Бойл Том Корагессан

После чумы [Авторский сборник]

Белый прах

Их было сто семь, все — разного возраста, роста и объемов, начиная с двадцати пяти и тридцатилетних, в платьях, похожих на целлофановые, и заканчивая парой особ постарше, в брючных костюмах, со смачными бедрами, вполне годившихся кому-нибудь в матери; я имею в виду — в матери молодому человеку, который носит козлиную бородку и работает в «Макдональдсе». Я должен был встретить их на выходе из самолета, прилетевшего из Лос-Анджелеса; со мной был Питер Мерчант, чье туристическое агентство и организовало этот уик-энд совместно с одной компанией из Беверли Хиллз, а также несколько парней, жизнерадостных бородачей вроде Джей-Джей Отеля, и еще этот отвратительный тип Бад Уиверс, который не пожелал отстегнуть сто пятьдесят баксов на шведский стол, вечеринку «Малибу Бич» и последующий аукцион. Они надеялись что-нибудь урвать на халяву, ну, а мне предстояло играть роль буфера и следить, чтобы этого не случилось.

У Питера был рот до ушей, когда мы подошли к первой леди, Сюзанне Абраме, как значилось на бейджике; мы начали раздавать букетики — по одному каждой — и затянули хором «Добро пожаловать в Анкоридж, страну гризли и открытых мужских сердец!» Да, выглядело это пошло — идея принадлежала не мне, а Питеру, — и первые несколько шагов я чувствовал себя идиотом (еще бы, с такими суровыми женщинами, наверняка divorcées,[1] a может, в придачу еще и судебными секретарями или адвокатами); но когда я увидел эту малышку с глазами цвета тающего льда, шестую в ряду, мой дух воспрял. Надпись на ее бейджике была выведена от руки, каллиграфическим почерком, а не сделана на компьютере, как у остальных, и это меня зацепило: надо же, какое старание; в общем, я пожал ей руку и сказал: «Здравствуйте, Джорди, добро пожаловать на Аляску», — а затем протянул букет.

Вид у нее был слегка ошалелый, и я списал это на полет, напитки и общую атмосферу праздника, которая наверняка царила в самолете, когда сто семь одиноких баб летят на День труда в штат, славный тем, что здесь на каждую особу женского пола приходится по два полноценных мужика, но дело оказалось совсем в другом. Как выяснилось, она не выпила и бокала шабли, и то, что я принял за смущение, скованность и все такое, было простым изумлением. Как я узнал позже, ее всю жизнь тянуло в провинцию, она читала и мечтала о ней еще девочкой, когда росла в Алтадене, в Калифорнии, откуда был виден «Роуз Боул».[2] Она была начитанной — учительница английского как-никак, — и у нее было новое роскошное издание «Грозового перевала»[3] в кожаном переплете, которое она несла под мышкой, держа в той же руке чемодан и дорожную сумку. Я решил, что ей двадцать с гаком или тридцать с небольшим.

«Спасибо», — произнесла она нежным шепотом, заставившим меня вновь почувствовать себя тридцатилетним; она подняла глаза цвета тающего снега, чтобы рассмотреть мое лицо и окинуть взглядом целиком (должен сказать, что я мужчина не маленький, один из самых здоровых в окрестностях Бойнтона, шесть с половиной на два сорок два,[4] причем из этого лишь немногое ушло в жир); затем она прочитала мое имя на бейджике и добавила идущим откуда-то из глубины легким, парящим в воздухе шепотом: «Нед».

После этого она отошла, за ней была следующая женщина (с таким лицом, словно над ним поработал топограф или лесоруб), за ней — еще одна, и еще одна, и я все время спрашивал Себя, сколько назначат на аукционе за Джорди, и достаточно ли будет ста двадцати пяти долларов, которые я только и мог потратить.

Эти девушки — женщины, дамы, неважно, кто — немного отдохнули в отеле, умылись, погладили одежду, накрасились, а тем временем Питер и Сюзанна Абраме суетились, стараясь не упустить ни малейшей детали грядущего вечера. Я сидел в баре, попивая мексиканское пиво, чтобы настроиться. Не успел я закончить первую кружку, как вдруг, подняв глаза, увидел Джей-Джея и Бада, а у них на хвосте — примерно полдюжины местных, и у всех был вид как у мартовских котов, изголодавшихся и алчущих. Не заметив меня, Бад стал гнать парням из Анкориджа свою обычную пургу о том, что он живет в своем доме в лесной глуши недалеко от Бойнтона — это был чистейший свистеж, что подтвердит любой, кто пообщался с ним больше чем полминуты. Зато Джей-Джей уселся рядом со мной, изобразив не то йодль, не то вздох, и предложил меня угостить — я согласился.

— Ну что, высмотрел кого-нибудь? — спросил он с характерной ухмылкой на лице, словно весь лос-анжелесский контингент никуда не годился, хотя я знал, что дело набирает обороты и что его интерес и радужные надежды ничуть не меньше моих.

У меня в мозгу вдруг возникла картина: сто семь женщин в одном нижнем белье, а потом я представил Джорди в черном бюстгальтере и трусиках, покраснел, закивал головой и попытался изобразить неловкую улыбку.

— Да, — признался я.

— Разрази меня гром, если вон тот мистер Уверенность, — он махнул рукой в сторону Бада, который был по уши заляпан птичьим пометом, как и другие воскресные шуты в костюмах бобов, — не успел подсуетиться. Да он уже знает, в каком она номере, и сказал ей, что за свидание готов отдать все, даже если придется залезть в семейные кладовые.

Смех у меня вырвался горький, сдавленный. Бад только что вышел из тюрьмы, где отсидел шесть месяцев по обвинению в нанесении материального ущерба: он расстрелял окна трех домов и выходящую на солнечную сторону витрину моего магазина на главной улице — единственной улице в городе Бойнтоне с населением в сто семьдесят человек. У него даже горшка своего не было, все его добро было выделено управлением по делам ветеранов войны, или департаментом социального обеспечения или кем-то еще — точно сказать было трудно, учитывая, как он путал факты и вымысел. Еще у него был тонкостенный домишко, который он построил на федеральной земле у реки Юкон и в котором жить было нельзя. Я даже не знал, куда он дел своего ребенка после того, как ушла Линда, и не хотел знать.

— Как он вообще сюда попал? — спросил я.

Джей-Джей был лысым коротышкой с полными седины усами, вдовец и музыкант, готовивший лосятину с чесноком в белом соусе так же убого, как и все, кто приехал сюда меньше десяти лет назад. Он пожал плечами, поставил пивную кружку на стойку и произнес:

— Так же, как мы с тобой.

Я засомневался.

— Хочешь сказать — приехал на машине? Где он ее взял?

— Мне известно только то, что на прошлой неделе он хвастал, будто его приятель собирается одолжить ему на выходные новенькую «Тойоту Лэнд Крузер», и плюс ко всему он планирует вернуться в Бойнтон со второй миссис Уиверс, даже если ему придется разбиться в лепешку и выложить сто пятьдесят баксов за вечеринку и все прочее. Он называет эта вложением, как будто любая женщина готова пойти за ним куда угодно, хоть в развалюху на краю света.

Вероятно, я настолько обалдел, что не смог даже ответить. Я только рассматривал, приподнявшись над пивной кружкой, затылок Бада, его локоть, водруженный на стойку, а также края его ботинок — словно так можно было углядеть вставленные в них пластиковые протезы. Видел я однажды эти протезы, он тогда в первый раз вернулся из госпиталя и расхаживал по магазину, выискивая, чего бы выпить, уже полупьяный, а под пальто — только спортивные трусы, хотя было минус тридцать.

— Эй, Нед, — окликнул он меня своим противным голосом, словно пытался в чем-то обвинить, — видишь, что вы все со мной сделали? — и распахнул пальто, показывая лодыжки, ремешки и пластиковые ноги, в точности, как отлитые розовые ноги манекена в витрине магазина.

Я забеспокоился. Мне не хотелось подавать виду перед Джей-Джеем, но я знал Бада, знал, каким он кажется безобидным — особенно если вас не предупредили, — и знал, что женщины считают его привлекательным. Меня не отпускала мысль: что, если он положил глаз на Джорди? Но затем я сказал себе, что шансы крайне невелики и что когда на выбор есть сто семь на все готовых баб, то в любом случае — в любом случае — остается еще сто шесть, и одна из них для меня.

Статистика: из 170 человек, составляющих население Бойнтона, тридцать две женщины, все замужем и все незаметны, даже когда сидят в баре, который я организовал в глубине своего магазина. Средняя зимняя температура — минус двенадцать градусов; есть период, почти два месяца, когда мы практически не видим солнца. Добавьте к этому то обстоятельство, что каждые семь из десяти взрослых на Аляске пьют, и вы поймете, что жизнь здесь такая, как бывает в худшие времена.

Я не был исключением из правил. Зима длилась долго, ночи были одинокими, с помощью алкоголя можно было обмануть одиночество, а от тоски ты все больше и больше тормозил, пока не начинал сомневаться, жив ли вообще. Я не был пьяницей, не поймите меня неправильно, — не то, что Бад Уиверс, ничего общего — я старался следить за собой, чтобы от меня ни капельки не несло хотя бы по будням и изо всех сил стремился не терять оптимизма. Вот почему я вышел из бара после двух кружек пива, отправился к Питеру, облил себя лосьоном после бритья, зафиксировал струей лака волосы вокруг лысины и влез в спортивную куртку, которую в последний раз надевал на похороны Чиза Пелтца (он умер от обморожения в ту же ночь, когда Бад потерял ноги, и это я нашел его поутру возле задней двери бара; он был, как бронзовая статуя, и прижимал к себе бутылку под паркой, натянутой через голову — так его и похоронили, с бутылкой и всем прочим). Переодевшись, я вернулся по оживленной улице в отель и прошел в танцевальный зал, который мог вместить весь Бойнтон; те, кто был внутри, разбрелись по стенкам, как будто в первый раз попали на еженедельную вечеринку. Но я был уже не мальчик, да и не вечеринка это была. Мне тридцать четыре года, и я устал жить монахом. Мне нужен кто-то, с кем можно поговорить, — друг, помощник, жена — и мне выпала отличная возможность ее найти.

Едва я увидел Джорди, стоящую возле стола с закусками, как остальные сто шесть женщин исчезли из поля моего зрения, и я понял, что в баре обманывал себя. Она была одна, одна-единственная, и мечты о ней были бесконечной мукой, не прекращавшейся с того самого момента. С ней была другая девушка, они разговаривали, склонившись головами друг к другу, но, честно говоря, я не помню, была ли эта вторая девушка низкой или высокой, блондинкой, брюнеткой или рыжеволосой: я видел только Джорди и больше никого.

— Привет, — сказал я; моя спортивная куртка топорщилась под мышками и липла к спине, как живое существо. — Помните меня?

Разумеется, она помнила. Подалась вперед, чтобы пожать мне руку и осторожно поцеловать в краешек усов. Ее подруга — невидимка — растворилась в толпе, не дожидаясь, когда ее представят.

Я понял, что не знаю, о чем говорить дальше. Мои руки казались большими и неуклюжими, словно их прищемили когда я входил в дверь, а спортивная куртка замахала крыльями и начала точить когти о мою шею. Мне захотелось выпить. Очень некстати.

— Не хотите ли выпить? — прошептала Джорди, дробя слова на мельчайшие крупицы смысла. Она держала в руке бокал белого вина, в ушах у нее висели крупные блестящие серьга, достававшие до скульптурно вылепленных обнаженных плеч.

Я позволил подвести себя к длинному раздвижному столу, возле которого с одной стороны суетились четыре бармена, а с другой толпились женщины, в то время как потерявшие голову долговязые дети лесов из кожи вон лезли, чтобы заболтать их до потери сознания; потом у меня в руках оказался двойной скотч, и жить стало легче.

— Здесь красивые места, — произнес я, чокаясь с девушкой, и тут же под звон наших бокалов танцевальный зал и все вокруг осталось где-то далеко позади, — лично мне здесь, в Бойнтоне, очень нравится, понимаете?

— О, понимаю, — ответила она, и я впервые уловил, как под ровной пеленой ее туманного голоса возникают едва заметные пузырьки, — во всяком случае, могу представить. В смысле, я об этом читала. Бойнтон ведь в бассейне реки Юкон, да?

Мне был дан знак, и я воспринял его с благодарностью. Я произнес пространную пятиминутную речь о географических и геологических особенностях лесов вокруг Бойнтона с отступлениями, посвященными местной флоре, фауне и человеческим уникумам, тактично избегая упоминаний о том, сколько из них, по статистике, не пьет — ведь тогда возник бы вопрос, что я сам здесь делаю. Да, это была речь — после нее любому городскому голове было бы не стыдно. Когда я закончил, то увидел, что мой бокал пуст, а Джорди переступает с ноги на ногу, пытаясь вставить хоть слово.

— Простите, — сказал я, виновато опустив голову, — я вас совсем заговорил. Дело в том… — тут я превзошел самого себя, поскольку мой язык, обожженный глотком скотча, развязался, — дело в том, что мы нечасто можем беседовать с новыми людьми; разве что когда садимся в фургон и едем в Фэрбенкс, но это случается редко — да еще чтобы собеседник попался с такой же внешностью, то есть, такой же привлекательный, как вы.

В ответ на комплимент Джорди красиво порозовела, а затем сама произнесла речь, описывавшую недостаток человечности в городской жизни, постоянную суету и спешку, а также проблемы, грязный воздух, замусоренные пляжи и — тут я навострил уши — отсутствие мужчин со старомодными идеалами, надежных и твердых духом. Произнося этот последний тезис, — не помню, был ли он на самом деле последним, но в нем была вся суть, — она подняла на меня свои глаза цвета льда, и мне показалось, что я могу ходить по водам.

Мы стояли в очереди перед шведским столом, когда в зал ввалился Бад Уиверс. Удивительно, как хорошо он управлялся со своими пластиковыми ногами — если не знать, что именно с ним не так, ни за что не догадаешься. Но было видно, что с ним не все ладно — казалось, что каждый шаг он делал для того, чтобы устоять на ногах, словно кто-то подталкивал его сзади — но, как я уже сказал, ничего странного в этом не было. На всякий случай я встал так, чтобы Джорди не попадала в поле его зрения; я спрятал ее, как орел прячет свою добычу, и продолжал разговор. Она интересовалась жизнью в Бойнтоне, с увлечением вдаваясь в мельчайшие подробности, а я рассказывал о том, какое потрясающее ощущение свободы испытываешь в лесу, о том, что можешь жить, как тебе хочется, в гармонии с природой, не замуровывая себя в отштукатуренной коробке возле торгового центра.

— Но разве вы не должны проводить время в магазине? — спросила она.

— Когда меня это достает, я закрываю его на пару дней.

Ее вид выражал изумление, хотя слово «сомнение» здесь будет более точным.

— А как же ваши покупатели?

Я пожал плечами, чтобы показать, насколько это все несущественно, и ответил:

— Я ведь держу магазин не для блага общества; пить они могут и в кафе «Золотая жаба» у Клэренса Форда. — (Вообще-то Клэренс назвал свое заведение «Золотая жила», но он ужасно безграмотный, и я, чтобы его позлить, часто переиначиваю название.) — Так что стоит мне только захотеть, и если я, например, устал от зимы, то я просто вывешиваю табличку «ушел на охоту», вынимаю лыжи и иду ставить капканы.

Джорди задумалась, волосы у нее на висках вились, как дымок над сервировочными тележками.

— На кого же вы охотитесь? — спросила она наконец. — На норку?

— На куницу, на рысь, на лису, на волка.

Кормили вкусно (все-таки мы заплатили деньги), и я очистил тарелку в два счета, хоть и старался себя сдерживать, чтобы она не подумала, будто я обжора. Мы замолчали. И я понял, что звучит музыка: на другом конце зала группа из Джуно в живую исполняла песню группы «Бич Бойз».

— Если лиса попадает лапой в капкан, — продолжил я, не зная, хочет она это слушать или нет, — она может попытаться ее отгрызть, и когда ты ее находишь, она начинает реветь, как бензопила… тогда надо просто звездануть ей по морде палкой, вот так, — я сделал жест свободной рукой, — и она отключается. Как по волшебству. Затем просто аккуратно пережимаешь ей горло, пока она не перестает дышать, и получается хороший чистый мех, понимаете?

Я боялся, что она принадлежит к тем чудакам, которые выступают за свободу животных и готовы защищать последнюю крысу, клеща или блоху, но она оставалась невозмутимой. В какой-то момент ее взгляд словно устремился куда-то далеко, затем она наклонилась, чтобы положить себе здоровую порцию королевского краба, и выпрямилась с улыбкой.

— Так делали первопоселенцы, — сказала она.

И тут Бад нас учуял. Он прямиком подрулил к нам, обхватил рукой талию Джорди и притянул ее к себе, чтобы чмокнуть, не обращая внимания на полную тарелку, которую ей пришлось неуклюже отстранить от себя, потому что иначе королевский краб и салат с авокадо полетели бы на ее черное шелковое платье.

— Прости, детка, я застрял, — сказал Бад, схватил тарелку и начал наваливать себе куски, мяса и копченого лосося.

Затем Джорди повернулась ко мне, но я ничего не мог прочитать по ее лицу, совсем ничего, зато в этот момент я понял, что Бад уже подъехал к ней, и вероятность того, что она сообщила ему, в каком номере остановилась, составляла сто семь к одному. Эта догадка ввела меня в ступор, а когда оцепенение прошло, я почувствовал, как во мне вздымается гнев, подобно пене в большой кружке пива.

— Нед, — негромко спросила она, — вы знакомы с Бадом?

Бад посмотрел на меня тем недобрым взглядом, который не то говорит «иди в жопу», не то выражает превосходство. Я старался держаться невозмутимо — ради Джорди.

— Да, — это было все, что я произнес.

Она повела нас к столу в глубине, возле оркестра — к типичному длинному банкетному столу, — и после некоторых маневров мы с Бадом сели по обе стороны от нее.

— Бад, — сказала она, когда мы устроились, — и Нед, — она повернулась ко мне, затем снова к нему, — наверняка вы оба можете мне кое-что объяснить, причем я хочу знать правду, ведь именно за это я полюбила Аляску, а теперь прочла, что это не так. — Ей пришлось говорить громче, чтобы перекричать звуки «Литл Джус Куп»[5] — как-никак, вечеринка называлась «Мадибу Бич», в углу была насыпана гора песка и висел двадцатифутовый постер, на котором красовалась Джиджет[6] в бикини; мы оба наклонились, чтобы лучше слышать. — Я бы хотела знать, действительно ли существует семьдесят два слова для обозначения снега — в смысле, на языке эскимосов?

Не замечая меня, Бад пустился в свои коронные разглагольствования о том, как два года провел с инуитами недалеко от Пойнт-Барроу, жевал моржовую кожу со старухами, спасался от полярных медведей и понял, что семьдесят два слова получается по самым скромным подсчетам. Затем он перешел на какой-то диалект, который, скорее всего, придумал на ходу, и одаривал Джорди лучезарной улыбкой, от которой меня тошнило, пока я не взял ее за локоть; тогда она повернулась ко мне, и у лжеэскимоса словно кость встала поперек горла.

— Мы называем его белым прахом, — сказал я…

Она подняла брови. Бад, сидевший с другой стороны от нее, с мрачным видом сметал с тарелки пищу, как голодный медведь. Он заткнулся впервые с того момента как пристал к нам.

— Это из-за дороги, — объяснил я. — Мы находимся в самом конце гравиевой дороги, которая отходит от шоссе «Аляска» и упирается в Бойнтон, это самое дальнее место на континенте, куда можно доехать.

Она молча слушала. Оркестр домучил песню, и зал вдруг оживился сотнями голосов. Бад оторвал глаза от тарелки и посмотрел на меня с искренней ненавистью.

— И что? — спросила Джорди.

Я развел руками, поиграл вилкой и продолжил:

— Ну вот. Выпадает снег, настоящий, и до весны — привет, все кончено, прости-прощай. Оказался в Бойнтоне — придется здесь задержаться.

— А если не хочешь? — спросила она, и что-то ироничное мелькнуло в ее глазах, когда она отправляла в рот кусочек краба, наколотый на изящную вилку с двумя зубцами.

За меня ответил Бад:

— Куда ты денешься?

Аукцион был благотворительным, все средства предстояло поделить поровну между домом для бывших охотников на пушного зверя, хосписом для больных СПИДом и продовольственным банком «Грейте Анкоридж». Я не возражал — даже рад был поучаствовать — но, как я уже сказал, я опасался, что кто-нибудь испортит мое свидание с Джорди. Не скажу, что это свидание было больше, чем просто свиданием, нет, зато это была возможность провести почти весь следующий день с понравившейся женщиной, а когда у вас всего два с половиной дня, то это весьма солидно. Я переговорил с Джей-Джеем и еще кое с кем; все они собирались выбрать себе по женщине и отвезти их на рыболовный корабль или на «суперкабе»[7] любоваться ледниками к востоку от города, или даже отправиться в лес смотреть их домики и окрестности. Никто не говорил о сексе — это испортило бы дух мероприятия, — но идея носилась в воздухе, как заманчивое обещание.

За первую женщину назначили семьдесят пять долларов. Ей было лет сорок, с виду — медсестра или стоматолог, в общем, из тех, кто знает, как подойти к утке или слюноотсасывателю. Остальные толпились вокруг и смотрели, как трое мужчин вздымают вверх указательные пальцы, а аукционист — Питер, кто же еще! — тычет то в одного из них, то в другого, отпуская всевозможные забавные замечания, пока мужики не выложились по полной.

— Итак, раз… два… — отсчитывал он, пытаясь выжать все до последней капли, — продано мужчине в красной шляпе. Я смотрел на этого парня (он был мне незнаком — наверное, из Анкориджа), пока он поднимался по трем ступенькам на сцену, которую установили возле песчаной дюны, и почувствовал, как что-то во мне екнуло, когда эта сорокалетняя дантистка улыбнулась, словно весь мир лежал у ее ног, я поцеловала его, как в последней сцене какого-нибудь фильма, а затем оба ушли, держась за руки. Мое сердце стучало, будто неисправный клапан двигателя. Я не видел Бада в толпе, но знал, каковы его намерения, а у меня, как я уже сказал, было не больше ста двадцати пяти долларов. Но я не собирался пускать все на самотек, ни в коем случае.

Джорди была девятой. До нее уже вышло несколько женщин, у которых было на что посмотреть; возможно, они работали секретаршами или официантками, но Джорди легко их превзошла. Она не просто была образованна, она держалась по-особому, по-особому вышла на сцену с деликатной улыбкой и стала обводить толпу лучистым взглядом, пока не увидела меня. Я стоял и был на голову выше всех присутствующих, так что заметить меня было нетрудно. Я осторожно помахал ей и тут же об этом пожалел, потому что на руке у меня была метка.

Первым предложил сто долларов какой-то клоун в робе лесоруба, выглядевший так, словно только что вылез из лесной чащи. Честное слово, у него в волосах был пух. Или нечто похуже. Питер спросил: «Ну что? Кто начнет? Кто даст свою цену?» И этот тип сказал: «Сто». Глазом не моргнул. Меня словно оглушили. С Бадом все понятно, но это было что-то новенькое. Что этот тип себе вообразил? Сам в робе дровосека, а собирается купить Джорди! Мне стоило большого труда сдержаться и не протиснуться сквозь толпу, чтобы повалить этого парня, как сорняк на обочине, но вдруг еще одна рука взмыла вверх как раз передо мной; этому было лет шестьдесят, не меньше, шею сзади покрывали складки и морщины, из ушей торчали тошнотворные рыжие волоски, и он произнес небрежно, словно заказывал в баре выпивку. «Сто двадцать». Я запаниковал, на меня наступали со всех сторон; язык стал как будто ватным, когда я поднял руку.

— Сто… — выдавил я. — Сто двадцать пять!

И тут пришла очередь Бада. Я услышал его раньше, чем увидел; он стоял, пригнувшись, во втором ряду, совсем близко к сцене. Даже не потрудился поднять руку. «Сто пятьдесят», — сказал он, и тут же старый дятел передо мной проскрипел: «Сто семьдесят пять». Я весь покрылся испариной и заламывал руки, пока не подумал, что могу левой пятерней сломать себе правую или наоборот, спортивная куртка впилась в меня, как власяница, как смирительная рубашка — она слишком сильно жала под мышками и в плечах. Сто двадцать пять — это был мой предел, окончательный и бесповоротный, хотя и при таком раскладе свидание потребовало бы расходов, однако я поймал себя на том, что моя рука взмывает вверх, как будто привязанная на нитке.

— Сто семьдесят шесть! — прокричал я; все в зале обернулись и уставились на меня.

Впереди раздался смех, пошлое хихиканье, словно мне сделали укол и впрыснули в вену горячую лаву; это был. смех Бада, ненавистный, все перечеркивающий смех, после чего голос Бада, пробив стену изумления, выросшую вокруг моей ставки, объявил мой приговор: «Двести пятьдесят долларов». Я оцепенел, а Питер продолжал выкрикивать: «Двести пятьдесят — раз, двести пятьдесят — два…» — и он ударил молотком.

Что было дальше, не помню, но я ушел раньше, чем Бад успел взобраться на сцену, взять Джорди в охапку и прилюдно получить предназначавшийся мне поцелуй; я ушел и, пошатываясь, направился к бару, как раненый олень. Надо было держать себя в руках во что бы то ни стало — я знал свое слабое место, — но похоже, я все-таки грубовато обошелся с теми двумя парнями в костюмах бобов, которые перекрыли мне дорогу к скотчу. Я не сказал ничего оскорбительного, просто недвусмысленно дал им понять, что они стоят у меня на пути и что, если им дороги их руки, торчавшие из прорезей, то пусть лучше порхают отсюда, как эльфы; но все же я пожалел об этом. В тот вечер я уже ничего не понимал, и дело не в том, что Джорди оказалась с Бадом из-за каких-то денег; меня никак не покидала мысль, занозой вонзившаяся в мой мозг. «Как, черт возьми, этот безработный сукин сын умудрился выложить двести пятьдесят баксов?»

Утром первым делом я позвонил в дверь номера Джорди (да-да, именно, она все-таки сказала мне, в каком она номере, но теперь я начал думать, что она могла надо мной подшутить). Никто не отозвался, и это навело меня на мысль о том, чего я знать не хотел. Я обратился к портье, и он сообщил, что она выехала накануне вечером; мне пришлось взглянуть на себя в зеркало, потому что он начал объяснять, что не знает, куда она поехала, хотя его об этом не спрашивали. И тут женщина-невидимка с коктейля материализовалась из ниоткуда, предстала воочию в спортивном костюме цвета детской неожиданности, с сальными волосами и веснушчатым лицом без малейшего признака косметики.

— Ищете Джорди? — спросила она и, возможно, узнала меня.

Барабанная дробь в моей груди внезапно замедлилась. Мне стало за себя стыдно. Я почувствовал себя неловким, нелепым, мои мозги затуманил и разъел этот проклятый скотч.

— Да, — подтвердил я.

Ей стало жалко меня, и она рассказала мне правду.

— Она отправилась в какой-то маленький городок с тем парнем, который был вчера вечером на аукционе. Сказала, что вернется к самолету в понедельник.

Через десять минут я сидел в своем полутонном «Чеви» и гнал по шоссе, ведущему в Фэрбенкс, до гравиевой дороги на Бойнтон. Спешка была почти маниакальной, нога намертво приклеилась к педали газа, ведья знал, что будет делать Бад, как только окажется в Бойнтоне. Он бросит машину, которую, несомненно, одолжил без согласия законного владельца, кем бы он ни был, а затем погрузится в лодку с едой и Джорди, чтобы плыть вниз по реке в свою хижину бывшего заключенного. Если это произойдет, Джорди не вернется к самолету. Во всяком случае, не в понедельник. А может, и вообще никогда.

Я пытался думать о Джорди, о том, как буду выпутывать ее из этой истории и как она проникнется благодарностью, когда поймет, с каким человеком связалась в лице Бада и каковы были его истинные намерения, но каждый раз, когда я представлял ее лицо, из неведомой черной дыры моего подсознания выплывал Бад и стирал его. Я видел, как он сидел в баре в тот вечер, когда остался без ног, и пил без передышки; в тот год я трижды выставлял его за дверь, но все три раза прощал. Он напился, как свинья, вместе с Чизом Пелтцем и каким-то индейцем, которого я раньше в глаза не видел и который заявлял, что он чистокровный представитель племени плоскоголовых из Монтаны. Стоял январь, прошло несколько дней после Нового года, было около двух часов дня, и за окном — хоть глаз выколи. Я тоже пил — присматривал за баром и подливал себе виски, — потому что в такие дни время не имеет значения, а твоя жизнь тянется, как будто дала по тормозам. В зале было еще человек восемь: Ронни Перро с женой Луизой, Рой Тридуэлл, который обслуживает снегоуборочные машины и торгует древесиной, Ричи Оливье и еще кое-кто — не знаю, где был в тот день Джей-Джей; наверное, раскладывал пасьянс в своем домике и пялился на стены — кто знает?

В общем, Бад напился, как свинья, и начал выражаться, а я этого в баре терпеть не могу в любое время, а особенно при дамах, так что я велел ему заткнуться, или будет плохо. В результате мне пришлось прижать индейца к стене, схватить за горло и наполовину сорвать с Бада его парку; только тогда я убедил всех троих идти допивать в «Золотую жабу», куда они и направились с мрачным видом. Клэренс Форд возился с ними часов до семи, после чего прогнал их взашей и запер дверь, а они сели в машину Чиза Пелтца с работающим двигателем и печкой, включенной на максимум, и передавали друг другу бутылку — не знаю, до которого часа. Само собой, бензин в машине в конце концов кончился, и все трое вылезли, подобно зомби, а ночная температура опустилась примерно до минус шестидесяти, так что, как я уже говорил, Чиз отбросил коньки, хотя мне никогда не узнать, как его принесло к моему заведению. На вертолете мы доставили Бада в госпиталь в Фэрбенксе, однако ноги ему не спасли. Только индеец — с тех пор я его больше не видел — пришел в себя при помощи дюжины чашек кофе с бесплатным бурбоном в «Золотой жабе».

Бад не простил ни меня, ни Клэренса, ни других соседей. Он был еще тем брюзгой и занудой — такие обвиняют в собственных несчастьях всех, кроме себя; а теперь у него в руках была Джорди, мечтательная учительница английского, которая, вероятно, думала, что жители Аляски — это пример северного характера, обаятельный чудаковатый народ и что здесь любят подшутить друг над другом. Я знал Бада. Знал, какими красками он расписал свою обветшалую и не принадлежащую ему по закону крысиную нору; он, должно быть, сказал ей, что до нее рукой подать, хотя на самом деле пилить туда двенадцать миль вниз по реке — и что она будто делать, когда все увидит? Возьмет такси?

Вот о чем я думал, пока проезжал Фэрбенкс, двигался на юго-восток по шоссе «Аляска» и наконец свернул на север к Бойнтону. День клонился к вечеру, а мне еще оставалось проехать сто восемьдесят миль по гравиевой дороге, прежде чем попасть в Бойнтон, не говоря о том, чтобы догнать Бада — единственная надежда была на то, что он заедет в «Золотую жабу» за обычной порцией водки, но шансы на это были невелики, поскольку он наверняка захочет сплавить Джорди вниз по реке прежде, чем она разберется, что он за фрукт и в какие игры играет. И вот еще что не давало мне покоя: я ее не понимал. Не понимал. Допустим, он назначил самую высокую цену, а она играла по правилам, пускай; но ехать с этим отродьем в машине целую ночь? Несколько ужасных часов подряд терпеть его треп, а может, даже купиться на его байки? Бедная Джорди. Бедная, глупенькая Джорди.

Я домчался до Бойнтона в рекордное время, всю дорогу вдавливая педаль в пол, и затормозил, уйдя в занос, на гравиевой площадке перед моим магазином. Там стояло всего три машины, каждая была знакома мне, как родная; одна — Ронни Перро, которого я попросил помочь в выходные, она гордо стояла перед притихшим баром (половина мужчин в городе отправились в Анкоридж на большое мероприятие благодаря Питеру с его неиссякаемым талантом продавца).

— Ронни, — спросил я, входя в бар под Лайла Ловетта,[8] который умирающим голосом пел песню Мекки-Ножа,[9] — ты не видел Бада?

Ронни сидел, любовно наклонившись над сигаретой и бутылкой «Мейерс энд Коук», и держал Луизу за руку. На нем была фуражка морских пехотинцев Сиэтла, надетая задом наперед, взгляд был отсутствующим, как у человека в ромовой нирване. Ховард Уолпол семидесяти лет, с больной спиной и слезящимися глазами, находился в дальнем конце бара, а Рой Триуэлл и Ричи Оливье играли в карты за столиком у печи. Ронни двигался медленно, почти плыл; он напоминал шпигованную телятину в буфете, которой никак не попасть на огонь.

— Я думал… — произнес он, растягивая слова, — я думал, ты не вернешься до вторника.

— Эй, Недди, — крикнул Даг, выводя уменьшительную форму моего имени, пока его голос не сорвался на визг, — все потратил?

— Бад, — повторил я, обращаясь ко всему залу. — Кто-нибудь видел Бада?

На этот сложный вопрос сходу им было не ответить. Все они лыка не вязали: как говорится, кот из дома — мыши в пляс; первым очнулся Ховард.

— Точно, — воскликнул он, — я его видел. — Он так сильно наклонился вперед над своим стаканом, что я подумал, как бы он не упал. — Сегодня рано утром на новенькой «Тойоте Лэнд Крузер», уж не знаю, где он ее взял. И с ним была женщина.

А потом словно вспомнил незначащую деталь:

— Как там живой товар? Вы уже поженились?

Луиза захихикала, Ронни загоготал, но я был не в настроении.

— Куда он поехал? — спросил я с надеждой; я все еще надеялся, хотя уже знал ответ.

Ховард зачем-то дернул ногой — наверное, хотел облегчить боль в спине.

— Я с ним не говорил, — ответил он, — но думаю, он направился вниз по реке.

