после последнего разговора. Вы не будете возражать, майор, если я дам ему транквилизатор?

— Валяйте, доктор, — брюзгливо сказал Гещенко. Он коротко взмахнул рукой, отпуская помощника, не дав ему других инструкций, как заметил Ларс.

Из своей черной медицинской сумки доктор Тодт извлек несколько бутылочек, плоскую жестянку, несколько упаковок бесплатных образцов вроде тех, что распространяются по всему миру в огромных количествах крупными фармацевтическими концернами, — новые лекарства, еще не прошедшие тестирование и не имеющиеся на рынке. У него всегда был какой-то болезненный интерес к последним достижениям в области лекарств. Что-то бормоча и делая про себя какие-то расчеты, Тодт порылся в сумке, совершенно погрузившись в свою идиосинкратическую вселенную.

Помощник снова принес Гещенко документ. Тот молча изучал его, затем сказал:

— У меня есть предварительная информация о художнике — создателе этой мерзости, Голубого Цефалопода. Хотите послушать?

— Конечно, — сказал Ларс.

— Мне абсолютно по фонарю, — сказала Лиля.

Доктор Тодт продолжал возиться в своей битком набитой черной медицинской сумке.

Читая документ, майор Гещенко обобщил для Ларса всю ту информацию, которая была собрана советским разведывательным аппаратом, закрученным на полную катушку.

— Художника зовут Орал Джакомини. Кавказец итальянского происхождения, эмигрировавший в Гану десять лет назад. Он время от времени попадает в институт по проблемам мозга в Калькутте — довольно посредственный. Без электрошока и таламических подавителей он был бы в полном аутическом шизофреническом отпаде.

— Класс, — сказал Ларс.

— Дальше, он — экс-изобретатель. К примеру, его Эволюционное Ружье. Он действительно создал его примерно двенадцать лет назад, запатентовал в Италии. Возможно, для использования против Австро-Венгерской Империи. — Гещенко положил документ на стол, кофе сразу же запачкал бумагу, но он, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания. Ларс заметил, что майор был так же раздражен, как и он сам. — Идеи Орала Джакомини, как следует из анализа, проведенного второразрядными психиатрами в Калькутте, это — дурацкие грандиозные шизофренические мечты о мировом господстве. И это полоумное ничтожество, чьи умственные способности вы… — он беспомощно погрозил кулаком Ларсу и Лиле, — использовали в качестве вдохновения для своего «оружия»!

— Ну что ж, — спокойно сказал Ларс, — это дело оружейных дизайнеров.

Доктор Тодт наконец закрыл свою медицинскую сумку и сел, глядя на него.

— Ты достал мой транквилизатор? — спросил Ларс. У доктора что-то лежало на коленях, что-то непонятное.

— Я достал лазерный пистолет, — сказал Тодт. И направил его на майора Гещенко. — Я знал, что он где-то в моей сумке, но он оказался под всем остальным. Вы арестованы, майор, за удержание в плену гражданина Запад-Блока.

Затем он поднял с колен второй предмет, миниатюрную систему аудиосвязи, в комнатке с микрофоном, наушниками и антенной. Резко включив ее, он заговорил в микрофон, размером с блоху.

— Мистер Коннерс? Дж. Ф. Коннерса, пожалуйста. — Затем Ларсу, Лиле и майору Гещенко он объяснил: — Коннерс отвечает за операции ФБР здесь, в Фэрфаксе. Гм. Мистер Дж. Ф. Коннерс? Да. Мы в мотеле. Да, комната 6. Там, куда они сразу нас доставили. Они, очевидно, планируют переправить мистера Паудердрая в Советский Союз, когда туда же будет возвращаться мисс Топчева. И в данный момент ждут связи с транспортом. Здесь повсюду агенты КВБ, поэтому… а, хорошо. Спасибо. Да. И еще раз спасибо. — Он выключил систему связи и бросил ее обратно в сумку. Они сидели не двигаясь, ничего не говоря, пока за дверью комнаты не послышался неясный резкий короткий шум. Хлопанье, приглушенные сдерживаемые звуки, беззвучная кошачья свалка, продолжавшаяся несколько минут. Майор Гещенко выглядел как стоик, но несчастный. Лиля, напротив, казалось, остолбенела; она сидела неестественно прямо, с каменным лицом.

Дверь рывком распахнулась. Фбровец, один из тех, которые доставили Ларса в Исландию, заглянул в комнату, держа на прицеле всех в комнате. Лазерные пистолеты могли взять на мушку всех сразу. Однако, он не стрелял, а просто вошел внутрь, за ним последовал еще один, который каким-то образом, во время того, что только что произошло, потерял свой галстук.

Майор Гещенко поднялся, расстегнул портупею, молча снял ее через плечо и отдал американцам.

— Мы возвращаемся в Нью-Йорк, — сказал первый фбровец Ларсу. Майор Гещенко пожал плечами. Даже Марк Аврелий не смог бы

продемонстрировать более стоического смирения.

Когда доктор Тодт и Ларс с двумя фбровцами направились к двери, Лиля внезапно заявила:

— Ларс! Я хочу с вами.

Агенты переглянулись. Затем один из них заговорил в микрофон на воротнике, неслышно посовещался с невидимым вышестоящим лицом и коротко бросил Лиле:

— Они дают добро.

— Тебе может не понравиться там, — сказал Ларс. — И запомни, дорогая, мы оба сейчас не в фаворе.

— И все-таки я хочу с вами.

— Ну ладно, — сказал Ларс и подумал о Марен.

22

В парке Фестанг-Вашингтона престарелый, дрожащий, одетый в обноски ветеран войны сидел, бормоча что-то себе под нос, и наблюдал за играющими детьми. Затем он вдруг заметил неторопливо идущих по широкой гравиевой дорожке двух младших лейтенантов из Военно-Воздушной Академии Запад-Блока, молодых людей лет по девятнадцати с чистыми, безбородыми, но привлекательными, необычайно умными лицами.

— Хороший денек, — сказал, кивая им, древняя развалина. Они на минуточку остановились. Этого было достаточно.

— Я сражался во время Великой Войны, — с гордостью прокудахтал старикан. — Вы никогда не видели военных действий, а вот я видел, я был снабженцем фронтовой полосы Б.Г.В. Никогда не видели отступления Б.Г.В.? Из-за перегрузки, когда выходит из строя линия подачи колесного тормоза, и индуктивные поля укорачиваются? К счастью, я был на расстоянии и уцелел. Полевой госпиталь. Корабль, я хочу сказать. Красный Крест. Меня положили на несколько месяцев.

— Ого, — сказал один из бритоголовых, только из почтения.

— Это было во время восстания на Каллисто шесть лет назад? — спросил другой.

Древняя паукообразная фигура задрожала, обрадовавшись:

— Это было шестьдесят три года назад. Я потом держал небольшой магазинчик. До тех пор, пока мои раны не стали беспрерывно кровоточить. И мне пришлось бросить его, и лишь иногда заниматься легкой работой. Пригодные бытовые приборы. Я первоклассный сборщик свиблов — могу установить свибл, который иначе… — Он засопел, переводя дыхание.

— Но шестьдесят три года назад! — сказал первый бритоголовый. Он подсчитал. — Черт, да ведь это было во время Второй Мировой войны, в 1940-м! — И они оба уставились на ветерана.

Сгорбленная, похожая на корявую палку фигура прокаркала:

— Нет, это был 2005-й. Я помню, потому что так написано на моих медалях. — Дрожащей рукой он пощупал свой рваный плащ. Казалось, одежда расползлась от прикосновения еще больше, превращаясь просто в пыль. Старик показал им маленькую металлическую звезду, приколотую к его выгоревшей рубашке.

Наклонившись, оба молодые офицера прочитали выпуклые цифры и буквы на металлической поверхности.

— Эй, Бен, тут действительно написано — 2005!

— Да. — Оба уставились на цифру.

— Но ведь это будущий год!

— Дайте-ка я вам расскажу, как мы их победили в великой Войне, — засопел ветеран, довольный, что ему удалось собрать такую аудиторию. — Это была долгая война, ччерт, казалось, она никогда не кончится! Но что вы можете поделать против Б.Г.В.? Это как раз они и обнаружили. Как они удивились! — Он захихикал, потом вытер слюну, выступившую на обвисших губах. — Мы наконец создали его. Конечно, мы прошли сквозь многие неудачи. — Он с отвращением откашлялся и сплюнул на дорожку. — Эти дизайнеры оружия ни черта не знают. Глупые ублюдки!

— А кто, — спросил Бен, — был врагом?

Довольно много времени потребовалось, чтобы старый ветеран уразумел, о чем его спрашивают, но когда он, наконец, понял суть, его отвращение было столь велико, что почти переполнило чашу. Он приподнялся и с шелестом отодвинулся от двух молодых офицеров.

— Они. Работорговцы с Сириуса!

После паузы второй молодой лейтенант уселся с другой стороны от старика и задумчиво сказал Бену:

— Мне кажется… — Он показал пальцем на висок.

— Да, — ответил Бен. Затем, обращаясь к старику: — Слушай, папаша. Мы спускаемся вниз.

— Вниз? — Старик съежился, растерявшись.

— В кремль, — сказал Бен. — Под землю. Где собирается Правление ООН-3 ГБ. Генерал Нитц. Ты знаешь, кто такой генерал Нитц?

Пожевывая губами, старик погрузился в глубины памяти, стараясь припомнить:

— Что ж, — сказал он наконец. — Он был там.

— Какой теперь год? — спросил Бен. Старик радостно посмотрел на него:

— Вы не обманете меня? 2068. Или… — Блестящие глаза внезапно затуманились сомнением. — Нет, 2067, вы пытались поймать меня.

Но вам не удалось, так ведь? Я прав? 2067? — Он подтолкнул локтем второго лейтенанта.

Бен сказал своему приятелю:

— Я тут останусь с ним. А ты вызови полицейскую машину, официально. Мы не должны упустить его.

— Правильно. — Офицер поднялся и побежал по направлению к наземным сооружениям кремля. Но самым смешным было то, что он как одержимый все думал и думал, будто это имело какой-то смысл: «Что же это такое, черт возьми, — этот «свибл»?»

23

В одном из подземных зданий Ассоциации Ланфермана, почти под Сан-Хосе, городом в Средней Калифорнии, за своим огромным рабочим местом сидел Пит Фрейд. Все его машины и приборы были неподвижны и молчаливы — выключены.

Перед ним лежал октябрьский номер 2003 года похабной книжонки с комиксом «Голубой Цефалопод с Титана». В этот момент он, шевеля губами, изучал привлекательное приключение, когда Голубой Цефалопод встречает Дьявольскую Грязнулю, которая пробурила поверхность Ио после двух миллиардов лет сна в глубинах! Он уже достиг той части, где Голубой Цефалопод, приведенный в сознание своими потусторонними неистовыми телепатическими усилиями, смог превратить радиационно-измерительную портативную Дж-систему в Катодно-Магнетический Ионизирующий Биполярный Излучатель.

С помощью этого излучателя Голубой Цефалопод пригрозил Дьявольской Грязнуле, когда та хотела похитить мисс Уайткоттон, молочную подругу Цефалопода. Ему удалось расстегнуть блузку мисс Уайткоттон так, что одна грудь, и только одна грудь была видна. Это было все, что было разрешено международным правом, сурово ограничивающим подбор материалов для детской литературы. Только одна грудь была выставлена под сверкающее небо Ио. Она тепло пульсировала и дрожала, когда Пит нажимал на специальную кнопочку. Сосок расширялся, как крохотная розовая электрическая лампочка, становился объемным и трепетал… И так до тех пор, пока работала пятилетняя батарейка, спрятанная в последней странице обложки.

Как только Пит нажимал на звуковую кнопку, разговаривали противники героя. Он вздохнул. Он уже выписал шестнадцать наименований «оружия» с тех страниц, которые уже просмотрел. А пока что Новый Орлеан, затем Прово, а теперь, по сведениям, только что поступившим с телевидения, и Бойзе, штат Айдахо, уже не существовали. Исчезли за «серой завесой», как называли это телепередачи и гомозеты.

Серая завеса смерти.

На его столе зазвонил видеофон. Он подошел к нему и включил.

На экране возникло уставшее лицо Ларса.

— Ты вернулся? — спросил Пит.

— Да. Я в своем нью-йоркском офисе.

— Хорошо, — сказал Пит. — Скажи, какой работой ты теперь собираешься заниматься? Корпорация мистера Ларса в Нью-Йорке и Париже приказала долго жить?

— Разве это имеет значение? — спросил Ларс. — Через час я должен встретиться с Правлением внизу, в кремле. Они постоянно под землей, на случай, если эти чужаки направят что там у них есть на столицу. Я бы и тебе посоветовал оставаться под землей, я слышал, что их приборы туда не проникают.

Пит мрачно кивнул. Как и Ларс, он чувствовал себя физически больным.

— А как на все это смотрит Марен? Ларс, после небольшой заминки, сказал:

— Я… я еще не разговаривал с Марен. Дело в том, что я вернулся с Лилей Топчевой. Она сейчас здесь.

— Дай ее.

— Зачем?

— Чтобы я мог взглянуть на нее, вот зачем.

На экране появилось солнечное, не отягощенное проблемами лицо молоденькой девушки, светлокожее, со странными, суровыми, внимательными глазами и напряженным поджатым ртом. Девушка выглядела испуганной и диковатой. Ннн-да, подумал Пит. И ты нарочно привез сюда этого ребенка? А ты сможешь справиться с ней? Думаю, мне бы это не удалось. Она выглядит крепким орешком.

Но все правильно, вспомнил Пит. Тебе ведь нравятся трудные женщины. И это тоже часть твоей ненормальности.

Когда на экране снова появился Ларс, Пит сказал:

— Марен тебя попотрошит, как ты, наверное, понимаешь. Никакие россказни не обманут Марен, будь она с телепатическим устройством, которое нелегально носит, или без него.

Ларс деревянно ответил:

— Я не собираюсь обманывать Марен. Но честно говоря, мне все равно. Я действительно думаю, Пит, что эти создания, кем бы они ни были и откуда бы не взялись, эти строители спутников, держат нас под колпаком.

Пит молчал. Он не считал нужным спорить, он был согласен.

— Когда я говорил с Нитцем по видеофону, — продолжал Ларс, — он сказал нечто странное. Что-то насчет какого-то ветерана войны, я не мог ничего понять. Но это, должно быть, связано с оружием. Он спросил меня, слышал ли я когда-нибудь об устройстве под названием «Б.Г.В.» Я сказал, что нет. А ты?