В это время года река была не слишком бурной, но все равно бежала довольно резво, а я, должен признаться, не ас в обращении с каноэ. Я слишком высок для всех небольших предметов; дай мне хоть катер с мотором «Эвинруд» — я все равно буду чувствовать себя неуклюжим медведем. Но тем не менее я двигался по течению и думал при этом только об одном: о Джорди. Возвращаться назад будет хреново, но грести мы будем вдвоем; я старался сосредоточиться на мысли о том, как благодарна она будет за то, что я ее вытащил, куда больше, чем если бы я дал за нее тысячу долларов и наслаждался ею, как бифштексом, три ночи подряд. Но тут произошло нечто невероятное: небо посерело и пошел снег.

Так рано снег не выпадает никогда, ну, или почти никогда. Но он пошел. Ветер проложил себе дорогу вдоль русла реки и стал швырять мне в лицо сухие лепестки льда; я понял, какую совершил глупость. Я уже был в паре миль от города, когда сообразил, что у меня есть легкая парка, рукавицы, кусок сыра, буханка хлеба, пара банок кока-колы, и это, собственно, все; я действительно не подумал о погоде. Это была неожиданность, ничего не скажешь. Разумеется, я не сомневался, что это просто циклон земля побелеет на один день, а потом растает, но все равно чувствовал себя дураком, оказавшись на реке без всякой защиты; еще я думал о том, как это воспримет Джорди, которую так волновали названия снега; сейчас ее, наверное, уже тошнило и от сарая Бада, откуда невозможно выбраться, и от снега, который падает, как пожизненный приговор; в общем, я налег на весло.

Было уже темно, когда я обогнул излучину и сквозь пелену снега разглядел огни домика. Парка и рукавицы были теперь на мне, так что я, видимо, походил на снеговика, упакованного в белую обертку каноэ; я чувствовал, как лед сковывает мою бороду там, где из ноздрей выходило замерзающее дыхание. Я почувствовал запах дыма и взглянул на мягко спадающие небеса. Злился ли я? В общем-то, нет. Еще нет. Я почти не думал о том, что собираюсь делать — все и так казалось очевидным. Этот сукин сын заполучил ее — не важно, правдой или неправдой, — а Джорди, милая Джорди с томиком Эмили Бронте под мышкой даже в самом страшном сне не могла представить, во что ввязалась. Никто ее не винит. Как ни верти, это Бад ее похитил. Это он.

Вместе с тем, когда я поравнялся с домом, вдохнул запах дыма и увидел зажженную лампу, мне вдруг стало стыдно. Разве я мог ворваться внутрь и объявить, что явился спасти ее? Да и утверждать, что я случайно оказался поблизости, не было смысла… плюс — внутри находился Бад. мерзкий, хуже гремучей змеи, приготовившейся к броску. Вряд ли ему понравилось бы мое появление, как бы оно ни было обставлено.

Так что я втащил каноэ на берег ярдах в ста от дома, снег замел следы на песке, и я стал подкрадываться, тихо, как только может медведь вроде меня — я не хотел, чтобы меня учуял пес Бала и все испортил. Но что именно — вот о чем я подумал, когда на цыпочках крался сквозь снег, словно ожившая ледяная статуя, — что именно можно испортить? У меня не было плана. Я даже первый ход не продумал.

В конце концов я сделал то, что напрашивалось: прильнул к окну и заглянул внутрь. Сначала почти ничего не было видно, окно было в саже, но я осторожно протер стекло рукавицей, и изображение оказалось в фокусе. Печь в углу топилась, раскрыв свой огненный рот — заслонка была распахнута, чтобы создать эффект камина. Рядом с печкой стоял стол, а на нем — бутылка вина и два бокала, один наполовину полон? тут я увидел пса — кажется, это был маламут;[10] он спал под столом. Видна была кое-какая самопальная мебель — что-то вроде кушетки, на которой лежал старый односпальный матрас, пара грубо сколоченных стульев из гнутой осины, на которой осталась кора. Четыре-пять белых пластмассовых ведер с водой стояли вдоль стены, увешанной всем тем хламом, который обычно встречается в загородных домах: лыжами, капканами, шкурами; была также пыльная оленья голова, набитая соломой — Бад, должно быть, притащил ее с какой-нибудь распродажи. Но самого Бада я не увидел. Как и Джорди. Тут я понял, что они, наверное, в задней комнате — в спальне, — и мне стало не во себе, перехватило дыхание, как будто кто-то.

Снег все шел и шел, земля покрылась не меньше, чем на шесть дюймов, так что, когда я обходил вокруг дома направляясь к заднему окну, моих шагов почти не было слышно. Уже окончательно стемнело, небо висело так низко, что казалось, это дышит оно, а не я: вдох, выдох, вдох, выдох… снег держал землю в объятиях тишины. В задней комнате горела свеча — я догадался, что это свеча по тому, как дрожало пламя еще до моего приближения, — звучала музыка, в унисон играли скрипки (этого я никак не ожидал от такого неотесанного мужлана, как Бад), и слышалось тихое, задушевное перешептывание. Я так и замер на месте: это был легкий шепот Джорди, а ей вторил более глубокий голос Бада; в этот момент передо мной встала дилемма. Одна моя половина хотела отойти от окна, прокрасться обратно к каноэ и забыть обо всем, что я видел. Но я этого не сделал. Не мог. Я первым ее заметил — пожал ей руку, вручил букетик, любовался написанным от руки бейджиком, — и то, что происходило, было неправильно. Их шепот звучал в моей голове все громче, превращаясь в крик; сомнений не осталось.

Я ударил плечом в дверь как раз над задвижкой и вышиб ее, словно она была игрушечной; я тяжело дышал и был покрыт инеем до самых бровей. Они были в постели; я услышал, как птичкой вскрикнула Джорди и выругался Бад, а из передней комнаты с лаем примчался пес, словно его ошпарили. (Должен заметить, что я люблю собак и ни на одного своего пса ни разу не поднял руку, но этого мне пришлось вырубить. У меня не было выбора) Я схватил его, как только он оторвался от пола, и шмякнул о стену позади меня, после чего пес обмяк и рухнул вниз. Джорди завопила, именно завопила, так, что вы приняли бы меня за бандита с большой дорога; я попытался ее успокоить, а она голыми руками натягивала на себя одеяло, чтобы прикрыть грудь; пластиковые ноги Бада стояли вместо тапочек на полу; я сто раз повторял, что хочу ее защитить, что все хорошо, и что Бад, по-моему, зашел слишком далеко, да-да, слишком далеко; тем временем Бад стал шарить под матрасом, подобно змее, которой он, собственно, и был, но я перехватил его хилое запястье с иссиня-черным «спешэл» 38-го калибра и сжал; он занес вторую руку, но я схватил и ее.

Джорди бросилась в соседнюю комнату, я увидел, что она голая, и понял, что он ее изнасиловал, потому что сама она никогда не уступила бы этому мерзкому слизняку, ни за что только не моя Джорди; при мысли о том, что сделал Бад, меня охватила злость. Пистолет упал на пол, я затолкнул его под кровать, отпустил запястья Бада и оборвал его вопли и грязную ругань быстрым ударом в переносицу, почти инстинктивным. От удара такой силы он обмяк, а я, надо признать, был так зол, даже взбешен из-за того, что он сделал с этой девушкой, что самым естественным мне казалось дотянуться до его горда и надавить на него, пока его развороченные культи дергались под одеялом.

И тут я снова услышал музыку; из черной пластмассовой колонки, стоявшей на полке, звуки скрипок лились то громче, то тише, и наполняли комнату, а ветер врывался в дверной проем, и выломанная дверь стонала на свернутых петлях. «Джорди, — думал я, — я нужен Джорди, нужен, чтобы забрать ее отсюда». И я пошел в переднюю комнату рассказать ей о снеге, о том, как не вовремя он пошел, и чем это было чревато. Она сидела на корточках в противоположном от печи углу, лицо ее было мокрым, она вздрагивала. Горло свитера плотно облегало ее шею, на одну ногу она уже натянула джинсы, но другая оставалась голой — гладкой и белой, как у статуи, от маленьких пальцев с покрытыми лаком ногтями до изгиба бедра и выше. Момент был не из легких. И все-таки я попытался ей объяснить.

— Посмотрите на улицу, — сказал я. — Вглядитесь в темноту. Видите?

Тогда она подняла подбородок и посмотрела сквозь дверной проем в спальню, поверх Бада, лежащего на кровати, и пса на полу, в зияющую дыру, где была другая дверь. А там, словно финал всего сущего, падал снег, и у него было только одно название. Это я и попытался ей сказать. Потому что деваться нам было некуда.

Termination Dust (пер. С. Слободянюк)

Детка

Она не была хрупкой, не была покорной, не была кокетливой и покладистой, и никто не называл ее своей девочкой и никогда не назовет. Эти роли исполняла ее мать, и следует посмотреть, во что она превратилась в итоге — сплошные неврозы и алкоголизм. Или взять отца. Он был пашой гостиной, султаном кухни, императором спальни — и что это ему дало? Учащенное сердцебиение, мягкий живот, и ноги, больше похожие на колоды. Не для такой жизни была рождена Паула Турк — жизни с домашними мелодрамами и разевающими жадные рты младенцами. Нет, ей предстояла жизнь более наполненная и собранная, которая поможет ей приподняться над землей, а не просто прозябать на ней. Она хотела состязаться и побеждать — подобно божественному лику перед ее глазами всегда стоял сверкающий образ победы. И стоило ей чуть расслабиться, стоило насморку или гриппу наброситься на нее, стоило ей спасовать перед ледяными волнами Тихого океана или пронизывающими ветрами на перевале Сан-Марко, как она хлестала себя невидимым бичом, для которого не существовало оправданий, который знать ничего не хотел о слабостях плоти. Ей было двадцать восемь лет, и она была намерена покорить этот мир.

А вот кто, кажется, вовсе не горел желанием сразиться с миром, так это Джейсон Барре, тридцатитрехлетний владелец магазина «Все для серфинга и дайвинга», которого она одаривала своей благосклонностью последние девять месяцев. Его родители были врачами — это был один из аргументов, сразу расположивших Паулу к нему, — и они помогли ему открыть свое дело, на котором он непрерывно терял деньги вот уже три года, с момента торжественного открытия. Когда поднимались волны, Джейсона проще было найти на пляже, а после прибоя он усаживался на вращающийся стул за конторкой и продавал восковые эпиляторы блеклым подросткам, произносившим словечки типа «грубиян» или «убийца» пронзительными аденоидными голосами. Джейсон любил серфинг, а еще он любил вдыхать сигаретный дым в спортивных барах, сидя с прищуренными глазами и широкой калифорнийской улыбкой на лице, в резиновых шлепанцах на босу ногу и потертых выцветших шортах, едва удерживающихся под его округлым брюшком на выступающих тазовых костях.

Паула ничего не имела против. Она сказала ему, что он должен бросить курить и сократить потребление спиртного, но особо на этом не настаивала. Честно говоря, ее это не слишком волновало — одного чемпиона мира на двоих было вполне достаточно. Когда девушка была в форме, а в последнее время она была в форме постоянно, Паула невольно чувствовала моральное превосходство над всеми, кто не мог этим похвастаться, а Джейсону хвастать было явно нечем. Он не угрожал никому, у него даже мыслей таких не было. Он был привлекателен, и все тут. Ей нравилось его брюшко, выпирающее из-под свободной футболки, его прищуренные глаза и неторопливые манеры, а он восхищался ее целеустремленностью, суровой сосредоточенностью силы и красоты. Она никогда не принимала наркотиков или алкоголя — или почти никогда, но он уговаривал сделать пару затяжек марихуаны, прежде чем заняться любовью, и это расслабляло, словно поры ее тела раскрывались, и через них высовывались кончики нервов. Ей не с чем было сравнить занятие любовью в таком состоянии, разве что с тем, как разрываешь ленточку на финише двадцатишестимильного марафона.

Был августовский вечер, половина восьмого, пятница. Солнце висело в окне, словно яблоко, и Паула только что вышла из душа, закончив двухчасовую разминку перед предстоящим в воскресенье троеборьем, когда раздался звонок. В трубке звучал мягкий и глубокий голос Джейсона.

— Привет, детка, — сказал он, дыша в телефон, словно сексуальный маньяк. (Он всегда называл ее деткой, и ей это нравилось — как раз потому, что она не была деткой и никогда ей не станет, — так они издевались над троглодитами, приросшими к табуретам в баре рядом.) — Знаешь, я тут подумал, что, может быть, ты захочешь составить мне компанию. Да, я в курсе, тебе нужно спать, и великий день наступит уже послезавтра, а Зинни Бауэр, наверное, уже спит, но все равно. Приходи. Сегодня мой день рождения.

— Твой день рождения? Разве он у тебя не в декабре? Повисла легкая пауза, в которую ворвался обычный шум, — пьяные выкрики, доносящиеся словно из преисподней, голоса перекрикивающих друг друга дикторов шести спортивных передач, идущих одновременно на больших телевизорах, и назойливый ритм, отбиваемый на заднем плане музыкальным автоматом.

— Нет, — ответил он наконец, — день рождения у меня сегодня, двадцать шестого августа. Не знаю, откуда ты взяла этот декабрь… впрочем, неважно, приходи, детка, или ты собираешься навалиться на углеводы?

Вообще-то она собиралась. О чем и сообщила.

— Я как раз собиралась пожарить оладий и блинчиков с сырной подливкой, и, может быть, один румяный хлебец…

— Я отвезу тебя в «Миску спагетти», ешь там, что хочешь, и обещаю, что к одиннадцати ты будешь дома. — Он понизил голос. — И никакого секса, я же понимаю — нельзя отнимать у тебя силы.

Сил у Паулы хватало, потому что она пробегала каждую неделю сорок пять миль, проезжала на велосипеде двести пятьдесят и проплывала кролем пятнадцать тысяч ярдов в бассейне «Banos del.Mar». Девушка была сейчас в своей лучшей форме и воскресная гонка была почти что ничем, дистанция вдвое меньше, чем на больших состязаниях «Ironman» на Гавайях, предстоящих в октябре. Она была выносливой, поэтому в прошлом году на Гавайях пришла второй среди женщин и сорок четвертой в общем зачете, обойдя тысячу триста пятьдесят соперников, из которых двенадцать сотен, плюс-минус несколько человек, были мужчинами. Как Джейсон. Только покруче. Намного круче.

Паула двинулась по направлению к бару, чтобы подобрать его — он сам не водил автомобиль, по крайней мере, после последней аварии, — и хотя припарковаться удалось без проблем, ей пришлось терпеть сигаретную вонь и слабый кислый запах вчерашней блевотины, пока он допивал свой коктейль и заканчивал разглагольствования о шансах «Ловкачей» в предстоящей игре, с углубленным анализом возможных последствий удаления мозоли с чьей-то там пятки. Парень, которого они называли Маленьким Дрейком, светловолосый тип лет тридцати шести с лицом, наводящим ее на мысли о чахлых безволосых собаках, чуть не вываливался из своей гавайки, наклоняясь в сторону размахивающего руками Джейсона, словно в жизни не слышал ничего более умного. А что Паула? Она стояла возле стойки, в шортах и эластичном топике, посасывая через соломинку коктейль, предоставляя болельщикам любоваться ее выпуклостями и жесткими чеканными мускулами ног. Красотка что надо. Ей это было безразлично. То есть, на самом-то деле, под этими взглядами она ощущала, что излучает жизнь и энергию, не говоря уже о чувстве невыразимого превосходства над обладателями бледных тел, рассевшихся по углам, словно поганки, и их подругами, висящими у них на плечах и делающими вид, что им интересны спортивные передачи, демонстрируемые экранами расставленных повсюду телевизоров.

И тут она заметила, что кто-то зовет ее — Маленький Дрейк, это был Маленький Дрейк. Перегнувшись через Джейсона, он обращался к ней, словно она была из их компании.

— Эй, Паула, — говорил он, — Паула?

Она повернула голову и бросила на него нетерпеливый взгляд. Девушка была голодна. У нее не было ни малейшего желания околачиваться в баре и переливать из пустого в порожнее, обсуждая Томми Лазорда, О'Джи и то, как Фил Агвайр сломал обе ноги и ключицы на серфе в Ринкопе. Она хотела отправиться в «Миску спагетти» и нагрузиться там углеводами.

— Да? — отозвалась Паула, стараясь ради Джейсона быть вежливой.

— Так ты собираешься уделать их в воскресенье, или как?

Джейсон уже гасил свою сигарету в пепельнице, забирая со стойки деньги. Они уже двигались к двери — через десять минут она запустит вилку в феттучини, желтую лапшу, называемую ангельскими волосами, с черными оливками и вялеными помидорами, а Джейсон станет развлекать ее смешными рассказами о том, как провел день и сколько придурков прошло сегодня через его магазин. Маленькому беловолосому человечку не нужен был подробный ответ, и, кроме того, он не видел разницы между тем, что делала она, и ритуальным фарсом, производимым харкающими табаком, одетыми в безукоризненную униформу неуклюжими атлетами, глядящими на них с экранов висящих над головами телевизоров. И девушка просто улыбнулась, как и положено хорошей малышке, и ответила:

— Ну конечно.

Собственно говоря, эти гонки почти ничего не значили, простое состязание для разогрева, и они бы не значили вовсе ничего, если бы не одно странное обстоятельство: в них собиралась принять участие Зинни Бауэр. Эйнни была профессионалкой из Гамбурга, и Паула помнила, как в прошлом году та обошла ее па финальной дистанции «Ironman», уверенно, словно машина. Паула понять не могла, зачем Зинни разменивается на такие мелочи, когда ее ждет столько по-настоящему важных дел. По дороге она сказала об этом Джейсону.

— Не то чтобы я волнуюсь, — пояснила она, — просто это странно.

Был сухой, жаркий вечер, в воздухе витал запах прибоя, солнце уже почти утонуло за Гавайями. На Джейсоне была вылинявшая куртка 49-го размера и такие широкие шорты, что ноги казались в них просто тростинками. Он бросил на нее непроницаемый взгляд, потом постучал по своим наручным часам, поднес их к уху и нахмурился.

— Остановились, вот напасть, — пробурчал он. И только когда они забрались в машину, он вернулся к Зинни Бауэр. — Это же так понятно, детка, — сказал он, невозмутимо пожимая плечами. — Она просто пытается запугать тебя.

Он любил смотреть, как она ест. Она не стеснялась это делать — не то что другие девушки, с которыми он имел дело раньше, сидящие на постоянной диете. Сев с ними за стол начинаешь чувствовать себя двухголовой собакой, что бы ты ни ел: бигмак или мексиканские блюда. Пауле не требовалось никаких «салатов с приправой на краю тарелки», никакого хлеба без масла и детских порций. Она набрасывалась на еду, как лесоруб на дерево, и в этот момент ее лучше было не трогать. Для начала она взяла картофельную запеканку под белым соусом с хлебным мякишем и умяла ее с половиной буханки итальянского хлебца с корочкой, которой подбирала оставшуюся пищу на тарелке, пока та не заблестела. Затем последовали феттучини Альфредо, а в третий раз она положила себе с макаронной стойки целую тарелку мостачиоли маринари с горячими сосисками и взяла еще хлеба, она всегда брала много хлеба.

Джейсон заказал себе пива, не раздумывая, закурил сигарету и от души намотал на вилку спагетти карбонара с соусом. В следующее же мгновение он поймал на себе пристальный взгляд официанта, заморыша с тощей шеей, которого мог бы раздавить двумя пальцами, не будь они в Калифорнии, где все так уютно и благопристойно. В моменты вроде этого ему хотелось жить в Кливленде. Хотя он там никогда и не был, но верил, что тамошние жители не стали бы возникать из-за таких мелочей.

— Уберите ее, пожалуйста, — произнес официант.

— Конечно, старина, — ответил Джейсон, взмахнув рукой, так что дым заклубился вокруг него, как вокруг залитого костра. — Вот только я, — пуфф, пуфф, — еще разок затянусь, а вы, — пуфф, пуфф, — найдите мне где-нибудь пепельницу… Не может быть, — пуфф, пуфф, — чтобы у вас не было пепельницы, верно?

Конечно, коротышка всю дорогу держал ее перед собой, словно этакий переносной ночной горшочек, но сигарета уже догорела, от нее остался один дотлевающий окурок, хабарик и только, и Джейсон, протянув руку, раздавил его о пепельницу и сказал:

— Спасибо, парнишка, хотя, по правде, не сигарета и была, так, просто окурок, не больше.

Тут подоспела Паула, взявшая уже четвертую за вечер тарелку ангельских волос, салат из трех видов бобовых и разноцветных нарезанных фруктов.

— Из-за чего был шум? Из-за твоей сигареты?

Джейсон промолчал, намотав на вилку спагетти. Потом основательно отхлебнул пива и пожал плечами.

— В общем, да, — признал он наконец. — Привязался тут очередной фашист.

— Тебе не стоит вести себя так, — сказала она, подгребая корочкой хлеба разбегающуюся по тарелке еду.

— Как?

— Ты и без моих объяснений знаешь, что я имею в виду.

— Правда? — Он прищурил глаза. — О чем ты говоришь?

Она вздохнула и отвернулась. Этот ее вздох разозлил его, ему даже захотелось перевернуть стол или хотя бы бросить в окно несколько тарелок. Он был уже пьян. Ну, или на три четверти пьян, какая разница. Тут она, наконец, разомкнула губы.

— Вовсе не все на свете хотят дышать дымом сгоревшего табака. Люди ведут здоровый образ жизни.

— Люди? Не уверен. Может быть, ты и ведешь. А остальные только занудствуют. Они просто хотят ущемить в общественном месте мои права, — «ущемить», интересно, откуда словечко-то вылетело, — вот они и тычут мне в нос свои запреты. — От этой мысли он разозлился еще сильнее, и, заметив краем глаза пробирающегося между столиков официанта, яростно щелкнул пальцами. — Эй, парень, притащи еще пива, лады? Я имею в виду, когда у тебя выпадет минутка.

Тут-то и появилась Зинни Бауэр. В двери вошло существо, словно выведенное в научной лаборатории — такой она была тощей, с глубоко посаженными глазами и выступающими костями. С ней был некто — то ли тренер, то ли муж, то ли еще кто-то, — и он был словно из комикса про агента Икс, на голову выше всех в зале, с большими мясистыми бицепсами. Джейсон помнил их еще по Хьюстону — он летал туда с Паулой на очередной этап «Ironman», там она сломалась на беге и пришла шестой среди женщин, в то время как Зинни Бауэр, изумительная костистая женщина, легко заняла первое место. И вот они здесь, Зинни и Клаус — или Олаф, или как его там, — здесь, в «Миске спагетти», пришли поужинать, как обычные люди. Ему принесли пиво, холодное и прекрасное, в бутылке оно казалось зеленым, а в стакане сделалось светло-янтарным, и он выпил его в два глотка.

— Эй, Паула, — сказал он, не в силах сдержать веселых ноток в голосе. Он неожиданно очень обрадовался, хотя и сам не понимал, почему. — Hy-ка, Паула, хочешь посмотреть, кто там?

Она злилась на то, что он врал ей — так же, как отец врал ее матери — небрежно, не задумываясь. День рождения у Джейсона был вовсе не сегодня. Он сказал это, просто чтобы вытащить ее из дома. Он был пьян, и ему было наплевать, что послезавтра у нее соревнования, и сейчас ей необходимо полное спокойствие. Он просто эгоист, вот и все, бездумный эгоист. И к тому же это происшествие с сигаретой — он знал, как и все в штате, что с прошлого января принят закон против курения в общественных местах, и все равно нарушал правила, словно задиристый юнец, ищущий, с кем бы подраться. Да он такой и есть. Но и это бы ничего — она не могла понять, что здесь делает Зинни Бауэр.

Пауле не полагалось быть здесь сегодня. Она должна была сидеть дома, жарить оладьи и блинчики с сырным соусом, а потом расслабленно лежать на диване с пультом управления TV в руке. Это было накануне ночи перед рывком — время отдыха и настроя. Это из-за него, ее сладкоречивого героя в ношеных шортах, она оказалась здесь, в «Мискеспагетти», и ужинала на людях. И сюда же пришла Зинни Бауэр — та, которую она меньше всего на свете хотела бы видеть сегодня.

Уже это было очень скверно, но из-за Джейсона вышло еще хуже, намного хуже…

Джейсон превратил этот вечер в один из самых скверных дней в ее жизни. Все произошедшее казалось просто безумием, и если бы она знала своего друга хуже, то решила бы, что он все подстроил. Они пререкались из-за его сигареты и плохих манер — он был пьян, а она не любила смотреть на него пьяного, и тут он принял заговорщический вид и сказал ей:

— Ну-тка, Паула, хочешь посмотреть, кто там?

— Кто? — спросила она, взглянула через плечо и обмерла: там была Зинни Бауэр со своим супругом Армином. — О, черт, — пробормотала она и уставилась в тарелку, словно более занимательного зрелища в жизни не видела. — Как ты думаешь, она меня не заметила? Мы должны уйти. Скорее. Прямо сейчас.

Джейсон только ухмылялся. Он выглядел таким довольным, словно они с Зинни Бауэр были старыми друзьями.

— Но ты же взяла всего четыре тарелки, детка, — возразил он. — Тебе не кажется, что за свои деньги мы могли бы нагрузиться и получше? Я бы взял еще немного макарон — и ведь я еще не притрагивался к салатам.

— Хватит шутить, не смешно, — слова застревали у нее в горле: — Я не желаю ее видеть. Я не желаю с ней разговаривать. Я просто хочу уйти отсюда, понятно?

Он ухмыльнулся еще шире.

— Конечно, детка, я понимаю, что ты чувствуешь, но ты же собираешься победить ее, так не дрейфь. Нельзя позволять, чтобы тебя выгоняли из любимого ресторана в твоем собственном городе — разве так можно? Я имею в виду, это совсем не в духе дружеского соревнования.

— Джейсон, — ответила она. — Я не шучу. Уходим отсюда. Прямо сейчас.

У нее сжалось горло, словно все съеденное сегодня собралось выйти обратно тем же путем, что и вошло. Мышцы свело, а лодыжка, которую она растянула прошлой весной, заболела так, словно ее проткнули гвоздем. Она не могла думать ни о чем, кроме Зинни Бауэр с ее длинными мускулами и ежиком светлых волос на голове, с ее никогда не моргающими глазами.

— Джейсон, — прошипела она.

— Хорошо, хорошо, — ответил он, влил в себя остатки пива, и, порывшись в карманах, бросил на стол пару мятых купюр на чай. Затем с пьяной грацией поднялся из-за стола и подмигнул ей, словно сообщая, что путь свободен. Она встала, ссутулившись так, словно хотела сжаться и стать невидимой. Джейсон взял ее за руку, и она пошла за ним, уставившись себе под ноги — Паула Не знала, видит ли ее Зинни, потому что глаз не поднимала, она не собиралась встречаться с ней глазами, не собиралась — и все тут.

По крайней мере, Паула надеялась, что до этого не дойдет.

Она не отрывала глаз от своих кроссовок, вышагивающих по клетчатым плиткам пола, словно эти ноги принадлежали кому-то другому; вдруг Джейсон остановился, и ей пришлось поднять глаза — прямо на Зинни Бауэр, около столика которой они встали, словно приятели, этакие случайные попутчики по дороге на собрание ассоциации родителей и учителей.

— Неужели вы и есть Зинни Бауэр? — спросил Джейсон высоким голосом, явно подражая голосам голливудских див. — Та самая великая триатлонистка? О Боже, ведь это вы, вы? Боже милостивый, нельзя ли мне взять у вас автограф для моей девочки?

Паула словно окаменела. Она не могла ни пошевелиться, ни заговорить, ни даже моргнуть. Зинни выглядела, как пассажирка падающего самолета. А Джейсон все кривлялся, демонстративно рылся по карманам в поисках авторучки, и тут Армии наконец прервал его.

— Почему бы вам не съебать отсюда? — спросил он, темнея лицом.

— О, нет, она этого не переживет, — совсем уже провизжал Джейсон. — Она такая милая крошка, ей же всего шесть лет, и, о Боже, она просто не поверит…

Армии поднялся на ноги. Зинни сидела, вцепившись в краешек стола бескровными пальцами, и тяжелым взглядом смотрела перед собой. Официант — тот самый, которого Джейсон изводил весь вечер, — устремился к ним, выкрикивая на ходу: «У вас все в порядке?» — как будто эти слова имели какой-то смысл. И тут Джейсон сказал уже нормальным голосом:

— Сам съебывай отсюда, Джек, вместе со своей гребаной лысой шваброй.

Армии был тренированным парнем, это было видно сразу, и Паула не сомневалась, что он ни разу в жизни не подносил к губам сигареты — не говоря уже о косяке, но Джейсон пытался держаться, по крайней мере, до тех пор, пока их не разняли служащие ресторана. В итоге кое-что они поломали, перевернули пару стульев, шума было вдоволь — проклятия и угрозы, по большей части со стороны Джейсона. Пока их разнимали, все посетители ресторана изрядно побледнели, а кто-то даже сбегал к телефону и вызвал полицейских, но Джейсон вылетел в двери и исчез прежде, чем они прибыли. А что же Паула? Она просто сбежала оттуда и пришла в себя уже за рулем автомобиля, на котором еще долго проездила по ночным улицам в поисках Джейсона.

Но найти его в тот вечер так и не удалось.

На следующее утро он позвонил, раскаявшийся и непрестанно извиняющийся. Он шептал в трубку, стонал, даже пел ей, его оправдывающийся голос проникал в уши, пролезал по венам до самых незащищенных глубин естества.

— Послушай, Паула, я даже и в мыслях не держал, что все может так выйти, — шептал он, — поверь мне. Я просто решил, что не нужно тебе прятаться от кого бы то ни было, вот и все.

Она бездумно слушала его слова, не особо в них вникая. Это был последний день перед рывком, и она не могла позволить себе расстраиваться. А он все продолжал лить в телефон поток покаяний и жалоб, словно его одного обидели и огорчили, и Паула почувствовала, как в ней начинает нарастать раздражение: неужели же он ничего не понимает, неужели он не отдает себе отчета, что это значит — посмотреть в лицо своему поражению? Да к тому же еще через тарелку с макаронами? Она оборвала его посреди лирического отступления на тему очередной серфинговой легенды пятидесятых, про все напасти, которые выпали на его долю со стороны соперников, жены-кровопийцы и ужасного отката на Ньюпортском побережье.

— Ты что же, — резко прервала его она, — считаешь, что защитишь меня? Так, что ли? Если так, то имей в виду — я не нуждаюсь ни в твоей, ни в чьей-либо еще помощи…

— Паула, — голос в трубке был сама вкрадчивость. — Паула, не забывай, я же на твоей стороне. Мне нравится то, что ты делаешь. Я хочу помочь тебе, — он помолчал. — И защитить тебя тоже, конечно.

— Я в этом не нуждаюсь.

— Нуждаешься. Ты этого не видишь, но тебе это нужно. Ну, как ты не понимаешь: я же пытался напугать ее.

— Напугать ее? В — «Миске спагетти»?

В ответ он пробормотал так тихо, что она с трудом его расслышала:

— Да, — и добавил еще тише. — Я делал это ради тебя.

Было воскресенье, семьдесят восемь градусов, солнце пекло изо всех сил, туристы валили толпой. С десяти часов магазин работал не переставая, впрочем, ничего серьезного продано не было — шнуры, футболки, гетры, гольфы, пара иллюстрированных путеводителей по злачным местам Южного побережья, которые и безо всяких книг всем известны, но Джейсон простоял у кассы весь ленч и даже больше, пока мысли туристов не обратились окончательно к стаканчикам с мороженым, и они не принялись разъезжать вверх-вниз по улице на своих уродливых велосипедах. Он даже позвонил Маленькому Дрейку, чтобы тот на пару часов пришел помочь ему. Дрейк был не против. Он вырос в Монтесито, поседел в двадцать семь лет и теперь жил со своими престарелыми родителями, распоряжался их недвижимостью в центре города — практически это значило, что у него нет других дел, кроме как просиживать кресло в баре или шататься по магазинам, словно призрак покупателя. Так почему бы не припрячь его к работе?

— Ничего особого, — пояснил Джейсон, стараясь говорить погромче, чтобы заглушить работающий телевизор. Он откинулся на высокую спинку стула и откупорил первое за день пиво. — Все по мелочи, но много возни. У меня тут один хлыщ уже купил было доску «Al Merrick» — дело было уже на мази, но что-то его спугнуло. Может быть, мамочка стырила его кредитку, не знаю.

Дрейк задумчиво отхлебнул пива и молча поглядел в окно на поток туристов, шагающих вверх и вниз по улице Штатов. Была середина дня, так называемый час коктейлей, по два на брата, солнце освещало нижние ветви пальм, все спокойно и уютно, вскоре предстоит ужин и вечер, а затем — главное обещание сезона — ночь.

— Во сколько будут играть «Ловкачи»? — спросил наконец Дрейк.

Джейсон поглядел на часы. Это был чистый рефлекс. «Ловкачи» должны играть в пять тридцать, Астацио против Дока, и он помнил и время передачи, и номер канала не хуже, чем номер своего телефона. «Ангелы» будут по первой программе, в семь тридцать на своем поле против «Ориолов». Паула сейчас тоже у себя дома, сосредотачивается — просьба не беспокоить, спасибо за внимание — перед поединком с изумительной костистой женщиной, что состоится завтра утром.

— В пять тридцать, — ответил он после долгого молчания.

Дрейк ничего не сказал. У него кончилось пиво, и он зашаркал к холодильнику, стоящему у прилавка, за новой бутылкой. Открыв ее, сделал большой глоток, рыгнул, задумчиво почесался, и, полюбовавшись на дородную мексиканскую цыпочку в красном бикини, поднимающуюся по дороге с пляжа, поставил вопрос ребром:

— Не пора ли нам закрыться?

При прочих равных Джейсон не стал бы закрываться таким погожим августовским воскресеньем раньше шести. Основной доход его бизнес приносил летом — лето для него было, как Рождество для других торговцев, — и он всегда старался в это время поработать подольше, он действительно старался изо всех сил, но Дрейка тоже можно было понять. Уже двадцать минут шестого, а им еще нужно подсчитать выручку, запереть все, заблокировать на ночь счет в банке и только потом отправиться в бар, смотреть игру. Хорошо было бы посидеть там, разложив на столе спортивные новости, скажем, рядом с высокими стаканами текилы с тоником, до того, как начнется игра. Просто для того, чтобы насладиться плодами дел рук своих. Джейсон вздохнул для порядка и ответил:

— Ну что ж, почему бы и нет?