— Нет, — ответил Пит. — Такого оружия просто нет. Иначе КАСН сообщило бы.

— Наверное, — сказал Ларс. — Ну, пока. — Экран отключился.

24

Когда Ларс приземлился, он понял, что охрана была еще больше усилена. Ему потребовался час, чтобы удостовериться в этом. В конце концов ему устроили личную проверку — кто он такой и зачем явился, хоть он и давнишний и проверенный сотрудник Правления. Затем он спустился вниз, чтобы присоединиться к тому, что вполне могло оказаться, понял он, последним созывом ООН-3 ГБ в его полном составе.

Сейчас принимались последние решения.

В середине своей речи генерал Нитц совершенно неожиданно прервался и выделил из числа всех присутствовавших именно Ларса, обратился непосредственно к нему:

— Вы очень много пропустили из-за своей поездки в Исландию. Но это не ваша вина. Но кое-что, о чем я говорил с вами по видеофону, уже произошло. — Генерал Нитц кивнул младшему офицеру, который сразу же включил внутренний, запрограммированный на местные условия, аудивидеоаппарат с полутораметровым экраном, установленным в одном конце комнаты. Напротив стоял прибор, который связывал Правление, когда было нужно, с маршалом Папоновичем и БезКабом в Нью-Москве.

Прибор нагрелся.

На экране возник старикан. Он был очень худой, на нем болтались заплатанные обноски какой-то особенной военной формы. После некоторого колебания он сказал:

— А потом мы победили их. Они не ожидали этого, мы застали их врасплох. — Наклонившись после сигнала, поданного генералом Нитцем, младший офицер остановил видеопленку «Ампекс». Изображение застыло, звук замолк.

— Я хотел, чтобы вы посмотрели на него, — сказал Ларсу генерал Нитц. — Это Рикардо Гастингс. Ветеран войны, которая происходила шестьдесят с чем-то лет назад, по крайней мере, в его собственной интерпретации событий. Все это время, месяцы, может годы, этот старик каждый день сидел на скамейке городского парка недалеко от наземных сооружений цитадели и пытался найти хоть кого-нибудь, кто бы выслушал его. Наконец ему это удалось. Вовремя? Может быть. А может, и нет. Посмотрим. Это зависит от того, что покажет его мозг. Наши исследования уже показали, что он страдает от старческого слабоумия, но все еще хранит воспоминания. В частности, об оружии, которое он обслуживал во время Великой Войны.

— Боевой Генератор Времени, — сказал Ларс.

— Здесь почти нет сомнений, — ответил генерал Нитц, складывая руки и откидываясь к стенке, на манер профессора, — что это было во время боевого применения, возможно, остаточного. Он был рядом с этим оружием, может быть, его несовершенной моделью. Но каким-то образом сохранил память. И для него война — в прошлом веке. Он чересчур немощен, он просто не понимает. Но едва ли это имеет значение. Та «Великая Война», которая для него происходила многие годы назад, когда он был молодым человеком, уже давно для нас стала реальностью, в которую мы вовлечены сейчас. Рикардо Гастингс уже рассказал нам о природе и происхождении нашего врага. От него мы наконец-то узнали хоть что-то об этих чужаках.

— И вы надеетесь, что от него получите оружие, которое их достанет? — спросил Ларс.

— Мы надеемся, — сказал Нитц, — что мы хоть что-нибудь получим.

— Отдайте его Питу Фрейду, — сказал Ларс.

Генерал Нитц, как бы спрашивая совета, потеребил мочку уха.

— Черт с ними, с разговорами, — сказал Ларс. — Привезите его в Ассоциацию Ланфермана, и пусть их инженеры приступают к работе.

— А что, если он умрет?

— А что, если нет? Сколько, вы думаете, потребуется времени для такого человека как Пит Фрейд, чтобы превратить приблизительную идею в спектры, с которых можно делать прототипы? Он же гений. Он может взять детский рисунок кошки и рассказать вам, что изображенный организм зарыл свои выделения или оставил их на виду. Сейчас Пит Фрейд перечитывает номера «Голубого Цефалопода с Титана». Давайте его остановим, и пусть он работает над Рикардо Гастингсом.

— Я говорил с Фрейдом, — сказал Нитц.

— Знаю, — ответил Ларс. — Но черт с ним, с вашим разговором! Доставьте Гастингса в Калифорнию или, еще лучше, доставьте Пита сюда. Я вам не нужен, вам не нужен никто в этой комнате. Вам нужен он. Я ухожу. — Он поднялся. — Я выхожу из игры. До тех пор, пока вы не задействуете Пита по делу Гастингса. — Сказав это, Ларс направился к двери.

— Возможно, — остановил его Нитц, — мы сначала попробуем вас на Гастингсе. А потом уже подключим Фрейда. Пока Фрейд будет добираться сюда…

— Это занимает 20 минут или даже меньше — чтобы доехать из Калифорнии в Фестанг-Вашингтон, — сказал Ларс.

— Но Ларс, я прошу прощения. Старик действительно не в себе. Вы в са-мом де-ле понимаете, что это значит? К нему почти невозможно протянуть словесный мост. Поэтому, пожалуйста, из остатков его ума, до которого нельзя добраться никаким нормальным, обычным способом…

— Ну ладно, — перебил Ларс, решившись. — Но я хочу сначала поставить в известность Фрейда. Прямо сейчас. — Он указал на видеофон, стоящий на краю стола Нитца.

Нитц поднял трубку, отдал приказ, снова повесил трубку.

— И еще вот что, — сказал Ларс. — Я теперь не один. Нитц воззрился на него.

— Со мной теперь Лиля Топчева, — сказал Ларс.

— Она будет работать? Она может делать свою работу вместе с нами?

— Почему же нет? Талант ведь при ней. Столько же, сколько и во мне.

— Хорошо, — решил Нитц. — Вас обоих отправят в госпиталь в Бетезде, где сейчас находится старик. Возьмите ее с собой. Вы можете оба войти в этот странный, выходящий за рамки моего понимания транс. А Фрейд пока доберется сюда.

— Хорошо, — удовлетворенно ответил Ларс. Нитц попытался изобразить улыбку.

— Для примадонны вы довольно резко говорите.

— Я говорю резко вовсе не потому, что я примадонна, — сказал Ларс, — а потому, что я боюсь больше ждать. Я очень боюсь, что они доберутся до нас, пока мы здесь лимонничаем.

25

Правительственный высокоскоростной хоппер, пилотируемый тяжеловесным профессионалом, сержантом Ирвингом Блофаром, отвез Ларса обратно в Нью-Йорк, в Корпорацию.

— Эта дамочка, — сказал сержант Блофар. — Это советский дизайнер оружия? Ну, знаете, эта?

— Да, — ответил Ларс.

— И она будет работать?

— Да.

— Класс! — Это произвело впечатление на сержанта Блофара. Хоппер камнем падал на крышу Корпорации Ларса, маленького здания среди возвышающихся колоссов.

— Да, у вас здесь действительно маленькое местечко, сэр, — сказал сержант Блофар. — А все остальное под землей?

— Да вроде нет, — стоически ответил Ларс.

— Ну, что ж, я думаю, вам не нужно так уж много боеприпасов.

Искусно управляемый хоппер приземлился на знакомое поле крыши. Ларс выпрыгнул из него, бросился к постоянно движущемуся пандусу и минуту спустя уже шел по коридору к своему кабинету. Когда он взялся за ручку двери, из обычно закрытого бокового выхода появился Генри Моррис.

— Марен в здании.

Ларс уставился на него, держа руку на ручке.

— Да, — кивнул Генри. — Не знаю, откуда, возможно, через КАСН, она узнала, что Топчева приехала с тобой из Исландии. Может быть, агенты КВБ в Париже из мести намекнули ей. Черт его знает.

— Она уже добралась до Лили?

— Нет. Мы перехватили ее во внешнем общем вестибюле.

— Кто к ней приставлен?

— Билл и Эд Мак-Интайр, из отдела чертежей. Она действительно вне себя. Ты не поверишь, что это та же девушка, Ларс. Честно. Ее невозможно узнать.

Ларс открыл дверь. В дальнем конце, у окна, совсем одна стояла Лиля и смотрела на Нью-Йорк.

— Ты готова? — спросил Ларс. Лиля, не оборачиваясь, сказала:

— Я слышала, у меня превосходный слух. Здесь твоя любовница, да? Я знала, что это произойдет. Это то, что я предвидела.

На столе Ларса зазвенел звонок, и его секретарь, мисс Гребхорн, на этот раз уже в панике, а не со смаком, сказала:

— Мистер Ларс, Эд Мак-Интайр говорит, что мисс Фейн удрала от них с Биллом Манфретти, вышла из общественного вестибюля и направляется в ваш кабинет.

— Хорошо, — сказал Ларс. Он схватил Лилю за руку, вихрем вытащил ее из кабинета и потащил по коридору к ближайшему эскалатору наверх. Она была как тряпичная кукла — совершенно пассивна. У него было чувство, будто он тащил легковесное подобие, лишенное жизни или движения. Странное, неприятное чувство. Неужели Лиле было все равно, или просто это было уже слишком для нее? Но времени на исследование психологических причин ее инертности не оставалось. Он дотащил ее до ската, затащил на него. Они оба поднялись на крышу, где было поле и ожидающий их правительственный хоппер.

Как только они с Лилей показались на крыше, сойдя с поднимающегося наверх пандуса, на выходе из дополнительного ската здания появилась фигура. Это была Марен Фейн.

Как и сказал Генри Моррис, ее трудно было узнать. На ней был моднейший венерианский меховой плащ длиной до лодыжек, туфли на высоком каблуке, маленькая шляпка с вуалью, огромные, ручной работы серьги и, что было странно, почти не было макияжа, даже губной помады. Лицо было матового, соломенного цвета. От нее веяло могильным холодом, как будто смерть перенеслась вместе с ней через Атлантику из Парижа прямо сюда, на крышу. Смерть спряталась в ее глазах, черных, неподвижных и коварных, как у хищной птицы.

— Привет, — сказал Ларс.

— Здравствуй, Ларс, — размеренно произнесла Марен. — Здравствуйте, мисс Топчева.

Мгновение все молчали. Он не мог припомнить другого момента, когда бы он так неловко чувствовал себя.

— Что скажешь, Марен? — спросил он.

— Они связались со мной прямо из Булганинграда, — сказала Марен. — Кто-то из БезКаба или их сотрудников. Но я не поверила, пока не проверила у КАСН.

Она улыбнулась, потом полезла в свою сумку, похожую на мешочек, которая висела у нее на плече, на черном кожаном ремне.

Пистолет, который извлекла Марен, был уж точно самым маленьким из всех виденных им.

Первое, что пришло ему в голову — что эта чертова штучка была игрушкой, подделкой, что она выиграла его в десятидолларовом автомате…

Он пристально посмотрел на него, вспомнив, что он, в конце концов, эксперт по оружию. А затем понял, что пистолет настоящий. Итальянского производства, специально для дамских сумочек.

Стоящая рядом с ним Лиля спросила:

— Как вас зовут? — Ее слова, адресованные Марен, были произнесены вежливо, взвешенно, даже доброжелательно. Это поразило Ларса, и он обернулся посмотреть на девушку.

О людях всегда можно узнать много нового. Лиля совершенно потрясла его: в этот критический момент, когда им в лицо смотрела крохотная смерть, Лиля Топчева превратилась в зрелую даму, имеющую все необходимые манеры. Как будто она вошла на вечеринку, где присутствовали самые модные мошенники. Она возвысилась и полностью соответствовала ситуации, и ему показалось, что это было доказательством качества, сущности и смысла самого рода человеческого. Никто не мог бы снова убедить Ларса, что человеческое существо — это просто прямоходящее животное, носящее с собой носовой платок и умеющее отличить четверг от пятницы, да берите любой критерий… Даже определение Старого Орвилла, украденное из Шекспира, получило свой истинный смысл как оскорбительное и циническое пустословие. Какое чувство, подумал Ларс. Не только любить эту девушку, но и восхищаться ею!

— Я Марен Фейн, — спокойно ответила Марен, но на нее это не произвело никакого впечатления.

Лиля с надеждой протянула руку, очевидно, в знак дружбы.

— Я очень рада, — начала она, — и я думаю, что мы могли бы… Подняв крохотный пистолет, Марен выстрелила.

Хорошо смазанный, но в то же время ослепительно блестящий пистолет выстрелил тем, что когда-то, на начальной стадии технического развития, было известно как разрывная пуля «дум-дум».

Но патрон эволюционировал с течением времени. Он и теперь обладал одним существенным свойством: взрыв при соприкосновении с целью. Но вдобавок он делал еще кое-что. Его кусочки продолжали детонировать, производя бесконечный поток осколков, который рассеивался вокруг тела жертвы и задевал все вокруг него.

Ларс упал, скорее всего инстинктивно, отвернулся и скорчился; животное в нем свернулось в позе эмбриона — колени подтянуты, голова завернута вовнутрь. Он обхватил себя руками, зная, что он ничем не может помочь Лиле. Все было кончено, кончено навсегда. Столетия могут проноситься как капли воды в реке Времени, бесконечно. Но Лиля Топчева никогда больше не появится в череде судеб людских. Ларс думал о себе как о какой-то логической машине, построенной для холодного расчета и анализа, невзирая на окружающие условия: я не придумывал это оружие. Оно появилось задолго до меня. Этот старинный, древний монстр. Это все наследственное зло, принесенное сюда из прошлого, доставленное к порогу моей жизни и направленное, брошенное на уничтожение всего, что я люблю, в чем я нуждаюсь и что хочу защитить. Все стерто всего лишь нажатием на металлический курок, который настолько мал, что его можно просто проглотить, уничтожить в попытке прекратить его существование из-за простой жадности — жадности жизни к жизни.

Но ничто не сможет уничтожить его сейчас.

Он закрыл глаза и остался на месте. Его совершенно не заботило, что Марен может снова выстрелить, на этот раз в него. Если он что-то и чувствовал, то лишь желание, жажду — чтобы Марен выстрелила в него.

Он открыл глаза.

Никакого вверх бегущего эскалатора. Никакой посадочной площадки на крыше. Никакой Марен Фейн, никакого крохотного итальянского пистолета. Не было рядом растерзанной только что — словно оружие было злобным животным — плоти, останков, липких, расчлененных, еще содрогающихся. Он увидел себя — но не мог понять, почему — на городской улице, и даже не нью-йоркской. Он почувствовал перемену температуры, состава воздуха. Здесь были отдаленные горы с покрытыми снегом вершинами. Он почувствовал холод и задрожал. Огляделся. Услышал автомобильные гудки.

Его ноги, его стопы болели. Он чувствовал страшную жажду.

Впереди, около автономного аптечного киоска, он увидел таксофон. Все тело ныло, онемело и похрустывало от усталости и боли.

В таксофоне он взял справочник и посмотрел на обложку.

Сиэттл, штат Вашингтон.

А время, подумал он. Как давно это было? Час назад? Месяцы? Годы? Он надеялся, что это длилось как можно дольше. Фуга, продолжавшаяся бесконечно. И теперь он был старым, старым и разбитым, унесенным ветром, отброшенным в прошлое. Этот побег не должен никогда заканчиваться, даже сейчас. В его уме вдруг, непостижимо как, зазвучал голос доктора Тодта, с помощью какой-то парапсихологической власти, данной ему. Тот голос, который во время полета из Исландии бубнил, бормотал сам себе: слова были неразличимы. И все же их ужасающая музыка. Будто доктор Тодт напевал сам себе старую балладу поражения. «Und die Hunde schnurren an den alten Mann». И вдруг голос Тодта зазвучал по-английски. «И собаки рычат», — сказал доктор Тодт в голове Ларса, — «на старого человека».

Опустив монетку в щель автомата, Ларс набрал номер Ассоциации Ланфермана в Сан-Франциско.

— Соедините меня с Питом Фрейдом.

— Мистер Фрейд, — радостно ответил оператор, — уехал в командировку. С ним невозможно связаться, мистер Ларс.

— Могу ли я в таком случае переговорить с Джеком Ланферманом?

— Мистер Ланферман тоже. Я думаю, вам-то можно сказать, мистер Ларс. Они оба в Фестанг-Вашингтоне. Уехали вчера. Возможно, вы сможете связаться с ними там.

— Ясно, — сказал Ларс. — Спасибо, теперь я знаю. — И повесил трубку.

Затем он позвонил генералу Нитцу. Шаг за шагом его звонки поднимались по иерархической лестнице, а потом, когда он уже решил прекратить все это и повесить трубку, он обнаружил, что смотрит на Главкома.

— КАСН не могло найти вас, — сказал Нитц. — Как и ФБР, и ЦРУ.

— Собаки рычали, — ответил Ларс. — На меня. Я слышал их. Я никогда раньше в жизни не слышал их, Нитц.

— Где вы?

— В Сиэттле.

— Почему?

— Я не знаю.

— Ларс, вы действительно ужасно выглядите. Вы понимаете, что вы говорите или делаете? Что это вы там плетете о «собаках»?

— Я не знаю, где они, — сказал Ларс. — Но я действительно их слышал.

— Она прожила еще шесть часов, — продолжал Нитц. — Но, естественно, не было никакой надежды. И в любом случае, все уже кончилось. Или, может быть, вы знаете об этом?

— Я ничего не знаю.

— Они провели похоронный обряд, надеясь, что вы придете, и мы пытались связаться с вами. Вы, конечно, понимаете, что с вами произошло.

— Я вошел в состояние транса.

— И вы только что вышли из него?

Ларс кивнул.

— Лиля с…

— Что? — перебил Ларс.

— Лиля в Бетезде. С Рикардо Гастингсом. Пытается произвести сколько-нибудь полезный эскиз, она уже сделала несколько, но…

— Лиля мертва, — возразил Ларс. — Марен убила ее из итальянского пистолета марки «Беретта-пелфраг» 12-го калибра. Я видел, как это произошло.

Напряженно глядя на него, генерал Нитц сказал:

— Марен Фейн выстрелила из пистолета «Беретта-пелфраг» 12-го калибра, который был у нее. Оружие у нас, остатки пули, ее отпечатки пальцев на пистолете. Но она убила себя, а не Лилю.

— Я не знал, — после паузы сказал Ларс.

— Когда стреляют из «беретты», кто-то должен умереть. Такие уж это пистолеты. Просто чудо, что не задело всех вас троих.

— Это было самоубийство. Преднамеренное. Я уверен в этом. — Ларс кивнул. — Она, наверное, не собиралась убивать Лилю, даже если и думала об этом. — Он испустил прерывистый вздох усталости и покорности. Покорности не философской, не стоической, а просто отказа от всего.

Ничего нельзя было поделать. Это все произошло во время его состояния транса, его фуги. Давным-давно. Марен была мертва; Лиля была в Бетезде; он же, после вневременного путешествия в никуда, в пустоту, пришел в себя в деловой части Сиэттла. Настолько далеко, насколько ему, очевидно, удалось убежать от Нью-Йорка и всего, что там случилось. Или что, ему показалось, произошло.

— Вы можете вернуться сюда? — спросил генерал. — Чтобы помочь Лиле? Просто ничего не выходит, она принимает свой наркотик, этот восточно-германский наркотик в таблетках, входит в транс, старается подобраться как можно ближе, к Рикардо Гастингсу. Всех остальных убрали, чтобы не отвлекать ее. И все же, когда она приходит в себя, у нее только…

— Те самые старые эскизы от Орала Джакомини.

— Нет.

— Вы уверены? — Больной, усталый ум Ларса внезапно проснулся.

— Эти эскизы полностью отличаются от всего, что она делала до сих пор. Мы дали просмотреть их Питу Фрейду, и он согласился с этим. Она тоже так думает. Они всегда одинаковые.

Ларс почувствовал ужас.

— Всегда что?

— Успокойтесь. Это совсем не оружие, даже отдаленно не напоминающее Боевой Генератор Времени. Они физиологической, неатомной, органической природы… — Генерал Нитц помедлил, колеблясь, говорить ли это по видеофону — может, КВБ записывает…

— Ну скажите же, — проскрежетал Ларс.

— Автомат, напоминающий по форме человеческую фигуру. Необычный тип, но все же именно такой автомат. Очень похоже на то, что Ассоциация Ланфермана использует его в своих подземных испытаниях. Вы понимаете, что я имею в виду. Совсем как человек.

— Я буду так скоро, как только смогу, — сказал Ларс.

26

На огромном посадочном поле крыши военного госпиталя его встретили трое бравых морских пехотинцев. Они проводили его, как будто он был важный сановник. Или нет, пожалуй, преступник, подумал Ларс. Или оба вместе.

Они сразу же спустились к усиленно охраняемому этажу, где происходило это.

Это. Такого слова, как они, не было. Ларс заметил попытку обесчеловечить ту деятельность, в которую собирался погрузиться. Обращаясь к одному из эскортирующих его офицеров, он заметил:

— Все же это лучше, чем попасть в руки этих неизвестных поработителей из отдаленной звездной системы, если они у них есть.

— А что «это», сэр?

— Да что угодно, — ответил Ларс.

Самый высокий морской офицер, он действительно был очень высоким, произнес:

— Там есть на что взглянуть, сэр.

Когда они миновали последний охранный пост, Ларс спросил высокого офицера:

— А вы сами видели этого старого ветерана войны, Рикардо Гастингса?

— Только мгновение.

— Сколько ему лет, как вы думаете?

— Может быть, девяносто. Или сто… Пожалуй, даже больше.

— Я никогда не видел его, — сказал Ларс.

Перед ними была последняя дверь, и в том, что она точно знала, сколько людей можно пропустить внутрь, был какой-то сверхсмысл. Дверь на мгновение распахнулась, он увидел одетых в белое людей.

— Я заключу с вами спор, — сказал он, когда чувствительная дверь щелкнула в ожидании, пока он пройдет. — По поводу возраста Рикардо Гастингса.

— Хорошо, сэр.

— Шесть месяцев, — сказал Ларс.

Трое морских офицеров уставились на него.

— Нет, — сказал Ларс. — Я передумал. Четыре.

И пошел вперед, оставив свой эскорт позади, потому что увидел Лилю Топчеву.

— Привет, — сказал он. Она сразу же обернулась.

— Привет. — И слабо улыбнулась.

— Я думал, ты в домике Пятачка, — сказал он. — Навещаешь его.

— Нет, — ответила она. — Я в доме Пуха. В гостях у Пуха.

— Когда эта «беретта» выстрелила…

— О Боже, я думала, что это в меня, и ты тоже. Ты был в этом уверен и не мог даже посмотреть. Неужели это должна была быть я? Так или нет, но этого не случилось. И я бы поступила точно так же. Я бы не смотрела, если бы думала, что он направлен на тебя. Я так решила и думала, думала, думала, все время, пока… Я просто чертовски волновалась за тебя. Куда ты делся? Ты впал в транс и просто ушел куда-то. Знаешь, я подумала — она никогда раньше не стреляла из таких пистолетов. Она, должно быть, и понятия не имела, как он действует.

— А что теперь?

— Я работала. О Боже, как я работала! Пойдем в соседнюю комнату, посмотрим на него. — Лиля, помрачнев, пошла вперед. — Тебе сказали, что мне ничего не удалось?

— Могло бы быть и хуже, учитывая, что с нами происходит почти каждый час, — сказал Ларс.

Возвращаясь с Востока, он узнал, как чудовищно много людей исчезло с лица земли. Невероятно много. Такой катастрофы человечество еще не знало.

— Рикардо Гастингс говорит, что они с Сириуса, — сказала Лиля. — И они хотят нас поработить, как мы и подозревали. Они хитиновые и имеют физиологическую иерархию, которая насчитывает уже миллионы лет. На планетах их системы, которые находятся на расстоянии чуть больше девяти световых лет от нас, теплокровные формы жизни никогда не поднимались выше стадии лемура. Древесные, с лисьими мордами, большинство ведут ночной образ жизни, есть даже с гибкими подвижными хвостами. Поэтому мы для них просто разумные уродцы. Просто более высокоорганизованные, наподобие рабочих лошадей, организмы, умеющие работать. Они восхищаются нашим большим пальцем. Мы можем делать любую сложную работу, но они думают о нас, как мы — о крысах.

— Но ведь мы все время ставим эксперименты на крысах. Мы пытаемся научиться, используя их…

— Но, — возразила Лиля, — мы любопытны, как лемуры. Необычный звук — и мы высунем головы из нор, чтобы посмотреть, в чем дело. А они — нет. Кажется, что среди хитиновых форм, даже высокоорганизованных, большинство — рефлексные организмы. Поговори с Гастингсом об этом.

— Мне совсем неинтересно говорить с ним, — ответил Ларс. Впереди, за раскрытой дверью, сидел похожий на одетую палку скелет. Его расплывчатое, втянутое, похожее на высохшую тыкву маленькое лицо медленно поворачивалось, будто под действием мотора. Глаза не моргали. Черты лица не изменялись чувствами. Организм превратился в простую воспринимающую машину. Органы чувств, беспрерывно двигаясь туда-сюда, воспринимали информацию. Но сколько ее достигало мозга, запоминалось и понималось, одному Богу было известно. Возможно, совсем ничего.

Появилась знакомая личность, держа в руке щипцы.

— Я знал, что вы обязательно объявитесь, — сказал Ларсу доктор Тодт. Но на его лице было написано огромное облегчение. — Вы пешком?

— Должно быть, — ответил Ларс.

— Вы не помните?

— Ничего. Но я устал.

— Нормальная тенденция, — сказал доктор Тодт. — Даже сильнейшие психозы можно преодолеть, просто необходимо немного времени. Лечение переменой мест. Просто во многих случаях времени не хватает. А что касается вас, то времени вообще нет. — Затем он обернулся к Рикардо Гастингсу.

— Теперь о нем — что бы вы хотели попробовать прежде всего? Ларс изучил сгорбленную старческую фигуру.

— Биопсию.

— Не прнимаю.

— Я хочу взять пробу ткани. Мне все равно какой, из любой части тела.

— Зачем?

— В дополнение к микроскопическому анализу я хочу сделать проверку углеродом. Насколько точен новый тестирующий углерод-17-В?

— До месяцев.

— Я так и думал. До тех пор, пока не будет результатов углеродного тестирования, с моей стороны не будет никаких эскизов, трансов, никакой другой деятельности.

Тодт сделал неопределенный жест:

— Кто может знать намерения Бессмертных?

— Сколько потребуется времени?

— Результаты могут быть получены сегодня к трем часам дня.

— Хорошо, — сказал Ларс. — Я пойду приму душ, куплю новые туфли и, может быть, новое пальто. Чтобы подбодрить себя.

— Магазины закрыты. Людям рекомендовано оставаться под землей. Эти районы включают в себя…

— Не перечисляйте. Я слышал весь список по пути сюда.

— Вы серьезно не собираетесь входить в транс? — спросил Тодт.

— Нет. Нет никакого смысла. Ведь Лиля пыталась же.

— Хочешь посмотреть на мои эскизы, Ларс? — спросила Лиля.

— Посмотрю. — Он протянул руку, и ему подали целую кипу. Он быстро пролистал их и увидел то, что и ожидал — ни больше ни меньше. Он положил их на стол рядом.

— Они действительно тонкой конструкции, — заметил доктор Тодт.

— Автомат, напоминающий по форме человека, — с надеждой произнесла Лиля, неотрывно глядя на Ларса.

— Это он, — сказал Ларс. Он показал на древнюю сгорбленную фигуру, которая беспрерывно вращала, как орудийной башенкой, головой. — Или, вернее, оно. Ты не поняла, что у него в голове. Ты только поняла анатомические составляющие, входящие в биохимическую основу. То, что делает его живым. То, что является искусственным механизмом. — Затем добавил: — Я понимаю, что это андроид, напоминающий внешне человека, и знаю, что углеродное тестирование подтвердит это. Единственное, что я хочу узнать — это точный возраст.

После некоторой паузы Тодт хрипло спросил:

— Что?

— Сколько времени эти чужаки над нами? — спросил Ларс, не удостоив его ответом.

— Неделю.

— Не думаю, что такой совершенный автомат, как этот, мог быть собран за неделю.

— В таком случае, если ты прав, то его создатель знал… — сказала Лиля.

— О черт! — ответил Ларс. — Я прав. Посмотри на свои эскизы и ответь: разве в них не Рикардо Гастингс? Я действительно хочу это сказать. Давай, валяй!

Ларс подобрал эскизы, сунул их ей, Лиля машинально взяла их и молча, как будто не видя, просмотрела, каждый раз еле заметно кивая.

— Кто мог сконструировать такой удачный автомат? — спросил доктор, заглядывая через Лилино плечо. — У кого есть такие способности и возможности, не говоря уже о вдохновенном таланте?