А потом был час коктейлей, и он пропустил пару высоких тоников с текилой перед тем, как переключиться на пиво, и «Ловкачи» были хороши, очень хороши, все было просто классно, и кто-то поднес ему выпивку. Дрейк нес какую-то ахинею — про кошечку его подружки, про мозоли на ногах его матери, — и Джейсон отключился от него, заказал две порции куриных тако и стал наблюдать, как солнце окрашивает улицу во все оттенки розового и красного, прежде чем погрузить землю в серые сумерки. Он полагал, что стоит сегодня покататься на доске, потом решил отложить это до утра, а потом подумал о Пауле. Надо было бы пожелать ей удачи или что-нибудь в этом духе, хотя бы позвонить ей. Но чем больше он думал о ней, чем отчетливее представлял себе, как она сидит дома одна, чем яснее он погружался в ее образ, словно китайский мастер дзен, тем сильнее ему хотелось ее увидеть.

Они уже целую неделю не занимались сексом. С ней так всегда бывало перед соревнованиями, и он никогда не винил ее в этом. Хотя нет, винил, да еще как. И обижался, конечно. Подумаешь, какая важность! Она же не играет в мяч или во что-нибудь такое, что требует особого искусства, так почему же не подпускает его к себе? Она словно его сверхуспешные, целеустремленные родители, прирожденные альфы, что встают рано, бегают трусцой, а потом идут и побеждают весь мир. Боги мои, это же жопа. Но у нее-то было тело, крепкое и безупречное, как в журнале «Мужчина», или «Женщина», если уж быть точным. Он вспомнил, как смягчается ее лицо, когда они оказываются в постели, и постоял возле таксофона, вспоминая, как она выглядит в эти моменты. Может быть, звонить и не стоит. Может быть, стоит… удивить ее неожиданным появлением.

Она открыла ему, стоя босиком, в свободных шортах и футболке, держа в руках стакан от миксера. Да, она казалась удивленной, но особой радости на ее лице не читалось. Прежде чем отойти от двери, она хмуро оглядела его и поставила стакан на книжную полку. Он не успел даже сказать, что любит ее, или пожелать удачи, как она начала сама.

— Что это ты тут делаешь? Ты же знаешь, что именно сегодня я не могу быть с тобой ночью. Что это с тобой? Ты что, пьян?

Ну что на это можно было ответить? Он немного поглядел на коричневую жижу в миксере, а потом выдал ей самую очаровательную из своих улыбок и пожал плечами так, что заколыхался весь от макушки до пяток.

— Просто захотелось увидеть тебя. И пожелать тебе удачи, вот и все. — Он шагнул к ней, чтобы поцеловать, по она увернулась и выставила перед собой полный миксер, словно щит. — Как насчет поцелуя «на удачу»? — осведомился он.

Она задумалась. По ее лицу промелькнули тревога, деловитая озабоченность, а потом она улыбнулась и поцеловала его в губы. У ее поцелуя был вкус сои и меда, и еще — черт знает, что она там намешала в свой коктейль.

— На удачу, — уточнила она, — только не возбуждайся.

— Никакого секса, — ответил он шутливо. — Я все понимаю.

Она рассмеялась звонким девчоночьим смехом, сразу разрушившим все чары.

— Никакого секса, — подтвердила она. — Я тут как раз собиралась посмотреть кино, так что, если хочешь, присоединяйся…

Он нашел в холодильнике бутылку пива, оставленную им же во время одного из последних визитов, и устроился возле нее на диване перед экраном — очередная вдохновенная лажа о полукалеке, ставшем победителем специальной шведской олимпиады, — но сдержаться не мог, и его пальцы сами отправились в путь от ее плеч к грудям, с талии на внутренние поверхности бедер. Спасибо, хоть поцеловала, прежде чем оттолкнуть.

— Завтра, — пообещала она, но это было пустое обещание, и они оба прекрасно это знали. Она так измоталась в прошлый раз в Хьюстоне, что не могла спать с ним еще недели полторы, напрягалась, словно лук, при любой попытке прикоснуться к ней. Вспомнив об этом, он уныло отхлебнул пива.

— Враки, — сказал он.

— Что враки?

— Враки, что ты будешь спать со мной завтра. Помнишь Хьюстон? Помнишь Зинни Бауэр?

Паула изменилась в лице и резко щелкнула пультом управления. Экран почернел.

— По-моему, тебе лучше уйти, — сказала она.

Но он не хотел уходить. В конце концов, она его девушка или нет? А что ему радости, если она отфутболивает его каждый раз, когда начинаются эти цыплячьи гонки? Разве он ничего для нее не значит?

— Я не хочу никуда уходить, — ответил он.

Она встала, и, уперев руки в бедра, поглядела на него.

— Мне пора в постель.

Он не сдвинулся с места, не пошевелил ни одним мускулом.

— Именно это я и имею в виду, — заявил он, не в силах согнать с лица неприязненной гримасы. — Мне тоже пора в постель.

Потом ему было противно вспоминать об этом. Противно — не то слово. Джейсон и сам не понимал, как это получилось, но, видимо, он был раздражен — и к тому же пьян, если только это можно рассматривать как оправдание. Нет, нельзя. И уж во всяком случае, он вовсе не хотел применять силу, и когда она перестала сопротивляться, и он содрал с нее шорты, ему уже ничего особо не хотелось. Это была не любовь, он хотел вовсе не этого. Паула лежала под ним неподвижно, как мертвая, как зомби, и от этого ему сделалось плохо, так плохо, что он даже не смог попросить у нее прощения. Он чувствовал на себе ее взгляд, пока разбирался с молнией, холодный, гневный, цепкий взгляд, и ему пришлось уползти в ванную комнату и спрятаться там за звуками обоих кранов и сливного бачка. Он зашел слишком далеко. И сам понимал это. Ему было стыдно, очень стыдно, и действительно нечего было сказать. Он молча ссутулился и вывалился за дверь.

И вот он болтался, раскаявшийся и с похмелья, по побережью, в холодной утренней тишине — было всего семь утра, — вместе с остальными фанатами дожидаясь начала состязаний. Паула даже не глядела на него. Сжав губы в ровную, лишенную выражения линию, она смотрела только на свою амуницию — прозрачный сверхоблегченный велосипед с триатлонным рулем, маленький шлем, бутылки с водой и чем-то еще. На ней был легкий купальный костюм, я она уже получила свой номер — 23 — сияющий у нее на плечах и блестящих мышцах бедер. Он закурил сигарету и стал глядеть на нее, прикидывая, чем они наносят номера: волшебными маркерами? гримом? Это должно быть что-то такое, чего не смоют ни морские волны, ни пот. Он припомнил, как она выглядела в Хьюстоне: летящая сквозь горячий воздух, вся в поту, искаженное гримасой лицо, с напряженными руками и ногами, грудь, прилипшая к ребрам под тугим купальником. Стоя за линией полицейского оцепления, он глядел, как она выходит на старт со своим велосипедом — стройная, ни унции лишнего жира, ни одного выбившегося волоска, и глядеть на нее было тяжело.

Но это чувство длилось недолго: Джейсон слишком плохо чувствовал себя после этой ночи и догадывался, что ему придется провернуться через мясорубку, чтобы помириться с ней. И к тому же, глядя на толпу из четырех сотен мазохистов в гортексовых футболках и лайкровых шортах, он изрядно замерз. Его желудок напоминал яичницу, слишком долго пролежавшую на прилавке, и когда он зажигал сигарету, руки дрожали. Ему надо было бы лежать сейчас в постели, в семь-то часов утра. Они просто психи, эти люди, только психи могут вставать так рано и развлекаться подобным образом: одна миля по воде, тридцать четыре на велосипеде, и в довершение всего десять миль бегом, и ведь по сравнению с «Ironman» это просто вечерняя прогулка. Все они были сухощавые, с длинными, поджарыми мышцами, похожие на гончих, что мужчины, что женщины, худосочные и безгрудые. Все, кроме Паулы. У нее по этой части все было в порядке, это у нее наследственное — и она использовала груди как жировой резерв. Джейсон размышлял, останется ли от них хоть что-нибудь к концу гонки, после стресса и потери жидкости, и тут размалеванная длинноволосая женщина попросила у него огонька.

Она топталась здесь вместе с еще парой сотен зрителей — или лучше бы назвать их садистами, подумал он, — ожидая, пока эти психи начнут выделывать свои штучки.

— Спасибо, — выдохнула она, когда он наклонился к ней, чтобы та могла дотянуться до огонька его сигареты. Глаза у женщины были огромные и влажные, она не выглядела фанаткой и состояла не из одних костей. И губы у нее тоже были влажные, или ему это только казалось.

— Итак, — произнесла она низким грудным голосом — настоящий хриплый голос курильщика, — хотим стать свидетелями волнующего события?

Джейсон молча кивнул.

Наступило молчание. Они сосали свои сигареты. Позади них пролетела пара чаек и села копаться в песке в поисках чего-нибудь съедобного.

— Меня зовут Сандра, — представилась болельщица, но он почти не слышал, потому что в этот момент на него снизошло откровение: внезапно он понял, как искупить свою вину. Он оторвал глаза от стоящей перед ним женщины и поглядел через толпу на Паулу, на лице которой читалось явственно: «пленных не брать». «А чего она хочет больше всего? — спросил он себя, от возбуждения едва не произнеся эти слова вслух. — Что может обрадовать ее, развеселить, что позволит им радоваться и танцевать до рассвета и не поминать былое?»

Победа. Вот и все. Победить Зинни Бауэр. И хотя как раз в этот момент Паула бросила на него хмурый взгляд, он видел внутренним взором Зинни Бауэр, изумительную костлявую женщину, выходящую на финишную прямую, со слаженно работающими руками и ногами, и стакан зеленого лимонада, протянутый ей улыбающимся ассистентом в обычной форме — шапочка да футболка, — и Зинни Бауэр одним залпом выпивает его и бежит дальше и дальше, пока не налетает на преграду, которую он уже успел мысленно соорудить.

Паула натянула красную плавательную шапочку, надела очки и двинулась к берегу. Сердце у нее билось медленно и ровно, как у ящерицы. Она была полностью собрана, голова ясная, как еще никогда в жизни. Теперь значение имело только одно — оставить всех зазнаек, крикунов и мачо дышать пылью за спиной — и в том числе и Зинни Бауэр. В группе мужчин была пара профи, и насчет них у нее не было никаких иллюзий, но всем остальным она собиралась преподать серьезный урок, показав, что такое настоящая стойкость и воля. Если уж на то пошло, нужно использовать то, что произошло этой ночью между ней и Джейсоном — произошедшее заставляло ее злиться, размышляя о том, что она вообще в нем нашла. Он же не думает о ней. Джейсон вообще ни о ком не думает. Когда раздался выстрел стартового пистолета, она бросилась в воду вместе со всем стадом, но перед ее глазами все равно горело его извиняющееся лицо — изнасилование во время свидания — вот как это называется, — а на берег она вылезла прямо вслед за Зинни Бауэр, Джил Эйсен и Томми Роем, одним из мужчин-профи.

Очень хорошо. Просто прекрасно. Она уже на велосипеде, летит на полной скорости по широкому проспекту Кабрилло, движется в заданном ритме, без напряжения, как будто кровь сама устремляется в ее ноги и толкает велосипед вперед. Проехав всего полмили, она поняла, что сейчас обгонит Зинни Бауэр, догонит лидеров-мужчин и первой одолеет эту дистанцию. Иначе быть не могло, это чувство било ей в виски ровным пульсом сердца. Ее ногами двигала ярость — горькое, огнеопасное горючее. Глубоко, ровно дыша, она приникла к рулю и полетела. Если раньше, участвуя в состязаниях, она боролась за себя, то теперь все ее мысли были сосредоточены на Джейсоне, на том, чтобы показать ему, кто она такая и на что она способна. Ему не было извинения. Никакого. И она должна была выиграть сегодня, победить и Зинни Бауэр, и еще несколько сотен слабых, нетренированных, хвастливых спортсменов, чтобы принять награду и пройти мимо него, словно его не существует вовсе, потому что она не из слабых, вовсе нет, и ему еще предстоит убедиться в этом раз и навсегда).

Прибежав обратно на берег, Джейсон чувствовал себя так, словно и сам участвовал в гонках. Он тяжело дышал — хоть и вправду бросай курить, — а голова после текилы болела так, что он всерьез подумывал, не заглянуть ли в бар и не сделать ли глоток-другой, даром что сейчас только половина девятого — час, когда там собираются все туристы, чтобы подкрепиться гренками, и придется толкаться и извиняться направо и налево. Пришлось заскочить к Дрейку и разбудить его, чтобы дал таблетку туинала — одно из многочисленных средств, которыми семидесятилетняя матушка Дрейка боролась с мигренями. Туинал, нембутал, дальман, дарвопет — Джейсону было все равно что, лишь бы побольше. Он давно уже не принимал барбитуратов — пожалуй, уже лет десять не брал их в рот, — но хорошо помнил вызываемое ими ощущение теплого онемения, когда твои ноги начинают казаться стволами мощных деревьев, врастающими прямо в землю.

Солнце уже разогнало туман, и над морем сиял ясный день. Гонка началась в семь тридцать, а значит, у него еще есть время — первый мужчина пересечет финишную черту где-нибудь в три, а женщины станут появляться в три десять, три двенадцать, что-нибудь в этом роде. Ему оставалось теперь только проникнуть за оцепление, подобрать ничейную футболку и шапочку, добыть лимонада и встать у трассы, милях в двух от финиша. Конечно, был шанс, что после событий прошлой ночи женщина не примет чашу из его рук, но он решил пониже опустить козырек своей шапочки, закрыть глаза солнечными очками, а на лице изобразить искреннее рвение. Это же займет всего одну секунду. Из толпы высовывается рука, протягивающая ей запотевший стакан пузырящейся жидкости, ей даже не придется сбиваться с шага — о чем тут думать? Она выпьет, и тут-то ей и конец. А если она не примет стакан, он прыгнет в машину и предстанет перед ней милей позже.

Он присмотрел одного из охранников, стоящих возле трейлера, где располагался командный центр. Парень лет восемнадцати, с засаленными волосами, с одного уха свисает огромных размеров крест, лицо еще покрыто подростковыми прыщами. Точная копия тех парней, которым он продавал гидрокостюмы и подводные ружья «Beeswax», a может быть, это и был один из них. Джейсон напомнил себе, что следует быть осторожнее. Ведь он бизнесмен, один из столпов здешнего общества, и его легко могли узнать. Впрочем, что, если и узнают? Он ведь просто добропорядочный гражданин, старающийся как можно лучше выполнить свой гражданский долг; поддерживая туризм и все правильное, что есть в этом мире. Он поднырнул под веревку.

— Привет, братишка, — сказал он парню, протягивая ему Руку, и тот протянул в ответ свою. — Прошу прощения за опоздание. Джефф уже здесь?

Парень расплылся в придурковатой улыбке.

— Конечно. По-моему, он пошел на берег с Эверардо и Линдой выгуливать журналистов, но если хочешь, я могу уточнить…

Джефф. Всегда можно спокойно держать пари, что в такой толпе, где полно кошечек, спортсменов и фанов, обязательно сыщется хоть один Джефф. Джейсон пожал плечами.

— Не стоит, обойдусь. Кстати, где здесь наши футболки и шапочки?

И вот он уже в своей машине и наплевать на ту аварию, большой зеленый вощеный стакан зажат между ног, в него высыпана капсула туинала, и пора присматривать место для парковки. Он остановился в Монтерее возле рощицы сосен, похожей на небольшой город, и занялся лимонадом, размешивая в нем порошок указательным пальцем. Сколько туда нужно всыпать, чтобы ее ноги окоченели, и она притормозила, но не настолько, чтобы это вызвало ненужные подозрения? Две? Три? Совсем не нужно, чтобы спортсменка упала в обморок, или сыграла в ящик — он не хотел ей неприятностей, по крайней мере, таких. Ну, четыре — такое приятное круглое число, наверное, четырех хватит. Джейсон облизнул палец, чтобы проверить, не чувствуется ли привкус, но никакого особого привкуса не было. Осторожно отхлебнул. Ничего. Лимонад во все времена был дрянью, так что, кто заметит разницу?

Он нашел группу ассистентов в канареечных футболках и шапочках и расположился сотней ярдов выше по улице. Он крутил в руках свою маленькую зеленую бомбу замедленного действия, и лед звенел в стакане. Дул легкий ветерок, солнце притаилась среди крон деревьев и бросало оттуда на дорогу длинные тени. Конечно, Пауле он ничего не скажет, а просто вытащит пробку из бутылки шампанского и разделит с ней радость победы.

От приятных мыслей его оторвали гомон толпы и аплодисменты. По изгибу дороги приближался первый из мужчин, бородатый малый в огромных солнечных очках — финн. Так кто же победит, он или британец? Джейсон спрятал стакан за спину и отступил назад, в толпу: толпа была негустая, и все глядели на пробегавшего парня — ввалившиеся почерневшие губы, раздувшиеся ноздри, голова болтается на шее, словно плохо привязана к телу, Как только финн пробежал, из-за угла появился другой участник, а за ним и еще два. Их провожали подбадривающими криками, но как-то вяло.

Джейсон поглядел на часы. Было около пяти минут, и можно было уже начать поджидать изумительную костистую женщину, неутомимую спортсменку. Интересно, она спала с этим Клаусом, или Олафом, или как его там, в ночь перед состязаниями, или вела себя как Паула, вся собранная и враждебная, твердя «нет, нет, нет»? Он ощупал пальцами стакан, напоминая себе, как важно не помять его — он должен выглядеть совсем новеньким, как только что с подноса — и стал вглядываться в дальний угол улицы, пока глаза не заслезились от напряжения.

Пробежали еще два мужчины, и им уже никто не аплодировал, никто их не подбадривал, и тут внезапно две женщины средних лет, стоящие напротив, завопили, и толпа тут же подхватила этот крик: вдалеке на улице появился силуэт первой женщины, женщины из жил и костей, с грудной клеткой, ходящей ходуном, словно у марионетки. Джейсон подался вперед, опустил пониже козырек своей шапочки, закрыл глаза крылышками темных стекол и принялся улыбаться во весь рот, сверкая зубами: вот он я, бери меня, выпей!

Она приближалась, вся в поту, раскачиваясь на бегу, дергая локтями и изо всех сил работая коленями, и толпа принялась приветствовать ее, первую из женщин на этих мужских гонках, первую Айронвумен сезона, а Джейсон мало-помалу стал понимать, что это вовсе не Зинни Бауэр. Слишком длинные были у нее волосы, а ноги и грудь — слишком широкие, и тут он ясно разглядел номер, № 23, и уставился в лицо Паулы. Она была еще в пятидесяти ярдах от него, но он ясно видел ее жесткий взгляд и губы, сжатые в надменную гримасу триумфа. Она побеждала. Она побила и Зинни Бауэр, и Джилл Эйсен, и всех этих хвастливых спортсменов, штурмующих сейчас холм и бегущих вниз по улице вслед за ней. Это был ее звездный час, час ее торжества.

И тут, прочитав все это в ее глазах, он шагнул вперед, на середину улицы, где ей легче было заметить его, и протянул свой стакан. Он отлично слышал, как гудит мостовая под ударами ее ног, видел холодный оскал улыбки и ледяной, победный взгляд. И всем телом ощутил мимолетное прикосновение ее плоти, когда стакан покинул его руку.

She Wasn't Soft (пер. Е. Кирцидели)

Детоубийство

Когда я во второй раз собирался выходить из реабилитационного центра, возникли некоторые юридические трудности, и судья — старый вонючка, выглядевший так, словно его недавно вышибли из политбюро, — решил что мне нужен поручитель. У меня были проблемы с чеками, которые я подписал, когда все мои финансовые резервы вылетели в трубу, но, поскольку после этого у меня не было никаких правонарушений, кроме переходов улицы в неположенном месте, суд решил проявить милосердие. Адвокат поинтересовался, есть ли кто-нибудь, кто мог бы взять меня на поруки, кто-нибудь состоятельный? «Филипп, — ответил я, — мой брат Филипп. Он работает врачом».

Итак, Филипп. Он жил в Детройте — я там никогда не был. Там холодно зимой, а единственная городская пальма растет за стеклом теплицы ботанического сада. Это будет смена обстановки, реальная перемена. Мне и нужна была именно смена обстановки, и судье пришлась по нраву мысль, что он больше никогда не увидит меня в Пасадене и что у меня будет комната в доме Филиппа и его жены, где, кроме того, живут мои племянники Джош и Джефф, а в родильной клинике Филиппа мне будут платить по роскошной ставке — шесть долларов двадцать пять центов в час.

Итак, Филипп. Он встретил меня в аэропорту. К тридцати восьми годам лицо у него стало таким же морщинистым как у нашего отца за год до смерти. Он полысел, это я заметил сразу, а очки, казалось, были ему великоваты. И еще обувь — на нем была пара коричневых замшевых башмаков похожих на ботинки, которые пристало бы носить человеку выходящему из клуба «Радуга». Я не видел его уже шесть лет, с тех самых похорон, и даже не узнал бы его, если бы не глаза — у нас с ним одинаковые глаза, голубые со льдом, словно бутылка Aqua Velva.

— Братишка, — сказал он, пытаясь изобразить на своих плоских губах улыбку, изумленно глядя на меня, словно он не для того приехал в аэропорт, чтобы подобрать своего брата-неудачника, а просто случайно там его встретил.

— Филипп, — произнес я и поставил на пол обе сумки, чтобы слиться с ним в крепком мужском объятии, похлопать его по спине и всячески показать, как я рад ему. Хотя я вовсе не был ему рад. А если и рад, то не слишком. Филипп был на десять лет старше меня, а десять лет — немалый срок в детстве. К тому времени, как я научился произносить его имя, он уже учился в колледже, а когда я начал развлекаться с отцовским вином, марихуаной и баллончиками нитрокрасок, он уже поступил в медицинское училище. Я никогда особо не любил его, да и он меня тоже, и, обнимая Филиппа в детройтском аэропорту, я гадал, каково мне будет провести с ним шесть месяцев, которые я по приговору должен был провести, ни во что не впутываясь, иначе снова сяду в тюрьму еще на шесть.

— Нормально долетел? — спросил Филипп.

Я посмотрел на него и понял, что не могу быть с ним нечестным — такой уж я есть.

— Ты дерьмово выглядишь, Филипп, — сказал я. — Ты выглядишь, как папаша перед смертью — или даже после смерти.

Женщина с широким сияющим лицом остановилась, посмотрела на меня, потом поддернула юбку и развернулась на каблуках в другую сторону. Ковровые покрытия пахли химикатами. За залепленным грязью окном шел снег, о котором я знаю довольно мало.

— Брось, Рик, — ответил мне Филипп. — У меня совершенно нет настроения пикироваться. Честное слово.

Я вскинул сумки на плечи, вытащил сигарету и закурил, просто чтобы позлить его. Я надеялся, что он выскажется, что курение в общественных местах у них запрещено, или что с медицинской точки зрения это просто медленное самоубийство, или что-нибудь еще в этом роде, но он не отреагировал на вызов. Он просто стоял и смотрел на меня, я вид у него был очень утомленный.

— Я не завожусь, — сказал я. — Я просто… даже не знаю. Я просто хотел проявить заботу, вот и все. Я хочу сказать, ты плохо выглядишь. А я твой брат. Естественно ведь, что я беспокоюсь?

Я полагал, что он начнет выяснять, с какой это стати я о нем беспокоюсь — я, у которого нелады с судейскими органами по поводу двенадцати тысяч долларов, даже больше, неуплаты по чекам, но он удивил меня. Просто пожал плечами, нацепил эту свою неуклюжую улыбку и сказал:

— Может быть, я просто немного заработался.

Филипп жил на улице Ваштенав в престижном микрорайоне, называющемся Ваштенавское поместье. Это группа больших домов, стоящих особняком вдали от улицы вокруг покрытого черным льдом озера. На блеклом небе светило холодное солнце, облетевшие деревья стояли, словно мертвые палки, воткнутые в землю, а снег был совсем не таким, как я его себе представлял. Почему-то я думал, что он мягкий и пушистый, лежит на земле толстым ковром, как в кино, а детвора катается по нему на санках, но оказалось все не так. Он лежал на земле, словно парша, и сквозь него высовывались клочки грязно-желтой травы. Выглядело это все очень уныло, но я сказал себе, что это лучше, чем ранчо Хонор, гораздо лучше. И пока мы подъезжали по тропинке к дому Филиппа, я изо всех сил старался настроиться пооптимистичнее.

Дениза прибавила в весе. Она встретила нас у двери, соединяющей кухню и гараж на три машины. Мы с ней были недостаточно знакомы, чтобы я стал обнимать ее, как Филиппа, и надо признаться, меня поразила произошедшая с ней перемена — она стала просто жирной, иначе это не назвать, — поэтому я постарался выдавить из себя полагающиеся приветствия и потряс ее руку, словно погремушку, найденную на улице. Вдобавок к этому в лицо мне ударил запах кухни, такой сильный, что чуть не сбил меня с ног. Я не был на настоящей кухне с детских лет, с тех пор, когда мать еще была жива, ведь после ее смерти и отъезда Филиппа мы остались вдвоем с отцом и предпочитали обедать па стороне, особенно по воскресеньям.

— Есть хочешь? — спросила меня Дениза, пока мы неуклюже топтались посреди кухни вокруг сверкающего острова из нержавеющей стали. — Пари держу, что ты изголодался, — продолжала она, — после холостяцкой жизни да самолетных завтраков. Да ты погляди на себя — ты весь дрожишь. Он дрожит, Филипп.

Так оно и было, я и не спорил.

— Нельзя здесь бегать в футболке и кожаной куртке. В Лос-Анджелесе это может и подходящая одежда зимой, а в Мичигане такой номер не пройдет, — она повернулась к Филиппу, стоявшему столбом, словно у него ботинки приросла к полу. — Филипп, не мог бы ты организовать парку для Рика? Может быть, ту синюю с красной подкладкой, которую ты уже не носишь? И ради бога, пару перчаток. Достанешь ему перчатки, ладно? — она с улыбкой обернулась ко мне: — Не можем же мы допустить, чтобы наш калифорнийский мальчик замерз на морозе, верно?

Филипп подтвердил, что, конечно, не можем, так мы и стояли, улыбаясь друг другу, нока я не спросил:

— Не хочет ли кто-нибудь предложить мне выпить?

Тут подоспели мои племянники. Когда я их видел в прошлый раз, это были орущие краснорожие младенцы в грязно-желтых пеленках, случилось это как раз во время похорон, когда я остался один без матери, а было мне тогда двадцать три года. Теперь им восемь и шесть лет, одеты они были в комбинезоны и не по размеру большие футболки. Они подбирались ко мне, пока я посасывал виски, предложенный братом.

— Привет, — сказал я им, улыбаясь так, что чуть рот не треснул, — помните меня? Я ваш дядюшка Рик.

Они меня не помнили — не могли они меня помнить, — но при виде двух желтых упаковок арахисовых леденцов М&М, которые я приобрел в газетном киоске аэропорта, их лица просветлели. Восьмилетний Джош робко взял леденцы у меня из рук, а его брат смотрел на меня во все глаза, видимо, ожидая, что я сейчас оскалю клыки, и изо рта у меня польется черная блевотина. Мы сидели в чистенькой, домашней гостиной и постепенно знакомились. Филипп и Дениза вцепились в свои стаканы, словно боялись, что кто-то их сейчас украдет. Мы все улыбались.

— Что это у тебя в брови? — спросил Джош.

Я потрогал пальцем тонкую золотую проволочку.

— Кольцо, — ответил я. — Вроде серьги, только продета не в ухо, а в бровь.

Долгое время никто ничего не говорил. Джефф, младший, по-моему, готов был заплакать.

— Но, зачем? — вымолвил, наконец, Джош, и Филипп рассмеялся, и я тоже не смог удержаться от смеха, Нормально. Все было в порядке. Филипп — мой брат, Дениза — моя невестка, а эти детишки с любопытными мордашками и в джинсах — племянники. Пожав плечами, я продолжал смеяться.

— Потому что это круто, — ответил я, не обратив внимания на взгляд, брошенный на меня Филиппом.

Позже, после того как я спустился из детской, почитав детям историю про доктора Сюсса, от которой у меня голова пошла кругом, мы с Филиппом и Денизой сели обсуждать мое будущее за кофе с домашними булочками с корицей. Точнее говоря, мое ближайшее будущее, которое наступит завтра в восемь утра, и наступит оно в клинике брата. Я буду там простым работягой, несмотря на три года колледжа, музыкальное образование и семейные связи, стану мыть пробирки с тестами, скрести полы и отчищать подносы из нержавеющей стали от того, что там остается, когда брат с коллегами заканчивают процедуры.

— Хорошо, — сказал я. — Просто отлично. Думаю, у меня не возникнет проблем.

Дениза подобрала ноги под себя, усаживаясь на диване поудобнее. На ней был полосатый халат, под которым могла бы укрыться целая армия.

— У Филиппа был негр, он работал на полную ставку, вплоть до прошлой недели, прекрасный человек и очень энергичный к тому же, но он… хм, не захотел…

Из темноты на дальнем краю дивана раздался голос Филиппа.

— Нашел себе место получше, — пояснил он, глядя на меня сквозь аквариумы очков. — Боюсь, что эта работа не слишком интеллектуальна или интересная, как ни смотри на нее, но понимаешь, братишка, это же для начала, и притом…

— Да, понимаю, — ответил я, — бродягам не пристала разборчивость. — Я хотел что-нибудь добавить, чтобы смягчить свои слова, ведь я не хотел, чтобы он считал меня неблагодарным, я действительно был ему благодарен, но не успел. Именно в этот момент зазвонил телефон. Я огляделся в поисках источника звука — это был не совсем звонок, скорее негромкое мычание типа «е-е-е-е», и тут заметил, что мой брат с женой глядят друг на друга так, словно в комнате разорвалась бомба. Никто не двигался с места. Прозвучало еще два сигнала, прежде чем Дениза спросила:

— Интересно, кто бы это мог быть в такое время? — и Филипп, мой брат, украшенный огромными очками и большой лысиной, владелец собственной клиники в Детройте, ответил:

— Не обращай внимания, забудь, это просто никто.

И было очень странно, что мы сидим тут, в тишине, и прислушиваемся к телефону, который все звонит и звонит — раз двадцать, как минимум, раз двадцать, — пока тот, кто был на другом конце провода, не повесил, наконец, трубку. А мы все молчали и молчали, тишина звенела в ушах, и тогда Филипп поднялся, посмотрел на часы и спросил:

— Как вы думаете, не пора ли нам спать?

Я не тупица, по крайней мере, не глупее многих, и я вовсе не преступник. Я просто погружался все глубже в пучину безнадежности после того, как бросил школу из-за музыкальной группы, в которую вложил всю свою душу, а она распалась через год, и одно покатилось за другим. Я находил работу и бросал ее. Проводил массу времени, лежа на диване, щелкая пультом TV и копаясь в книгах. Я знакомился с женщинами и терял их. И постепенно понял, что задирать нос — занятие для дураков, это бессмысленное и пустое времяпрепровождение. Но я начал курить, сначала два-три раза в неделю, а потом они превратились в пять-шесть вечеров в неделю, а потом и каждый день, все время напролет, почему бы и нет? Так я думал. Честно. И вот я оказался в Мичигане, и мне пора начинать все сначала.

Вовсе не нужно было быть гением, чтобы понять, почему мой брат и его жена не стали снимать трубку телефона — особенно после того, как на следующее утро в семь сорок пять мы с Филиппом остановились на автомобильной стоянке позади клиники. Я толком еще не проснулся — на западном побережье часы сейчас показывали бы без четверти пять, и о том, чтобы проснуться в это время, я даже подумать не мог без головной боли, а уж провернуть такой фокус наяву… За запотевшими окнами висела морозная дымка лимонного цвета. Деревья за ночь тоже листьями не покрылись. На обочинах лежала ледяная каша.

По дороге мы успели немного поговорить с Филиппом, совсем немного, учитывая мое самочувствие. Дениза напоила меня кофе — больше я ничего не мог проглотить в это время, Филипп съел большую чашку с отрубями и семенами подсолнечника, залитыми обезжиренным молоком, а мальчики, еще стесняясь меня, в полном молчании умяли «Lucky Charms» и сладкие хлопья. Я вынырнул из дремы только тогда, когда колеса машины зашуршали по бетонной полосе, отделяющей территорию частной стоянки от улицы. Вокруг стояли люди — плотная стена плеч, шляп и дышащих паром лиц, и все они кричали на нас. Поначалу я не понял, что происходит, мне показалось, будто я попал в какой-то дрянной фильм, вроде «Ночи живых мертвецов» или «Парада зомби». Они вопили на нас, оскалив зубы, из их ртов вырывалось горячее дыхание.

— Убийцы! — кричали они. — Нацисты! Детоубийцы!

Мы проталкивались на автостоянку через толпу людей, словно сквозь густой лес, и тогда Филипп бросил на меня взгляд, который объяснял все, начиная с морщин на его лице и полноты Денизы и заканчивая телефоном, который звонит посреди ночи не умолкая, сколько не меняй номер. Это была война. Я выбрался из машины, сердце у меня стучало как бешеное, а холодный воздух ножом резанул по лицу. Я оглянулся — они стояли в воротах, бесформенная густая толпа. Теперь они пели. Какой-то гимн, самодовольный ханжеский гимн, прославляющий Иисуса, и их пение перекрывало шум дорожного движения, словно бряцание оружия. У меня не было времени разбираться в своих чувствах, но я успел ощутить накатывающую на меня волну ярости и оскорбления. И тут на мое плечо опустилась рука Филиппа, и он сказал:

— Пойдем, братишка, нам нужно работать.

Этот день, первый день на новом месте, стал настоящим испытанием. Да, я начинал новую жизнь, да, я был полон решимости добиться успеха, быть благодарным брату и судьям, и великому и всепрощающему обществу, к которому принадлежу, но такого я все-таки не ожидал. У меня не было иллюзий относительно самой работы, я знал, что она будет скучной и унизительной, и был готов к тому, что жизнь у Филиппа и Денизы покажется непрерывным сном, но я не был готов к тому, чтобы меня называли детоубийцей. Лентяй, вор, чокнутый — на все эти имена мне когда-нибудь да случалось отзываться. Но это не совсем то же самое, что убийца.