— Ассоциация Ланфермана, — ответил Ларс.

— Кто-нибудь еще? — снова спросил Тодт.

— Я больше никого не знаю.

Благодаря КАСН у Ларса было довольно точное представление о возможностях Нар-Востока. У них не было ничего подобного. Ничто не могло сравниться с Ассоциацией Ланфермана, которая, в конце концов, простиралась от Сан-Франциско до Лос-Анджелеса: экономический, индустриальный организм длиной в пятьсот миль.

А производство андроидов, которые даже при ближайшем пристальном рассмотрении выглядели как подлинно живые существа, было одним из их главных производств.

Внезапно Рикардо Гастингс закаркал:

— Если бы не несчастный случай, когда волна энергии переполнила…

Подойдя к нему, Ларс перебил:

— Ты управляешься изнутри?

Старые затуманенные глаза взглянули на него. Но ответа не последовало, слюнявый рот больше не двигался.

— Ну, давай же, — сказал Ларс. — Автоматически или дистанционно? Ты статический или ты принимаешь инструкции извне? Честно говоря, я думаю, что ты — полный автомат. Запрограммированный наперед. — Затем Лиле и доктору Тодту: — Это объясняет то, что вы называете «маразмом». Повторение определенных смысловых кусков снова и снова.

Рикардо Гастингс пробормотал, пуская слюни:

— Парень, мы их разбили. Они не ожидали этого, думали, что смели нас. Наши дизайнеры оружия — они не смогли ничего. Пришельцы думали, что они смогут просто так прийти на Землю и победить. Но мы им задали! Жаль, что вы этого не помните, это было еще до вас. — Он — или оно — хмыкнуло, невидящим взглядом уставившись в пол, искривив рот в гримасе восторга.

— Я все равно не приемлю идею оружия, путешествующего во времени, — сказал Ларс после паузы.

— Мы сделали из них кашу, — бормотал Рикардо Гастингс. — Мы полностью отклонили их чертовы спутники из этого временного вектора, на миллиарды лет в будущее, и они до сих пор там. Хе-хе! — В его глазах промелькнула искорка жизни. — Они теперь кружатся над планетой, населенной только, наверное, пауками да одноклеточными. Жаль. Мы еще поймали их линейные корабли, с помощью Б.Г.В. Мы послали их в далекое прошлое, они были посланы завоевывать Землю приблизительно во времена трилобитов. Тут уже не проиграешь! Победить трилобитов и палками заставить их подчиниться! — Старый ветеран триумфально фыркнул.

В два тридцать, после того ожидания, которое Ларс не повторил бы ни за какие деньги, сотрудник госпиталя принес данные, полученные углеродным анализом ткани, взятой из тела старика.

— Что там? — спросила Лиля, неловко поднявшись и не отрывая глаз от лица Ларса, пытаясь определить его реакцию.

— Прочитай это сама. — Он протянул ей одинарный листочек. Почти теряя сознание, она попросила:

— Скажи мне сам.

— Микроскопический анализ показал, что это бесспорно человеческая, а не синтет… то есть, искусственная ткань. Анализы углеродом-17-В кусочка ткани показали, что это экземпляр возраста от 110 до 115 лет. И возможно, но не наверняка, еще старше.

— Ты ошибся, — сказала Лиля.

— Да. — Ларс кивнул. Рикардо Гастингс хмыкнул.

27

Значит, я снова, сказал себе Ларс Паудердрай, так же основательно провалил все, как и тогда, когда действительно была необходимость в оружии. Ни разу не было ситуации, в которой бы я действительно пригодился им. Кроме, конечно, той, когда Нар-Восток и Запад-Блок охватила доброкачественная опухоль многолетней игры в Эру Внедрения. Во время которой мы одурачили огромное множество простофиль повсеместно, для их же собственной пользы, за счет их собственных склонностей.

Правда, я привез Лилю в Вашингтон, подумал он. Может быть, это можно отметить как достижение. Но за ним последовало ужасное самоубийство Марен Фейн, у которой было все, чтобы наслаждаться и дальше полнокровной и счастливой жизнью…

Доктору Тодту он сказал:

— Мой эскалатиум и конджоризин, пожалуйста. Двойную обычную дозу. — Затем, обращаясь к Лиле: — И этот продукт восточногерманской фирмы, на который у тебя монополия. Я хочу, чтобы в этот раз ты удвоила дозу. Это единственный способ, который я могу придумать для увеличения нашей чувствительности. И я хочу, чтобы мы были настолько восприимчивы, насколько наши организмы могут выдержать. Потому что больше одной удачной попытки нам сделать не удастся.

— Я согласна, — мрачно ответила Лиля.

Дверь за Тодтом и другими сотрудниками захлопнулась. Они с Лилей и Рикардо Гастингсом были блокированы.

— Это может, — сказал Ларс Лиле, — или убить нас обоих, или разлучить нас навсегда. Отравление печени или мозга…

— Заткнись, — оборвала его девушка и проглотила таблетки, запив их водой из чашки.

Он сделал то же самое.

Некоторое время они сидели, глядя друг на друга, не обращая внимания на бормочущего согбенного старика рядом.

— Ты когда-нибудь отойдешь, — спокойно спросила Лиля, — от ее смерти?

— Нет. Никогда.

— Ты винишь меня? Нет, ты винишь себя.

— Я виню ее, — сказал Ларс. — Во-первых, за то, что у нее была эта вшивая штука фирмы «Беретта». Никто не должен носить такое оружие или даже владеть им, ведь мы живем не в джунглях.

Он замолчал. Медикамент начал свое действие. Он парализовал его челюсти, как огромная передозировка фенотиазина, и Ларс закрыл глаза, ощущая невероятную боль. Доза, слишком большая, уносила его, и он больше не мог видеть и ощущать присутствие Лили Топчевой. Плохо, подумал он. То, что он чувствовал, было сожалением, болью, а не страхом, как будто вокруг него собралось облако, знакомое ощущение провала — или это был подъем? — теперь углубилось, увеличилось во всех своих мыслимых пропорциях, ведь доза была велика как никогда.

Надеюсь, подумал он, что она не будет испытывать того же. Надеюсь — ей будет легче. Если так, то и мне тоже будет легче от этого.

— Мы действительно сокрушили их. — Рикардо Гастингс бормотал, посмеивался, сопел, пускал слюни.

— Неужели? — удалось задать вопрос Ларсу.

— Да, мистер Ларс, — ответил Рикардо Гастингс. И обычно бубнящий, бормочущий голос его понемногу становился все яснее, отчетливее. — Но вовсе не с помощью так называемого Боевого Генератора Времени. — Старикан хмыкнул, но на. этот раз хрипло. Как-то по-другому.

Ларс с невероятным напряжением произнес:

— Кто ты?

— Я самоходная игрушка, — ответил старик.

— Игрушка!

— Да, мистер Ларс. Первоначально — составной компонент военной игры, придуманной в «Клаг Энтерпрайзиз». Сделайте мой эскиз, мистер Ларс. Ваша подружка, мисс Топчева, конечно, делает эскизы. Но просто дубликаты моего дизайна, не понимая, что это просто бессмысленное визуальное представление обо мне… И на это никто не обратил внимания, кроме вас. Она рисует меня. Вы абсолютно правы.

— Но ведь ты же старый!

— Мистеру Клагу представилось простое техническое решение. Он предвидел возможность — фактически, неизбежность, — применения нового тестирующего устройства с углеродом-17-В. Поэтому моими составляющими являются модификации органической материи образца чуть более чем столетней давности. Если только это определение не вызывает у вас отвращения…

— Это не вызывает во мне отвращения, — сказал (или подумал) Ларс. Он больше не мог точно сказать, действительно ли он говорил вслух. — Я этому попросту не верю.

— Тогда, — продолжал Гастингс, — подумайте над такой возможностью. Я действительно лишь андроид, как вы правильно подозревали, но сконструированный больше века назад.

— В 1898 году? — спросил Ларс с беспочвенным презрением. — Кишащим клопами концерном в Небраске? — Он засмеялся, или, по крайней мере, попытался. — Придумай что-нибудь получше. Какую-нибудь другую теорию, с фактами, известными нам обоим.

— Не хотите ли на этот раз узнать правду, мистер Ларс? Открыто услышать ее, ничего не утаивая? Вы чувствуете себя в состоянии? Честно? Вы уверены?

После паузы Ларс ответил:

— Да.

Мягкий, шепчущий голос, состоящий из ничего иного как мысли в состоянии глубокого транса, сообщил ему:

— Я — Винсент Клаг.

28

— Маленький оператор времени. Никчемный, с нулевым кредитом, вечно пинаемый всеми игрушка-человек собственной персоной, — сказал Ларс.

— Правильно. Не андроид, а такой же человек, как и вы, только старый, очень старый. На закате моих дней. Не такой, каким вы меня встретили там, под землей, в Ассоциации Ланфермана. — Голос был усталый, невыразительный. — Я много прожил и много видел. Я видел Великую Войну, как и говорил. Как я говорил всем и каждому, кто бы только выслушал меня, когда сидел на скамейке в парке. Я знал, что когда-нибудь подойдет нужный человек, и так оно и случилось. Они доставили меня куда надо.

— Ты был снабженцем во время войны?

— Нет. Ни этого, ни другого оружия. Боевой Генератор Времени существует — будет существовать, — но он не сыграет никакой роли в Великой Войне против работорговцев с Сириуса. Я создал только эту модель. Через 64 года, в 2068, я использую ее для возвращения.

Вы просто не понимаете. Я могу вернуться сюда из 2068, я уже так делал. Й вот я здесь. Но я не могу принести с собой ничего. Оружие, искусственные приборы, новости, идеи, самую ничтожную развлекательную новинку для простаков — ничего. — Голос его был суровый, горький. — Не сдавайся! Посмотри меня с помощью телепатии, покопайся в моей памяти и знаниях о будущих шести десятилетиях. Получи спектры Боевого Генератора. И отдай их Питу Фрейду в Ассоциацию Ланфермана, срочно рассортируй их, немедленно сделай прототип и испробуй его на пришельцах. Давай! Знаешь, что произойдет? Это отключит меня, мистер Ларс. — Голос проник в него жестоко, оглушая. Пропитанный мстительностью и бесполезностью ситуации. — А когда это выключит меня из игры, направив время по иному руслу, оружие нельзя будет применить. И временной контур, содержащий меня в себе, продлится до бесконечности.

Ларс молчал. Он не спорил — это казалось очевидным, он понял.

— Путешествие во времени, — сказал древний, развалившийся Клаг, находящийся на 64 года в будущем, — является одним из самых жестко ограниченных механизмов, к которым пришли с помощью определенных исследовательских систем. Хотите точно знать, насколько я ограничен, мистер Ларс, в настоящий момент времени, который для меня находится больше чем в шестидесяти годах в прошлом? Я могу видеть будущее, но не могу ничего рассказать — я не могу сообщить вам ничего, я не могу быть оракулом. Ничего! Все, что я могу сделать, и этого очень мало, хотя и этого может оказаться достаточно (и я, кстати, не знаю, будет ли этого достаточно). Я даже не могу рискнуть и сообщить вам это, привлечь ваше внимание к одному объекту, искусственному прибору или аспекту в вашем теперешнем окружении. Понимаете? Он должен уже существовать. Его существование ни в коей мере не должно зависеть от моего возврата сюда из вашего будущего.

— Гмм, — сказал Ларс.

— «Гммм», — усмехнулся Винсент Клаг, передразнивая его.

— Что ж, — сказал Ларс. — Что мне сказать? Уже все сказано, ты уже прошел все, ступень за ступенью.

— Спроси меня о чем-нибудь.

— Зачем?

— Просто спроси! Я вернулся не просто так, разве это не очевидно? Черт, я связан по рукам этим проклятым принципом — он называется… — Клаг замолчал, задохнувшись от бессилия и ярости. — Я даже не могу назвать вам ограничивающий меня принцип, — сказал он с затихающей злобой. Битва за общение — но не за общение в границах узко определенного круга — очень быстро истощила его.

— Игра в угадайку, — сказал Ларс. — Впрочем, ты ведь любишь игры.

— Именно. — Новый взрыв энергии забился в сухом, каком-то пыльном голосе Клага. — Ты угадывай. Я или отвечу, или нет.

— Нечто существует теперь, в наше время, в 2004.

— Да. — Безумное, вибрирующее, клокочущее возбуждение, яростное собирание всех жизненных сил для ответа.

— Ты, в наше теперешнее время, не входишь в число мошенников-дизайнеров. И это факт. Ты пытался привлечь к изобретению внимание ООН-3 ГБ, но так как ты не мошенник, тебя никто не стал слушать.

— Да!

— Рабочий прототип?

— Да. Созданный Питом Фрейдом. В его собственное время. После того, как Джек Ланферман позволил ему использовать для работы цеха компании. Пит чертовски хорош, он может невероятно быстро конструировать.

— Где теперь это устройство?

Долгая тишина. Затем, с остановками, как будто в агонии:

— Я… боюсь… сказать… слишком… много…

— Оно у Пита.

— Нннет…

— Ладно. — Ларс задумался. — Почему же ты не пытался связаться с Лилей? — наконец спросил он. — Она же вошла в транс и делала пробы твоего мозга?

— Потому что, — своим сухим шелестящим голосом слабо прошептал Клаг, — она из Нар-Востока.

— Но ведь прототип…

— Я смотрю вперед. Это оружие, мистер Ларс, только для Запад-Блока.

— Оружие сейчас в Фестанг-Вашингтоне? — спросил Ларс. Угасая, словно поглощаемый каким-то уничтожающим прибором, голос древнего Винсента Клага ответствовал:

— Если бы оно было здесь, я бы с тобой не разговаривал. Я бы вернулся в свое время. Откровенно говоря, я могу многое потерять, находясь здесь. Медицинская наука моей эры способна поддерживать во мне жизнь на нужном уровне долгое время. Но, к сожалению, об этом не может быть и речи в этом году, 2004. — Его голос дрожал от смешанных усталости и презрения.

— Хорошо, это устройство, — сказал Ларс и вздохнул, — это оружие происходит из моего времени, а не из будущего. У тебя есть готовый прототип. Предположим, он работает. Таким образом, ты забрал его обратно на свою собственную крошечную фабрику или что там у тебя есть! — Он надолго замолчал, кратко резюмируя весь разговор в уме, снова и снова.