Мой брат не хотел разговаривать об этом. Он был занят. Полностью занят. Он крутился по клинике, как гимнаст на параллельных брусьях. К девяти появились два его компаньона — еще один доктор и консультант, обе женщины, обе некрасивые; регистратор; санитарки Цинь и Хемпфилд и еще Фред. Фреду было за тридцать, это крупный детина, чем-то похожий на кролика, с блекло-рыжими усами и торчащими во все стороны волосами такого же цвета. Его официальный статус — лаборант, но то лабораторное дело, за которым я его видел, — это отбор крови и мочи для анализов на беременность, триппер или еще что похуже. И никто из них — ни мой брат, ни нянечки, ни консультант, ни даже Фред — не желают обсуждать то, что творится на краю парковки и на тротуаре напротив наших окон. На этих зомби и их плакаты — да, они стоят с плакатами, и через окно мне их отлично видно: «Аборт — это убийство», «Пощадите нерожденных» и «Я усыновлю твоего ребенка», — они обращают не больше внимания, чем на комаров в июне или насморк в декабре. По крайней мере, вида не показывают.

Я попытался разговорить Фреда на эту тему, когда мы сели с ним позавтракать. Мы сидели в задней комнате, забитой склянками с формалином, в которых плавало всякое дерьмо, сверкающими раковинами из нержавеющей стали, штативами с пробирками, справочниками, картонными коробками с лекарствами, шприцами, марлевыми подушечками и прочими медицинскими атрибутами.

— Кстати, что ты обо всем этом думаешь, Фред? — спросил я, указывая на окно булочкой с сыром и ветчиной, которую Дениза соорудила мне утром.

Фред сидел, наклонясь над газетой, и разгадывал кроссворд, ковыряясь в зубах. Его завтрак состоял из поджаренной в микроволновке лепешки с сыром и чили и кварты шипучего пива. Он недоуменно поглядел на меня.

— Я имею в виду этих демонстрантов — слуг Иисуса, что стоят на улице. Они здесь каждый день так толпятся? — и прибавил, улыбаясь, чтобы он не подумал, будто я напуган. — Или это мне просто так повезло?

— Кто, эти? — Фред забавно повел носом, обнажив полоску верхних зубов, словно принюхивающийся кролик. — Это неважно. Они просто никто.

— То есть? — уточнил я, надеясь, что он как-то объяснит происходящее, как-то смягчит чувство вины и стыда, преследующее меня все это утро. Эти люди обозвали меня, прежде чем я вошел в двери, и это было обидно. Потому что их обвинения были неправдой. Я не был убийцей детей — я был просто братишкой моего старшего брата, пытающимся начать новую жизнь. И Филипп тоже не был детоубийцей, он просто делал свою работу, вот и все. Черт, кто-то же должен это делать. До этого времени я никогда особо не задумывался над такими вопросами: мои подружки, когда у меня еще были подружки, сами принимали меры предосторожности, не обсуждая их со мной, но мне всегда казалось, что в мире и так слишком много детей, слишком много взрослых, слишком много жирных святош, скорых на упреки окружающим. Неужели этим людям нечем больше заняться? Пойти на работу, к примеру? Но от Фреда толка было мало. Он просто вздохнул, отгрыз кусочек от своей лепешки и сказал:

— Привыкнешь.

Я размышлял об этом до полудня, а потом просто отупел от усталости после смены часовых поясов и перестал думать. Я отмывал колбы хлоркой, надписывал и переставлял полные пробирки, рядами торчащие в штативах вдоль стен, глядел, как Фред капает пипеткой пробы мочи на лакмусовые бумажки, и делал записи в журнале. Мой белый халат постепенно становился все грязнее. Время от времени я глядел в зеркала, висящие над раковинами, и когда они показывали мне сумасшедшего ученого, убийцу детей, исследователя пробирок и знатока мочи, слегка усмехался сам себе. А потом стало темнеть, Фред исчез, а мне вручили швабру и резиновый совок. И когда я улучил минутку, чтобы выкурить сигарету у единственного в комнате окна, я увидел припозднившуюся пациентку, идущую под локоть с женщиной средних лет, на лице которой крупными буквами было написано: «Я ее мать!»

Девушке было лет шестнадцать, от силы семнадцать, она была бледна, бледнее снега, под стать белой парке, в которую была одета. Она казалась испуганной, маленький рот плотно сжат, и глядела только себе под ноги. На ногах у нее были черные гетры и белые высокие ботинки, похожие на домашние шлепанцы. Я смотрел, как девушка плывет по мертвому миру за окном, на ее нежное детское лицо, и во мне шевельнулось что-то, давно похороненное под горой маленьких желтых шероховатых таблеток. «Может быть, она просто пришла на обследование, — подумал я, — может быть, с ней ничего плохого и не случилось. Или она только начинает половую жизнь, а может быть, только думает об этом — и мать решила сразу же проконсультировать ее у врачей». По крайней мере, мне хотелось верить в это. Глядя на эту девочку, исполненную надежды, на ее быструю походку и опущенные глаза, мне не хотелось думать о предстоящих ей «процедурах».

Они уже почти дошли до здания, когда часть зомби зашевелилась. Из моего окна не было видно фасада здания, и я начал даже забывать о слугах Иисуса, поскольку уже достаточно устал. Однако они никуда не исчезли, и неожиданно в поле зрения возникли их плечи, головы и плакаты. И вдруг от общей массы отделилась одна тень и превратилась в неуклюжего бородатого изувера с острыми зубами и глазами, словно пережаренные яйца. Он подскочил прямо к девушке с матерью, врезался в них, словно торпеда, и я увидел, как болталась голова у него на плечах и как они отскочили от него, а потом зашли за угол дома, и больше их не было видно.

Я был ошеломлен. «Только этого не надо, — думал я, — не хочу злиться, расстраиваться или волноваться». «Нужно держать себя в руках», — наставляли нас в реабилитационном центре. Но удержаться я не смог, быстро загасил сигарету и, бесшумно ступая, вышел в коридор, идущий вдоль фасада: через него отлично видна была входная дверь. Не в силах сопротивляться порыву я шел по коридору, но не дошел и до середины, как входная дверь отворилась и на фоне замерзших деревьев, освещенных заходящим солнцем, стояла она, еще более бледная, чем ее парка. Мы обменялись взглядами. Не знаю, что она прочла в моих глазах — нерешительность, голод, страх, новее глазах было столько безнадежности и горечи, что я понял — отныне мне не будет ни минуты покоя, пока я не избуду эту чужую боль.

Когда мы ехали домой, Филипп казался настолько расслабленным, что я даже подумал, не принимает ли он каких-нибудь препаратов. Он был сейчас прямой противоположностью тому ледяному чучелу, встретившему меня в аэропорту, глядевшему, как я ем свиные отбивные, читаю вслух его детям, чищу зубы в ванной для гостей, а потом отдавшему меня на растерзание волкам в клинике.

— Извини за это утреннее безобразие, — сказал он, поглядев на меня. — Мне стоило бы предупредить тебя, но не угадаешь, когда они устроят очередное представление.

— Ты имеешь в виду, что в последнее время они надоедают меньше?

— Едва ли, — ответил он. — Там всегда торчит хотя бы пара человек из их компании, самые крепкие орешки. Но такая толпа ходячих мертвецов, на которую ты нарвался сегодня, собирается не чаще одного раза в неделю, если только не устраивают большую кампанию — не берусь предсказать, что их заводит: погода, приливы, фазы луны. Тогда они выходят на улицу все и устраивают форменный театр. Бросаются под колеса, приковывают себя наручниками к входным дверям — сущий зоопарк.

— А куда смотрят копы? Неужели нельзя получить какой-нибудь защищающий вас документ?

Он пожал плечами, покрутил ручки у магнитофона — звучала опера, он слушал ее, в ночи разносился пронзительный голос исполнителя, и повернулся ко мне, не снимая с руля рук в перчатках.

— Коды — всего лишь сторонники размножения. У них нет никаких претензий к тому, что эти люди беспокоят моих пациентов и ограничивают их в гражданских правах, и что даже женщины, приходящие просто на обследование, вынуждены проходить через их строй. Это проклятый бизнес, поверь мне. И к тому же опасный. Я их боюсь, они же настоящие психи, из тех, что стреляют в честных людей. Ты слышал о Джоне Бриттоне? Дэвиде Ганне? Джордже Тиллере?

— Не помню, — ответил я. — Может быть. Не забывай, что я на какое-то время потерял связь с миром.

— В них стреляли люди вроде тех, которых ты видел сегодня. Двое из них умерли.

Это мне не понравилось. При мысли о том, что один из этих придурков может напасть на моего брата, напасть на меня, я вспыхнул, как бензин на горячих углях. Меня не привлекает перспектива подставлять другую щеку, да и в склонности к мученичеству я замечен не был. Я посмотрел на мерцание тормозных огней, разлитое над дорогой.

— Почему бы тебе не стрелять первому? — спросил я его.

— Иногда у меня возникает такая мысль, — тяжелым голосом ответил брат.

Мы остановились только раз, чтобы купить что-то в магазине, и вот мы уже дома, ужин пахнет так, что текут слюнки, и в доме тепло и уютно, а Филипп садится посмотреть новости и выпить со мной виски. Дениза встретила нас в дверях, и теперь мы можем спокойно обняться — нет проблем, невестка и шурин, одна большая счастливая семья. Она хочет узнать, как прошел мой первый день, и отвечает за меня прежде, чем я успеваю открыть рот: «Ничего особо выдающегося, верно? Жуткая скука, точно? Кроме психов, они никогда не упускают случая погорланить, да? А как Филипп, эй, Филипп? Филипп?»

Я был полностью вымотан, но виски разлился по моим венам, пришли дети и сели рядом со мной на диван со своими комиксами и раскрасками, и мне стало хорошо, я почувствовал себя частью семьи, и никаких проблем. Дениза приготовила говяжью грудинку с печеным картофелем, морковью и луком, салат из свежей зелени и пирожки с кокосовым кремом на десерт. Я собирался лечь пораньше но вместо этого забрел в комнату к мальчикам и стал вместо брата читать им Винни-Пуха, потому что мне захотелось это сделать. Позднее, где-то около десяти, я растянулся на собственной постели — и надо отдать должное Денизе комната была уютной и удобной, обставленная маленькими безделушками, вышивкой и так далее. И тут в дверь просунул голову мой брат.

— Ну как, — спросил он, размягченный виски и всем прочим, — у тебя все в порядке?

Это тронуло меня. Серьезно. Я прибыл в аэропорт, готовый к драке. Я всегда завидовал Филиппу, его грандиозным успехам, с которыми отец постоянно сравнивал мои, и полагал, что мой старший брат окажется ослиной задницей, и не более, но все вышло не так. Он был чутким человеком. Он был врачом. Он был в курсе человеческих слабостей и склонностей, и он все знал о своем братишке, и в то же время переживал за него, всерьез переживал.

— Да, — только и смог сказать я, но надеюсь, что он понял по моему голосу то, что я не смог высказать.

— Хорошо, — ответил он. Его освещал свет из коридора, и эти впавшие глаза, худощавое лицо и блестящие глаза делали его таким невозмутимым и мудрым, что он напомнил мне нашего отца в его лучшие дни.

— Кто эта девушка, — спросил я, пользуясь удобным моментом, — последняя, приходившая сегодня?

Он сразу подобрался. Теперь он смотрел вопросительно и отстраненно, словно глядел на меня в телескоп с другого конца.

— Какая девушка? О ком ты говоришь?

— Совсем молоденькая, в белой парке и меховых ботинках. Она приходила последней. Совсем последней. Мне просто хотелось узнать, что у нее за проблемы, ну ты понимаешь, приходила она на процедуру или…

— Послушай, Рик, — ответил он, и голос у него был ледяной. — Я хочу дать тебе шанс, не только ради отца, но и просто ради тебя самого. Но об одной вещи я тебя прошу — держись подальше от пациентов. И это не просто просьба.

На следующее утро пошел дождь, холодный дождь, покрывший наледью крышу машины и тротуар перед нашим домом. Я думал, что непогода разгонит слуг Иисуса, но они были тут как тут, в желтых дождевиках и зеленых галошах, страдали изо всех сил. Когда мы въехали на стоянку, никто из них не подошел к машине, они просто стояли, пять мужчин и три женщины, и с ненавистью смотрели на нас. Мы вышли из машины, и ледяной дождь набросился на нас, но я нашел глазами того бородатого подонка, который кинулся вчера на девушку в белой парке. Я подождал, пока не убедился, что он обратил на меня внимание, а когда он был готов выкрикнуть какую-нибудь фарисейскую мерзость, молча вошел внутрь.

Из-за обледеневших дорог в клинике никого еще не было, и как только брат исчез в святилище своего офиса, я быстро подошел к регистрационному столику и раскрыл лежащий на нем журнал. Последняя запись, сделанная в 16.30, гласила «Салли Странт», а под именем стоял номер телефона. На это ушло всего десять секунд, и вот я уже был в задней комнате и, как ни в чем не бывало, влезал в рабочий халат. «Салли Странт, — шептал я себе, — Салли Странт», — и не мог остановиться. У меня никогда не было знакомых по имени Салли — это было старомодное имя, даже надуманное, из серии «Дик, Джейн и Салли», но именно за счет старомодности и надуманности оно очень шло девушке, попавшей в беду посреди слякотного Среднего Запада. Не какая-нибудь Амбер, не Кристал и не Шанна — это была Салли из Детройта, и это-то мне и нравилось больше всего. Я видел ту, которой принадлежало данное имя, видел ее мать. «Салли, Салли, Салли». Имя звенело у меня в голове, пока я сплетничал с Фредом и сестрами и пока я выполнял работу, уже успевшую приесться однообразием, как тюремное заключение.

Вечером, после ужина, я извинился и отправился по морозу в круглосуточный магазинчик, работавший в доме недалеко от нашего. Я купил мальчикам М&М, белый шоколад для Денизы и литр пива «Black Cat» для себя. А потом я набрал номер Салли на телефоне, висящем у дверей магазина.

— Кто? — ответил мне нетерпеливый мужской голос.

— Можно ли Салли? — спросил я.

— Кто это?

Я решился ответить наобум.

— Крис Ри. Из школы…

Молчание. Разговоры по телевизору. Голос, зовущий Салли, звук приближающихся шагов и вопрос Салли: «Кто там?». И наконец, прямо в трубку:

— Алло?

— Салли? — спросил я.

— Да? — в этом голосе была надежда, было и напряжение. Она была рада слышать меня — или кого-то другого. Эта девушка ничего не скрывала. У нее был открытый, искренний, дружелюбный голос. Мне показалось, что все нормально, что я в мире со всеми и все будет хорошо, и не только у меня, но и у Салли тоже.

— Ты не знаешь меня, — быстро сказал я, — но я, правда, восхищаюсь тобой. Я имею в виду, твоей отвагой. Я восхищен тем, что ты сделала.

— Кто это?

— Крис, — ответил я. — Крис Ри. Я видел тебя вчера в клинике, и я восхищен тобой, но мне хотелось бы знать, не нужно ли тебе, хм… чего-нибудь.

Ее голос напрягся, как струна.

— О чем ты говоришь?

— Салли, — сказал я, сам толком не понимая, что говорю и что делаю, но было уже поздно что-то менять. — Салли, можно спросить тебя об одной вещи? Ты беременна или…?

Щелк. Она бросила трубку. Вот так.

Пока я дошел до дома со своими шоколадками для детей и Денизы, то совсем замерз, при этом допил пиво, а бутылку зашвырнул под приземистую, какую-то ненастоящую елку на соседском газоне. Я еще два раза пытался дозвониться до Салли, переждав минут пятнадцать-двадцать, но в первый раз трубку снял ее отец, а когда я набрал номер еще раз, к телефону вообще никто не подошел.

Прошла неделя. Я мыл лабораторные пробирки и колбы, пахнущие мочой блудниц, и выяснил, что Фреду не слишком интересны афроамериканцы, мексиканцы, гаитяне, кубинцы, поляки и люди из племени Монго. Я еще три раза пытался дозвониться до Салли, и каждый раз меня с угрозами отшивали. Постепенно я начал понимать, что, возможно, делаю что-то не то. Салли не нуждалась во мне — у нее были отец и мать, а может быть, и долговязый брат в придачу. К тому же, каждый раз, выглянув в окно задней комнаты, я видел очередную девушку, похожую на нее. И все равно я чувствовал себя неважно. Несмотря на все то, что Дениза и Филипп с детьми делали для меня, мне нужна была точка опоры, план, что-то, что позволило бы мне быть довольным собой. Нас предупреждали об этом в реабилитационном центре, И я знал, что это опасное искушение, когда те, кто хочет исправиться, начинают искать своих старых друзей или торчат на перекрестках. Но у меня не было старых друзей в Детройте, а здешние перекрестки привлекали меня не больше, чем полярные ледники.

Воскресным вечером я отправился в бар, больше похожий на музейную экспозицию бара, и приударил там за парой девиц, выпил больше, чем надо, и на следующее утро поднялся с головной болью.

И снова был понедельник, и я сидел за завтраком с братом и обоими племянниками, и снова шел дождь. Точнее, снег с дождем. Очень хотелось забраться обратно в постель. Я размышлял, не сказать ли Филиппу, что заболел, но он мог захотеть сам поставить мне ректальный термометр. Он сидел напротив меня, отстраненный, и с хрустом вгрызался в свои отруби с семенами подсолнечника, одновременно читая раскрытую газету. Дениза суетилась на кухне, варила кофе и ставила что-то в микроволновку, а мы с мальчиками намазывали вафли маслом и патокой.

— А знаете, — спросил я у племянников, глядя на них поверх банки с очищенной кленовой патокой, — из-за чего калифорнийские парни всегда обставляют парней со Среднего Запада, когда дело доходит до бейсбола?

Джош поднял глаза от своей вафли; Джефф еще не вполне проснулся.

— А вот из-за этого, — сказал я, указывая на темные заледеневшие окна. — В Лос-Анджелесе сейчас, наверное, градусов семьдесят, и дети могут, как проснутся, сразу пойти и погонять мяч.

— После школы, — уточнил Джош.

— Верно, — согласился я. — Но как бы то ни было, именно поэтому в больших командах игроки в основном из Аризоны и Калифорнии.

— Тигры просто лопухи, — сказал Джош, а его брат глубокомысленно возвел очи и изрек:

— Они совсем лопухи.

Именно в этот момент я обратил внимание на посторонний звук, тонкое мяуканье, раздающееся с улицы, словно кто-то топил котят на улице. Филипп тоже услышал его, и мальчики, и Дениза, и в следующее мгновение все мы были у окна.

— О, черт, — прошипел Филипп. — Только не это. Только не сегодня.

— Что это? — спросил я. — Что? — Племянники исчезли, Дениза скрипела зубами, а Филипп тихо ругался.

И тут я сам увидел, что это: по краю лужайки стояли зомби, их было не меньше сотни. Они пели, взявшись за руки, и раскачивались в ритм музыки, замкнув кольцо вокруг съезда на улицу.

Филипп сжал зубы и велел Денизе вызывать полицию, а потом повернулся ко мне.

— Сейчас ты кое-что увидишь, — сказал он. — Сейчас ты увидишь, почему я постоянно спрашиваю себя, не закрыть ли клинику, чтобы эти психи сами справлялись со своим дурдомом.

В кухне было сумеречно, повсюду лежали блики тусклого, мертвенного света, льющегося из залепленного мокрым снегом окна. Далекие голоса сливались в единый звук хвалы милости и всепрощения. Я хотел спросить его, почему бы ему не закрыть клинику и не перебраться в местечко поприветливее, хотя бы в ту же Калифорнию, но уже знал ответ. Они могут пугать бледных Салли и прославлять свои библии, сколько угодно, но мой брат не собирается сдаваться на их милость — и я тоже. Я знал, на чьей я стороне, и знал, что должен делать.

Полиция появилась через полчаса. У них было три оперативные машины и фургон с зарешеченными окнами, и копы тоже знали, что делать. Они уже бывали здесь — сколько раз, можно было угадать по их безучастным лицам. Они уже арестовывали этих людей, даже знали их по именам. Мы с Филиппом сидели в это время дома и смотрели телепрограмму «Сегодня», выкрутив звук до отказа, и мальчики сидели в своей комнате, хотя уже опаздывали в школу. Наконец, в четверть девятого мы добрались до гаража и залезли в машину. Лицо у Филиппа было словно старый бумажный пакет, а глаза — будто дырки, проткнутые в бумаге. Я молча глядел, как он нажимает кнопку на гаражном пульте и дверь медленно поднимается.

Они ждали нас здесь, прямо на улице, — пучеглазая толпа, толкущаяся вокруг клиники, и еще около сотни сочувствующих. Там были неповоротливые мамаши с детьми, дети, которым полагалось бы быть в школе, и старики, которые могли бы быть мудрее. Они размахивали своими плакатами, и едва дверь открылась, как они накинулись на нас, и пусть копы отгоняли их от машины, все новые и новые слуги Иисуса становились на место прежних, а большой бородатый мужчина впереди всех. Копы не смогли сдержать их, и стоило нашей машине двинуться, как они окружили нас, стуча в окна и бросаясь под колеса. И мой брат, словно придурок, словно один из этих святых идиотов, что всегда подставляют другую щеку, нажал на тормоза.

Killing Babies (пер. Е. Кирцидели)

Плененные индейцами

В тот вечер, на лекции, им внушали, что человеческая жизнь не представляет собой вечной ценности. Мелани была подавлена и сидела в стесненном молчании с чувством вины и страха — что, если бы кто-нибудь увидел ее здесь, — в то время, как доктор Тони Бринсли-Шнайдер, специалист по биоэтике из Стэнфорда, доказывала им, что людей, как и свиней, кур и аквариумных рыбок, можно менять друг на друга. По мнению доктора, немощные, умственно отсталые, преступники, недоношенные дети и им подобные не были личностями и общество неспособно больше нести на себе бремя их содержания, особенно в свете успехов человечества в плане размножения. «Мы вряд ли представляем собой исчезающий вид, — произнесла она со зловещим смешком. — Знаете ли вы, сидящие здесь сегодня — все вы, добрые и достойные люди, что человечество перешло, перешагнуло через порог в шесть миллиардов?» Она застыла над кафедрой в воинственной позе, а ее скромные маленькие очки в серебряной оправе бросали на аудиторию отблески света. «Вы на самом деле хотите еще больше кондоминиумов, лачуг и фавел, больше машин на автострадах, больше домов для инвалидов прямо за углом от вас? На вашей улице? В соседнем доме? — она направила свой сверкающий взгляд на аудиторию. — Ну, так что, вы действительно хотите этого?»

Люди задвигались в креслах — приглушенная, влажная волна звука, словно тихое колебание прибоя на далеком берегу. Никто не отвечал — это была вежливая, преданная идее свободы самовыражения, университетская аудитория кроме того, сам вопрос был риторическим и задан исключительно для произведения на слушающих дополнительного эффекта. У них будет шанс выпустить пар в отведенное для вопросов время.

Шоп застыл в кресле рядом с Мелани с сияющим и самодовольным выражением на лице. Он был близок к защите докторской диссертации по теории литературы, и теоретики ожесточили его сердце: доктор Бринсли-Шнайдер просто подтверждала то, что он уже знал. Мелани взяла его руку но это была не теплая рука, выражавшая поддержку и любовь, она была похожа на что-то холодное, выкопанное из земли. Мелани еще не сказала Шону о том, что она узнала сегодня в два тридцать три — то было особое знание, секрет такой же магический и разрастающийся, как буханка хлеба поднимающаяся на противне. Эту новость ей сообщил совершенно другой доктор, очень отличающийся от сердитой женщины средних лет с ущемленным самолюбием, которую они видели на кафедре, — там была молодая грациозная темноволосая женщина, почти девочка, с блаженным лицом и приветливыми глазами, одетая во все белое, словно персонаж из снов.

Они молча шли к машине, дымка, поднимающаяся с океана, обволакивала силуэты деревьев, от уличных фонарей лился мягкий свет. Шон захотел гамбургер и, может быть, пива, поэтому они зашли в местный бар, еще не обнаруженный студентами, и она смотрела, как он ест и пьет, пока по телевизору над стойкой бара показывали кадры зверств на Балканах, обычной бомбардировки в Ираке и маршрут передвижения железнодорожного убийцы. В промежутках между рекламой грузовиков, в соответствии с которой машины были способны крушить скалы и форсировать реки, показывали лицо этого убийцы, фотографию латиноамериканца субтильного телосложения, средними усами и мертвыми глазами, словно захороненными на его лице как артефакты.

— Видишь это? — спросил Шон, кивая в сторону экрана, с недоеденным гамбургером в одной руке и пивом в другой. — Это то, о чем говорят Бринсли-Шнайдер и подобные ей. Ты думаешь, этот парень сильно беспокоится о неприкосновенности человеческой жизни?

«Можем ли мы позволить себе сострадание?» — Мелани слышала высокий звенящий голос лектора и видела суровый бледный контур ее лица в свете прожекторов, когда кто-то с задних рядов крикнул: «Фашисты!»

— Я не понимаю, зачем мы вообще должны ходить на эти лекции, — сказала она. — Прошлогодний цикл был гораздо более — могу я употребить здесь это слово — воодушевляющий. Помнишь женщину, написавшую книгу о пчеловодстве? Или старого профессора — как его звали? — который говорил о Йейтсе?

— Стивенсон Эллиот Тернер. Он почетный профессор в отставке, преподавал на кафедре английской литературы.

— Да, — ответила она, — правильно. Почему мы не можем слушать что-нибудь в этом роде? Сегодня, мне кажется, она наводила такую тоску. И была так не права.

— Ты шутишь? Тернер же подобен мумии — его лекция была совершенно отупляющей. Он, наверное, читал то же самое еще тридцать лет назад. Выступление Бринсли— Шнайдер, по крайней мере, дискуссионно. Она хотя бы не дает тебе заснуть.

Мелани не слушала, она не хотела спорить, вступать в дебаты, дискутировать. Она хотела сказать Шону, который не был ее мужем, пока еще не был, поскольку им нужно было подождать, когда он получит свою докторскую степень, что она беременна. Но она не могла. Она заранее знала, что он скажет, и это было бы абсолютно в духе Бринсли-Шнайдер.

Она наблюдала, как его глаза на мгновение сосредоточились на экране, а затем вернулись к гамбургеру, который он держал в руке. Он придвинул к нему рот и куснул — ноздри широко раскрыты, железные мускулы челюстей заняты своей работой.

— Мы живем у железнодорожных путей, — сказала Мелани, чтобы сменить тему, — ты считаешь, у нас есть повод для беспокойства?

— Что ты имеешь в виду?

— Убийцу в поездах.

Шон посмотрел на нее. Он был в настроении поспорить — в настроении, в котором он бывал довольно часто, она видела это в его глазах.

— Он не уничтожает поезда, Мэл, — сказал он, — он убивает людей. Да, всем есть о чем беспокоиться, всем на этой планете. И если прислушаться хотя бы к половине того, что говорила Бринсли-Шнайдер, то становится не удивительным, что каждый третий здесь, на улицах, является серийным убийцей. Нас слишком много, Мэл, давай признаем это. Ты думаешь, все меняется к лучшему? Ты думаешь, жизнь стала лучше, чем когда мы были детьми? Когда наши родители были детьми? Все кончено. Давай признаем это.

Проигрыватель играл что-то старомодное — Фрэнк Синатра, Тони Беннет или кто-то вроде них; место, где они находились, было одним из тех, что привлекают любителей аутентичности, заявляющей о себе сводчатыми потолками и опустошенными склеротичными лицами постоянных посетителей. Для них Мелани и Шон, в свои двадцать девять и тридцать лет соответственно, были столь же не аутентичны, как новорожденные.

Дома она переоделась в хлопчатобумажную ночную рубашку и легла в постель с книгой. Она не испытывала никаких эмоций — ни восторга, ни огорчения, ни разочарования, только признаки надвигающейся головной боли. Эту книгу Мелани обнаружила на распродаже ненужных вещей два дня тому назад — «Плененные индейцами: 15 свидетельств очевидцев, 1750–1870». С той минуты, когда она открыла книгу, Мелани погрузилась в мир боли и жестокости, превосходивших самое ужасное из того, что она могла себе представить. Находиться в плену у индейцев не было приятным времяпрепровождением, как ехидно заметил Шон, застав ее с этой книгой позавчера вечером. Книга была далека от понятий о политически корректной ревизионистской истории или этики народа, насильно вытесняющего другой народ с его земли: это были жестокие картины убийства и насилия, выстрелы из мушкетов в мирных домах, удары ножей и томагавков по несопротивляющейся плоти. Умереть, быть убитым, лишенным жизни, сознания, самого бытия — все это было предметом какого-то болезненного притяжения, и она никак не могла оторваться от этих страшных картин.

Шон ходил в нижнем белье. Он предпочитал небольшие обтягивающие трусы широким боксерским, они всегда ассоциировались у нее с мальчиками, маленькими мальчиками, детьми. Когда она смотрела, как он проходит по ковру в ванную для своего вечернего ритуала умывания, подстригания, выщипывания, чистки зубов и бритья, ей пришло в голову, что она никогда не была в интимной ситуации с мужчиной или юношей в широких трусах.

— Последнее, что о нем слышали, — сказал Шон, сделав паузу, чтобы взглянуть на нее поверх накрытых покрывалом коленей, — это то, что он появился где-то на Среднем Западе, я имею в виду, после того, как уехал из Техаса. Это далеко от Калифорнии, Мэл, да и, кроме того, вероятность так невелика…

— Он ездит на грузовых поездах или садится на них — разве это не вопрос терминологии? — сказала она, вглядываясь в обложку книги. — Он передвигается на грузовых поездах, и это означает, что он может оказаться в любом месте за двадцать четыре часа или за двадцать восемь. Сколько времени занимает доехать от Канзаса до Айла Виста? Два дня? Три? — она хотела сообщить ему о докторе, и о том, что тот сказал, и что это будет означать для них, но она не хотела видеть выражение его лица, когда он выслушает ее, не хотела бороться с ним — не сейчас, еще не сейчас. Он побледнеет и непроизвольно дотронется до зарастающего отверстия на мочке левого уха — отверстия для большой золотой серьги, которую он носил до того, как решил стать серьезным человеком. Затем он скажет ей что она не может иметь ребенка по тем же причинам, по которым она не может завести собаку или кошку — по крайней мере, до тех пор, пока он не закончит свою диссертацию — по крайней мере, до этих пор.

— Я не знаю, Мал, — в его голосе звучали нотки усталости и смирения, как будто простой спор мог принести ему невыносимые страдания, — что ты хочешь мне сказать? Что он влезет к нам сегодня в окно? Из двухсот семидесяти миллионов потенциальных жертв в этой стране он выбрал именно нас, именно мы притягиваем его, словно возвращающегося домой голубя?

— Статистика, — возразила она, и он был поражен ее неуступчивостью.

— Это примерно то же самое, если сказать, что существует такая же вероятность, что на вас нападет акула, как то, что вас ударит молнией, но сколько людей живут у океана, сколько на самом деле купаются в нем, и сколько из них настолько сумасшедшие — или безрассудные, вот слово, которое мне кажется здесь уместным, — сколько из них достаточно безрассудны, чтобы плавать там, где водятся акулы? Наверное, сто процентов из них попадают в пасть акулам, а мы живем прямо у железнодорожных путей, не так ли?

Словно в ответ раздался резкий гудок поезда, идущего на север и приближающегося к переезду в двух кварталах отсюда, и затем нарастающий шум самого поезда, агрессивный стук движущихся колес, и все в комнате задрожало от вызванной им вибрации. Шон отвел взгляд и исчез в ванной. Когда шум стих и его снова можно было услышать, он выглянул из дверей ванной.

— Это все твои индейцы, — произнес он.

— Индейцы здесь ни при чем. — Она возразила, хотя он был, конечно, прав, по крайней мере, отчасти. — Это все Бринсли-Шнайдер, которую ты считаешь такой замечательной. Бринсли-Шнайдер, евгеника, эвтаназия и все прочие проклятые «св-ы» и «эв-ы».

Он улыбался улыбкой теоретика литературы в компании себе подобных, улыбкой, делавшей его похожим на жабу, сжимавшую в челюстях огромное насекомое.

— Проклятые «эв-ы»? — повторил он и затем, смягчаясь, добавил: — Хорошо, если ты будешь чувствовать себя комфортнее, я проверю дверь и окна, о'кей?

Она смотрела на книгу. Где-то далеко в ночи она слышала затихающий стук последнего вагона уходящего поезда. Ее жизнь менялась, и почему бы ей не относится к этому позитивно, почему бы нет?

Он все еще стоял в дверях ванной. На его лице виднелись складки морщин, приобретенные за последние два с половиной года полной серьезности. Он был стопроцентно похож на самого себя.

— О'кей? — произнес он.

На следующий день ей не нужно было на работу до двенадцати — она была помощником библиотекаря в справочном отделе университетской библиотеки, и ее рабочее расписание было таким гибким, что не могло разве что сгибаться пополам. Когда Шон ушел на занятия, Мелани сидела перед телевизором с выключенным звуком и читала свидетельство Лавины Истлик, матери пятерых детей, которой было двадцать девять, когда сиу свирепствовали под Эктоном в Миннесоте в давно забытом 1862 году. Лишь мгновение звучал сигнал предостережения, не более чем мгновение. Крик испуганного соседа во дворе, первая вспышка, и вот Лавина Истлик, молодая, полная надежд домохозяйка в расцвете лет, босиком бежит в ночной рубашке по мокрой траве, торопя бегущих перед ней детей. Вскоре индейцы настигают их, вырезают ее мужа, детей, соседей и детей соседей, забирая в плен женщин. Она была уже дважды ранена и не могла даже стоять, не говоря уже о том, чтобы передвигаться. Когда она споткнулась и упала, индейский воин ударил ее прикладом винтовки по голове и плечам и оставил умирать. Позже, когда они ушли, она смогла отползти и пряталась в кустарнике весь день и последовавшую за ним бесконечную ночь. Раненые дети — ее и соседей — лежали распластанные в траве неподалеку от нее, издавая стоны с мольбой о глотке воды но она не могла пошевелиться, чтобы помочь им. На второй день индейцы вернулись, чтобы добить детей, поворачивая в их ранах заостренные палки до тех пор, пока их предсмертные крики не захлебнулись и цикады на деревьях не заполнили пустоту своей бессмысленной песней.