— Хорошо, — наконец заговорил он. — Мне больше не нужно спрашивать тебя, не нужно бить по больному. Ни к чему это. Ты согласен?

— Согласен, — ответил Клаг, — если ты считаешь, что можешь продолжать дальше самостоятельно — имея лишь то, что знаешь, и ничего больше.

— Я найду его.

А ведь если серьезно, Ларс немедленно должен был подойти к теперешнему Винсенту Клагу и вытянуть из него, что это за устройство. Но (и он уже это понял) Винсент Клаг 2004 года, придумавший прибор, не признает его как оружие. Так не узнать, какой объект необходим. Клаг может в своих типично фиглярских, полуинтуитивных исследованиях получить десяток-два конструкций на любой их стадии, от грубых эскизов, набросков до заключительных, сделанных в заводских условиях, изделий для розничной продажи.

Он слишком рано прервал контакт со стариком Клагом 2068 года.

— Клаг, — настойчиво заговорил Ларс. — Какого рода эта игрушка? Намекни. Дай мне хоть какой-то ключ. Настольная игра? Военная? — Он прислушался. Своими собственными ушами, а не телепатическим восприятием мыслей, он услышал, как надтреснутый стариковский голос пробормотал:

— Да, мы действительно поколотили их, этих работорговцев, они и вправду не ожидали, что у нас что-то получится. — Старческое скрипучее восторженное хихиканье. — Наши дизайнеры по оружию! Дерьмо собачье. Так думали пришельцы.

Ларс, дрожа, открыл глаза. Голова нестерпимо болела. Глянув на верхний свет, он зажмурился от боли. Рядом он увидел Лилю Топчеву, сгорбившуюся, неподвижную, в ее пальцах была ручка… а напротив — чистый нетронутый лист белой бумаги.

Транс, телепатическая связь с затуманенным мозгом старого «ветерана войны» Винсента Клага закончилась.

Опустив глаза, Ларс увидел свою руку, сжимающую ручку, и свой листок бумаги.

На нем, естественно, не было эскиза. Но это его не удивило. Лист не был пустым.

На нем была с трудом нацарапанная фраза, словно ручкой водили неумелые» неуклюжие детские пальцы. Было написано:

…(короткое неразборчивое слово) в лабиринте

Что-то в лабиринте, подумал он. Медведь? Возможно. Ему показалось, что можно различить букву «в». Слово состояло из семи букв, вторая из которых — он теперь был полностью уверен, когда пристально разглядел, — была «е».

Шатаясь, он поднялся, вышел из комнаты, прошел одну за другой несколько дверей, пока наконец не нашел какого-то санитара.

— Мне нужен видеофон, — сказал Ларс.

Наконец он уселся за стол, на котором был дополнительный телефон. Дрожащими пальцами он набрал номер Генри Морриса в нью-йоркском офисе..

Генри возник на экране.

— Заполучи этого мастера по игрушкам Винсента Клага, — сказал Ларс. — У него есть детская игрушка, какой-то лабиринт. Это прошло через Ассоциацию Ланфермана и вышло наружу. Существует рабочая модель. Ее сделал Пит Фрейд.

— Хорошо, — кивнул Генри.

— В этой игрушке заключено оружие, — продолжал Ларс. — Его можно использовать против пришельцев — и победить. Не говори Клагу, зачем это тебе. Когда заполучишь игрушку, отправь ее ко мне в Фестанг-Вашингтон ускоренной почтой, чтобы не было временных накладок.

— Хорошо, — сказал Генри Моррис.

Отключившись, Ларс откинулся на стуле, снова взял лист бумаги и вгляделся в каракули. Что же это за слово, ради всего святого? Он уже почти расшифровал его…

— Как ты себя чувствуешь? — спросила появившаяся Лиля Топчева. Глаза ее были все еще затуманены, она потирала лоб и откидывала назад растрепанные волосы. — О Боже, как мне плохо! И снова у меня ничего не получилось. — Девушка плюхнулась на стул напротив него, обхватив руками голову. Потом со вздохом поднялась и посмотрела на лист бумаги, который Ларс все еще держал в руках.

— Ты получил это? Во время транса? — Она нахмурилась, пошевелила губами. — Что-то в лабиринте. Первое слово. — Какое-то время она молчала, потом произнесла: — О, я поняла, что там написано.

— Поняла? — Он опустил лист и почему-то похолодел.

— Первое слово — человек, — сказала Лиля. — Человек в лабиринте, вот что ты написал во время транса. Интересно, что бы это значило?

29

Позднее, уже под землей, Ларс сидел в одной из больших тихих комнат во внутренней цитадели, кремле Вашингтона, столицы всего Запад-Блока с его населением в два миллиарда. (Меньше, чем два, сейчас, и на значительное количество. Но Ларс старался думать о чем угодно, только не об этом.)

Он сидел, держа развернутый пакет скоростной почты от Генри Морриса. Записка от Генри сообщала ему также, что этот предмет был единственной игрушкой с лабиринтом, разработанной Предприятием Клага и сделанной Ассоциацией Ланфермана за последние шесть лет.

Это был маленький квадратный предмет.

Прилагалась также отпечатанная брошюра с фабрики Клага. Ларс прочитал ее несколько раз.

Сам лабиринт был довольно прост, но для заключенного в нем жителя он представлял собой непреодолимый барьер. Потому что лабиринт неизменно оказывался на один шаг впереди своей жертвы.

Обитатель лабиринта не мог выиграть, независимо от того, насколько быстро, или умно, или неистово он проносился, уклонялся, отступал и снова шел вперед, в поисках единственной правильной («Неужели там должна была быть лишь одна правильная?») комбинации. Он никогда не мог выбраться. Он никогда не мог обрести свободу. Потому что лабиринт, снабженный батарейкой на десять лет, постоянно видоизменялся.

Ну и игрушка, подумал Ларс. Ну и представление о развлечении.

Но это все было еще ничего. Это не объясняло того, что лежало перед ним здесь, на столе. Потому что это была психологически умная игрушка, как объясняла брошюра.

Та новизна, тот вдохновенный ингредиент, которым дизайнер игрушек Винсент Клаг хотел завоевать покупательский спрос, состоял в чувственном факторе.

Пит Фрейд, сидящий рядом с Ларсом, произнес:

— Черт, ведь я же сам собрал его. И я не вижу ничего такого, что делало бы его оружием. И Винсент Клаг тоже, потому что я обсуждал это с ним, и до и после того, как сделал прототип. Да, я точно знаю, что он и не задумывал ничего подобного.

— Ты совершенно прав, — сказал Ларс. Действительно, почему в этот период своей жизни мастер-игрушечник Клаг должен интересоваться оружием? Но позже Винсент Клаг…

Он лучше знал.

— Что за человек этот Клаг? — спросил Ларс Пита. Пит сделал неопределенный жест рукой:

— Черт, ну ты же видел его! Выглядит так, словно если его проткнуть булавкой, он издаст громкий звук и весь воздух из него выйдет.

— Я не имею в виду физическое обличье, — сказал Ларс. — Какой он внутри? Что за сила движет им?

— Странно ты как-то спрашиваешь.

— Почему? — Ларсу вдруг стало неудобно.

— Ну, это напоминает мне один из проектов, который он однажды, давным-давно, принес мне. Много лет назад. Нечто, с чем он бесконечно долго возился, но в итоге забросил. Чему я был невероятно рад.

— Андроиды, — сказал Ларс.

— Откуда ты знаешь?

— Что он собирался с ними делать? Пит сердито почесал в затылке.

— Я так и не смог точно выяснить. Но мне это не нравилось. Я всякий раз говорил ему об этом.

— Ты хочешь сказать, — спросил Ларс, — что он хотел, чтобы ты их собрал? Он хотел, чтобы Ассоциация Ланфермана использовала своих экспертов в этом направлении, на этом его проекте, с подобными автоматами, но по какой-то необъяснимой причине он никогда…

— Он никогда четко не говорил. Однако он действительно хотел, чтобы они как две капли воды походили на людей. И у меня всегда было странное чувство по этому поводу. — Пит все еще сердился. — Ларс, я признаю, что сделал наброски чертежей для Клага. Я работал с ним, но даже не пытался показать, будто понимаю его. Узнал, что Клаг задумал такое — и все. Так или иначе, но он оставил его и обратился к, — он ткнул рукой в лабиринт, — этому.

Так, подумал Ларс, это объясняет эскизы андроидов, которые делала Лиля.

Генерал Нитц, молчаливо сидевший наискось от них, произнес:

— Человек, управляющий этим лабиринтом, если я правильно понял, эмоционально идентифицирует себя с этим. — Он указал на крошечного жителя, неподвижного сейчас, потому что прибор был выключен. — На это создание — что это за существо? — Он пристально всмотрелся в него, и Ларс первый раз заметил, что генерал немного близорук. — Похож на медведя. Или на какого-то венерианского уаба, ну, тех пушистых толстых зверюшек, которых так любят дети… Здесь, в Вашингтонском зоопарке, есть даже целая площадка таких. Боже, дети никогда не устают следить за их колонией.

— Это потому, что у этих венерианцев определенные телепатические способности, — сказал Ларс.

— Ну да, — согласился генерал Нитц. — Так же, как и земного дельфина. Наконец, это выяснили, уабы в этом плане не уникальны. Кстати, именно поэтому люди считают, что дельфины обладают интеллектом. Не зная толком, почему. Это было…

Ларс включил игрушку, и в лабиринте толстый, похожий на медвежонка, лохматый очаровательный зверек начал двигаться.

— Посмотрите, как он ходит, — пробормотал Ларс, словно про себя.

Пит хмыкнул, увидев, как толстое существо перепрыгнуло, как резиновый мячик, через барьер, неожиданно вставший у него на пути.

— Забавно, — сказал Ларс.

— Что случилось? — спросил Пит, озадаченный его тоном и понявший — что-то произошло.

— Черт, это действительно занимательно, — сказал Ларс. — Посмотрите, как он пытается выбраться. Нет, вы только взгляните! — Изучив брошюру, он провел руками по обеим сторонам лабиринта, пока не нашел рычажки. — Контроль с левой стороны увеличивает трудность лабиринта. И, таким образом, замешательство его жертвы. Контроль с правой стороны уменьшает…

— Я сделал его, я знаю, — вмешался Пит.

— Ларс, — сказал генерал Нитц, — вы чувствительный человек. Именно поэтому мы называем вас «трудным». И именно это сделало вас медиумом-оружейником.

— Примадонной, — добавил Ларс. Он не отрывал глаз от толстого, похожего на медвежонка существа, ставшего жертвой чередующихся барьеров, составляющих систему безвыходного лабиринта.

— Пит, разве телепатический элемент не встроен в эту игрушку? — спросил он. — С тем, чтобы взять на крючок игрока?

— Да, в какой-то степени. Не очень мощная сеть. Единственное, что она дает, это слабое чувство отождествления себя ребенком, управляющим лабиринтом, с пойманным зверьком. — Затем инженер объяснил генералу Нитцу: — Видите ли, психическая теория такова, что игрушка учит ребенка заботиться о других живых организмах. Она вызывает к жизни сопереживание, заложенное в нем. Он хочет помочь этому существу, и рычажок справа как раз и позволяет сделать это.

— Тем не менее, — возразил Ларс, — существует еще и тумблер слева.

— Ну, это технически необходимо, — твердо сказал Пит, — потому что если бы был только рычажок уменьшения — существо бы выбиралось наружу, и игра закончилась.

— Поэтому чем ближе к концу игры, — продолжил Ларс, — тем реже нужно нажимать на рычажок уменьшения. И все увеличивать сложность. А лабиринт отвечает тем, что выставляет очередную преграду перед пойманным зверьком. И вместо того, чтобы развивать сочувствие в ребенке, это может развить лишь садистские наклонности.

— Нет, — сказал Пит уже резко.

— Почему же нет? — удивился Ларс.

— Из-за телепатической психической цепи. Неужели ты не понимаешь этого, дурья твоя башка? Ребенок, играющий в лабиринт, отождествляет себя с жертвой. Он есть жертва. Это он заключен в лабиринт, по законам психиатрии и ты прекрасно это знаешь. Черт возьми, не будет ребенок еще больше усложнять все для этого зверя, потому что иначе сам пропадет…

— Интересно, что произошло бы, если бы психическая телепатическая цепь была мощнее? — поинтересовался Ларс.

— Ребенок был бы еще крепче пойман, — сказал Пит. — Различие, на эмоциональном уровне, между ним и жертвой в лабиринте… — Он замолчал, облизывая губы.

— А представим себе, — продолжал Ларс, — что регулировка тоже будет изменена. Так, чтобы по-разному увеличивать те трудности, которые испытывает жертва лабиринта. И в разное время, постепенно. Это возможно сделать технически?

После некоторого размышления Пит ответил:

— Конечно.

— И выпустить это большим тиражом, сделав по заводским технологиям?

— Почему же нет?

— Это толстое венерианское создание, — задумчиво сказал Ларс. — Это ведь не земной, инопланетный организм по отношению к нам. И все же благодаря телепатическим способностям, которыми он обладает, создается психическое общение с нами. Цепь, подобная этой, заключенной в игрушке, может воздействовать на любую высокоорганизованную чувствительную форму жизни?..

— Это возможно, — кивнул Пит. — Почему же нет? Любая форма жизни, достаточно развитая, чтобы получать излучения, будет находиться под воздействием.

— Даже хитиновые полурефлекторные механические формы жизни? — спросил Ларс. — Возникшие от экзоскелетных прародителей? Не млекопитающие? Даже не теплокровные?

Пит уставился на генерала Нитца:

— Он хочет переделать устройство таким образом, — возбужденно сказал он, заикаясь от злости, — и перестроить ручное управление так, чтобы играющий был глубже пойман и не смог выбраться даже при желании. И не мог облегчить сложность барьеров, преграждающих путь этой чертовой жертве лабиринта — и в результате…

— Это может вызывать, — закончил Ларс, — быстрое полное разрушение мозга.

— И ты хочешь, чтобы Ассоциация Ланфермана реконструировала эту штуку и произвела ее в нужном количестве на своих заводских системах? И распределить ее среди них? — Пит указал большим пальцем наверх. — Ладно. Но мы же не можем раздать ее пришельцам с Сириуса, или откуда они там происходят. Это выходит за рамки наших возможностей!..

— А мы можем, — внезапно сказал Нитц. — Есть один способ. Эти штуки могут оказаться в тех населенных пунктах, которые занимают пришельцы. Поэтому, когда они захватят нас, они получат и их.