«Чтобы сказала об этом доктор Тони Бринсли-Шнайдер? Она, наверное, аплодировала бы индейцам за устранение слабых и бесполезных, которые бы, в любом случае, когда выросли, могли только ковылять на своих раздробленных конечностях», — вот о чем думала Мелани, когда закрыла книгу и скользнула взглядом по привычным сценам насилия на телеэкране. Однако как только она встала, она почувствовала, что голодна и направилась на кухню, думая о тунце на ржаном хлебе с поджаренными зернами подсолнечника и о сладком красном перце. Она думала, что набирает вес, питаясь за двоих; и не было ли правильным объявить Шону о ребенке через шесть месяцев после того как все произошло, словно беременная школьница, которая скрывает все до последней роковой минуты. «А ведь ты думал, я просто стала полнеть, не правда ли, дорогой?»

На улице, за окном, солнце заливало цветы в саду, ночной туман полностью растаял. На их общей с соседкой сверху кормушке сидели юнки и зяблики, на тротуаре через дорогу спала собака, белоснежные крепости облаков возвышались над горами. Это был тихий, мирный, обычный день, никаких индейцев, специалистов по биоэтике, железнодорожных убийц, выскакивающих из товарных поездов и выбирающих случайные жертвы. Она уверенной рукой порезала лук, накрошила сельдерей, как вдруг что-то невыразимо печальное зазвучало по радио — виолончель пела в минорном ключе, абсолютно одиноко, пока к ней не присоединилась скрипка, звучавшая так, как будто умерший человек играл на ней погребальную песнь по самому себе. «Возможно, он действительно умер, возможно, запись была сделана пятьдесят лет назад», — думала она, и перед ней внезапно возник образ человека с длинным носом и цыганским лицом, поющего серенаду узникам Аушвица.

«Выключи, — сказала она себе, — немедленно выключи это. Ты должна быть наполнена чем-то светлым, не так ли? Ты должна вязать, печь и смотреть на играющих детей с жадной энергией знатока».

Зерна подсолнечника лежали на сковороде, той самой, с незакрепленной ручкой и антипригарным покрытием. Сковорода уже нагрелась, когда в дверь позвонили. Скрипка умерла, и голос, липкий, задыхающийся голос диктора, которого она ненавидела (того самого диктора, чей голос всегда звучал, как будто он сдерживает движение газов у себя в кишечнике), наполнил квартиру, когда она подходила к прихожей. Она собиралась открыть дверь; в это время мог прийти почтальон, принесший пачки счетов и рекламы и одну из статей Шона по теории литературы — Теории, как он называл ее, просто Теории, с заглавной «Т», как Философия или Физика, — возвращенной из малоизвестного журнала наложенным платежом, но что-то остановило ее.

— Кто там? — спросила она, не открывая двери и улавливая запах жарящихся семечек на сковородке.

Ответа не последовало, поэтому она подошла к окну рядом с дверью и раздвинула занавески. На цементном пороге стоял человек и смотрел на гладкую поверхность двери, как будто он мог видеть сквозь нее. Он был маленьким и худым, с кожей цвета медного чайника на плите, одетый в замасленные джинсы и многоцелевого использования рубашку с длинными рукавами, такую же, как носят бомжи, заполнившие бульвар Габрильо со своими пластмассовыми чашками и пинговыми бутылками. Или она должна называть их нищими, или бездомными, или испытывающими проблемы жилищного характера? Шон называл их бомжами, и она подозревала, что и у нее это вошло в привычку. Они выкрикивали что-нибудь грубое, когда вы проходили по улице и жестикулировали пальцами, черными как кончики сигар. Они были бомжи, и этим было все сказано, и кому они были нужны?

Мужчина увидел ее в окно и повернулся к ней. Она испытала шок: это был испаноговорящий, латиноамериканец, как тот, которого показывали по телевизору, тот самый убийца, с теми же мертвыми углями вместо глаз. Он сложил вместе три пальца и поднес их ко рту, тогда она увидела, что у него не было усов, абсолютно никаких усов, но что это доказывало? Любой может побриться, даже бомж.

— Что тебе нужно? — спросила она, чувствуя себя пойманной в своей собственной квартире, за стеклянной стенкой, словно рыбка в аквариуме.

Он, казалось, удивился ее вопросу. Что ему было нужно? Ему была нужна еда, деньги, секс, выпивка, наркотики, ее машина, ее ребенок, ее жизнь, ее квартира.

— Я голоден, — сказал он. И затем, когда она не отреагировала: — Нет ли у вас какой-нибудь работы?

Она только покачала головой — нет, у нее не было никакой работы, — и все время, которое она могла и должна была уделить этому человеку, этому незнакомцу, этому бомжу, было израсходовано, поскольку с кухни шел дым и на сковороде горели семечки.

Уже после восьми она ехала домой с работы, чувствуя себя совершенно разбитой, как будто она была не на втором, а на восьмом месяце. День плавно переходил в ночь, птицы пикировали на пальмы вдоль бульвара, бегающие и катающиеся на роликах люди превращались в тени на периферии ее зрения. Всю вторую половину дня туман ковром раскатывался у горизонта, но сейчас он приближался, и Мелани чувствовала в воздухе его запах — наступала еще одна плотная, концентрированная ночь. Припарковав машину, она направилась к дому и увидела свою соседку сверху — Джессику, Джессику-как-то-там, которая жила здесь только месяц и была столь патологически застенчива, что всякий раз, разговаривая с вами, она закрывала лицо руками, как будто живой человеческий рот представлял собой нечто оскорбительное, — Джессика делала что-то в цветнике. Земля была сырой в нескольких местах, ее, вероятно, только что перекопали, а у стены дома стояла лопата. Не то, чтобы это имело для Мелани какое-то значение — она никогда не увлекалась садоводством, и растения были для нее всего лишь растениями. Если Джессика хотела посадить цветы — хорошо, если она хотела их выкопать — пожалуйста.

Шон находился на кухне, он чем-то шумел и громко подпевал одной из опер Вагнера — единственная музыка, которую он когда-либо слушал. Что же именно это было? — она слышала их все тысячу раз. Да, по порядку это идет за «Зигфридом» — «Гибель богов». Шон готовил свой коронный салат из креветок с авокадо и был в сильном возбуждении от чего-то — Вагнера, Теории, наплыва тестостерона. Он едва взглянул на нее, пока она, еле волоча ноги, тащилась в спальню. Ее ошибка заключалась в том, что она сняла туфли, туфли на низком каблуке, которые носила, чтобы не уставали ноги, пока ей приходилось поддерживать автоматическую улыбку за стойкой справочного отдела библиотеки. Туфли сняты, поэтому она чувствовала потерю равновесия и должна дать возможность своей голове прилечь на подушку, хотя бы на минуту.

Богам Валхаллы был предоставлен отдых, и, когда она проснулась от легкого щелчка двери в спальню, в доме стояла тишина. В дверном проеме Мелани увидела Шона, липкий желтый шар идущего из прихожей света висел над его плечом, будто взятая в плен луна.

— Что случилось? — спросил он — Ты больна?

Была ли она больна? Сейчас был ее шанс, сейчас было самое время сказать ему, разделить с ним эту новость, радостную новость, выстрелить пробкой от шампанского и пойти в какое-нибудь симпатичное местечко, действительно симпатичное, и сохранить салат из креветок с авокадо на завтра.

— Нет, — сказала она. — Нет. Просто устала, ничего особенного.

За ужином — Шон, Лакан, разбросанные бумаги, салат из креветок, лимонад из банки, совершенно неподходящий гарнир из консервированной фасоли по-деревенски — она рассказала ему о приходившем утром мужчине.

— Он сказал, что ищет работу, — произнесла она, размахивая вилкой с креветками и фасолью, в третий раз пытаясь описать эту сцену, — и я ответила, что у нас нет работы для него. Вот так это было. Ничего больше.

У Шона обозначилась морщина — V-образная выемка прямо над переносицей, похожая на отметину, оставленную раскаленным утюгом. Она разглаживалась, когда он спал или лежал на диване с пивом и «New York Times», но сейчас морщина была отчетливо видна, более отчетливо, чем обычно.

— Ты хочешь сказать, что он был мексиканцем?

— Я не знаю, — ответила она, — он был латиноамериканцем. Я испугалась. Он на самом деле испугал меня.

Они надолго замолчали. Драматически тикали подаренные ее матерью часы на стеллаже с книгами, чья-то поливальная машина работала на улице, через потолок просачивался приглушенный гул телевизора Джессики-как-то-там — Мелани уже было приготовилась услышать гудок проходящего поезда, но было слишком рано.

— Может быть, — наконец сказал Шон, — я хочу сказать, почему бы и нет? Ты права. Этот парень ездит на поездах, он может быть где угодно. Кроме того, существует фактор случайности…

Она молча смотрела на него.

«Случай. Удача. Судьба. Невозможно сопротивляться судьбе». Его лицо приобрело выражение, на две трети состоящее из глубокой серьезности и на одну треть из бдительности. — Но можно быть готовым к ней, можно быть подготовленным, — неожиданно он встал. — Подожди меня, посиди здесь, — в его голосе звучала настойчивость, как будто она спорила с ним, словно ее надо было удерживать, чтобы она не выбежала на ночную улицу с воплем «Я сейчас вернусь», как один из подростков в дешевом фильме ужасов.

Ей хотелось выпить стакан вина, но Мелани знала, что ей больше нельзя пить, нельзя, если она собиралась сохранить ребенка. Если бы она сама и не знала этого, ее предупредил доктор, сообщив об извилистой, полной предосторожностей и запретов дороге, которую ей предстояло пройти. Она — доктор — рассказывала это по десять раз на день с небольшими вариациями в зависимости от образовательного уровня пациента. На улице поливальная машина остановилась, издав заключительный хрип. Она слышала, как Шон ищет что-то в спальне. Сегодня, она скажет ему обо всем сегодня.

Потому что ей было слишком тяжело одной нести груз знания, которым она обладала, и она хотела позвонить маме и долго, доверительно болтать, еще она хотела позвонить сестрам — но до этого, до того, как это станет возможным, она должна рассказать об всем Шону, и Шон должен сказать то, что ей необходимо услышать. На работе, во время перерыва, она рассказала обо всем Гретхен Мор, одной из девушек, с которыми вместе работала, но это не принесло ей удовлетворения. Гретхен было только двадцать три, она без всякой серьезности относилась к молодым людям, с которыми встречалась, и по тому как она прищурила глаза в ответ на сообщение Мелани, было понятно, что ребенок для нее настолько же желателен, как параплегия или эпилепсия. Конечно, она попыталась укрыться за шквалом поздравлений и непрекращающимся потоком банальностей и шуток, но ее последняя фраза, последняя и самая глубокая мысль выдала ее. «Я не знаю, — вздохнула Гретхен, пристально глядя в отверстие на банке диетической колы, словно гадая по ней вместо кофейной гущи, — но я не думаю, что я чувствовала бы себя комфортно, рожая ребенка в мире, подобном нашему».

Когда Мелани подняла взгляд, Шон стоял около нее. На нем была футболка с портретом Фрейда и надписью «Dr. Who?». Его волосы были приглажены, и на коже под левом ухом и вокруг него виднелось раздражение, с которым Шон постоянно боролся. Но это все было обычным, так он выглядел всегда. Необычными были его глаза — гордые, сияющие, блестящие, словно фейерверк — и его руки, точнее, то, что в них находилось. Это был завернутый в грубую ткань, испачканную чем-то вроде оливкового масла, предмет, знакомый ей по фильмам, телевидению и витринам ломбардов — пистолет.

— Что это? — спросила Мелани, отодвигаясь от него. — Что ты мне показываешь?

— Ну же, Мелани, дай мне шанс.

— Это что — пистолет?

— Мы живем на первом этаже, и мы запрем сегодня окна, даже если будет жарко, в чем я сомневаюсь, так как все уже заволокло туманом, и мы будем держать это у постели, на ночном столике, вот и все.

Она подняла ноги на диван и прижала их к себе как можно сильнее, чтобы быть подальше от него.

— Я не верю тебе, — произнесла она и не могла не услышать в своем голосе легкий оттенок недовольства. — Ты знаешь, что сказал бы мой отец, если бы видел тебя сейчас? Где ты его взял? Почему ты ничего не сказал мне? — она предъявляла претензии и ничего не могла с этим поделать — ее голос срывался на последнем слоге.

Он снова взял пистолет, достал его из свертка и поднял высоко вверх, пока не царапнул им по потолку. Мускулы на его предплечье напряглись, грязная тряпка упала на пол.

— Черт подери, — произнес он, — черт тебя подери! Скажи мне, ты предпочла бы быть убийцей или убитой?

Она спала, и ей снился младенец, плавающий в амииотической жидкости, с неперерезанной пуповиной и плотно закрытыми глазами — большой младенец, огромный сияющий малыш, свободно плавающий, словно межзвездный младенец из будущего. Вдруг резкий неожиданный шум разбудил ее. Сердце учащенно бьется, дыхание ускорено. Мгновение ушло на то, чтобы понять, что происходит. Это был крик, женский крик, прерывистый и неистовый. В комнате было темно. Шон спал рядом с ней. Крик — одна повышенная нота, в конце переходящая почти в рыдания, — казалось, шел сверху, оттуда, где Джессика-как-то-там жила одна со своими цветами в горшках и двумя жирными избалованными котами с плоскими мордами, которым никогда не разрешалось выходить из дома из-за страха перед многочисленными опасностями мира. Мелани села и затаила дыхание.

Ничего. Будильник на ночном столике высветил 1.59, затем 2.00.

До этого, после десерта, состоявшего из тапиокового пудинга с консервированными дольками мандарина, она и Шон смотрели по общественному каналу костюмированную драму, обогатившую ее новым представлением о понятии «посредственный» («посредственный», как она заметила Шону, вовсе не было простым определением — ты должен поработать над этим). Затем Она скользнула в постель со своей книгой. В это время канал перешел на рекламу, Шон, словно парализованный, остался сидеть на диване.

Не успела она прочитать и двух абзацев, как он на цыпочках вошел в комнату, обнаженный, во всей своей сексуальной красе. Она оставила свет включенным, чтобы было удобнее любоваться им. Книга упала на пол, но в тот момент это не имело никакого значения. Она по-новому ощущала себя, чувствовала себя обновленной. Его тело было таким знакомым, но все сейчас было по-другому — она никогда не была так возбуждена, снова и снова она приподнимала свое тело, чтобы удержать его глубоко в себе, в том месте, где находился ребенок. После, сразу же после, как будто приняв снотворное, он уснул. Его голова осталась лежать у нее на груди, и ей пришлось неуклюже тянуться к выключателю, чтобы погасить свет. Они ни о чем не поговорили.

Но сейчас — сейчас все превратилось в хаос, все вокруг перевернулось. Звук глухого удара наверху, резкий звук мужского голоса, еще один крик, затем еще один, бледные и неотчетливые очертания стен, темная тень — это, механически пошатываясь, вставал Шон.

— Что? — спрашивал он. — Что происходит?

Шаги на лестнице. Еще крики. Мелани включила свет и увидела Шона — в одних трусах, очертания мышц на ногах, кожа и пистолет в руке, пистолет — неприятно поблескивающая черная маленькая вещица, купленная им на выставке оружия шесть месяцев назад, о которой он не позаботился даже рассказать ей.

— Шон, — крикнула она, — Шон, не надо! — Но он, освещенный сверху всплеском болезненно-желтого света, уже выбежал в коридор, стремительно направляясь к входной двери. Крики сверху все нарастали. Мелани стояла босиком, в ночной рубашке, единственная ее мысль была выйти за дверь и положить всему этому конец, что бы это ни было. Перед домом был фонарь, но туман приглушал его свет, также как и свет огней в окнах и на лестнице. Мелани бросила взгляд наверх, где, прикрываясь руками, стояла Джессика, в одних трусах и лифчике с оборванной на одном плече бретелькой. Затем она увидела спину Шона, мелькнувшую у газона, на который отбрасывали тени стоящие на обочине машины. Он что-то кричал, какие-то отрывистые, гневные слоги, вероятно, не имевшие смысла ни для кого, даже для Теоретика. Затем она увидела, что там с ним был кто-то еще — темная движущаяся фигура, звук шаркающих по тротуару ног. Она бежала и была теперь ближе — мелькающие в темноте ступни Шона, светлые полосы его ног, свод спины. Казалось, он борется с тенью, но, нет, это был одушевленный объект, человек, маленькая темная фигура в одежде бомжа, с лопатой, зажатой в обеих руках, и Шон, борющийся с ним за нее. А где же пистолет? Пистолета не было. Обе руки Шона держались за лопату, и обе руки маленького человека — тоже. Джессика опять кричала.

— Пистолет! — крикнул Шон. — В траве. Возьми пистолет!

В этот момент маленькому человеку удалось выхватить лопату у Шона, и затем — это произошло так быстро, что она не была уверена, видела ли она все это на самом деле — он ударил Шона по подбородку сначала черенком, а потом и лезвием лопаты. Шон упал. Мелани не колебалась ни минуты. До того, как человек успел опустить лезвие на Шона — а именно это он собирался сделать, в этом не было никаких сомнений, он уже занес руки для беспощадного страшного удара, — она схватилась за черенок со всей силой, которой только обладала, и притянула его к груди.

Она могла чувствовать его запах. Она могла чувствовать его самого. Он был упорным, этот маленький человек, бомж, тот самый, который стоял тогда на ее пороге, с несвежим запахом изо рта, в замасленной одеждой. Вдруг он так сильно дернул за лопату, что она почти уткнулась в него головой, в его тело и влажную зелень травы. Но удержалась. Затем тоже потянула лопату к себе. Джессика закричала, а Шон, пошатываясь, как пьяный, начал подниматься с газона. Перед тем, как человек отпустил лопату и скрылся в темноте, перебежав улицу, она на мгновение посмотрела ему прямо в лицо. Да, но она не увидела ни человека из теленовостей, ни человека, приходившего к ним на крыльцо, ни кого-нибудь другого из армии бомжей, толпившихся на улице в своих грязных рубашках и шапках с пятнами пота. Она увидела доктора Тони Бринсли-Шнайдер, доктора Бринсли-Шнайдер, специалиста по биоэтике, только ее.

Полицейских было двое. С того места, где она сидела — на краю дивана, — Мелани видела их машину, припаркованную у тротуара, черное пятно салона, медленно вращающуюся на крыше мигалку, вновь и вновь разрезающую ночь своим светом. У обоих были фигуры бегунов или игроков в сквош — крепкие тренированные мужчины около тридцати, отводящие взгляд от ее голых ног и заглядывающие ей в глаза.

— Итак, вы услышали крики, и примерно в какое время это произошло?

Они уже взяли показания у Джессики-как-то-там — Джессики Фортгэнг — теперь у нее было имя. «Мисс Фортгэнг», — как называли ее полицейские. Шон, сидевший скрючившись на кресле, с красным рубцом под подбородком, также уже изложил свою версию произошедшего. Тот человек в ночи, бомж, тот самый, который был причиной всего этого, сбежал, по крайней мере, на данный момент и они были лишены удовлетворения видеть его в наручниках на заднем сидении полицейской машины, покорного и раскаявшегося. Когда прибыла полиция, Шон был в возбужденном состоянии — челюсти плотно сжаты, как будто он с силой кусает что-то, он размахивал руками и сжимал кулаки.

— Железнодорожный убийца, это был он, железнодорожный убийца, — продолжал повторять Шон, пока один из полицейских — тот, что был повыше, с усами — не сказал ему, что железнодорожный убийца сдался полиции на мексиканской границе пятнадцать часов назад.

— Это произошло в Техасе, — добавил он, а затем второй полицейский ровным профессиональным голосом сообщил им, что они, в любом случае, квалифицируют это как нападение, возможно, попытку изнасилования.

— Ваша соседка, мисс Фортгэнг. Она наняла этого человека сегодня днем для работы в саду и, когда он закончил, пригласила его выпить холодного чая с сэндвичем. Затем он возвращается ночью — И это проблема культурных различий, вы понимаете: женщина дважды взглянет на одного из подобных парней, и он ожидает от нее далеко идущих последствий. Он здесь проездом, и это все, что о нем известно, он не здешний, но мы поймаем его.

Мелани терпеливо отвечала на их вопросы, хотя сердце ее билось все еще сильнее обычного, она часто смотрела на Шона, как будто в поисках подсказки. Но он был мрачен и отстранен, погружен в какой-то далекий уголок своей души — проблема заключалась в пистолете. Этот человек выбил его, и он был вовлечен в обычную потасовку с заурядным бомжем, а железнодорожный убийца уже сдался полиции. Она видела морщины на его лице, видела, как его нижняя губа оттягивала подбородок вниз, к мягким складкам кожи под ним. Теория здесь была беспомощна. Теория разрушает, она бесцельна, не дает ни смысла, ни утешения. Если бы она не знала об этом раньше, она узнала бы это сейчас.

Полицейские поблагодарили их, примерили на свои лица мимолетное подобие улыбок, и затем Шон провел их к выходу, а Мелани встала с дивана с неотчетливой идеей приготовить себе травяного чая, чтобы успокоиться. Как только закрылась дверь, она произнесла вслух имя Шона, и почти сказала это, почти сказала: «Шон есть кое-что, что я хотела тебе сказать», — но теперь в этом не было смысла.

Шон отошел от двери — плечи опущены, уголки рта вытянуты вниз. После стычки на газоне он натянул на себя джинсы и первую попавшуюся под руку рабашку — гавайский ситец с веселеньким рисунком, состоящим из пальмовых веток и маленьких ананасов, — и она заметила, что он неправильно застегнул пуговицы. Он выглядел, как человек, потерявший надежду. Он выглядел потерянным в своей собственной гостиной.

Запечатлев в сознании подобный образ Шона, она бессознательно задумалась об еще одной женщине, взятой в плен сиу, молодой женщине, забранной у мужа, чтобы стать женой вождя. Действие происходило среди дыма и неразберихи отчаянной битвы, на фоне криков взывавшей о помощи дочери, перекрывавших вопли, проклятия и перекатывающийся гром сотен стреляющих одновременно ружей. Несколько месяцев спустя, спасаясь вместе с пленившими ее индейцами после поражения в бою, она увидела воина-противника, подъезжавшего к ним на своем мустанге в полном боевом облачении — сзади висел платок, связанный ею для дочери, а на нем все еще держался крохотный сморщенный скальп с остатками волос — великолепных белокурых волос.

Captured by the Indians (пер. А. Желтов)

Ахат Макнил

Мой отец был писателем. Известным, кстати. Если я назову его имя, вы его вспомните, но я этого делать не буду, надоело — каждый раз произношу его и задыхаюсь, словно сижу в глубокой подземной норе и на меня дождем сыплется грязь. Мы проходили его в школе, в десятом классе, читали его рассказ из очередной необъятной антологии — такую возьмешь со стола и руку вывихнешь, или спину прострелит; и в этом году мы опять его проходим, причем это мой первый год в колледже. Во втором семестре я попал в класс, специализирующийся на современной американской литературе, и они как раз изучали два его романа в трехстраничном списке произведений его современников; некоторых из них я тоже знал — по крайней мере, видел дома. Но я держал рот на замке, особенно с профессоршей; эта поэтесса, блондинка за тридцать, которая однажды написала роман о похотливом булочнике, пошутила надо мной в первый же день, когда дошла до моего имени в журнале.

— Ахат Макнил, — объявила она.

— Здесь, — отозвался я, чувствуя, что меня бросает то в жар, то в холод, как будто я из сауны выпрыгнул в снег и бросился назад. Я уже знал, что будет — проходили, как говорится.

Она задумалась и, оторвав глаза от списка, уставилась в окно на замерзшую территорию кампуса под небесным куполом штата Нью-Йорк; затем она повернулась и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Ты случайно не имеешь отношения к кому-нибудь из нашего списка авторов?

Я, сжавшись, сидел на жестком деревянном стуле, думая о безликой массе народа, сидевшего здесь до меня; они умудрились пробиться через экзамены и замечания бесчувственных преподавателей, и в результате стали пластическими хирургами, служащими бензоколонок, страховыми агентами, тунеядцами или трупами.

— Нет, — сказал я. — Случайно нет.

Она загадочно улыбнулась.

— Я имела в виду Терезу Голубь или, может, Ирвинга Таламуса.

Это была шутка. Парочка зубрил на задних рядах нервно фыркнули и захихикали, а я не в первый раз задался вопросом, уж не изгой ли я действительно от образования. Это заставило меня задуматься, кем я могу стать, не закончив колледжа, — звездой рока, председателем правления, лидером бейсбольной команды — и следующие несколько имен я пропустил, вернувшись на землю, когда в классе прозвучало имя Виктории Ретке и замерло в воздухе, как взрывная волна в верхнем слое атмосферы.

Она сидела на два ряда впереди меня, и мне были видны только ее волосы «а ля Медуза Горгона», заплетенные в множество косичек, торчавших во все стороны в радиусе трех футов. Волосы у нее были рыжие — причем, скорее, с алым, а не с морковным оттенком — и более темные на концах, а у головы обретавшие оттенок материала, которым обивают корзинки для пасхальных яиц. Она не сказали ни «здесь», ни «да», и даже не кивнула своей потрясающей головой. Она просто кашлянула и объявила:

— Это был мой дедушка.[11]

После урока я подошел к ней в коридоре и увидел, что у нее есть все, что положено: колечко в носу и глаза цвета клея для картона, который вам вручают в качестве утешительного приза, когда приходится покупать новую рубашку.

— Ты что, правда?… — начал я и подумал, что у нас много общего, что мы могли бы друг другу посочувствовать, вместе заглушить тоску, заняться сексом или чем-нибудь еще, но раньше, чем я успел закончить вопрос, она ответила;

— Вообще-то нет.

— То есть, ты?…

— Нуда.

Я посмотрел на нее с неприкрытым восхищением. А она смотрела на меня, спокойно и лукаво, смотрела прямо мне в глаза.

— Ты не боишься, что попадешь в черный список профессорши Я-тебя-знаю, когда она все поймет? — спросил я наконец.

Виктория продолжала смотреть прямо на меня. Она поиграла с косичками, потрогала колечко в носу и нервно щелкнула по нему пальцем. Я увидел, что ногти у нее покрыты черным лаком.

— А кто ей расскажет? — спросила она.

Мы стали сообщниками. В тот же миг. Вскоре она уже спросила меня, не хочу ли я угостить ее лапшой в студенческом клубе, я ответил «да», причем так, как будто у меня был выбор.

Мы пробежали по стянутому мертвой коркой снегу, над которым поработали пронизывающий ветер и воздух, температура которого за последние две недели не поднималась выше минус десяти; с нами бежало еще много народу, целое топочущее стадо — все неслись кто куда; это был вопрос выживания.

В клубе она встряхнула головой, и через пять минут мы отыскали столик в углу и налили кипяток в пенопластовые контейнеры с загадочной обезвоженной едой, еще сохранившей запах холода, который она туда впустила. С другой стороны, я чувствовал разнообразные тошнотворные запахи, характерные для студенческого кафе в любой точке мира: кофе, несвежее белье, пенка томатного супа. Если бы это заведение обшили пластиком и запечатали, как гробницу, то запах сохранился бы и через две тысячи лет. Я никогда не бывал на кухне, но помню по начальной школе эти большие алюминиевые кастрюли, микроволновки и все такое; и я представлял здесь все тех же поварих с волосами, как пакля, которые кипятят чаны с томатным супом — жалкие провинциалки при мужланах-мужьях. Нос Виктории покраснел от мороза в том самом месте, где колечко входило в ее левую ноздрю; на коже появилось пятнышко того же алого цвета, что и на концах ее волос.

— Что бывает, когда ты простужаешься? — спросил я. — Мне давно это интересно.

В этот момент она дула на лапшу и, приподняв свои картонные глаза, бросила на меня быстрый взгляд. Рот у нее был небольшой, зубы размером с кукурузные зерна. Когда она улыбалась, как сейчас, то показывала аркаду десен.

— Задница болит. — И через паузу добавила (такая у нее была привычка): — Красота требует жертв.

И тут я стал сама галантность и красноречие; стал рассказывать ей, как это все круто; и она сама, и ее волосы, и глаза, и… — тут она меня перебила.

— Ты ведь на самом деле его сын? — спросила сна.

Шум столовки, доносившийся из дальнего конца зала, вдруг замер — вошли несколько бритых бугаев, желавших, чтобы их все заметили, так что я выиграл время, чтобы взять себя в руки, а заодно подуть на лапшу и в четырнадцатый раз поправить черную кепку с эмблемой «Янки». Затем сделал безразличный жест. Посмотрел ей в глаза и опять в сторону.

— Я действительно не хочу об этом говорить.

Но тут она вскочила, все на нее уставились, а на ее лице было такое выражение, как будто она выиграла денежный приз или отдых на двоих в отеле-люкс «Спермата» на побережье Вайкики.[12]

— Не может быть, — сказала она; голос у нее был такой же низкий, как у меня, очень странный, но в нем чувствовалось чисто женское придыхание и глуховатость.

Я вцепился в своей контейнер с горячей лапшой, как будто кто-то пытался его у меня отобрать. Бросил взгляд направо-налево, убедился, что народ вокруг уже потерял к нам интерес и нырнул обратно в тарелки с разогретой жратвой, в газеты и вишневую кока-колу. Я слабо улыбнулся.

— Ты серьезно сын Тома Макнила, без трепа?

— Да, — ответил я, и хотя мне нравилось смотреть на нее, на ее бюст, обхваченной плотной кольчугой синего утепленного белья, на ее небольшой рот и змееподобные волосы, а еще нравилось, что она тоже соврала в классе, все же мой ответ прозвучал холодно. — Но у меня есть и своя жизнь.

Она не слушала.

— Ничего себе! — взвизгнула она, не замечая моего сарказма и того, что было в него вложено. Она что-то изобразила руками, лицом; ее волосы образовали пропеллер над головой. — Не может быть. Он ведь мой кумир, мой бог. Я хочу от него ребенка!

Лапша слиплась у меня во рту, как мокрое конфетти. Мне не хватило смелости напомнить, что я и есть его ребенок, хорошо это или плохо.

Не то чтобы я его ненавидел — дело обстояло гораздо сложнее; наверное, в этом было что-то фрейдистское, учитывая, как он обращался с моей матерью, и то, что мне было тринадцать, и у меня были свои проблемы, когда он хлопнул дверью, — классический вариант — и моя мать ушла в себя, растеклась, как будто у нее вдруг растворился хребет. С тех пор я видел его раза три-четыре, и при нем все время были разные женщины и пачка денег, а по выражению его лица казалось, что он только что облизал на тротуаре кучу собачьего дерьма. Чего он от меня хотел? Чего ждал? Он, конечно, дотерпел, пока мои брат и сестра не закончат колледж и уедут из дома, чтобы нанести последний удар, но как насчет меня? Мне пришлось идти в школу, в десятый класс и читать его вонючий рассказ, и выдерживать взгляд учителя, как будто я мог чем-нибудь поделиться, поведать забавную личную историю о том, каково жить с гением — точнее, о том, каково было жить с гением. Его лицо маячило передо мной во всех газетных киосках, когда он опубликовал «Кровавые узы» — его постмодернистский взгляд на разрыв в семье — чистая комедия, — а затем читать интервью о том, как жена и дети не отпускали его и душили — словно у нас был не дом, а какая-нибудь тюрьма. Как будто я когда-нибудь надоедал ему или осмеливался приблизиться к святая святых, к его кабинету на втором этаже, когда он излучал там свой гений, или просил его пойти на игру младшей лиги, посидеть на скамейке и поболтать с другими родителями. Никогда. Я был почтительным сыном большой знаменитости, и самое смешное, я бы так и не узнал, что он знаменитость, если бы он не собрал вещи и не ушел.

Он был моим отцом. Худым человеком сильно за сорок с вьющимися волосами и козлиной бородкой, который одевался так, словно ему двадцать пять, видел жизнь исключительно в черном цвете и высмеивал все подряд, отчего меня внутри перекореживало. Я им гордился, Я любил его. Но потом увидел, какой он чудовищный эгоист, как будто за литературу кто-нибудь сейчас даст хоть ломаный грош, как будто он — центр мира, хотя настоящий мир теперь на улицах, в Интернете, на телевидении и в кинотеатрах. Кто он такой, чтобы меня отталкивать?

Итак, Виктория Ретке.

Я сказал ей, что никогда не трогал языком колечко в носу, а она спросила, не хочу ли я пойти к ней, послушать музыку заняться сексом, и хотя я чувствовал себя дерьмом, папиным сыночком, противным типом, которым мне быть не хотелось, я пошел. Еще как пошел.

Она жила в пронизываемой сквозняками тесной, старой, не поддающейся описанию развалюхе, сохранившейся со времен дровяных печей, в пяти кварталах от кампуса. Всю дорогу мы, естественно, пробежали — оставалось либо бежать, либо примерзнуть к тротуару, — и общие усилия, свист в легких и жжение в носу избавили нас от неловкости, которая могла возникнуть. Мы на минуту остановились в натопленном до предела предбаннике, где были прибиты в ряд потускневшие медные крючки для одежды и начинался сумеречный коридор с дверьми, покрашенными темной блестящей краской, пропахший кошками и ветошью. Я пошел за ее волосами по узкой лестнице, и мы оказались в однокомнатной квартирке размером не больше тюремной камеры. Главными предметами в ней был огромный матрац, лежащий прямо на полу, и пара динамиков, таких больших, что они могли заменить стол и, собственно, заменяли. Вместо книжных шкафов в стену врастали кирпичи и доски, как в сужающихся комнатах из научной фантастики, постеры закрывали выцветшие обои девятнадцатого века, в центре грязно-зеленого аквариума болталась, как китайский болванчик, всего одна бесцветная рыбка. Единственное окно выходило на самый невзрачный в мире пейзаж. Ванная была в конце коридора.

Как пахло в ее комнате? Как в звериной берлоге, в норе или дупле. А еще пахло женщиной. Настойчиво пахло женщиной. Я взглянул на гору лифчиков, трусиков, трико и носков в углу, а она зажгла китайскую палочку, задернула шторы и поставила «сидюк» группы, название которой сейчас говорить не хочу, но их музыка мне нравилась — со вкусом у нее все было в порядке. Во всяком случае, мне так показалось.