— Да, — согласился Пит. Обращаясь к нему, генерал сказал:

— Надо этим заняться. Конструированием.

Пит хмуро уставился в пол, желваки на его лице заработали.

— Эта штука всегда будет бить по больному. Это, — он в ярости указал на игрушку-лабиринт, — не будет действовать на них по-другому. Кто бы ни выдумал эту штуковину, она воздействует на живые организмы через то положительное, что в них есть. И это как раз мне и не нравится в ней!

Глядя в инструкцию к игрушке, Нитц прочел:

— «Это очень мудрая с психологической точки зрения игрушка — она учит ребенка любить и уважать, лелеять другие живые существа не за то, что они могут сделать, а ради них самих.» — Свернув брошюру, он отдал ее Ларсу и спросил Пита: — Когда?

— Двенадцать-тринадцать дней.

— Давайте так — восемь.

— Хорошо, восемь. — Пит поразмыслил, лизнул свою запекшуюся нижнюю губу, проглотил слюну и сказал: — Это как распятие в руках болвана.

— Ура! — Ларс, вращая один из рычажков уменьшал трудность славному толстому зверьку-жертве. Пока наконец не стало казаться, что жертва вот-вот достигнет выхода.

И в тот же самый момент Ларс дотронулся до рычажка слева. Цепь лабиринта незаметно изменилась — и последний и совершенно неожиданный барьер встал на пути жертвы, останавливая на пороге свободы.

Ларс, игрок, связанный слабым телепатическим сигналом, излучаемым игрушкой, почувствовал страдание — не очень острое, но достаточное, чтобы пожалеть о том, что нажал левосторонний рычажок. Но было уже поздно, жертва лабиринта была снова поймана в западню.

Никаких сомнений, подумал Ларс. Это действительно, как говорится в брошюре, учит состраданию и доброте.

Но теперь, подумал он, наша очередь поработать. Мы, мошенники, мы, кто правит этим обществом, мы, в буквальном смысле, несем ответственность за защиту нашей расы. Четыре миллиарда человек смотрят на нас. И мы — мы не делаем игрушек.

30

После того, как пришельцы-работорговцы с Сириуса убрали свои спутники — а под конец уже восемь спутников бороздили небо над Землей, — жизнь Ларса Паудердрая постепенно вошла в нормальную колею.

Он был рад этому.

Но при этом он очень устал, как он понял в одно прекрасное утро, медленно просыпаясь в своей кровати в нью-йоркской квартире. И увидел рядом с собой копну темных волос Лили Топчевой. И хотя ему было это приятно — она нравилась ему, он любил ее, — он вспомнил Марен.

И ему стало не так уж приятно.

Выскользнув из постели, Ларс прошел из спальни в кухню. Он налил себе чашку постоянно горячего и свежего кофе, сваренного маленьким устройством, вмонтированным в нормальную, во всех других отношениях, плиту.

Усевшись за стол, он в одиночестве стал пить кофе, глядя на высотные многоквартирные дома на севере. Было бы интересно узнать, размышлял он, что сказала бы Марен о нашем оружии в Великой

Войне и о том способе, с помощью которого мы заставили их отступить. Мы сделали сами себя неоценимыми. Хотя хитиновые граждане планет Сириуса все еще продолжают работорговлю и посылают спутники в чужие небеса. Но не сюда.

А ООН-3 ГБ, вкупе с мошенниками из Нар-Востока во всей их красе, все еще оценивает целесообразность внедрения оружия в саму систему Сириуса…

Я думаю, размышлял он, Марен была бы довольна.

Сонно и растерянно моргая глазами, на пороге кухонной двери появилась Лиля в розовой ночной рубашке.

— Для меня нет кофе?

— Конечно, есть, — сказал он, поднимаясь, чтобы достать ей чашку и блюдце. — Знаешь ли ты, откуда происходит английское «питать любовь»?

— Нет. — Лиля села за стол, неодобрительно посмотрела на пепельницу с куцыми окурками вчерашних брошенных сигар и поежилась.

— От латинского слова «каритас». Что значит любить или уважать.

— Хорошо.

— Святой Иероним, — сказал он, — использовал его как перевод греческого слова «агапе», что значит даже еще больше.

Лиля молча пила свой кофе.

— «Агапе», — продолжал Ларс, стоя у окна и глядя на дома Нью-Йорка, — значит почитание жизни, что-то в этом роде. В английском языке нет такого слова. Но мы пока еще владеем качеством.

— Гмммм.

— Так же, как и пришельцы. И это было тем коньком, оседлав который, мы смогли уничтожить их.

— Приготовь яйцо.

— Хорошо. — Он нажал на кнопки на плите.

— Может ли яйцо, — спросила Лиля, отрываясь от своего кофе, — думать?

— Нет.

— Может ли оно чувствовать — как ты сказал? Агапе?

— Конечно, нет.

— Тогда, — сказала Лиля, беря теплое, сваренное, солнечное яйцо из плиты, уже прямо с тарелкой, — если бы на нас напали разумные яйца, мы бы проиграли.

— О, черт!

— Но ты любишь меня. То есть, я хочу сказать, ты ничего не имеешь против, в том смысле, что я могу быть той, кто я есть, ты не будешь одобрять, но позволишь мне существовать. Ветчины?..

Он нажал еще несколько кнопок, чтобы сделать ей ветчины, а себе гренок, яблочного соуса, томатного сока, джема и горячих хлопьев.

— Итак, — решила Лиля, когда плита выдала все меню, — ты не чувствуешь «агапе» по отношению ко мне. Если, как ты сказал, «агапе» означает «каритас», а «каритас» означает «испытывать любовь». Тебе, к примеру, было бы все равно, если бы я… — Она подумала. — Представь, что я решила бы вернуться в Нар Восток, вместо того, чтобы управлять твоим парижским офисом, как ты хочешь. На чем ты все время настаиваешь. — Задумчиво она добавила: — Чтобы я еще полнее заменила ее.

— Я вовсе не поэтому хочу, чтобы ты возглавила парижский офис.

— Ну… — Она ела, пила, размышляла. — Возможно, не сейчас, а когда я вошла, ты смотрел в окно и думал: «Что, если бы она была сейчас жива?» Да?

Он кивнул.

— Я только надеюсь, — сказала Лиля, — что ты не обвиняешь меня в том, что она это сделала.

— Я не виню тебя, — промямлил он с полным ртом горячих хлопьев. — Я просто не понимаю, куда уходит прошлое, когда оно уходит. Что случилось с Марен Фейн? Я не имею в виду, что случилось в тот день на эскалаторе, когда она убила себя из этой… — Он с трудом выдавил из себя слова, пришедшие ему на ум. — …этой «беретты». Я хочу сказать: «Где она? Куда она ушла?»

— Ты еще не совсем проснулся. Ты умылся — холодной водой?

— Я сделал все, что собирался. Я просто не пойму. Один день есть Марен Фейн, а на другой ее нет. А я прогуливался по Сиэттлу. И не видел, как все это произошло.

— Часть тебя видела это, — сказала Лиля. — Но даже если ты не видел этого — факт остается фактом, что Марен Фейн больше нет.

Он положил ложку.

— Что я люблю? Я люблю тебя! И я благодарю Господа — это просто невероятно, что ты не была убита из этого жуткого пистолета, как я сначала подумал.

— Если бы она осталась жива, ты бы смог жить с нами обеими?

— Конечно, да!

— Нет. Невозможно. Как?

— Я бы что-нибудь придумал, — сказал Ларс.

— Ее днем, меня ночью? Или ее по понедельникам, средам, пятницам, меня по…

— Человеческий мозг, — сказал он, — не был бы сражен такой ситуацией, если бы ему представился шанс. Разумный шанс, без этой «беретты» и того, что она натворила. Знаешь, что показал мне этот старик, Винсент Клаг, когда вернулся ветераном войны, этим самым Рикардо Гастингсом? Что возвратиться невозможно. — Он кивнул в подтверждение своих слов.

— Сейчас — нет, — возразила Лиля. — Через пятьдесят лет — возможно.

— Мне все равно, — сказал он. — Я просто хочу ее видеть.

— А что потом? — спросила Лиля.

— Потом бы я вернулся в свое время.

— И ты собираешься разбазаривать свою жизнь пятьдесят лет или как долго это займет времени, чтобы изобрести этот Боевой Генератор Времени.

— Я бы заставил КАСН все узнать. Кто-то уже несомненно проводит фундаментальные исследования в этом направлении. Значит, теперь известно, что он может существовать. Это не займет много времени.

— Почему бы тебе не присоединиться к ней? — спросила Лиля. Ларс озадаченно взглянул на нее.

— Я не шучу, — сказала Лиля. — Не жди пятьдесят лет…

— Похоже, около сорока, по моим подсчетам.

— Это слишком долго. О Боже, да тебе будет семьдесят лет!

— Ну да, — согласился он.

— Мой наркотик, — сказала Лиля тихо. — Ты помнишь, он смертелен для твоего мозгового обмена или какой-то другой чертовщины… но как бы там ни было, три его таблетки — и твой блуждающий нерв прекращает свою работу. И ты умрешь.

После паузы Ларс согласился:

— Ты абсолютно права.

— Я не стараюсь быть жестокой. Или мстительной. Но… я думаю, что будет умнее, здоровее, просто лучшим выбором сделать это. Принять три таблетки формофана, чем ждать сорок-пятьдесят лет и влачить жизнь, которая абсолютно ничего не значит…

— Дай мне обдумать это. Дай мне несколько дней.

— Видишь ли, — сказала она, — ты не только сразу присоединишься к ней, не ожидая гораздо больше лет, чем ты уже прожил, но и решишь все свои проблемы точно так же, как она решила свои. У тебя с нею будет еще и такая связь. — Она улыбнулась — мрачно, ненавидяще. — Я дам тебе три таблетки формофана прямо сейчас. — Она исчезла в соседней комнате.

Ларс сидел за кухонным столом, уставившись в свою миску с остывающими хлопьями, когда Лиля внезапно вернулась. Протягивая что-то ему.

Он протянул руку, взял у нее таблетки, положил их в карман своей пижамы.

— Хорошо, — сказала Лиля. — Решено. Теперь я могу одеться и приготовиться к рабочему дню. Поговорю, наверное, в советском посольстве. Как зовут того человека? Керенский?

— Каминский. Он самая крупная шишка в посольстве.

— Я узнаю у него, могут ли они взять меня обратно. У них есть какие-то идиоты в Булганинграде, которых они используют как медиумов. Но они совсем никуда не годятся — по сведениям КАСН. — Она помолчала. — Но, конечно, это будет не так, как было. Старое уже не вернешь.

31

Он держал на ладони три таблетки формофана и разглядывал высокий стакан с холодным томатным соком на столе перед собой. Он пытался представить себе, как будто это было возможно, как это будет: принять эти таблетки здесь и сейчас. Пока она, девушка в спальне, независимо от того, как ее звали, одевается для предстоящего дня…

Пока она оденется, он умрет. Это просто для человека с его способностью воображать — представить себе такую сцену.

На пороге двери в спальню показалась Лиля, в серой шерстяной юбке и лифчике, босая. Она сказала:

— Если ты сделаешь это, я не буду горевать и болтаться без дела сорок лет, ожидая этого Б.Г.В., чтобы вернуться назад в то время, когда ты был жив. Я хочу, чтобы ты знал это наверняка, Ларс, прежде чем ты сделаешь это.

— Ясно.

Он не ожидал от нее такого. Значит, все равно. Это не имело значения.

Лиля, все еще стоявшая у двери и наблюдавшая за ним, снова заговорила:

— А может, и буду. — Ее тон, как ему показалось, был естественным. Она искренне раздумывала, как будет чувствовать, на что это будет похоже. — Я не знаю. Я думаю, это будет зависеть от того, возьмет ли меня обратно Нар-Восток. А если да, то какой будет моя жизнь там. Если будет, как тогда… — Лиля задумалась. — Я не смогу этого вынести и стану вспоминать, как это было с тобой. Наверное, буду, да, я думаю, я начну горевать о тебе, так же как и ты о ней. — Она настороженно взглянула на него. — Подумай об этом, прежде чем принять этот формофан.

Ларс кивнул в ответ. Об этом стоило подумать.

— Я действительно была счастлива здесь, — продолжала Лиля. — Это совсем не похоже на жизнь в Булганинграде. Та ужасная «классовая» квартира — ты никогда не видел ее, но она была жутко уродливая. Нар-Восток — безвкусный мир.

Она направилась из спальни прямо к нему.

— Знаешь, что я тебе скажу? Я передумала. Если ты все еще хочешь, то я возглавлю парижский офис.

— Как это?

— А так, — спокойно сказала Лиля, — я сделаю именно то, что отказывалась делать. Я заменю ее. Не ради тебя, а ради себя, чтобы снова не очутиться в своей квартире в Булганинграде. — Она поколебалась, потом сказала: — Чтобы не оказаться, как ты здесь, в пижаме с таблетками в руке, пытаясь решить, хочется ждать сорок лет или позаботиться об этом прямо сейчас. Понимаешь?

— Понимаю.

— Самосохранение.

— Да. — Он кивнул.

— У меня есть этот инстинкт. А у тебя? Где он в тебе?

— Пропал, — сказал Ларс.

Потянувшись за стаканом томатного сока одной рукой, он другой положил таблетки в рот, поднял стакан… зажмурил глаза, почувствовал холод, влажный край стакана у своих губ… и подумал о той твердой холодной банке пива, которую ему подала Лиля Топчева так давно, в первый момент их встречи в Фэрфаксе. Когда, подумал он, она пыталась убить меня.

— Подожди, — сказала Лиля.

Он открыл глаза, удерживая таблетки, которые еще не рассосались, потому что были покрыты твердым слоем для более легкого проглатывания.

— У меня есть внедренное устройство из номера… впрочем, не имеет значения, которого именно. Ты уже пользовался им. Я его нашла здесь в квартире. Старый Орвилл.

— Конечно. — Он шепелявил из-за таблеток. — Я знаю, я помню Старого Орвилла. Как он теперь поживает?

— Спроси у него совета, прежде чем сделать это, — сказала Лиля. Это казалось разумным. Он аккуратно выплюнул липкие нерастворившиеся таблетки и запихнул их в карман своей пижамы и стал ждать, пока Лиля принесет эту сложную электронную бывшую систему управления, превратившуюся теперь в домашнее развлечение, замысловатое божество. Старого Орвилла. Эта маленькая голова без черт лица, у которого он в последний раз консультировался (о чем не знала Лиля) в обществе Марен Фейн.

Она поставила Старого Орвилла перед ним на стол.

— Старый Орвилл, — обратился к нему Ларс. — Как ты теперь поживаешь? — Ты, который когда-то был эскизом — дизайном оружия № 202, подумал он. Впервые мне тебя показала Марен. Ты и твои 14 тысяч (или 16, или 18?) компонентов, ты несчастный внедренный уродец. Кастрированный системой, как и я.

— Я — хорошо, — телепатически отвечал Старый Орвилл.

— Ты тот же, точно тот же Старый Орвилл, — сказал Ларс, — которого Марен Фейн…

— Тот же самый, мистер Ларс.

— Ты снова собираешься цитировать мне Рихарда Вагнера на чистом немецком? — спросил Ларс. — Если да, то на этот раз этого будет недостаточно.

— Это правда. — Мысли Старого Орвилла хрустели в его мозгу. — Я понимаю. Мистер Ларс, не могли бы вы задать мне определенный вопрос?

— Ты понимаешь ситуацию, в которой я оказался?

— Да.

— Тогда скажи мне, что делать, — сказал Ларс. Последовала долгая пауза, пока огромное число микроскопических компонентов первоначальной системы управления № 202 работали. Ларс ждал.

— Вы хотите, — спросил его спокойно Старый Орвилл, — получить полный, документально подтвержденный ответ со всеми прилагающимися цитатами, первоисточниками на греческом аттическом, средне-нижне-верхне-немецком и латинском и…

— Нет, — ответил Ларс. — Можешь все это опустить.

— Одним предложением?

— Если можно, даже меньше.

— Тогда — отведите эту девушку, Лилю Топчеву, в спальню и займитесь с ней там любовью, — ответил Старый Орвилл.

— Вместо…

— Вместо того, чтобы травить себя, — закончил Старый Орвилл. — А также вместо того, чтобы тратить сорок лет на ожидание чего-то, что уже решили покинуть — об этом вы забыли, мистер Ларс, — когда поехали в Фэрфакс, чтобы впервые встретиться с мисс Топчевой. Уже тогда вы перестали любить Марен Фейн.

Наступила тишина.

— Это правда, Ларс? — спросила Лиля. Он кивнул.

— А Старый Орвилл не дурак, — заметила Лиля.

— Да, — согласился он. Он поднялся, отодвинул стул и направился к ней.

— Ты собираешься последовать его совету? — спросила Лиля. — Но я уже наполовину оделась, и нам надо быть на работе через сорок пять минут. Обоим. Нет времени. — Она счастливо, с огромным облегчением засмеялась.

— О да, — сказал Ларс. Он подхватил ее на руки и направился в спальню. — Мы едва успеем. — Захлопнув за собой дверь спальни, он сказал: — А раз мы едва успеем, мы все-таки успеем.

32

Глубоко под поверхностью Земли в грязноватом дешевом помещении 2А в самом неприятном здании широкого кольца построек ниже стандартного уровня, окружающих Фестанг-Вашингтон, у шаткого стола стоял Сэрли Г. Феббс, а за столом сидело пять странных личностей.

Пять совершенно разных, неизвестно откуда выдернутых людей, плюс он сам. Но они, тем не менее, были отобраны Универсальным Опросом-50Р, официальным правительственным компьютером, как способные действительно представлять всеобщую покупательскую тенденцию в Запад-Блоке.

Это тайное собрание шести новых сокомов было настолько нелегальным, что это даже не поддается описанию.

Постукивая по столу, Фэббс пронзительно сказал:

— Я призываю собрание к порядку.

Он устрашающе смерил собравшихся взглядом, всем своим видом показывая, кто здесь главный. В конце концов именно он привел их, с максимально возможной осмотрительностью, со всеми тайными предосторожностями, которые только могли быть придуманы гениальным, единственно мудрым человеческим умом (его), и собрал всех вместе в этой грязной комнате.

Все были очень внимательны, но нервничали. Потому что одному Богу было известно, не вломятся ли в дверь в любой момент ФБР или ЦРУ или КАСН, несмотря на все предосторожности их лидера, Сэрли Г. Фэббса.

— Как вам всем известно… — провозгласил Феббс. Одна его рука была согнута в локте, ноги широко расставлены, чтобы убедительно продемонстрировать, что он прочно стоит здесь и никакими силами его не сдвинуть с места, даже при помощи наемных ползучих гадов из любой полицейской организации. — Мы, шестеро сокомов, по закону не должны даже знать имен друг друга. А посему мы начнем нашу дружескую беседу с того, что назовем наши имена. — Он указал на женщину, которая ближе всех сидела к нему.

Та произнесла скрипучим голосом:

— Марта Рейнз.

Феббс указал на следующего за ней по кругу.

— Джейсон Джилл.

— Гарри Маркисон.

— Дорин Стэплтон.

— Эд Л. Джоунз. — Последний мужчина на самом дальней краю говорил твердо. Дело было сделано. В нарушение законов Запад-Блока и его полицейских агентств, они знали имена друг друга.

Самым смешным было то, что как только «состояние непосредственной опасности» миновало, Правление ООН-3 ГБ теперь «разрешило» им войти в кремль и официально участвовать в его заседаниях.

И это только потому, что каждый индивидуально, понял Феббс, оглядывая шаткий столик, каждый владеет ничем. Есть ничто. И Правление знает это. Но все шестеро вместе… Вслух он командирским голосом произнес:

— Хорошо, давайте начнем. Каждый из вас, войдя в эту дверь, принес с собой компонент этого нового оружия, этого № 401, который называется Молекулярный Лучевой Ограничитель Обратного Фазопреобразования. Правильно? Я видел у каждого под мышкой или бумажный кулек или обычный нейтральный пластиковый пакет. Правильно?

Каждый из пяти сокомов, глядевших на него, или пробормотали «да, мистер Феббс», или кивнули, или сделали и то и другое. Действительно, каждый положил свой пакет перед собой на стол, для всеобщего обозрения, как свидетельство собственного мужества.

Феббс резким голосом, дрожащим от переполнявших его чувств, скомандовал:

— Разверните их. Давайте посмотрим содержимое! Дрожащими от благоговейного трепета пальцами бумажные кульки и пакеты были раскрыты. На столе появилось шесть компонентов. Если их собрать вместе (полагая, что кто-либо в этой комнате мог сделать это), то получился бы новый, наводящий ужас Молекулярный Лучевой Ограничитель Обратного Фазопреобразования.

Кассеты, где это оружие устрашения показывалось в действии на экспериментальных этажах огромного подземного здания Ассоциации Ланфермана, подтвердили, что никакой защиты от этого оружия не существует. И все Правление ООН-3 ГБ, включая шестерых наконец-то допущенных сокомов, торжественно просмотрело эти кассеты.

— Наша задача, — провозгласил Феббс, — воссоздание из этих компонентов первоначального вида оружия, целиком ложится на меня. Я лично беру на себя всю ответственность. Как все вы знаете, следующее формальное заседание Правления состоится ровно через неделю. Поэтому в нашем распоряжении остается меньше семи дней, чтобы воссоздать Молекулярный Лучевой Ограничитель Обратного Фазообразования, номер 401.

— Вы хотите, чтобы мы оставались поблизости, пока вы будете собирать его, мистер Феббс? — пропищал Джейсон Джилл.

— Вы можете остаться, если пожелаете, — ответил Феббс.

— Можем ли мы вносить свои предложения? — спросил Эд Л. Джоунз. — Я спрашиваю потому, что, видите ли, в реальной жизни моя профессия… я хочу сказать, до того, как я стал командующим, я был помощником электрика в «Дженерал Электрик» в Детройте. Поэтому я немного разбираюсь в электронике.

— Вы можете вносить свои предложения, — решил Феббс, немного подумав. — Я разрешаю. Но помните о нашей нерушимой клятве. Как политическая организация, мы должны позволить, чтобы наша политика решалась избранным лидером без всяких бюрократических, тормозящих процесс препятствий. Правильно? Все пробормотали «правильно».

Именно Феббс был этим безусловным, бюрократически неограничиваемым, избранным лидером. Их подпольной политической организации революционного типа, которая после долгих дебатов в конце концов угрожающе назвала себя БКСОНВПНЭМБВСЕБН (Благодетели Конституционных Свобод, Отрицаемых Нынешней Властью, Представленной Небольшой Элитой, Могущих Быть Восстановленными Силой, Если Будет Необходимо). Ячейка № 1.

Взяв свой компонент и тот, что был принесен Эдом Л. Джоунзом, Феббс уселся и полез в корзинку с новенькими инструментами, которыми организация за большие деньги снабдила себя. Он вытащил длинную, тонкую конусообразную немецкую отвертку с автоматическим вращением по и против часовой стрелки (в зависимости от того, как вы нажимали пластиковую кнопку) и начал свою работу.

Все остальные пять членов организации благоговейно наблюдали за ним.

Час спустя Сэрли Г. Феббс, весь покрытый испариной, хмыкнул, вытер платком вспотевший лоб, прервался, чтобы отдышаться, и сказал:

— На это потребуется время. Это не так-то просто. Но мы все-таки добьемся своего.

Марта Рейнз нервно произнесла:

— Надеюсь, что блуждающий неориентированный полицейский монитор не патрулирует как раз над нашей головой и не прочтет наши мысли.

Джоунз вежливо заметил:

— Гм, я думаю, что это приспособление вот здесь как раз подходит к этой опорной плите. Видите, здесь эти дырочки для шурупов.

— Возможно, да, — сказал Феббс. — Но я собираюсь заняться этим позднее. Но так как я все равно решил передохнуть немного, могу вам сообщить следующее. — Он оглядел всех, чтобы убедиться, что он завладел их вниманием, каждого в отдельности, а затем заговорил как можно внушительнее. Для человека его способностей и знаний это действительно было очень внушительно.

— Я хочу, чтобы вы все, входящие в Ячейку № 1, еще раз уяснили себе тип социально-экономической, политической структуры общества, которую мы установим вместо недемократической тирании привилегированной элиты мошенников, которая сейчас удерживает власть.

— Скажите им, Феббс, — подбодрил его Джоунз.

— Да, — согласился Джейсон Джилл. — Давайте послушаем еще раз. Мне нравится та часть, где действие происходит после того, как мы отстраним их от власти с помощью этого № 401.

С неподражаемым спокойствием Феббс продолжал:

— Разумеется, все Правление ООН-3 ГБ будет признано военными преступниками. Мы договорились об этом.

— Да!

— Это Статья А в нашей Конституции. Но вот что касается остальных мошенников, особенно этих коммунистических ублюдков в Нар-Востоке, с которыми в последнее время так заигрывает этот предатель генерал Нитц. Как этот маршал Папонович или как там его. Ну и, как я уже объяснял вам на нашем последнем секретном собрании здесь…

— Правильно, Феббс!

— …этим уж мы не спустим. Они все заварили. Но главное — и я требую полного подчинения по этому пункту, потому что это тактически важнейший момент, — мы сразу же должны захватить контроль над всеми подземными сооружениями Ассоциации Ланфермана в Калифорнии, потому что, как всем нам известно, именно оттуда выходят все новейшие системы оружия. Как этот № 401, который они по глупости отдали нам для — ха-ха-ха! — «внедрения». Я хочу сказать, что нам больше не нужно, чтобы они продолжали конструировать такие вещи.

Марта Рейнз боязливо спросила:

— А что мы будем делать после того, как мы, ах, захватим Ассоциацию Ланфермана?

Феббс ответил ей:

— После этого мы арестуем их наемного актеришку, этого Ларса Паудердрая. А затем мы заставим его разрабатывать оружие для нас.

Тут подал голос Гарри Маркисон, средних лет бизнесмен с определенным количеством здравого смысла.

— Но ведь оружие, с помощью которого мы выиграли то, что теперь называют «Великой Войной»…

— Продолжайте, Маркисон.

— Оно, гм, не было разработано Корпорацией Ларса. Первоначально это было нечто вроде лабиринта, придуманного какой-то немошеннической группой производителей игрушек «Клаг Энтерпрайзиз». Таким образом, не стоит ли нам опасаться, что этот Клаг…

— Послушайте, — спокойно прервал его Феббс. — Я вам как-нибудь расскажу всю эту историю. Но сейчас займемся делом.

Он снова взялся за маленькую немецкую отвертку часовщика и снова стал собирать № 401. Он совершенно не обращал внимания на остальных пятерых. На пустую болтовню больше не было времени, надо было делать дело, чтобы их блиц-переворот был успешным. И он должен был стать таковым.

Три часа спустя, когда большинство компонентов (фактически все, за исключением одного быстродвижущегося, похожего на голову на плоской гусиной шее) были собраны так, чтобы заработали все системы, когда Феббс стал мокрым от пота, а пятеро остальных сокомов или были вне себя от восторга, или умирали со скуки, или не находили себе места от волнения, в зависимости от своих характеров, послышался — повергнув всех в состояние шока — стук в дверь. Феббс лаконично сказал:

— Я сам займусь этим.

Из ящика с инструментами он вытащил прекрасно сделанной хромированный швейцарский молоток и медленно пошел по диагонали, мимо пяти остальных, замерших, бледных коллег. Он отомкнул засовы, задвижки и защелки тройного замка, приоткрыл дверь на крохотную щелочку и выглянул в темный холл.

Там стоял автономный новенький, с иголочки, блестящий, как начищенный пятак, робот-почтальон ускоренной почты, ожидая, пока ему ответят.

— Да? — спросил Феббс.

Робот ускоренной почты прожужжал:

— Посылка для мистера Сэрли Гранта Феббса. С объявленной ценностью. Подпишите здесь, если вы мистер Феббс или, если вы не мистер Феббс, то здесь, на линии 2. — Он выставил квитанцию, ручку и плоскую поверхность на самом себе, чтобы было удобно расписаться.

Положив молоток, Феббс быстро обернулся к остальным сокомам:

— Все в порядке. Мы, видимо, заказали еще инструментов. — Он подписал квитанцию, и автономный робот-разносчик ускоренной почты подал ему завернутый в коричневую бумагу сверток.

Феббс захлопнул за ним дверь, держа сверток в дрожащих руках, храбро и презрительно пожав плечами, шаткой походкой направился к своему месту.

— Да вы перепугались, Феббс, — провозгласил Эд Л. Джоунз, выражая общие чувства. — Я был уверен, что это Einsatzgruppe КАСН.