Она выпрямилась, стоя возле CD-проигрывателя, поверглась ко мне в полутемной комнате и спросила:

— Нравится эта группа?

Мы стояли, как незнакомцы, посреди ее комнаты, в беспорядке которой было столько личного, неловкие и смущенные. Я ее не знал. И никогда раньше здесь не был. Наверное, я казался непонятным фруктом, откуда ни возьмись взявшимся на нетронутой периферии ее собственного пространства.

— Да, — ответил я, — они классные, — и собрался развить эту мысль, отметив несколько преимуществ их техники, чтобы она поняла, какой я знающий и подкованный, но тут она вздохнула и опустила руки.

— Не знаю, — сказала она, — мне лично больше всего нравится соул[13] и церковные гимны, особенно гимны. Это я поставила для тебя.

У меня внутри все опустилось, я почувствовал себя полным кретином, шлангом. Она сама была благоухающей китайской палочкой, одни только ее волосы образовывали целый мир, она была фанаткой моего отца — этого самоустранившегося знаменитого и самовлюбленного сукина сына, который сейчас стал моим сводником — а я не знал, что сказать. После неловкой паузы, когда знакомая мне группа закончила бить по струнам и отстойно реветь, я предложил:

— Давай послушаем что-нибудь из твоего.

Это ей понравилось, ее маленький рот растянулся в подобие улыбки, она сделала шаг вперед и обвила меня своими волосами. Мы поцеловались. Точнее, это она меня поцеловала, а я ответил, после чего она в два прыжка подскочила к проигрывателю и поставила Берну Берне и сестер Анджелин, барабаны медленно выводили ритм, орган звучал, словно только что из мастерской, а ему вторили пронзительные всполохи полуистеричных голосов.

— Нравится? — спросила она.

Что можно было ответить?

— Это совсем другое, — произнес я.

Она пообещала, что это захватит меня с головой, если я проявлю хоть немного желания, перестану слушать другие группы, потому что они — тоска смертная, и предложила мне лечь в постель.

— Только не раздевайся, — сказала она, — подожди.

В три у меня была психология, первое занятие в этом семестре, и я подозревал, что пропущу его. Так и вышло. Виктория превратила это дело в настоящий ритуал, раздевание превратилось в возбуждающую игру, как в стриптизе, одеяло периодически сползало, в нужный момент обнажая то одни, то другие фрагменты плоти. Один раз я увидел ее грудь, полюбовался татуировкой на лодыжке (перевернутой буквой S, доказывающей, по ее словам, что она — перевоплотившийся скандинавский скальд[14]) и увидел, что она рыжая всюду. Губы у нее были сухими, язык неутомимым, волосы — дикими. Закончив, мы сели, и я увидел, что груди у нее торчат не совсем симметрично, и в этом было нечто невыразимо человеческое, очень личное, как будто она открыла мне секрет, более интимный, чем секс как таковой. Я был тронут. Должен признать. Я смотрел на эти неодинаковые груди, и они значили для меня больше, чем ее губы, и глаза, и низко звучащий музыкальный инструмент голоса. Вы меня понимаете?

— Ну, — сказала она, отпивая из кружки с водой, которую вытащила откуда-то из груды книг и бумаг, разбросанных возле матраца, — как тебя называть? В смысле, Ахат, да? Ну и имечко.

— Это все мой отец, — ответил я. — Вечно выделывается. Разве сына гения могут звать Джо, или Эван, или Джим-Боб, или Дикки? — Моя голова лежала на подушке, глаза уперлись в потолок. — Знаешь, что означает мое имя? «Верный друг», представляешь?

Некоторое время она молчала, неотрывно глядя на меня серыми глазами поверх края чашки; от холода ее соски съежились.

— Да, — произнесла она, — мне это понятно. — И натянула одеяло до подбородка. — А как тебя все называют?

Я стал тоскливо блуждать взглядом по комнате, но зацепиться было не за что, а потом выдохнул так, что увидел собственное дыхание. Берна Берне и сестры Анджелин продолжали бешено гнать ритм и визжали так, будто кто-то поджег их платья.

— Отец зовет меня Эйк, — наконец, сказал я, — по крайней мере, звал, когда я с ним общался. На всякий случай: пишется это через «кей».[15]

Виктория не пришла на урок литературы к светловолосой поэтессе-романистке, но я знал, где она живет, а ее подпрыгивающие волосы в толпе трудно не заметить. Я встречался с ней два-три раза в неделю, чаще всего по выходным. Когда меня все доставало — жизнь, экзамены, слишком много виски или текилы, мать, как зомби, разговаривающая по телефону — я нырял в комнату Виктории, как в нору с ее животными запахами, сужающимися стенами, словно оттуда и не выбирался; там не было ничего общего с холодной иссохшей берлогой, которую я представлял, когда думал об отце. Наоборот: комната Виктории, когда Виктория была там, казалась совершенными тропиками, даже если ты мог видеть свое дыхание. Я даже начал снисходительно относиться к сестрам Анджелин.

Я пропустил занятия, когда мы анализировали Макнила, но пришел на Делмора Шварца,[16] который в своем воображаемом фильме здорово изобразил, как его отец ухаживал за матерью. Мы ответственны за свои мечты — да, это верно, но кто несет ответственность за меня? И сколько мне ждать, пока мы дойдем до продолжения и до моей мечты? Я просмотрел наши фотоальбомы: моя мать, хиппи с открытым лицом, в непонятных лохмотьях, в пончо, с потоком светлых волос и славянскими скулами, и мой отец, надменно уставившийся в объектив из-под сияющего нимба кудрей: для него все — спектакль, даже обыкновенная фотография. Сперматозоид и яйцеклетка, биологическое явление, вот что я мог представить себе на большом экране, юркий живой комок влажный светящийся шар яйцеклетки, но когда я воображал их соединение, то его холодность, высокомерие, самолюбование оказывались выше меня. Спишем это на сдержанность. На ДНК. На патриархальное величие. Но когда он — это я а я — это он, то какая еще тут может быть ответственность?

Это Виктория обратила мое внимание на афишу. Точнее на афиши, их было около шести миллионов, ими были оклеены все неподвижные объекты в радиусе двух миль от кампуса, как будто он — какая-нибудь рок-звезда, как будто он чего-нибудь стоит, как будто любой его мог читать, не говоря о том, чтобы отдавать должное одетому в кожу лысеющему бывшему хиппи, мастеру слова, который беспокоился о своем имидже, во-первых, о состоянии своего паха, во-вторых, и больше ни о чем. Как я этого не увидел? Близорукий карлик, и тот бы заметил — на самом деле все близорукие карлики в кампусе уже разглядели и выстроились в очередь — даже те, кто едва мог ходить, — за билетами со скидкой студенческого клуба по два пятьдесят:

Том Макнил

читает фрагменты романа

«СИРОТЫ И КРОВАВЫЕ УЗЫ»

28 февраля, 20.00

Зал «Дубофски»

Виктория стояла вместе со мной перед студенческим клубом; он смотрел на меня с фотографии на афише из-под двойного стекла, отражавшего весь этот мертвый арктический мир и меня посреди него; нам пришлось целых две минуты вставать на цыпочки и выделывать акробатические прыжки, чтобы не околеть от холода, пока до меня дошел весь смысл происходящего. Первой моей реакцией была злость, второй тоже. Я втолкнул Викторию в двери, туда, где не было холодного ветра, каждой клеткой ощутил движение ее волос, запах ее серой шубки из искусственного меха, которая выглядела так, будто на нее откуда-то сверху сбросили дюжину опоссумов, я даже почувствовал ее бюст под всем этим зимним обмундированием; и протестующе зарычал.

— Господи, как он мог так со мной поступить? — кричал я, и мои слова эхом разносились по вестибюлю; красноносые идиоты в куртках с капюшоном сновали взад-вперед и смотрели так, словно хотели меня замочить. Я взбесился, потерял контроль. Виктория схватила меня за руку, пытаясь успокоить, но я оттолкнул ее.

— Слушай, он это специально. Наверняка. Не смог оставить меня в покое, отпустить на все четыре стороны, чтобы я просто был никем в этом занюханном ублюдочном университете — конечно, это не Гарвард и не Стэнфорд, зато я не взял у него ни цента. Думаешь, ему когда-нибудь пришло бы в голову здесь выступать, даже если бы попечительский совет пал ниц и стал лизать ему жопу, или купил ему новый «Порше» и пообещал, что он сможет перетрахать всех студенток в Бардже по очереди, пока они все не попадают замертво от восторга?

Виктория стояла и смотрела на меня своими серыми глазами, раскачиваясь на каблуках красных кожаных сапог с бахромой. Мы стояли в проходе; народ, снующий туда-сюда, протискивался между нами, и за каждым в обоих направлениях тянулся желтый след грязной снежной каши.

— Ну, не знаю, — отозвалась Виктория поверх голов двух азиаток, которые застыли, как мертвые, — мне кажется, это клево.

Через день пришло письмо. На личной почтовой бумаге, с калифорнийским адресом. Я открыл его в коридоре за пределами моей слишком теплой, слишком ярко освещенной комнаты на четвертом этаже старого, пропахшего печалью общежития;

Querido Ake,[17]

знаю, я давно не писал, но в мою сумасшедшую жизнь добавилась презентация «Сирот» в Европе, и Джуди, и Джош, но я хочу, насколько удастся, наверстать упущенное. Я попросил Жюля найти мне в Акейдии[18] машину специально, чтобы у меня был предлог посмотреть, как ты тут справляешься. Давай потом вместе поужинаем — можешь привести какую-нибудь подружку. Все уладится. Вот увидишь.

Mucho.[19]

Папа.

Я словно получил нокаут в финальном раунде призового боя. Я и так уже нетвердо стоял на ногах, был весь в крови от сотен ударов, у меня был всего шанс из десяти дотянуть до финального гонга, и тут такое. Вам! Я сел на свою студенческую постель и перечитал письмо дважды. Джуди была его новая жена, а Джош, шести месяцев от роду и еще гадящий в штаны, — мой новый братец. Сводный. Закон ДНК. Черт, вот было бы смешно, если бы он умер, и я умер, и весь мир превратился бы в тлеющие угли, затягиваемые в черную дыру вселенной. Но я не умер и умирать не собирался, по крайней мере, не сейчас. Еще хорошо было бы надраться, и сделать это было легко. Три «счастливых часа»,[20] а затем хорошая зубодробительная стычка с каким-нибудь дремучим козлом в темном закоулке, и я был готов к встрече с ним.

Вы, наверное, ждете, что я расскажу, как мой отец, гении, ворвался в город и трахнул преподавательницу литературы, Викторию, поварих и пару собак, попавшихся ему по пути на литературный вечер, но вышло все не так. Совсем не так. На самом деле выглядел он грустным, подавленным и старым. Действительно старым, хотя, по моим расчетам, ему должно было быть пятьдесят три, может, пятьдесят четыре. Его голова напоминала сгнившую пустую тыкву с Хэллоуина, вокруг глаз расползлись нити морщин, волосы топорщились, как ворс потрепанной щетки. Но я забегаю вперед. Мой сосед Джеф Хеймаи утверждал, что он позвонил раз сто и наконец оставил сообщение, что зайдет пораньше и хочет также вместе пообедать, если я не против. Я был против. Я не подходил к телефону и не находился в комнате. Я вообще ушел подальше из кампуса, чтобы на него не нарваться, когда он будет вышагивать по квадрату, окруженному лентой. Я прогулял занятия и засел у Виктории в гнездышке, как будто это опиумный притон, где можно уснуть и забыться; со мной были Берна Берне и сестры Анджелин, а еще бутылка «Дона Кыо», которую папаша Виктории привез ей из Пуэрто-Рико. Что я собирался делать? Ломать и крушить. Упиться настолько, чтобы оставаться в полубессознательном состоянии, пока не будет съеден обед, прочитано все, что нужно прочитать, а ужин благополучно забыт. Короче, пошел он! Вот так.

Слабым звеном в моем плане была Виктория.

Она не осталась, чтобы утешать меня своими волосами, ртом в виде аккуратной застежки «молния» и неодинаковыми грудями. Нет, она отправилась учиться: ответственный день — экзамены, документы, опросы. Так она сказала. Надо ли говорить, где она на самом деле была? Сами не догадаетесь? Фанатка твердолобая, она должна была заботиться обо мне, а сама торчала возле его отеля на холодном арктическом ветру с коркой соплей вокруг колечка в носу. Ей не сказали, в каком номере он поселился, а когда она стала возмущаться поведением администраторши, ей предложили подождать снаружи — на тротуаре. Пока она ждала и мерзла, а я пытался напиться до коматозного состояния, он названивал по телефону. Еще раз сто позвонил в мою комнату, потом учебному секретарю, декану и всем, кто мог иметь хоть малейшее представление о том, где меня искать, и разумеется, все они падали в обморок, связывались с моими преподавателями, с местной полицией — Боже, а то и с ФБР, ЦРУ и TRW.[21]

Пришло время обеда, все большие и маленькие шишки с английской кафедры желали с ним перекусить, так что за дверь он вышел не с Джуди под руку и не с какой-нибудь случайной знакомой, которая делала ему ночью массаж паха или подавала завтрак в полете, а со своим биографом. У него был биограф. Рука об руку с лысым типом, достававшим ему до пупа, лицо которого уменьшали очки размером ничуть не меньше, чем у Элтона Джона на сцене, а за ним хвостом потянулись важные личности и лизоблюды, в общем, все подряд.

Проходит десять минут, и он поднимается по лестнице в квартиру Виктории; сквозь завывание сестер и трубный голос органа я могу слышать его шаги, его и только его, и я понимаю: спустя столько лет ко мне пришел мой отец.

Обедали мы в бистро, недавно открывшемся в городе заведении, не поднявшемся выше пиццы, гамбургеров и буррито. Разумеется, отец восседал во главе стола, а я, на три четверти упившийся белым ромом, сидел по правую руку от него. Виктория была рядом со мной, лицо восхищенное, змейки волос тянутся мимо меня в направлении великого человека, словно усики неистребимого растения, а биограф, спрятавшись за очками, ежится у нее за спиной с черным блокнотиком. Остальные места за столом с отцовской стороны занимали различные представители английской кафедры, которых я едва знал в лицо, и субъекты постарше с видом юристов — наверное, какие-нибудь деканы. Был один неловкий момент, когда вошла доктор Дельпино, мой препод по американской литературе, и в ее глазах сначала обозначилось удивление и промелькнула вся история наших отношений с самого первого дня, а потом осталось только слепое восторженное благоговение. И каково мне там было? Тошно. Тошно до одури.

В отчаянии я выпил несколько чашек черного кофе и попытался протрезветь, попробовав нечто под названием моллюски Сен-Жак; это выглядело как непонятная резиновая масса, залитая непроницаемым слоем плавленого сыра. Отец разглагольствовал, острил, демонстрировал обаяние и был доволен собой, как никем из живущих. Он выдавал речи вроде: «Рад, что вы попросили меня осветить единственный вопрос, в котором я компетентен, — рассказать о себе». При каждом вздохе он бросался именами знаменитых актеров, которые снимались в знаменитом фильме по его последней книге. «Ну, — произносил он, — в общем, однажды Мерил мне сказала…» или «В Барбадосе мы с Бредом и Джиной практически каждый вечер отправлялись нырять, а потом ели моллюсков, пили ром под названием „мата-мата“, пробовали черепах, и, честное слово, вы будете потрясены…»

Добавьте к этому то обстоятельство, что он постоянно клал руку на спинку моего стула (то есть мне на плечи), как будто я был с ним рядом во время всех этих ярких свиданий, сексуальных и литературных побед, и вы поймете, что я чувствовал. Но что я мог сделать? Он исполнял роль, которой постыдился бы любой знаменитый актер из тех, кого он назвал; я тоже играл свою роль, и хотя внутри у меня все кипело, хотя меня предала и Виктория, и он сам, и все эти жрущие собакоголовые тупицы, суетящиеся вокруг стола, я изображал почтительного и гордого сына с оскароносным блеском. Хотя, возможно, я был не на высоте. Но я всяко не вскакивал, не переворачивал стол, не называл его лицемером, обманщиком и бабником, который никого не имеет права называть своим сыном, в том числе и меня. О, как потом все эти деканы и профессора подкатывали ко мне, готовые лизать мне задницу, а доктор Дельпино всячески старалась не выдать наш маленький секрет и отодвинуть Викторию в сторону. А Виктория… Это отдельный разговор. Она как будто забыла о моем существовании, настолько она была поглощена созерцанием моего отца-гения.

Он отвел меня в сторону перед тем, как выйти на ледяной ветер, с доверительным отеческим выражением, и все остальные моментально отвернулись из уважения к кровным узам, а он спросил, все ли у меня в порядке.

— Все в порядке? — сказал он.

Вокруг происходило шевеление, раздавалось крещендо голосов, разворачивался ритуал по застегиванию «молний» надеванию перчаток, шарфов и курток; голоса заглушил струнный квартет, игравший в таком диком ключе, что у меня волосы на затылке встали дыбом.

— В каком смысле? — спросил я.

Я взглянул ему в лицо, и все его годы куда-то улетучились: он был моим другом, моим отцом, тем вспыльчивым человеком, которого я с детства помнил на кухне, в кабинете и в спальне.

— Не знаю, — ответил он, пожимая плечами. — Виктория сказала… ее ведь зовут Виктория, да?

Я кивнул.

— Она сказала, что ты нездоров, что у тебя грипп или что-то в этом роде, — и он замолчал.

Кто-то крикнул: «На это надо было смотреть в декабре!» Струнный квартет замолчал, шмелиное гудение струн и нервное шуршание пальцев прекратилось.

— Славная эта Виктория, — сказал он. — Необыкновенная. — А потом пошутил: — Похоже, вкус у тебя мой.

Но почтительный сын не то что не засмеялся — даже не улыбнулся. Он чувствовал себя не Ахатом, а скорее Эдипом.

— Тебе нужны деньги? — спросил отец и машинальным жестом полез в карман джинсов, но тут к нам подвалили все остальные, и вопрос отпал. Он неожиданно обнял меня одной рукой, другой подхватил Викторию и гордо реющий флаг ее волос. Потом помахал худыми руками и произнес: — Увидимся сегодня на вечере, да?

Все смотрели на нас, все до последнего подметалы, не говоря о биографе, докторе Дельпино и прочих ошарашенных, благоговеющих и скалящихся посторонних людях, которые глазели на нас, оторвавшись от своих coquilles и fritures.[22] Это был поистине исторический момент.

— Да, — сказал я, и мне показалось, что они сейчас разразятся аплодисментами, — конечно.

Зал был набит битком, яблоку негде упасть, было жарко и душно от скопления тел, пальто, шарфов и других личных вещей и, казалось, еще одна невидимая толпа окружила эту живую и дышащую массу — студентов, сотрудников факультета, жителей города, занимавших каждый клочок пространства. Некоторые, как я слышал, приехали даже из Вермонта и Монреаля, и когда мы вошли в большие двустворчатые двери, спекулянты просили за билеты со скидкой студенческого клуба по два пятьдесят в три, а то и в четыре раза больше. Я сел в первом ряду между пустым креслом для моего отца и биографом (его звали Мел, то есть Малькольм), а сам отец обходил присутствующих, пожимал руки, подписывал книги, салфетки, листы записных книжек и все, что подсовывала ему обожающая толпа. Виктория, шевелюра которой увеличилась до невероятных размеров благодаря загадочному химическому средству, которое она применила в ванной, которая находилась в конце коридора, ведущего от ее комнаты, сидела рядом со мной, распустив свои щупальца.

Я старался не смотреть на отца, ныряя в джунгли Виктории и выныривая оттуда, чтобы невозмутимо поболтать ни о чем, как будто все в порядке, но тут Мел наклонился через свободное кресло и ткнул мою руку толстым концом ручки «Скрипто»,[23] которая всегда была у него наготове. Я повернулся к нему (Виктория крепко сжимала мою руку — она не отпускала ее, даже чтобы поправить шарф, с того момента, как мы вышли из машины) и стал разглядывать блики на его очках. Занятные у него были очки, как расписные окна, как маска для подводного плавания, приросшая к его голому черепу.

— Тысяча девятьсот восемьдесят девятый, — сказал он, — это тогда он разбил машину? В смысле, «БМВ». — Я застыл на месте и ждал продолжения; его голос змеей пробирался в мое сознание, так что в какой-то момент я принял его за свой внутренний голос. — Вы не помните, он тогда еще жил дома? Или это было после того… после того, как он переехал?

Переехал. Разбил машину.

— Не помните, каким он тогда был? Не было ли заметных перемен? Он не выглядел подавленным?

Видимо, он понял по моему лицу, что я обо всем этом думаю, потому что его очки вдруг вспыхнули, он дважды шлепнул нижней губой и пробормотал:

— Я понимаю, что это сейчас неуместно, просто мне стало любопытно, и все. Но может, если вы не против, мы как-нибудь посидим и поговорим?

Что я мог сказать? Виктория вцепилась в мою руку, как в охотничий трофей, мои однокурсники переговаривались, болтали, потягивались на привинченных сидениях, а мой отец присаживался на корточки там, потом появлялся здесь, поднимал брови и выкладывал слой остроумных шуток в полмили толщиной. Я пожал плечам. Посмотрел в сторону. И произнес:

— Конечно.

Свет притушили один раз, затем второй и постепенно убрали; пока мой отец торопился занять место рядом со мной, на сцену вышел заведующий английской кафедрой, и зал замолчал. Не буду утомлять вас описанием заведующего кафедрой — он говорил общими фразами и занял спасительные пять минут речью о том, что мой отец не нуждается в представлении и так далее, и тому подобное; потом вышел Мел, то есть Малькольм, официальный соглядатай. Мэл вспрыгнул на сцену, как дрессированный тюлень, и если зав. кафедрой был конструктивен и краток, то Мел изъяснялся пространно, многословно — таким всегда нужны слушатели. Он разогрел народ с помощью полдюжины анекдотов из бурного прошлого великого человека, осторожно дозируя намеки на увлечение наркотиками, женщинами, на опасное вождение, и, конечно, фильмы, и кинозвезд. После этого он представил моего отца эдаким симбиозом Джеймса Дина,[24] Толстого и Энцо Феррари. Все они восхищались, все до последнего мужчины, женщины и слюнявого первокурсника, и получалось, что только я, из всех присутствующих я один действительно его знал. Мне хотелось пукнуть, чтобы аудитория провоняла по самый балкон, чтобы они все искупались в смраде. Но я не мог. Я был скован по рукам и ногам, как в страшном сне. И это на первом ряду!

Когда Мел наконец кивнул своей гладкой башкой и объявил выход моего отца, аплодисменты были подобны землетрясению, вся аудитория подскочила, и великий человек в футболке и неизменном кожаном пиджаке вышел на сцену, махнул рукой уходящему биографу, пока шквал постепенно ослабевал, а лица вокруг меня принимали расслабленно-восхищенное выражение. Следующие пятнадцать минут он гарцевал по сцене и принимал стойки, не замечая края подиума, и читал заученный монолог, который был не хуже любого ночного телешоу. Во всяком случае так считали все олухи вокруг меня. Он их очаровал, подчинил себе, и они смеялись, фыркали, хихикали и ревели. Некоторые (мои друзья-первокурсники, не иначе) даже стали оглушительно топать в унисон, как будто готовились к некому ралли. Шутки — примерно такие же он выдавал за обедом — были исключительно скромными, по крайней мере, на первый взгляд, но в подтексте каждой фразы и выдержанной паузы звучало напоминание о том, что перед нами один из гениев от литературы. Была история «о том, как я пил с Буковски[25]», пересказанная во всех интервью, которые он дал за последние двадцать лет, история «о том, как я путешествовал по России в одной паре джинсов, носков и кожаном пиджаке после того, как мой багаж сперли», обязательная история о кинозвезде и три-четыре обращения к бурному прошлому в стиле «не напоминайте». Я сидел, как приговоренный к смерти в ожидании смертельной инъекции, с застывшей вымученной улыбкой на лице. Чесалась голова, обе ноздри и даже промежность. Я с трудом держал себя в руках.

И вот прозвучал финальный аккорд, быстрый и внезапный, как метеор, врывающийся к нам из космических далей, вопреки всему пробивающий крышу аудитории и метящий прямо в мою кружащуюся голову, точнее, в затылок. Отец поднял руку, чтобы показать, что шутки закончились, и у слушателей перехватило дыхание, словно на каждой глотке вдруг затянули петлю. Он вдруг принял профессорский вид, почище, чем у самих профессоров — в помещении не было слышно ни шороха, никто даже не кашлял. Он взял книгу, достал очки в тонкой оправе — его традиционный реквизит, — и взглянул на меня.

— Отрывок из «Кровавых уз», который я хочу сегодня прочитать, мне давно хотелось исполнить перед аудиторией. Он глубоко личный и при этом болезненный, но сегодня я прочту его как жест раскаяния, я прочту его для моего сына. Он раскрыл книгу медленно, с печальной задумчивостью, которая наверняка их всех тронула, но мне показалось, будто это террорист распахивает чемодан со взрывчаткой, и я вжался в кресло, впервые чувствуя себя настолько ничтожным. «Он не может так поступить, — думал я, — не может». Но он смог. В конце концов, это он давал концерт.

И вот он начал читать. Сначала я не слышал слов, не хотел — я был поражен, загипнотизирован беспредельной таинственностью его голоса, в котором внезапно пробивались пронзительные и носовые звуки, а своеобразный прерывистый ритм создавал впечатление, будто он переводит с другого языка. Не сразу, но через некоторое время я понял: это голос специально для чтения, еще одна личина. Как только я это осознал, слова пришли сами собой, и каждое летело в меня маленькой стрелой, в бесталанного сына, в жертву, которой только и нужно, чтобы ее оставили лежать среди руин там, где она упала. Он читал отрывок, в котором мучимый совестью, но при этом полный жизненных сил отец ведет своего четырнадцатилетнего сына в лучший ресторан города, чтобы поговорить по душам о его вожделенных желаниях, о мечтах, об ответственности и семейной жизни, которая его измотала. Я пытался отключиться, но не мог. Мои глаза пылали. Никто в аудитории больше на него не смотрел — зачем? Нет, они смотрели на меня. Прожигали мой затылок. Рассматривали ожившую фантазию.

Я сделал единственное, что только мог. Когда он дошел до того места, где сын, заливая слезами шоколадный мусс, спрашивает его: «Почему, папа, почему?» — я встал, прямо посреди первого ряда под этими сверлящими взглядами. Я вырвал ладонь из руки Виктории, презрительно взглянул на биографа, на доктора Дельпино и всех остальных и направился к ближайшему выходу, а голос отца дрогнул, сфальшивил, но потом снова стал твердым: ничего страшного, немного литературы — и все будет хорошо.

Не знаю, что было между ним и Викторией во время молчаливого и весьма скромного ужина, состоявшегося позже вечером, но вряд ли это было что-то особенное. Это не имело значения, и мы оба — и она и я — это знали. Я всю ночь прятался в круглосуточной прачечной, втиснутой между пабом «Бревски» и «Тако Белл», а утром позавтракал в грязной забегаловке, куда заглядывали только местные жители, после чего попытался приобщиться к очередному голливудскому шедевру в местном киноцентре, хотя хватило меня ненадолго. Я был уверен, что великий человек сейчас уезжает на новые важные встречи, а его публика остается. Но произошло вот что: он не полетел первым рейсом и задержался настолько, что дальше задерживаться было нельзя, так что он отчалил в четыре пятнадцать со своим биографом и наилучшими пожеланиями глубоко сочувствующего и переживающего кампуса. А я? Я снова стал никем. Или мне так казалось.

Я не стал ходить на занятия доктора Дельпино — не выдержал бы упрека в ее глазах цвета синей глазури, и хотя периодически замечал рыжие волосы Виктории в толпе вокруг кампуса, я ее избегал. Если я был ей нужен, то она знала, где меня найти, но я понимал, что между нами все кончено — ведь я не был его сыном. Несколько недель спустя я заметил ее в компании старшекурсника, который играл на клавишных в местной группе, и во мне что-то шевельнулось, не знаю что, но точно не ревность. А потом, под конец одинокого семестра в одиноком городе на краю земли, стало теплее, желтая трава кое-где пробилась сквозь талый снег, и мой сосед позвал меня в «Бревски» на праздник.

Ее звали Марлен, но она представлялась не так, как немецкая актриса прошлого, которая умерла, возможно, еще до того, как она появилась на свет; она говорила «Марленна», растягивая второй слог, чтобы он звучал так, как будто она звалась Ленни. Мне нравилось, как она улыбается, показывая золотистые кончики зубов. Песня группы, которую я не назвал вначале, разносилась по всему бару из больших динамиков, в зале царило скрытое оживление, смешанное с ароматом бочкового пива, польских колбасок и чипсов с солью и уксусом.

— Я тебя знаю, — сказала она. — Ты сын Тома Макнила, да?

Я не отвернулся, даже глазом не моргнул. Все давно поросло быльем и было забыто навсегда, словно какая-нибудь битва Гражданской войны.

— Да, — ответил я. — Как ты догадалась?

Achates McNeil (пер. А. Захаревич)

Мексика

Нельзя сказать, чтобы Он обладал обширными познаниями о Мексике — если, конечно, не учитывать Маргариту[26] и упорное ползание по страницам «Под вулканом»[27] в хмельном тумане лет двадцать назад. Но вот он, — пожалуйста! — бледный и толстый, вываливается из гладкого чрева авиалайнера в жаркие объятия Пуэрто Эскондидо. И все это — раскаленный асфальт, виднеющаяся вдали дуга залива, духота, смесь аромата цветов с запахом топлива и почти неуловимое, но настойчивое напоминание о вчерашней рыбе — все это чистейшей воды случайность. Счастливая случайность. Благотворительность в действии — пожертвуй пять баксов на приют для женщин — жертв насилия и выиграй бесплатный отдых на двоих в жемчужине Оаксаки. Ну, он и выиграл. А чтобы сохранить лицо и избавиться от лишних вопросов, наплел всем, что едет со своей подружкой. Две недели Р. и Р. — Романтики и Релакса. Он даже придумал ей имя — Иоланда. Да, по матери она мексиканка, а серые глаза достались ей от отца; у нее бронзовая кожа, а в постели ока…

В аэропорту обошлось без формальностей — организаторы обо воем позаботились; серия нетерпеливых жестов и непонятных распоряжений — и вот он уже проталкивается через тяжелую стеклянную дверь со своей дорожной сумкой и ныряет в первое подавшееся на глаза такси.

Водитель поприветствовал его по-английски и бодро смахнул с сиденья воображаемые пылинки выцветшим розовым платком. После этого он разразился небольшой речью, смысла которой, впрочем, Лестер не уловил, выкашливая каждое слово, словно оно было тугим тряпичным мячиком н его нужно было подбросить как можно выше, потом таксист замолчал и уже спокойнее спросил: «Куда?» Лестер назвал свой отель — лучший в городе — и откинулся на сиденье, подставив лицо встречному ветру.

Он потел. Потел из-за тропической духоты, влажности и из за лишнего веса — огромного лишнего веса, двадцать с лишним кило — и все на животе. По возвращении в Сан-Франциско нужно будет что-нибудь с этим делать — записаться в спортклуб, начать бегать трусцой, да хоть что-нибудь — а сейчас, сейчас он был просто огромным потеющим толстяком с голыми бледными йогами, торчащими, словно столбы, из пола такси, и влажным брюхом, выпирающим сквозь щедро расписанную желтыми и синими попугаями летнюю рубашку с открытым воротом. Вдоль дороги протянулся пляж — белый, покрытый ракушками, как будто пустившийся с машиной наперегонки. Пляж с пальмами и намеком на бриз и прибрежную прохладу. И прежде чем стрелки на его часах успели протикать десять минут, Лестер был у отеля, расплачиваясь с таксистом бумажками из пухлой, свернутой в рулон пачки потрепанных бархатистых банкнот — И это казалось ему не вполне реальным. Таксист без проблем принял купюры и не отказался от бархатистых же чаевых, а еще через семье половиной минут Лестер восседал на веранде в центре затененного, выложенного плиткой ресторанчика — с выходом на пляж с одной стороны и к бассейну во дворике с другой — с ключом от номера в кармане и с первым бокалом мексиканского коктейля, зажатым в потных пальцах.

Коктейль он заказал благодаря слабым проблескам изрядно забытого школьного испанского: сок naranjа,[28] содовая, водка, высокий бокал, со льдом — hielo,[29] да, hielo — и целого мимического спектакля — таланта, которого он до cine пор в себе даже не подозревал. На самом-то деле ему хотелось ваять грейхаунд,[30] но он убей не помнил как по-испански будет грейпфрут, поэтому пришлось остановиться на апельсиновом соке с водкой, хотя с этим почтенным русским термином также случился небольшой конфуз, когда жидкость под этим именем попытались подменить очищенным спиртом, но тут Лестер в припадке вдохновения вспомнил название марки «Smirnoff» и ситуация выровнялась. Официантка, кивая и улыбаясь, прожурчала название протяжным, слегка хрипловатым голосом и отправилась за заказом, шурша белым накрахмаленным национальным платьем. Естественно, к тому моменту, когда напиток был наконец готов, Лестер мог бы уже допивать свой первый бокал, поэтому он немедленно заказал еще, а потом еще и еще — в общем, в течение примерно минут двадцати и официантка и бармен довольно слаженно боролись с его жаждой и с последствиями реальных или воображаемых мучений, которые он мог пережить за время долгого и томительного путешествия.

После пятого коктейля его отпустило, дорожные тревоги и раздражение растворились в сладком потоке сока н алкоголя. Он был доволен собой. Вот он, Лестер, одни в чужой стране, заказывает себе выпивку, словно настоящий абориген, и размышляет о том, чем бы перекусить — может быть, взять гуакамоле[31] и начос,[32] — а потом можно прошвырнуться по пляжу и вздремнуть до ужина. Он уже не потел, Официантка в его глазах стала почти неземным созданием, а бармен уступал ей разве что самую малость.

Лестер осушил бокал и обернулся, чтобы подозвать официантку — ну, еще один, подумалось ему, а потом начос, — когда он вдруг заметил, что столик в дальней части веранды, оказывается, уже занят. Пока он лениво разглядывал океан, там появилась женщина. Она сидела к нему лицом — оголенные ноги, рыжеватое бикини и расстегнутая свободная черная блуза. На вид ей было около тридцати, худая, мускулистая, с высокой упругой грудью и влажными волосами, оттеняющими легкую красноту глаз и пухлый изгиб губ. От стоящего у ее локтя блюда поднимался пар. Рыба, наверное. Кажется, здесь рыба в любом виде — запеченная, жареная, тушеная, соте, в сухарях, с перцем, луком, кинзой — фирменное блюдо. Она пила Маргариту. Лестер восторженно пялился на нее — эдакий полупьяный восторг — примерно с минуту, затем женщина подняла глаза, и он быстро отвернулся к океану, сделав вид, что созерцает водную ширь, как любой нормальный, спокойный и достойный турист.

Лестер на мгновение растерялся, когда рядом с ним внезапно выросла официантка и спросила, не хочет ли он выпить еще. Алкоголь уже вовсю пел в его венах и он ответил: «Почему бы и нет?» — «¿Por que no?»[33] Официантка хихикнула и удалилась, неспешно унося свой все более привлекательный, плавно колышущийся под длинным белым платьем зад. Затем Лестер снова стрельнул глазами на женщину за дальним столиком — она смотрела на него. Он улыбнулся. Она тоже. Лестер опять отвернулся и немного подождал, однако, как только ему принесли коктейль, он бросил деньги на стол и, тяжело поднявшись на ноги, нетвердой походкой направился через веранду.

— Привет, — сказал он, горой возвышаясь над жующей женщиной. В его руке был крепко стиснут бокал, а зубы прикусили расползающеюся улыбку — То есть, buenos tardes. Или noches.[34]

Лестер всматривался в ее лицо в ожидании реакция, но женщина не сводила с него глаз.

— Как там… ¿Como esta Ustèd?[35] Или tu. ¿Como estas tu?[36]

— Садись, в ногах правды нет, — сказала она с акцентом ни на йоту не менее американским, чем у Хиллари Клинтон. — Расслабься.

Голова вдруг закружилась, а напиток в бокале, казалось, так сконцентрировался, что стал плотным, словно метеорит. Он подтащил стул и плюхнулся на сиденье.

— Я думал… я думал, ты.

— Я итальянка, — ответила она. — Но родилась в Буффало. Оба моих деда и обе бабки родом из Тоскани. Отсюда моя экзотическая внешность латинос, — с этими словами она коротко усмехнулась и, подцепив на вилку кусок рыбы, принялась энергично жевать, не отводя от Лестера острого, словно скальпель, взгляда.

Он залпом осушил бокал и обернулся к официантке.

— Еще выпьешь? — поинтересовался он у собеседницы, хотя и видел, что ее бокал еще наполовину полон.

Она улыбнулась, не прекращая жевать.

— Конечно.

Контакт был налажен; перед ними поставили два бокала новых коктейлей, и Лестер решил узнать ее имя, но молчание слишком затянулось и когда они вновь заговорили — оба одновременно, — он уступил пальму первенства ей.

— Так чем ты занимаешься? — переспросила она.

— Биотехнологиями. Я работаю в одной компании на Восточном побережье, в Окленде.

Она вскинула брови.

— Правда? Это что-то вроде создания картошки, которая сама идет в кастрюлю и по дороге чистит кожуру? Клонирование овец? Двухголовые собаки?

Лестер рассмеялся. Ему было хорошо. Лучше, чем просто хорошо.

— Не совсем.

— Меня зовут Джина, — сказала она, протянув через стол руку, — но, может быть, ты знаешь меня как Пуму. Джина Пума Карамелла.

Он дожал протянутую руку — сухую и маленькую, она чуть не потерялась в его ладони. Лестер был пьян, восхитительно пьян, и, кроме того, он до сих пор не попал в лапы местной полиции и не был атакован бандой галдящих засранцев; из него пока не высосали кровь ни малярийные комары, ни летучие мыши-вампиры; в общем, с ним не случилось ни одного из миллиардов тех ужасов, которыми его успели настращать перед отъездом, и это вызывало чертовски приятное чувство собственной неуязвимости.

— Что ты имеешь в виду? Ты актриса?

Она усмехнулась.

— Если бы, — встряхнув головой, она вилкой собрала по тарелке остатки рыбы, помогая себе указательным пальцем левой руки. — Нет, — сказала она. — Я боксер.

Алкоголь привольно циркулировал в его организме. Ему захотелось расхохотаться, но он подавил в себе это желание.

— Боксер? Ты шутишь? Ты ведь не имеешь в виду бокс? Что, правда?

— Чистая правда, — ответила она. Ее глаза горели. — Именно бокс. А сейчас я пытаюсь оправиться после поражения, что нанесла мне одна из этих сучьих королев ринга, Ди-Ди ДиКарло, две недели назад. Мой менеджер решил, что мне пока стоит затихариться ненадолго — ты понимаешь, о чем я?

Он весь наэлектризовался. Никогда в жизни ему не доводилось встречаться с женщиной-боксером, он и не думал, что такие бывают. Бои в грязи — это ладно, это он видел. На самом деле, после смерти жены он даже стал их настоящим фанатом, смотрел по вечерам во вторник, а иногда и в пятницу. Но бокс? Это неженский спорт. С пьяной дотошностью он ощупывал взглядом лицо Джины — это было прелестное, милое лицо, но на переносице виднелась красноречивая вмятинка — едва заметная, конечно, но как же он мог не углядеть ее раньше?

— Но разве это не больно? Ну, то есть, когда тебя бьют… бьют по телу, я имею в виду?

— По сиськам?

Он молча кивнул.

— Конечно, больно. А ты как думал? Но у меня есть специальный лифчик с толстой подкладкой. Я просто подтягиваю их наверх и прижимаю в стороны к ребрам — тогда у противника нет четкой цели. Но вообще-то, самое жуткое — это удары в живот, и она указала рукой на свой обнаженный живот, узкую щелку пупка и стальной пресс, но, ей-богу, ничего общего с тошнотворными животами культуристок, которыми так и кишит ESPN[37] — замечательный живот, великолепный пупок, просто глаз не оторвать.

— Ты не очень занята сегодня вечером? Может, поужинаем вместе? — услышал он свой вопрос.

Она посмотрела на свою опустевшую тарелку, на которой не осталось ничего, кроме листьев латука — не ешьте латук, никогда не ешьте латук, только не в Мексике! — и пожала плечами.

— Почему бы и нет? Может, на пару часиков.

Он поднял непослушную отяжелевшую руку и, нахмурившись в попытке сконцентрироваться, уставился на часы.

— В девять?

Она снова пожала плечами.

— Идет.

— Да, кстати, — сказал он. — Я Лестер.

Прошло уже два года со смерти Эйприл. Ее сбило машиной в квартале от их дома, и хоть водителем оказался застывший за рулем отцовского Suburban'a подросток — это была не совсем его вина. Во-первых, Эйприл шагнула на дорогу фактически прямо под машину в двадцати футах от пешеходного перехода, и, кроме того, словно этого было мало, она тогда была с завязанными глазами. Да, с завязанными глазами и с одной из этих длинных гибких фиберглассовых тростей в руке, которыми слепые ощупывают мир у себя перед ногами. Ей это нужно было для курса психологии в университете Сан-Франциско: «Стратегии личности с физическими ограничениями». Преподаватель попросил двух добровольцев в течение недели не снимать сглаз повязку — даже на ночь, даже в постели, все без обмана, — и Эйприл первая подняла руку. К тому моменту они с Лестером были женаты уже два года — он впервые, она во второй раз, — а теперь прошло уже два года, как ее не стало.

Лестер всегда был не прочь выпить, а после смерти Эйприл стал получать от выпивки меньше удовольствия, но алкоголя ему уже требовалось значительно больше. Он осознавал это и пытался бороться. В общем, вернувшись к себе в комнату в приподнятом настроении от предвкушения вечерней встречи с Джиной — Джиной-Пумой — он не мог удержаться, чтобы не откупорить купленную в дьюти-фри бутылочку «Эррадуры» и не смочить горло долгим основательным глотком.

В номере не было телевизора, но кондиционер работал вполне сносно, и, прежде чем избавиться от пропитавшейся лотом рубашки, Лестер несколько минут постоял в потоке прохладного воздуха, после чего направился в душ. Вода оказалась чуть теплой, но это и к лучшему. Он побрился, почистил зубы и, выйдя из ванной, снова устроился перед кондиционером. Затем на глаза ему попалась бутылка на ночном столике, и он решил выпить еще глоточек — только один, ведь не хотел же он упиться в хлам еще до вечернего выхода с Джиной-Пумой. Однако потом он посмотрел на часы и увидел, что еще всего-навсего семь двадцать, Я подумал, мол, что за черт — два стакана, три, — ему просто хочется хорошо провести время. Слишком возбужденный, чтобы уснуть, Лестер рухнул на кровать, словно огромная мокрая, брызгающая водой рыбина, и принялся перелистывать желтоватые страницы «Под вулканом» — дешевого издания в мягкой обложке, которое он не мог не взять с собой из-за невыносимой томительной гармоничности романа. А что еще он должен был читать в Мексике — Пруста?

«No se puede vivir sin amar»,[38] — читал он. — «Ты не можешь жить без любви», — и увидел, как Эйприл выходит на улицу с дохленькой фиберглассовой тросточкой и черной бархатной маской для сна, плотно прижатой к глазам. Эта картина ему совершенно не понравилась, ну просто никак, и он выпил еще и подумал о Джине. Он ни с кем не встречался уже полгода, и теперь явно настало такое время. Кто знает? Всякое может случиться. Особенно в отпуске. Особенно здесь. Он отставил бутылку и открыл книгу в конце, там, где консул с распоротым животом, потеряв всякую надежду, замертво падает в пропасть, а вслед за ним туда швыряют раздувшуюся дохлую псину.

Когда Лестер читал роман впервые, это показалось ему очень даже забавным — милая чернушка, мрачная ирония. Теперь он уже не был в этом так уверен.

Было без четверти девять, когда он спустился вниз, Джина уже ждала его в баре. Помещение освещалось бумажными фонариками, подвешенными за ниточки к сложенной из пальмовых листьев крыше. С океана дул еле заметный ветерок и доносился шелест волн, в воздухе витала смесь аромата жасмина и цитрусовых. Все столики были заняты, посетители трудились над рыбой и Маргаритами, тихо переговариваясь на испанском, французском и немецком. Хорошо. Просто чудесно. Но стоило Лестеру подняться на десять ступенек из патио в бар и подойти к стоике, как его нога словно отказали — будто бы они на мгновение исчезли, а потом как по волшебству были пристроены обратно. И все это в какую-то долю секунды. Еда Ему нужно поесть. Буквально чуток, и все устаканится. Для равновесия.

— Привет, — и он легонько пихнул Джину плечом.

— Привет, — отвечала она, вспыхнув улыбкой.

На ней были шорты, босоножки на высоком каблуке и голубой топ с завязками на спине, поблескивающий мелкими синими бусинками.

Лестер поразился, какая же она все-таки крохотная — в ней было едва ли больше сорока пяти килограммов веса. Прямо как Эйприл. Да нет, точно как Эйприл.

Он заказал «Эррадуру» с тоником, его лежащие на стойке руки казались огромными кирпичами.

— А ты не пошутила? — повернулся он к Джине. — Ну, о боксе, я имею в виду. Только не обижайся, но ты такая… такая, ну, маленькая. Мне просто интересно, не сердись.

Она окинула его долгим взглядом, словно размышляя надо ответом.

— Видишь ли, Лес, я легковес, — наконец заговорила она. — И я дерусь только с легковесами — все точно так же, как и в мужском боксе, понимаешь? А что касается моих размеров — такой меня создал Бог, но ты как-нибудь приходи посмотреть на меня в деле и увидишь, что я не такая уж и хрупкая.

Она не улыбалась, и где-то в глубине души Лестер чувствовал, что сморозил глупость.

— Да, — кивнул он, — конечно. Я не сомневаюсь. Послушай, я не хотел… но все же бокс… Почему? Почему из всего, чем может заниматься женщина, ты выбрала именно бокс?

— А что? Ты считаешь, что мужчины обладают монополией на агрессию? Или каким-нибудь превосходством в этом деле? — она смерила бар глазами — яростными, острыми глазами — и снова повернулась к нему. — Слушай, ты есть-то хочешь или как?

Лестер неторопливо кружил льдинку в полупустом бокале. Пора было загладить ситуацию, и быстро.

— Ха, — и он улыбнулся своей самой располагающей улыбкой. — Мне бы, конечно, хотелось сказать, что я на диете и все такое, но для этого я слишком люблю поесть, и, кроме того, после того дерьма, что нам давали в самолете — засушенный цыпленок и рис со вкусом какого-то побочного продукта процесса вулканизации — у меня крошки во рту не было. Так что давай-ка чего-нибудь пожуем.

— Здесь дальше по пляжу есть одно местечко, — предложила Джина, — в городе. Говорят, там вполне мило. Кажется, Лос Кротос? Может быть, сходим?

— Конечно, — ответил Лестер, но ноги снова онемели. «Дальше по пляжу? В городе? Уже стемнело, а я не говорю по-испански».

Джина выжидающе смотрела на него.

— Если не хочешь — не пойдем. Не важно, — она допила свой коктейль и поставила бокал с оставшимся в нем кубиком льда на стойку. Лед подпрыгнул и стукнулся о стекло, словно выбитый зуб. — Можно поесть и здесь. Простоя тут уже два дня и мне порядком поднадоело местное меню — ты же понимаешь, рыба, рыба и еще раз рыба. Вот я и подумала — может быть, хороший сочный стейк?

— Конечно, — кивнул он. — Конечно, о чем речь.

Они спустились на пляж. Босая Джина шла рядом с ним, в одной руке она несла босоножки, в другой — сумочку. Ночь постепенно вступала в свои права, светили неяркие огни, дул легкий бриз, и пальмы лениво шелестели листьями. Пустые палапа[39] выстроились вдоль линии прилива, похожие на покинутые города забытой расы. Лестер брел по глубокому песку, загребая своими неуклюжими и огромными, словно снегоступы, ногами. На фоне белой кружевной пены прибоя мелькали силуэты резвящихся на берегу детей и собак, в более глубокой тени пальм весело смеялись и переговаривались собравшие в группки люди. Звуки их голосов постепенно стихали, переходя в бормотание и исчезая, пока до слуха не начинали доноситься смех и голоса очередной компании прогуливающихся по берегу отдыхающих. Лестеру тоже хотелось что-нибудь сказать — ну, хоть что-нибудь, но, как на зло, в голову ничего не шло, а перегруженный впечатлениями мозг наотрез отказывался работать. Они шли молча, впитывая царящую вокруг атмосферу вечера.

Добравшись до ресторанчика — открытой площадки у глубокой лагуны, откуда сильно несло водорослями и гнилью, Лестер понемногу расслабился. На столах белели аккуратные скатерти, внимательный и серьезный официант с невозмутимым спокойствием воспринял искалеченный испанский нового посетителя. Появились заказанные коктейли. Лестер снова почувствовал себя в родной стихии.

— Ну, — сказал он, облокотившись о стол и придав голосу. максимальную непринужденность, в то время как Джина выдавливала в бокал дольку лимона и небрежно покачивала босоножкой, болтающейся на кончиках пальцев стройной гладкой ноги, — ты ведь не замужем, да? То есть, я не вижу у тебя ни обручального кольца, ни чего-нибудь такого…

Джина слегка ссутулилась, сделала первый глоток — они оба пили Маргариту — и перевела взгляд вдаль на темный пляж.

— Я была замужем за полным идиотом, — начала она. — Но это было очень давно. Мой менеджер, Джерри О'Коннел — он ирландец, у нас с ним кое-что было, но с этим тоже покончено. Так что, в общем, нет, — она пристально посмотрела на Лестера. — А ты?

Он сказал, что вдовец, и увидел, что ее взгляд стал внимательнее. Женщинам нравилось слышать такие вещи — это приводило в движение загадочные маленькие колесики и шестеренки в их душах, поскольку становилось ясно, что он не какой-то там подпорченный товар, а в отличие от остальных вшивающихся здесь кретинов с волосатой грудью, жертва трагической, поистине трагической судьбы. Джина спросила, как это случилось — странная смесь сочувствия и болезненного любопытства, и он рассказал ей о подростке в Suburban'e, о влажной мостовой и о том, что студенты-добровольцы не должны были ходить поодиночке. Но Эйприл сразу же махнула на это правило рукой, желая поставить исключительно чистый психологический эксперимент. Что ж, так или иначе ей это удалось. Дойдя в своем рассказе до горькой иронии финала, Лестер почувствовал, как у него сдавило горло, да тут еще и все эти выпитые коктейли и доносящая от лагуны вонь — в общем, он едва не сорвался.

— Меня не было с ней, — пробормотал он. — Вот, что важно. Меня там не было…

Джина коснулась его руки…:

— Ты действительно ее любил.

— Да, — ответил Лестер. — Любил.

Он любил ее, но теперь уже с трудом мог представить себе Эйприл — ее образ расплывался в сознании, словно сдуваемый упрямым ветром.

Они выпили еще по коктейлю, потом заказали ужин — передышка после его печального повествования. И Джина поведала ему свою грустную историю: мать-алкоголичка, погибший от выстрела в упор брат, которого по ошибке приняли за члена какой-то банды, ее спортивные успехи в школе, и как она не знала, куда ей с этим податься, два года в колледже и устройство на работу, от которой тупели и затягивались паутиной мозги — все до тех пор, пока О'Коннел не вытащил ее из безвестности и не сделал из нее боксера.

— Я хочу быть лучшей, — заявила она. — Первым номером. На меньшее я не согласна.

— Ты красивая, — сказал Лестер.

Она посмотрела на него. Ее бокал был почти пуст.

— Я знаю.

К тому моменту, как они закончили ужин и выпили еще по паре коктейлей, Лестер снова начал ощущать себя непобедимым и почти всемогущим. Была уже четверть двенадцатого, и их заботливый официант хотел отправиться домой. Лестер тоже был вовсе не против вернуться к себе — ему не терпелось завести Джину в своей номер и не оставить на ней неизведанных мест. Он поднялся на ноги и бросил деньги на скатерть.

— Может, пойдем? — слова забавно ударялись в небо.

Джина неуверенно встала со стула и, опираясь о Лестера, застегнула правую босоножку.

— Наверное, нужно поймать такси? — спросила она.

— Такси? Но нам же всего лишь нужно пройтись по пляжу?

Она задрала голову и посмотрела на него снизу вверх — по сравнению с его ростом и мощью Джина казалась маленькой, как ребенок.

— Разве ты не видел записку у себя в номере? На двери в ванную? Знаешь, она так забавно написана, но все равно, возможно, это и правда.

— Записка? Что за записка?

Джина нырнула в сумочку и, порывшись, извлекла из нее сложенный листочек бумаги.

— Вот. Я ее даже переписала — она такая милая: «Администрация с прискорбием извещает, что в ночное время зона пляжа является небезопасной по причине наличия неких криминальных элементов, с которыми местные власти, к сожалению, справиться не в состоянии и настоятельно рекомендует постояльцам при возвращении из города брать такси».

— Ты что, смеешься? Криминальные элементы? Да это же сонная деревушка в богом забытом глухом углу. Чтобы тут появились криминальные элементы, нужно хотя бы попытаться найти какие-нибудь злачные места. А кроме того, кроме того… — но тут он отстал от поезда своих мыслей, — кроме того…

— Что?

— Да здесь во всей этой стране маломерков не найдется никого выше метра семидесяти. Я уже заметил, — и расхохотался. Он просто не мог удержаться. — Криминальные элементы! — все еще тряся головой от смеха, Лестер повел Джину в ночь.

Считайте это расплатой за высокомерие.

Не прошли они и пары сотен ярдов — вокруг царила густая темнота, вдали на холмах, выли собаки, а звезды прочно заняли свои места на небосклоне, — как на них напали. Ничего общего с тем, как это много раз представлялось Лестеру, когда он плелся домой из закрывшегося бара на Двадцать четвертой улице в тайной надежде, что ему подвернется какой-нибудь незадачливый дерьмоголовый любитель подвигов, которого с полным правом можно будет порвать пополам. Никаких слов, никаких угроз типа: «У меня пистолет», «Гони кошелек» или «Это ограбление». Вот он бредет по пляжу, а его пьяная рука в предвкушении дальнейшего приятного развития событий покоится на плече Джины — и вот он уже лежит на песке, две пары обутых в остроносые ботинки ног жестоко и методично тузят его в лицо и по ребрам, а вокруг все замелькало и закружилось в вихре, словно в панике разлетевшаяся в стороны стайка мелких пташек. Послышался рык, проклятия, хруст кости — не иначе чей-то нос стал выглядеть иначе — это Джина, Джина Пума набросилась на нападавших и наносила им мощные и безжалостные удары кулаками. Он понял это, поднимаясь с песка, когда его внезапно перестали пинать. Хулиганье разбежалось.

— Ты в порядке? — спросила она, Лестеру даже сквозь шум волн было слышно ее ровное, чуть ускоренное дыхание.

Он выплюнул в ночь проклятие.

— Ублюдки! Сучье племя! Я убью вас!

Но это были лишь слова, пустые угрозы. Лестер это понимал. И что еще хуже — Джина тоже.

— Да, — наконец выдавил он.

Грудь тяжело вздымалась, в висках бился алкоголь и адреналин, вздувшиеся сосуды казались ему пульсирующими садовыми шлангами, змеившимися под кожей головы.

— Да, все о'кей… Мне вмазали по лицу… и по-моему… по-моему, сперли бумажник…

— Ясно, — странно спокойным голосом отметила Джина. — Ты уверен?

Затем она присела на корточки и, растопырив пальцы, принялась ощупывать песок.

Лестер присоединился к поискам, страшно обрадованный, что ему можно было пока оставаться на четвереньках. Бумажник? Да и черт с ним! Что ему какой-то там бумажник? Песок был приятно прохладным, и равномерный ритм прибоя передавался рукам самым непосредственным образом.

— Лес? — Джина уже встала и стояла над ним, заслонив звезды. Ему никак не удавалось разглядеть ее лицо. — Ты точно в порядке?

Откуда-то издалека до Лестера донесся его ответ:

— Да, все нормально!.

Ее голос был таким настойчивым, таким заботливым — голос подруги, жены, любовницы.

— Давай, Леб, пойдем. Тебе нельзя здесь оставаться. Это опасно.

— Хорошо, — сказал он. — Конечно. Я сейчас, ладно?

Свет был невыносимо ярким, его обжигающе-горячие лучи пробивались в щелки жалюзи. Проснувшись, Лестер обнаружил себя в своей постели — в своей мексиканской постели, в мексиканском отеле, в Мексике. Он был один. Без Джины. Так-то. Первым делом он посмотрел на часы. Вот они — сдавили запястье, словно браслет наручников, отделяя его обнаженное предплечье от мясистой розоватой кисти и безразлично показывая время; два тридцать два. Ладно. Он с трудом изменил положение тела с «лежа» на «сидя», осушил притаившуюся на ночном столике сразу за текилой пластиковую бутылку минералки и с минуту оценивал сложившуюся ситуацию.

Между ребрами, куда вчера ночью — как он начинал припоминать — многократно вонзались острые носы двух пар то ли туфель, то ли ботинок, Недовольно ворчала боль. Но это было сущим пустяком по сравнению с тем, что творилось с его лицом. Казалось, на нем не осталось ни единого неповрежденного участка, болело все — от лба до шеи. Он поднес руку к подбородку, и его пальцы уткнулись во что-то мягкое. Затем он попробовал пошевелить челюстью, но боль оказалась просто невыносимой. Правый глаз заплыл и не открывался, в голове без устали стучал молот, а горло сжимали спазмы тошноты. В довершение всего пропал бумажник.

Теперь придется позвонить и аннулировать все кредитки, а сам он — натуральный идиот, кретин. Лестер сочно обложил себя еще пару раз, но все же это был не конец света: у него еще было в заначке десять тонких хрустящих сотен, распиханных в разных, самых неожиданных местах в дорожной сумке, в сумочке с бритвенными принадлежностями и прочих небольших тайничках. Могло быть и хуже, подумалось ему, хотя и ненамного. Интересно, как он вчера добрался домой? Или его доставила Джина? При этой мысли он почувствовал, что сгорает от стыда.

Приняв душ, Лестер нацепил солнцезащитные очки с огромными зеркальными стеклами, прикрывающими его изуродованный глаз, и потащился в ресторан на веранде отеля. Джины там не оказалось, но это и к лучшему — ему требовалось какое-то время, чтобы немного прийти в себя и собраться с мыслями. Услужливая официантка была на месте — вся к его услугам, опять в традиционном платье до пят, на этот раз, правда, едва уловимого бледно-голубого оттенка. Она приветливо улыбнулась и что-то прощебетала. Лестер заказал два высоких бокала Smirnoff с naranja и содовой, а также яичницу из трех яиц с лепешками и огненно-жгучим соусом, от которого — можно не сомневаться — из ноздрей будет вырываться пламя. Он неторопливо ел и пил коктейли, а когда бросил ленивый взгляд на океан, то не увидел ничего, кроме водной пустыни. Выпив для душевного равновесия еще один — третий — коктейль, Лестер направился в холл отеля и спросил у дежурной, в каком номере остановилась Джина.

— Джина? — переспросила женщина, уставившись на него непонимающим взглядом. — Будьте добры, назовите ее фамилию.

Фамилии-то он и не знал. Точнее, он помнил, что Джина ее называла, но только это стерлось из намята, смытое водкой, текилой и дюжиной пинков в голову. Все, что он смог из себя выжать — это Джинин профессиональный псевдоним.

— Пума, — рискнул он. — Джина-Пума.

Волосы дежурной были стянуты в строгий пучок на затылке, а блузка застегнута до подбородка. Она изучающе посмотрела на Лестера.

— Мне очень жаль, но я не могу вам помочь.

— Джина, — повторил он, его голос слегка сорвался. — Ради бога, неужели у вас тут столько Джин?

На этот раз Лестеру резко ответили по-испански, после чего дежурная повернулась к нему спиной.

Началось методичное прочесывание отеля от бассейна к бару и обратно. Лестер был в отчаянии. Ему необходимо было объясниться по поводу вчерашней ночи, извиниться, отшутиться в конце концов, превратить дерьмо в золото. Она должна понять, что он, Лестер, был пьян в стельку и почти не соображал, и что при иных обстоятельствах он начисто вымел бы этими ублюдками пляж. Да-да, именно так. С окружавших бассейн шезлонгов отдыхающие бросали на него настороженные взгляды, а горничные в бледно-зеленых униформах испуганно жались к стенам. Затем он отправился на изнывающий под полуденным солнцем пляж и принялся искать там, проверяя сотни палапа, в тени которых отлеживались обгоревшие туристы. Вскоре Лестер тоже обгорел; он тяжело дышал и по нему ручьями лился пот. Скинув рубашку, Лестер бросился в волны, после чего забрался в ближайшую свободную палапа и отправил крутившуюся поблизости тощую девчушку за теплым как моча пивом.

Еще несколько доз условно называемого пивом напитка — и Лестер начал понемногу приходить в себя. И что с того, что он где-то посеял свою рубашку? Он в Мексике и пьян в дугу, скоро он найдет Джину и все будет отлично. Он пригласит ее на ужин, поймает такси — целый караван такси — и купит ей столько стейков и лобстеров, сколько она сможет съесть. Добавившись текилой с долькой лимона и на этот раз настоящим холодным пивом в туристском баре, Лестер заметил, что тени достаточно удлинились и решил пройтись дальше по пляжу, чтобы посмотреть, может быть, Джина ездила на катере в Пуэрто-Анхель или Каррисалийо и теперь возвращалась назад.

Солнце повисло над горизонтом — пылающий ярко-розовый шар, туристы хлопотали, собирая в сумки солнцезащитные кремы, полотенца и романы в бумажных обложках, в то время как смуглые местные жители, не ведающие, что такое отпуск, вместе со своими детьми и собаками начали выбираться из-под тени деревьев и постепенно отвоевывать территорию пляжа. Лестер шел, забавляясь тем, что пальцами ног на ходу загребал и отпускал тонкий песок. Он был уже на полпути к причалу, когда заметил, что где-то забыл очки. Ну и ладно. Неважно. Он даже не сбился с ритма — шагал себе и шагал. Подумаешь, еще одна вещь, собственность, которую он легко сбросил, словно змея старую кожу — так же, как расстался с письменным столом Эйприл, ее одеждой и всеми этими корзиночками-плетенками, которыми она украшала дом. Кроме того, свет не был уже таким ярким, и отражающиеся от воды блики не резали глаз, а эти смуглые люди, низкорослые меднокожие индейцы, которые с заходящим солнцем заполонили пляж — пусть они видят его, с пылающим обгорелым животом, разбитым подбородком и заплывшим глазом, ведь это их криминальные элементы сотворили с ним такое варварство, и теперь Лестер словно знамя нес на себе свидетельство их дикости.

— Чтоб вас, — тихо бормотал он. — Мать вашу…

В какой-то момент Лестер огляделся и обнаружил, что находится как раз напротив вчерашнего ресторанчика. Конечно, вон он, устроился среди деревьев, а его фонари отражаются в воде лагуны. Бар, который Лестер обнаружил только сейчас, был залит мягким светом; в нем были люди — еще бы, время коктейлей. Внезапно он почувствовал все крепнущую и совершенно необоснованную уверенность, что Джина тоже там — сидит, склонив над столом темноволосую голову. Лестер поддался идее и зашлепал прямо по грязной вонючей воде, в чем был — в сандалиях и шортах. Затем он поднялся на три ступеньки и по поскрипывающему дощатому полу двинулся к бару.

За столом действительно сидела женщина, но не Джина, а какая-то мексиканка. Скорее всего, хозяйка заведения — она делала записи в бухгалтерской книге. На мгновение подняв голову, женщина посмотрела куда-то сквозь Лестера и продолжила свое занятие. В баре сидели трое мужчин — нечто вроде местной полиции — в черных брюках и рубашках, на одном из них красовались огромные темные очки, хотя в это время суток в них не было никакой практической нужды. Охранники порядка не обратили на Лестера, никакого внимания, продолжая курить и спокойно переговариваться тихими голосами. На стойке перед ними стоял пол-литровый графин текилы, тарелки и три стакана серебристой жидкости. Лестер подозвал бармена.

— Маргариту, — заказал он. — С hielo.

Он потягивал коктейль, теперь уже совершенно пьяный, но у него была на то причина. Две причины. Даже три. Во-первых, его терзала жуткая боль — физическая боль, — а во-вторых, он был в отпуске. И когда же как не в отпуске человек имеет право нажраться как свинья, а? А в третьих — Джина. Все шло так хорошо, и на тебе. «Криминальные элементы». С ленивым любопытством бросив беглый взгляд на полицейских, Лестер раздраженно отвел глаза: где их носило, когда они действительно были нужны?

И тут он заметил то, от чего сердце у него пустилось вскачь: ботинки. На парнях были ботинки с острыми, украшенными серебристыми нашлепками носами. Кроме них в Пуэрто-Эскоидидо никто ботинок не носил. Жители едва ли могли позволить себе сандалии — это были рыбаки, зарабатывающие на жизнь крючком и десятиметровой леской, намотанной на двухлитровую пластиковую бутылку из-под пепси; горничные и торговцы мелочовкой, измотанные грязные крестьяне с холмов. Ботинки? Для них это почти то же самое, что пиджаки от Армани, шелковые рубашки и боксерские трусы с монограммой. Догадка обрушилась на него как удар. Нужно найти Джину.

Смеркалось, повсюду сновали дети, рыскали собаки, то и дело попискивали летучие мыши, а вдоль берега по грудь в воде стояли рыбаки. Под слепыми ударами его ног веером разлетался песок. Ровный бег алкоголя в венах придал ему бодрости и сил — он уже совсем не чувствовал боли, хотя н прекрасно понимал, что вскоре будет просто необходимо что-нибудь съесть и привести себя в порядок, особенно, если ему предстоит встреча с Джиной. Было жарко, тело Лестера горело, а все вокруг: и пальмы, и палапа, и прибрежные камни — казалось, поросло шерстью. Или пухом. Да, персиковым пушком.

Тут-то он и оступился, угодив ногой в ямку, и грузно рухнул на правый бок, пропахав лицом глубокую борозду в рыхлом песке. Его заплывший глаз, влажный от выделений, покрылся тонким слоем мелких белых песчинок. Лестер перекатился на спину и какое-то время лежал и смеялся своим мыслям. «Криминальные элементы, — подумал он, не замечая, что говорит вслух, а вокруг сгрудились люди. — Ну-ну, конечно, а я — папа римский».

Когда Лестер наконец добрался до отеля, он заколебался. Замерев посередине патио, в приглушенном вечернем свете фонарей он казался статуей, воздвигнутой в честь перепившего туриста С одной стороны, Лестеру не терпелось поскорее подняться в номер, смыть с себя соль и песок, сделать что-нибудь с волосами и выудить из сумки рубашку, с другой — его не менее сильно тянуло нырнуть на секундочку — только на секундочку — в бар и посмотреть, нет ли там Джины. А впрочем, зачем мучиться? Туда он и направился, громыхая ногами по ступеням и сверкая песком на коже, словно обвалянный в сахаре леденец.

Вот. Официантка была на месте. Она окинула его странным взглядом — смесь ужаса и ожидания, посетители, склонив головы, трудились над тарелками и бокалами, воздух был густой и плотный, словно вода Бармен пристально взглянул на Лестера, а тот, с тайной надеждой, кренясь и покачиваясь, продвигался через веранду.

На этот раз ему повезло: в дальней части ресторанчика, за столиком, пристроившимся чуть впереди за изгибом барной стойки, он увидел Джину. Она сидела, закинув ногу на ногу, и покачивала болтающейся на кончиках пальцев босоножкой. Где-то играла музыка, ее тихое мурлыканье разносилось в ночном воздухе. Мексиканская музыка, с приторными проигрышами трубы и плачущими скрипками. Это был — или мог бы быть — романтический момент. Но Джина не заметила появления Лестера — она сидела к нему в профиль на фоне набегающих на пляж волн, взгляд ее был обращен в сторону, а волосы мягко струились по плечам. И только обойдя выступающую часть стойки, Лестер увидел, что она не одна, с ней за столом сидел мужчина с бокалом в одной руке и дымящейся сигаретой в другой. Рыжие волосы, обтянутые лоллапалузовской[40] футболкой мускулы и узкое тараканье лицо.