— А по-моему, — с явным облегчением сказал Гарри Маркисон, — он выглядел, как эта чертова советская секретная полиция, КВБ. У меня есть брат в Эстонии…

— Они недостаточно умны, чтобы засечь наши собрания. История разберется с ними, и даст эволюционным путем дорогу высшим формам.

— Да уж, — согласился Джоунз. — Подумайте, сколько времени им потребовалось, чтобы найти оружие, способное поразить работорговцев-пришельцев с Сириуса!

— Откройте пакет, — посоветовал Маркисон.

— Всему свое время, — ответил Феббс. Он закрепил плоский оставшийся компонент на место и вытер свой мокрый, в испарине, лоб.

— Когда же мы начинаем действовать, Феббс? — спросил Джилл. Они все уселись, во все глаза глядя на Феббса, ожидая его решения. Почувствовав это, Феббс расслабился. У него отлегло от сердца.

— Я думаю, — сказал он так, как только один и умел говорить. Это действительно было очень глубокое обдумывание. Протянув руку, он взял оружие, модель № 401, заботливо положил его на руку, держа палец на курке.

— Вы пятеро были мне необходимы, потому что надо было достать все компоненты, слагающие этот образец. Но теперь…

И нажав на курок, он демолекуляризировал, с помощью широкоугольной постановки фазового лучевого ограничителя, исходящего из ствола, своих товарищей-сокомов, сидевших вокруг шаткого стола.

Все произошло совершенно беззвучно. Быстро. Как он и ожидал. Видеоаудиокассеты, продемонстрированные Правлению Ассоциацией Ланфермана, указали на эти отличительные свойства воздействия № 401-го на объект.

Теперь остался один Сэрли Г. Феббс. И при этом вооруженный самым последним, современным, передовым, бесшумным, быстрым оружием на Земле. Против которого никому не было никакой защиты… даже Ларсу Паудердраю, чьей работой как раз и было вызывать заклинаниями такие вещи.

А вы, мистер Ларс, сказал про себя Феббс, следующий.

Он осторожно положил оружие и уже твердой рукой зажег сигарету. Ему было жаль, что в комнате больше никого не было, чтобы увидеть его взвешенные, точные движения — никого, кроме него, конечно.

А затем (у него явно было еще много времени впереди) Феббс взял завернутый в коричневую бумагу пакет, принесенный ему роботом ускоренной почты, и положил его прямо перед собой. Он медленно, неторопливо развернул его, прокручивая в своем безусловно изощренном уме картины недалекого будущего, которое ожидало его.

Он был искренне удивлен тем, что нашел внутри пакета. Это не были дополнительные инструменты. Это было совсем не то, что он или уже не существующая Ячейка № 1 БКСОНВПНЭМБВСЕБН когда-либо заказывали.

Это была просто игрушка.

Это был продукт лучшего производителя игрушек — Предприятия Клага, как он дополнительно выяснил, подняв крышку яркой, красочной, забавной коробки.

Детский лабиринт. Внезапно инстинктивно (ведь он, в конце концов, был необычным человеком) он почувствовал острый, отчетливый страх. Но не настолько острый и отчетливый, чтобы отбросить коробку в сторону. Просто появился какой-то импульс. Но Феббс не прислушался к нему, потому что он был любопытен.

Он сразу же увидел, что это был не обычный лабиринт. Он заинтриговал его уникальный, изощренный ум. Он так очаровал его, что Феббс продолжил смотреть на лабиринт, а затем прочитал инструкции на обратной стороне крышки.

— Вы самый главный главком в мире, — зазвучал в его голове телепатический голос, исходящий из самого лабиринта. — Вы Сэрли Грант Феббс. Да?

— Да, — ответил Феббс.

— Это вы принимаете главное решение о целесообразности введения каждого потребительского товара на рынок. Правильно? — продолжал голос.

Феббс, почувствовав холодный укус осторожности в сердце, тем не менее кивнул:

— Да, это так. Сначала приходят ко мне. Это моя работа в Правлении — я нынешний соком А. Поэтому мне дают самые важные компоненты.

Телепатический голос произнес:

— Винсент Клаг из «Клаг Энтерпрайзиз», небольшой фирмы, хотел бы, чтобы вы изучили новую игру «Человек в Лабиринте». Пожалуйста, решите, решите как эксперт, готова ли она к маркетингу. Здесь имеется документ, на котором вы можете изложить свои пожелания.

Феббс, запинаясь, спросил:

— Вы хотите сказать, что я должен поиграть в это?

— Это именно то, чего бы мы хотели. Пожалуйста, нажмите красную кнопку с правой стороны лабиринта.

Феббс нажал красную кнопку.

В лабиринте маленькое существо издало вопль ужаса.

Феббс от неожиданности подпрыгнул. Крохотное существо было толстым и выглядело просто очаровательно. Оно каким-то образом понравилось даже ему — хотя вообще он терпеть не мог животных, не говоря уже о людях. Существо как сумасшедшее забегало по лабиринту в поисках выхода.

Спокойный телепатический голос продолжал:

— Вы заметите, что этот продукт сделан для бытового потребления и вскоре должен сойти с конвейера. Если, конечно, успешно пройдет начальные испытания, результаты которых вы представите. Он невероятно похож на знаменитый Чувственно-Телепатический Псевдочеловеколабиринт, созданный Предприятием Клага и примененный недавно как боевое оружие. Правильно?

— Да. — Но все внимание Феббса уже было поглощено метаниями крохотного толстого существа. Ему было страшно тяжело, с каждой секундой оно все больше и больше запутывалось и терялось в мучительных двойных дорожках лабиринта.

Чем скорее оно пыталось выбраться, тем больше запутывалось. И это неправильно, подумал или, скорее, почувствовал Феббс. Он ощущал его мучения, и эти мучения были ужасны. Надо было что-то делать — и немедленно.

— Эй, — слабо произнес он. — Как мне вытащить это животное, кем бы оно ни было?

Телепатический голос проинформировал его:

— Слева на лабиринте вы найдете яркий голубой рычажок. Уменьшите сложность, мистер Феббс.

Тот сейчас же нетерпеливо нажал на рычажок.

Он сразу же почувствовал (или представил себе, что почувствовал, — различие между этими двумя чувствами, казалось, исчезло) как уменьшился страх, охвативший пойманное животное.

Но ужас почти сразу же вернулся. На этот раз с обновленной, даже увеличившейся силой.

— Вы хотите, — сказал телепатический голос, — вытащить человека из лабиринта. Так ведь, мистер Феббс? Будьте честны. Давайте не обманывать себя. Разве нет?

— Все правильно, — прошептал, кивая, Феббс. — Но ведь это не человек, да? Ведь это просто жучок, или животное, или что-то в этом роде. Что это?

Ему необходимо было знать. Ответ был нужен ему немедленно. Может, я могу просто достать его оттуда. Или покричать ему. Как-то поговорить с ним, чтобы оно увидело, как ему выбраться, заметить, что я, сверху, пытаюсь спасти его.

— Эй, — крикнул он бегающему созданию, когда оно бросалось от одного барьера к другому в лабиринте, рисунок которого бесконечно менялся и менялся, и каждый раз перехитрял существо. — Кто ты? Кто ты? У тебя есть имя?

— У меня есть имя, — отчаянно подумало пойманное животное в ответ, связывая себя и свои метания с ним. С радостью и отчаянием деля свою несчастную судьбу с Сэрли Г. Феббсом.

Он почувствовал себя в ловушке, глядящим не вниз, на лабиринт с высоты, а… увидел барьеры перед собой, неясно маячившие… Он был… Он был этим существом в лабиринте.

— Мое имя? — завопил он, взывая к огромной, не полностью различимой массе над ним, чье присутствие, чью поддержку он ощущал какое-то мгновение… но которая затем, похоже, исчезла. Он больше не мог найти ее. Он снова был один, и вокруг, со всех сторон, постоянно меняющие очертания стены.

— Меня зовут, — вопил он, — Сэрли Г. Феббс. Я хочу выбраться отсюда! Вы меня слышите, кто-нибудь? Вы можете сделать что-нибудь для меня?

Ответа не последовало. Ничего и никого не было над ним. Он метался в одиночестве.

33

В пять тридцать утра за рабочим столом в своей собственной квартире Дон Паккард, глава 17-го подразделения КАСН Нью-Йорка, диктовал с микрофоном в руке меморандум, который должен был объединить необходимые документы для только начинающегося дня.

— Принимая во внимание секретность, связанную с шестью недавно допущенными в Правление ООН-3 ГБ… сокомами, — продиктовал он в микрофон и остановился, чтобы отхлебнуть кофе. — Заговорщицкая организация больше не существует. Ее пять членов были варварски уничтожены их главой, С.Г. Феббсом. Сам Феббс сейчас находится в состоянии стойкого психического помешательства.

Хотя это была информация, которой требовал клиент, генералу Джорджу Нитцу, этого, похоже, было недостаточно. Поэтому Дон Паккард расширил ее.

— Вчера, в 11 утра 12 мая 2004 года, как было выяснено несколькими мониторными устройствами КАСН, конспираторы встретились в подземной помещении 2А Фестанг-Вашингтона, дом 507969584. Это было их четвертым по счету собранием, но единственным, на которое каждый из сокомов принес его/ее компонент от оружия № 401.

Я не буду называть имен шести заговорщиков, поскольку они уже известны Правлению.

Воссоздание оружия № 401, которое было первым оружием нового, небиологического поколения, было начато С.Г. Феббсом с использованием инструментов значительной точности, приобретенных за огромные деньги.

При сборке оружия № 401 С.Г. Феббс обрисовал своим сообщникам политическую и экономическую базу радикально новой системы, которую он предложил создать на месте старой, при этом включая устранение хорошо известных общественных деятелей.

Снова сделав паузу, Дон Паккард отпил еще кофе. Затем возобновил диктовку, которая, после произнесения, автоматически трансформировалась в письменный документ стоящим рядом с ним аппаратом.

— В четыре часа дня обычный робот ускоренной почты доставил неброско завернутую посылку с объявленной ценностью в помещение 2А дома 507969584. С.Г. Феббс принял посылку и, не распечатывая ее, вернулся к сборке оружия.

— Закончив сборку, С.Г. Феббс, как я уже указывал (см. выше), уничтожил пятерых заговорщиков, оставшись единственным владельцем теперь опробованной рабочей модели оружия № 401, единственной рабочей модели.

Дон Паккард снова прервался ради глотка кофе. Он устал, но его работа была почти завершена. Потом он отнесет копию этого, готовящегося сейчас под диктовку, документа генералу Нитцу. Это все было обычным делом. Паккард сделал вывод:

— С.Г. Феббс пал жертвой Чувственного-Телепатического — или как там он называется — лабиринта, фактически в предельно короткое время, побив даже самые высокие рекорды, установленных добровольно заключенными из федеральной тюрьмы Запад-Блока на Каллисто.

— С.Г. Феббс, — это было заключение, — находится сейчас в Воллингфордской клинике, где останется на неопределенное время. Тем не менее…

Здесь он замолчал и задумчиво уставился на свою чашку. Так как генерал Нитц был его клиентом, то Дон Паккард решил завершить доклад своими личными наблюдениями.

— Может показаться, — начал он задумчиво, — что так как, из-за недавнего чрезвычайного положения, Винсент Клаг имеет сейчас постоянный законный доступ к уникальным огромным предприятиям сети Ассоциации Ланфермана в Калифорнии и может выпускать в количествах, которые ему заблагорассудятся, эти чертовы лабиринты, отличающиеся от первоначального оружия, которое было весьма эффективно против пришельцев с Сириуса, то может быть вполне рационально заставить Винсента Клага работать над инструментом, который оказал такую неоценимую помощь Правлению в прошлом. Почетное, но абсолютно законно связывающее руки поручение в Вооруженных Силах Запад-Блока. Таким образом, если когда-либо возникает необходимость…

Агент снова остановился, на этот раз не по собственному желанию.

Невероятно громко затрещал звонок входной двери его дорогой, не внесенной в общие списки квартиры в высотном доме. Очень странно в неполные шесть утра.

Ну что, это, несомненно, посланец Правления, которое в нетерпении ожидает доклада о подпольной деятельности шести сокомов.

Но Паккард увидел вовсе не военного. В холле стоял новенький, с иголочки, блестящий как начищенный пятак робот-разносчик ускоренной почты, под мышкой у которого был завернутый в коричневую бумагу обычного вида пакет,

— Мистер Дон Паккард? У меня на ваше имя посылка с объявленной ценностью.

Что за черт, раздраженно спросил себя Дон Паккард. Как раз в тот момент, когда он собирался окончить ночную работу и немного отдохнуть.

— Подпишите здесь, — сказал робот ускоренной почты, — если вы Дон Паккард, или, если вы не Дон Паккард, то вот здесь, на линии 2. — Он подал квитанцию, ручку и указал на плоскую поверхность на себе, на которой было удобно расписаться.

С затуманенными глазами, совершенно ничего не соображающий после напряженной ночи, в течение которой столько всего успело произойти, Дон Паккард из частного полицейского агентства КАСН расписался, где ему было указано, и принял пакет. Наверное, еще какое-нибудь мониторное или записывающее устройство, сказал он сам себе. Они всегда «улучшают» эти раздражающие технологические штуковины, с которыми нам потом приходится мучиться. Он раздраженно швырнул пакет на стол.

И развернул его.

Примечания

1

Ipse dixit (рус. Сам сказал) — латинское крылатое выражение.

Употребляется при ссылке на общепризнанный авторитет в определенной области, часто иронически.

Впервые встречается в произведении Цицерона «О природе богов» (I, 5, 10). Согласно нему, так ученики греческого философа Пифагора объясняли основание всех своих утверждений.

2

Сома, от протоиндоиранского *sauma- — важный ритуальный напиток у индоиранцев и в более поздних ведийской и древнеперсидской культурах, персонифицируемый как бог.

3

«Нет у меня ни брата, ни сестры; мать мою... я не знал. Отец мой...» (нем.).

4

безору́жный (нем.).

5

Что и требовалось доказать (лат.).

6

любовнице (нем.).

7

Верховный суд (нем.).

8

О вкусах не спорят (лат.).

9

Как дела? (нем.).

10

Печально (нем.).

11

Разве вы не видите? (нем.).

12

Не так ли? (нем.).

13

Возьмите на себя роль Советского суда и хлыста (нем.).

Content

Филип К. Дик
«Предпоследняя истина»
(авторский сборник)

ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ ИСТИНА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

ИГРОКИ С ТИТАНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

ДУХОВНОЕ РУЖЬЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Примечания