Но вот Лестер уже нависает над столиком во весь своей немалый рост, подтаскивает стул и грузно плюхается на него, сотрясая веранду.

— Знаешь, Джина, — ничуть не смутившись, словно продолжая не думавшую прерываться беседу и не замечая существования тараканолицего, сказал Лестер. — Насчет прошлой ночи — ты просто не поверишь, но…

И тут он запнулся. Джина сидела, глядя на него во все глаза и раскрыв рот — рот, способный встретить любой удар; рот, знакомый со вкусом кожаной перчатки и кулака.

— О, боже, Лес, — выдохнула она. — Да что с тобой такое? На кого ты похож? Ты в зеркало-то смотрелся?

Он увидел, как она переглянулась с мужчиной за ее столиком, и тогда Лестер снова заговорил, силясь объяснить: и ночь, и как на них напали, что это не просто обычное хулиганье, а полицейские, и ради бога, как можно было ожидать, что ему удастся справиться с ними?

— Лес, — повторила она, — Лес, мне кажется, ты перебрал.

— Я пытаюсь тебе кое-что сказать, — собственный голос показался ему чужим и странным, каким-то хнычущим — голосом проигравшего толстяка, недогадливого и недалекого.

Тут заговорил рыжий, его глаза нервно подергивались:

— Да что это за клоун, а?

Джина — Джина-Пума — отвесила ему взгляд почище левого джебба.[41]

— Заткнись, Дрю, — сказал она и обратилась к Лестеру; — Лес, это Дрю, — она постаралась придать своим словам светскую интонацию, но это удалось ей не очень хорошо.

— Дрю интересуется, где тут поблизости можно поужинать хорошим стейком?

Дрю тихо осел на стуле. Ему явно было нечего сказать. Лестер перевел взгляд с Дрю на Джину и обратно. Он зашел слишком далеко и знал это, но даже сквозь пьяный туман в глазах он начинал различать в их лицах нечто, что заставило его замолчать и оказаться словно по ту сторону запертой на ключ двери.

Он не имел на Джину никаких прав — так же как и на этот столик и на этот отель. Он не продержался и одного раунда.

Откуда-то издалека донесся голос Джины:

— Лес, слушай, может быть, тебе стоит пойти и немного полежать?

Лестер встал, он не ответил ни да, ни нет, не сказал даже дежурное «Увидимся позже» — он просто развернулся и, качаясь, подошел к выходу, спустился по ступенькам и очутился в ночи.

Было темно. Темно, хоть глаз выколи. Под деревьями сгустились совсем черные тени. Он не думал ни о Джине, ни о Дрю, ни — в кои-то веки — об Эйприл и мальчишке в Suburban'e. He существовало ни справедливости, ни мести, ни причин, ни следствий — осталось лишь это: ночь, пляж и криминальные элементы. Когда Лестер доковылял до лагуны и его ноздри затопила вонь гниющих водорослей, он направился прямо в самую мрачную темень на звук доносящегося оттуда хриплого шепота.

— Эй! — заорал он во всю мощь своих легких. — Эй, вы!

Mexico (пер. Т. Зименкова)

Моя любовь

Они подходили друг другу как пара носков. Он бывал у нее дома, она — у него. Куда бы они ни направлялись — в парк, в кино, в магазины, на уроки, вокруг которых выстраивался порядок дня — их пальцы были сплетены, плечи соприкасались, бедра терлись друг о друга, словно в неспешном любовном танце. Он водил ее машину, спал на софе в доме ее родителей, играл в теннис и смотрел футбол с ее отцом на большом тридцатишестидюймовом телевизоре на кухне. Она ходила по магазинам вместе с его мамой и со своей — этакий триумвират вкусов — и могла бы играть в теннис с его отцом, но тот давно умер.

— Я люблю тебя, — говорил он, потому что так оно и было, потому что его чувство было бесподобным — ни триумф, ни восторг, ни всплеск, а вечное непобедимое течение.

И сотню раз в день она тоже повторяла:

— Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Однажды вечером они сидели вдвоем у него дома. Похолодало, шел дождь со снегом и ледяной крупкой, оледеневшие деревья казались стеклянными. Это была ее идея выйти на улицу, окунуться в завесу дождя и снега, чтобы морось блестела на плечах курток и в волосах, послушать потустороннюю барабанную дробь летящих из далекой тропосферы капель — одновременно такую неведомую и такую знакомую.

Они скользили вдоль набережной и смотрели на толстые отяжелевшие покачивающиеся провода линий электропередач. Возвратившись домой, он разжег камин, а она, просушив волосы полотенцем, приготовила горячий шоколад, плеснув в него «Jack Daniel's»1. Как обычно, для большего комфорта они взяли на прокат пару кассет: «Подростки занимаются сексом, — пояснил он, — а потом расплачиваются за это». Не успел маньяк с болтающимся в пустом рукаве мясницким крюком выбраться из вентиляционного люка, как зазвонил телефон.

Это была его мать, она звонила из отеля в Бостоне, куда ее пригласил отдохнуть — ил и переспать? — на уик-энд мужчина, с которым она встречалась последнее время. Он попытался представить себе мать, но ничего не получилось. Тогда он на мгновение прикрыл глаза, чтобы сконцентрироваться, — бесполезно. «Все в порядке? — поинтересовалась она, — а то шторм и вообще не по себе… Пет, до Бостона непогода пока не докатилась, но в прогнозе погоды сказали, что ждать осталось недолго». Он повесил трубку, но не прошло и двух секунд — она даже не успела нажать на кнопку «старт» на видике, — как телефон снова затрезвонил. Теперь это была ее мать. Она достаточно выпила, звонила из ресторана — Чина слышала в трубке шум голосов.

— Сидите дома, — надрывалась мать. — На улицах — каток. Даже не думайте ехать куда-нибудь па машине!

Она и не собиралась. Ей хотелось только быть с Джереми, провести с ним всю ночь на огромной кровати в спальне его матери. Они стали заниматься любовью почти сразу, когда начали встречаться в конце прошлого учебного года, но это всегда был секс в машине, на одеяле, наспех брошенном на землю, или в парке на газоне — секс впопыхах, совсем не так, как ей бы того хотелось. Она мечтала сделать это как в кино, где кинозвезды соблазняют друг друга в постелях, размером с небольшую планету, и занимаются этим снова и снова, пока не падают в изнеможении в сбитые подушки и смятые одеяла — она, положив голову ему на грудь, а он — покровительственно обняв ее за плечи; музыка постепенно стихает, переходя в тихое гитарное соло, и все в кадре сияет, словно сбрызнуто жидким золотом. Вот как это должно быть. Вот так это и будет. По крайней мере, сегодня ночью.

Она бродила по кухне с телефоном в руке, лениво пританцовывая медленную сарабанду, разглядывая морозный узор на окошке над раковиной. На улице было тихо, только ледяная крупка, в которую окончательно превратился дождь, шуршала по крыше. Девушка открыла дверцу холодильника и вытащила коробку с мороженым. Чина была в его носках — таких толстых, что они могли бы сойти за тапочки, — еще на ней были черные лосины и большущий длинный свитер. Гладкая плитка на полу казалась такой же скользкой, как и тротуар на улице, и ей безумно нравилось кататься по ней в этих огромных носках.

— Ага, — бормотала она в телефон. — Ага. Да, мы смотрим кино, — она утопила палец в мороженом, а затем сунула его в рот.

— Давай, — крикнул ее Джереми из гостиной, где угрожающе подрагивало изображение маньяка, задержанное кнопкой «пауза». — Ты пропустишь самое интересное.

— Ладно, мам, пока, — сказала она и повесила трубку. — Мороженого хочешь? — спросила она, облизывая палец.

В ответ снова послышался голос Джереми — ни высокий, ни низкий, с приятной хрипотцой — голос красивого, очень красивого парня, который легко мог бы стать звездой телешоу:

— А какое есть?

У него были широкие плечи, накачанные бицепсы, улыбка, от которой в глазах вспыхивали искорки, и коротко стриженные волосы, торчащие ежиком на макушке. А еще он всегда напевал — она это просто обожала — своим сильным голосом он мог спеть любую песню, и, казалось, не было такой — даже очень старой, — которой бы он не знал. Она зачерпнула мороженое и припомнила, как однажды прошлым летом он постукивал пальцами по рулю в такт музыке и его голос все поднимался в превосходном дуэте с Билли Корганом,[42] а вокруг царила тихая ночь, и по обеим сторонам длинной аллеи склонялись клены.

— Шоколадное. Швейцарский шоколад с миндалем.

— Отлично, — ответил он и поинтересовался, нет ли там еще взбитых сливок или, может быть, сливочной помадки — он не сомневался, что у его матери, наверняка, есть баночка в заначке: — Посмотри за банкой с майонезом на верхней полке.

Когда она обернулась, он уже стоял в дверях.

Она поцеловала его — они целовались всегда, когда и где бы ни встречались, даже если один из них только что просто вышел, а затем вошел в комнату, потому что это была любовь, и их любовь была именно такой. Потом они отнесли две розетки с мороженым в гостиную и нажали на «старт», выведя маньяка из затянувшегося оцепенения.

В этом году весна выдалась ранняя, все кругом в одночасье зазеленело, уже на первой же неделе марта температура дважды переползала за отметку восемьдесят,[43] и преподаватели проводили уроки на улице. По всей школе — даже в вестибюлях и кафе — стоял запах свежей, только что пробившейся молодой травы и расцветающих в саду на той стороне улицы фруктовых деревьев. Ученики — особенно выпускники — прогуливали уроки, отправляясь на карьер, к прудам, в парки, или просто слоняясь по переулочкам с нагретыми солнцем крышами и широко распахнутыми окнами домов. Но только не Чина. Она зарылась в книги и училась допоздна, не отклонясь от расписания ни на шаг. Все было строго по графику, даже любовь. Джереми не мог этого понять.

— Слушай, тебя уже приняли в тот колледж, куда ты хотела, ты закончишь в десятке лучших — у тебя отличный средний балл, — а впереди у тебя четыре года тестов, контрольных и курсовиков, а потом и университет. Выпускниками школы мы бываем лишь раз в жизни. Расслабься. Насладись жизнью. Ну, хотя бы попробуй!

Джереми приняли в Браун[44] — aima mater отца, — и его собственный средний балл давал ему возможность попасть в десять процентов лучших учеников класса. Поэтому, удовлетворенный таким результатом, Джереми катил по своему последнему школьному семестру без математики, физики и прочих точных наук, выбрав искусство и музыку — предметы, которые ему всегда хотелось изучать, но на которые у него раньше не оставалось времени, а также литературу, конечно же, американскую историю и на пятом месте шел испанский.

— Tu eres el amor de mi vida,[45] — скажет он ей, встретив у шкафчика с учебниками, или за обедом, или когда зайдет за ней в субботу, чтобы пойти смотреть кино.

— Y tu también,[46] — ответит она, — или — Yo también?[47] — Чина учила французский. — Но, тем не менее, я снова повторяю, что учеба для меня действительно важна. Я прекрасно знаю, что до Марджери Ю или до Кристиана Дэвенпорта мне как до луны, но я не могу позволить, чтобы меня обогнали такие, как Керри Шарп или Джэлэпи Сигранд — уж ты-то должен меня понять…

Он поразился, что она и вправду взяла с собой учебники, когда они собирали вещи в поход на весенних каникулах. Всю зиму они готовились к совместной поездке и в течение бесконечного ветреного февраля откладывали пакетики с сублимированной едой, батарейки, гортексовые ветровки и теплые рубашки, взвешивая каждый предмет на ручном безмене с болтающимся внизу крючком. Они собирались подняться на Кэтскиллс, к озеру, обнаруженному ими на карте, и планировали провести время вдвоем и только вдвоем — без телефонов, автомобилей, родителей, учителей, друзей, родственников, кошек и собак — целых пять дней. Они будут готовить на костре, читать друг другу книги и спать в двойном спальном мешке, застегивающемся на шикарную молнию, — том самом, что он нашел в шкафу матери, — напоминание о тех временах, когда она сама любила бывать на природе. Спальник сохранил запах — запах его матери — легкий оттенок духов, скрывавшийся в нем все эти годы, а может быть, там сохранился и неуловимый аромат отца, хотя он умер так давно, что Джереми почти не помнил его лица, не говоря уже о запахе. Пять дней. И никакого дождя — ни капли. Он даже не возьмет с собой рыболовные причиндалы, да, вот такая любовь.

Когда прозвенел последний звонок, Джереми уже ждал на обочине в мамином микроавтобусе, улыбаясь Чипе через ветровое стекло, мимо же проносились остальные школьники с единственной мыслью в головах: «Свобода!» Повсюду слышались крики и перебранки, туда-сюда метались футболки и мелькали ноги, сигналили машины выпускников, школьные автобусы выстроились в ряд, готовясь к осаде — хаос, сладкий хаос, — и она остановилась на минутку вдохнуть и насладиться этим хаосом.

— «Вольво» твоей мамы? — она скользнула на сиденье рядом с ним и положила обе руки ему на плечи, чтобы притянуть к себе для поцелуя.

Он привез ей джинсы и ботинки — она переоденется по дороге, зачем тратить время, заезжая домой. Никаких больше задержек и дел, может, только остановка у Макдональдса или у Бургер-Кинга, а потом лишь солнце, ветер, луна и звезды. Пять дней. Целых пять дней.

— Ага, — ответил он на ее вопрос. — Матушка сказала, что не хочет переживать, что мы сломались где-то, не пойми где…

— Так она взяла твою машину? Она что, будет продавать недвижимость на твоей тачке?

Он только пожал плечами и улыбнулся.

— Наконец-то свободны, — он понизил голос и заговорил, точь-в-точь как Мартин Лютер Кинг. — Слава Господу Всемогущему, мы наконец-то свободны!

Когда показалось начало ведущей к озеру тропы, уже стемнело, и они разбили лагерь прямо у дороги на поросших кустарником камнях — трудно найти менее подходящее для ночлега местечко, но они были вместе и, перешептываясь, обнимали друг друга все эти ночные часы, едва ли хоть ненадолго сомкнув глаза. Озеро предстало перед ними к полудню. На деревьях только-только пробились первые листочки, в воздухе разносилась сладость прогретого солнцем сосняка. Она настояла, чтобы поставить палатку — так, на всякий случай, — ведь никогда не угадаешь, когда может полить дождь, а все, чего хотелось ему, — это растянуться на сером пенопленовом коврике, подставив лицо весенним лучам. Естественно, они оба так и уснули, а когда проснулись, занялись любовью прямо там, под деревьями у голубой глади озера, где отражалось такое же голубое небо. На обед они съели рис с мясом из пакетика и запили горячим шоколадом и несколькими глотками красного вина из фляги Джереми.

На завтра они на целый день позабыли об одежде. Нет, они, конечно, не купались — вода была слишком холодная, — но зато загорали, осматривали окрестности и наслаждались прикосновениями южного ветра к голым ногам и местам, до сих пор незнакомым с подобными прикосновениями. Она запомнит это навсегда — и ощущения, и накал эмоций, и простой нерафинированный восторг от каждой минуты обычной жизни. Дым костра. Ночная дуэль лучей фонариков. Гордый взгляд Джереми, когда он преподнес ей целый пакет раков с палец величиной, которых собирал все утро.

Что еще? Ах, конечно же, дождь. Он пошел к середине третьего дня. Набежали стальные тучи, озеро покрылось рябью и тоже помрачнело. Ветер завывал между деревьями и бился о стенки палатки тысячей разъяренных кулаков. Они завернулись в спальный мешок, потягивали вино и жевали всякую снедь, читая друг другу любовную лирику Донна (она писала для мистера Мастерсона курсовик на тему «Визуализация образов в поэзии Джона Донна»[48]) и заключительную часть трилогии о вампирах, которая потянула аж на восемнадцать и одну десятую унции.[49]

И секс. Они предохранялись, всегда предохранялись. «Я никогда, слышишь, никогда не буду как эти самки-производительницы, что приносят в класс своих пухлых пищащих краснолицых младенцев», — говорила она, и он соглашался. Постепенно тема перенаселения этими самками и без того перенаселенного мира стала ведущей в их отношениях, но она забыла взять с собой пилюли, а у него оказалось только два презерватива, и невозможно было по-быстрому смотаться в аптеку за углом.

Осенью — а точнее, в конце августа — они загрузили багажники своих машин и отправились в колледжи: он в Провиденс, она — в Бингхэмптон. Их разделяло три сотни миль, но ведь были же телефон и e-mail. Первый месяц или около того они встречались по субботам в мотеле в Дэнбери, но это было тяжело, действительно тяжело, и они решили сосредоточиться на учебе и видеться раз в две или три недели. В тот день, когда они разъезжались по колледжам, — нет, она не хотела, чтобы ее отвозили родители, она уже достаточно взрослая, чтобы самой о себе позаботиться, — Джереми ехал за ней до самого моста у Медвежьей горы, где они свернули с дороги и просидели в обнимку, пока солнце не спряталось в деревьях. У нее была для него поэма, поэма Донна, самая грустная из всех, что ему приходилось слышать. Там было что-то о луне. «Больше луны», точно. Любовники расставались, и слезы катились, сливаясь, пока не превратились в океан, и девушка — женщина — оказалась могущественнее самой луны, вызвав огромный прилив. Или что-то вроде того.

«Больше луны». После этого он начал называть ее именно так, потому что она становилась белой и круглой. И это была не шутка и не просто ласковое прозвище.

Она была беременна. Беременна, как они подсчитали, с их поездки на озеро. И это было их секретом, новой реалией их жизни, фактом, неизбежным и постоянным фактом, сколько бы домашних тестов на беременность они не делали. Мешковатая одежда, черный цвет, свободные платья, пиджак даже летом. Перед отъездом каждый в свой колледж они сходили в магазин, где их никто не знал, и купили широкий эластичный пояс.

— Тебе нужно избавиться от этого, — говорил он ей в комнате мотеля, которая теперь превратилась в тюрьму. — Сходи в клинику, — повторял он ей сотни раз, а на улице лил дождь, хотя нет — той ночью было ясно и холодно, предвестие зимы. — Я найду деньга, ты же знаешь, что я все сделаю.

Она не отвечала. Даже не взглянула на него. По телевизору шли очередные «Звездные войны», огромные плоские серебристые разрушители рассекали экран, а она все сидела на краешке постели. Пряди волос мягко струились по ее поникшим плечам. Кто-то хлопнул дверцей машины — двумя дверцами, одна за другой — детский голос прокричал:

— Я! Я первый!

— Чипа, — сказал он, — ты слышишь меня?

— Не могу, — прошептала она, не поднимая глаз, словно разговаривая с полом, кроватью, подолом платья. — Я боюсь. Очень боюсь, — в соседней комнате послышались шаги, тяжелые и размеренные, потом быстрый топот детских ножек и шлепок ладонями о стену. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал.

Он мог сесть с ней рядом, притянуть к себе и обнять, но что-то удерживало его. Он не мог ее понять. Просто не мог.

— О чем ты? Никто и не узнает. Он же врач, он должен хранить тайну, отношения врача и пациента — и все такое. А что ты собираешься делать? Оставить его? А? Появиться на филфаке с младенцем на руках и сказать: «Привет, я Дева Мария»?

Она плакала. Джереми понял это по тому, как вздрогнули и сжались ее плечи, а теперь он услышал и тихий всхлип, пронзивший его сердце. Она подняла к нему лицо и протянула руки. Он сел рядом, обнял и успокаивающе поглаживал по спине, он чувствовал жар прижатого к груди ее мокрого от слез лица.

— Я не хочу врача, — сказала она.

И этот простой отказ сделал все: жизнь в общежитии, соседей-студентов, бары, вечеринки, запах сжигаемых осенних листьев, неофициальный скейтборд-клуб, фильмы, лекции, собрания, футбол — бесцветным и второстепенным. У него не стало жизни. Джереми больше не мог ей радоваться. Не мог просыпаться по утрам, с наслаждением вслушиваясь в неспешный и неусыпный бег времени. Он мог думать только о ней. Или не только о ней — о ней, и о себе, и о том, что теперь стояло между ними. Они постоянно спорили, ссорились, сражались и отстаивали свои точки зрения, и он отнюдь не чувствовал себя счастливым, видя ее в мотеле с королевских размеров кроватью и огромным цветным телевизором, кучей шампуней и прочих ценных безделушек. Она была упрямей ослицы и поступала вопреки всяческой логике. Она была избалованной, избалованной своими родителями и их стандартами жизни, их социально-экономическими ожиданиями и обещаниями жизни такой, как ты хочешь, полной наслаждений и удовольствий. Он любил ее и не мог отвернуться от нее. Он сделает ради нее все, что нужно, но почему, почему она обязательно должна быть такой дурой?

Тревоги, волнения и переживания, затопляющие и удушающие, — такой была ее жизнь в кампусе. Тревоги и столовая. Соседки по общежитию раньше с ней не были знакомы — и что с того, что она прибавила в весе? Все прибавили. Как можно не растолстеть от всех этих углеводов, этого сахара и жира, пудингов, начос и всего остального, как тут не прибавить десять, а то и пятнадцать фунтов за первый семестр вдали от дома? Половина девчонок стали круглыми как пончики, а на их лицах горели прыщи. Подумаешь, большое дело.

— Хорошего человека должно быть много, — говорила она своей соседке. — Джереми так даже больше нравится, а меня волнует лишь его мнение.

Она всегда ходила в душ одна, выбирая для этого ранние предутренние часы, задолго до того, как первые солнечные лучи начнут заглядывать в окна.

И вот как-то вечером у нее отошли воды — дело было в середине декабря, по ее подсчетам почти девять месяцев. Шел дождь. Настоящий ливень. Целую вечность они с Джереми шепотом переругивались по телефону — спорили, ссорились, — она говорила, что умрет, уйдет в лес, как дикий зверь, и истечет кровью, не добравшись до больницы.

— А что я могу сделать? — обиженно спрашивал он. Он ведь предупреждал ее столько раз, но она не слушала, нет, не слушала.

— Ты любишь меня? — прошептала она. Последовала долгая пауза.

— Да, — наконец ответил он, его голос звучал тихо и неохотно, словно последний вздох умирающего старика.

— Тогда ты должен снять комнату в мотеле.

— А что потом?

— Потом? Не знаю, — дверь была открыта, за ней в коридоре маячила соседка, и вовсю наяривала рок-н-ролл. — Наверное, нужно найти книгу или что-нибудь такое.

К восьми дождь превратился в ледяную крошку, и каждая ветка каждого дерева казалась облитой льдом. Вдоль дороги поблескивали черные столбы, ни луны, ни звезд. Шины проскальзывали, а она чувствовала себя тяжелой и огромной, как борец сумо. Она захватила с собой полотенце и подложила его на сиденье. Это был кошмар, все кругом было кошмаром. Ее скрутило от боли. Она попробовала слушать радио, но это не помогало — сплошные песни, которые она терпеть не могла, певцы — и того хуже. За двадцать две мили до Дэнбери схватки участились и усилились — словно нож, пронзающий поясницу. Ее мир сузился до высвечиваемых фарами пятен на дороге.

Джереми ждал ее в дверях комнаты. Он был бледен, на лице ни тени улыбки и вообще ни единой черты живого человека. Они не поцеловались — даже не дотронулись друг до друга, — Чина упала на кровать, на спину, ее лицо сжалось, словно кулак. Она слышала, как барабанил по стеклу дождь вперемешку со снегом, и к этому примешивалось бормотание телевизора: «Я не могу позволить тебе просто уйти», — протестовал мужчина, и она представляла его себе — высокий и стройный мужчина, в плаще и шляпе, из черно-белого мира, хотя с тем же успехом он мог быть и инопланетянином. «Просто не могу».

— Ты как?… — послышался голос Джереми. — Ты готова? То есть, уже пора? Это случится сейчас?

Тогда она сказала одну вещь, только одну вещь, и ее голос прозвучал пусто и глухо, словно ветер в трубе:

— Убери это из меня.

Через мгновение она почувствовала, как рука Джереми утирает ей со лба пот.

Прошло много часов, в течение которых была только боль, парад боли с большим барабаном, целым духовым оркестром и раскаявшимися грешниками, ползущими на четвереньках по залитым их же кровью улицам — она кричала и кричала, снова и снова.

— Это как Чужой, — задыхалась она. — Как этот монстр в «Чужом», когда он…

— Все хорошо, — повторял он, — все хорошо, — но лицо выдавало его.

Он выглядел перепуганным, бледным, словно обескровленный каким-то адским экспериментом уже из другого фильма. Одна ее часть жаждала пожалеть его, но другая часть, та самая часть, что сейчас неумолимо господствовала над всем ее существом, не позволяла ей поддаться этому чувству.

Он был бесполезен и знал это. Ему никогда еще не было так откровенно, до ужаса, страшно и плохо на душе, но ради нее он изо всех сил старался держаться и делать все от него зависящее. Когда наконец появился ребенок — девочка — весь скользкий от крови и слизи, да еще с приляпанной к нему какой-то белой гадостью, словно вывалившийся со дна мусорного бака, ему на память пришел урок в девятом классе, когда учитель ходил по классу и колол им пальцы — одному за другим, чтобы они нанесли капельку крови на предметное стеклышко микроскопа, и как он тогда едва не упал в обморок. Сейчас он не потерял сознание. Но был близок к этому, так близок, что успел почувствовать, как пол комнаты уходит у него из-под ног, но тут раздался голос Чины, первая членораздельная фраза за последний час:

— Избавься от этого. Просто избавься от этого.

Он не помнил, как доехал до Бингхэмптона. Почти не помнил. Они забрали из мотеля полотенца и положили их на сиденье ее автомобиля — это он помнил… А еще кровь, как он мог забыть кровь? Кровь пропитала все вокруг: и полотенца, и толстую ватную прокладку, и потертую ткань сиденья. И все это лилось из нее, изнутри — и какая-то гуща, и слизь, и яркая алая жидкость, — лилось и лилось без конца, словно ее тело вывернулось наизнанку. Он хотел спросить ее об этом — все ли нормально, так ли это должно быть, но она уже спала, уснула тут же, как только выскользнула из его рук на сиденье машины. Если же напрячься и как следует сконцентрироваться, то он мог вспомнить, как, покачнувшись, ее голова ударилась о дверцу, когда взревел мотор и они тронулись в путь, и как на лобовое стекло накидывали черное одеяло грязной подтаявшей жижи, когда мимо пролетал встречный грузовик. Он мог вспомнить это, и еще изнеможение. Полное изнеможение. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким измотанным, голова держалась будто на нитке, сгорбленные неподъемные плечи, руки, как два бетонных столба. А если он отключится и тоже уснет? Что, если машину занесет, и они полетят через заграждение в серые мерзостные груды мусора в самый жуткий день его жизни? Что с того?

Ей удалось самой дойти до общежития, никто даже не взглянул на нее, и нет, ей не нужна его помощь.

— Позвони мне, — прошептала она, и они поцеловались. Ее губы были так холодны, что целовать их оказалось все равно, что кусок мяса через пластиковый пакет. Он припарковал машину на студенческой стоянке и отправился на автобус. До Дэнбери он добрался лишь поздно вечером, вернулся в мотель и прошел прямо к двери с табличкой «Не беспокоить». Пятнадцать минут. Все заняло пятнадцать минут. Он все убрал, уничтожил все следы, оставил ключ в ящике стола и отскреб лед с лобового стекла. Над ним черным сиянием неба раскинулась ночь. Он даже не вспомнил, что нечто, завернутое в пластиковый пакет, было выброшено в мусорный бак. Столько мяса, столько холодного мяса.

Он спал, и ему снился сон — река, глубокий участок у крутого берега, а рыба, как серебряные пули, сновала вокруг наживки, — когда его разбудили, когда его разбудил Роб — Роб Грейнер, сосед по комнате, Роб с лицом, словно высеченным из камня, а за ним в дверном проеме стояли двое полицейских. Привычный для студенческого общежития шум и суматоха перешли в тихое перешептывание. Полицейские в общежитии — это так странно, так необычно, настоящая аномалия, и поначалу, первые секунд тридцать, он никак не мог взять в толк, что им тут нужно. Штраф за парковку? Может, и правда? Но когда они, будто уточняя, назвали его имя, завели ему руки за спину и защелкнули на запястьях голый металл наручников, он начал понемногу понимать. Он видел, как через холл пялятся на него Маккэффри и Таттл — словно он Джеффри Дэмер[50]или еще кто-то, — и все остальные, все до одного, высовывали головы из комнат и провожали его взглядами, пока он шел по длинному коридору.

— Да в чем же дело? — повторял Джереми, пока патрульная машина мчалась по темным улицам в полицейский участок, а человек за рулем и его напарник были не разговорчивее чем сиденья, металлическая сетка или поблескивающая черная приборная доска.

Потом вверх по лестнице в залитое светом помещение, куча народа в униформах, «встань здесь, дай руку, теперь другую», а затем камера и допрос. Только теперь он подумал о той штуке в черном пакете и о звуке, который раздался — который издало тело, когда он швырнул его в мусорный бак, словно мешок муки, и как потом лязгнула захлопнувшаяся железная крышка. Он сидел, уставившись в стену, это тоже было кино. Он никогда еще не попадал в передряги и не был в полицейском участке, но знал свою роль достаточно хорошо, поскольку тысячи раз видел это по телевизору: все отрицать. Даже когда два детектива устроились по ту сторону пустого деревянного стола в маленьком ящике ярко освещенной комнатушки, он, не переставая, твердил себе лишь это: «Отрицать, все отрицать».

Первый детектив наклонился вперед и положил руки на стол, будто приготовившись к маникюру. Ему было за тридцать, а может, и за сорок: крайне усталого вида мужчина с рубцами, врезавшимися в кожу под глазами, от тех ужасов, свидетелем которых ему довелось быть. Он не предложил сигарету. «Я не курю», — готов был отказаться Джереми и ограничиться этой фразой. И не улыбнулся, и не смягчил взгляд. А когда заговорил, в его голосе вообще не было интонаций — ни угрозы, ни отвращения, ни издевательства — это был обычный голос, плоский и утомленный.

— Вы знакомы с Чиной Беркович?

И она. Она лежала в больнице, куда ее доставила скорая, после того, как соседка по комнате позвонила 911 и разговаривала с диспетчером таким голосом, будто у нее кость в горле застряла. Снова шел дождь. Ее родители тоже приехали — всхлипывающая мать с красными от слез глазами и отец, похожий на забывшего роль актера, — а еще там была женщина-полицейский. Она сидела в углу на оранжевом пластиковом стуле, склонившись над вязанием. Поначалу мать Чины пыталась быть с ней любезной, но ситуация не располагала к любезности, и теперь она просто не обращала на женщину внимания, узнав крайне нелицеприятный факт, что Чину возьмут под стражу сразу же после выписки из больницы.

Довольно долго никто ничего не говорил — все уже было сказано до этого и не по одному разу, долгий поток боли и обвинений, да и стерильная тишина больницы держала всех цепкой хваткой. Только дождь все барабанил по стеклу, да приборы над кроватью высчитывали какие-то цифры. Из вестибюля долетел обрывок телевизионного диалога, и Чина открыла глаза, решив, что она в общежитии.

— Милая, — склонилась над ней мать, — как ты? Тебе что-нибудь нужно?

— Мне нужно… кажется, мне нужно пописать.

— Почему? — совершенно некстати спросил отец. Он поднялся со стула и встал рядом, глаза — словно потрескавшийся фарфор. — Почему ты нам не сказала? Хотя бы матери или доктору Фридману? Хотя бы доктору Фридману. Он же… он же, как член семьи, ты же знаешь, что он мог бы… он сделал бы… во имя Господа, о чем ты только думала?

«Думала? Да ни о чем не думала — ни тогда, ни сейчас». Все, чего ей хотелось — и не важно было, что с ней сделают, будут ли ее бить, пытать, потащат ли рыдающую в грязном белом платье по улицам с кроваво-красной надписью «Детоубийца» на груди — это увидеть Джереми. И все. Потому что важно было лишь, что думает он.

Еда в женской тюрьме имени Сары Барнс Купер оказалась точно такой, как и в столовой колледжа: много сахара, крахмала и гадкого холестерина. Она бы даже поиронизировала над этим при других обстоятельствах, если бы, к примеру, работала над курсовиком по социологии. Но, принимая во внимание, что она торчала здесь уже больше месяца и являлась объектом издевательств, насмешек, ненависти и даже омерзения со стороны других обитательниц тюрьмы, а также то, что ее жизнь была полностью и безнадежно разрушена, а передовицы всех газет пестрели ее фотографиями с подписью «Мамочка из мотеля» — иронизировать она была не в состоянии. Страх не отпускал Чину двадцать четыре часа в сутки. Она боялась настоящего, боялась будущего, боялась поджидающих суда репортеров — того, как они вцепятся в нее, как только она выйдет за порог. Ей не удавалось сосредоточиться на принесенных матерью книгах и журналах, даже на телевизоре в комнате отдыха. Она сидела у себя — такая же комната, как и в общежитии, только на ночь запирают, — тупо уставившись на стены и горстями поедая арахис, M&M's и семечки, бездумно, словно животное, перемалывая и пережевывая еду. Она еще прибавила в весе, но какая разница?

Джереми изменился. Куда-то исчезли его легкая походка, улыбка, красивые мускулы. Даже волосы уже не торчали ежиком, а безжизненно лежали, словно он не прикасался ни к расческе, ни к тюбику с гелем. Когда она увидела его на суде — впервые с тех пор, как выбралась из машины и вошла в общежитие с мокрыми от крови бедрами, он выглядел, как беглец, как привидение. Помещение, в котором они находились — зал суда, казалось, просто вдруг выросло вокруг них вместе со стенами, окнами, скамьями, лампами и батареями отопления, вместе с судьей, американским флагом и зрителями. Было жарко. Люди покашливали в кулаки и шуршали ногами по полу — каждый звук многократно усиливался. Председательствовал судья — руки, словно вкрученные в мешок кости; ищущие мутноватые глаза смотрят поверх очков для чтения.

Адвокату Чины не нравился адвокат Джереми — это было более чем очевидно, а государственному обвинителю вообще никто не нравился. Чина смотрела на него — на Джереми, только на него, — а репортеры как один затаили дыхание в ожидании развязки. Судья зачитал приговор, и ее мать, всхлипнув, уронила лицо в ладони. Джереми тоже смотрел на нее, не сводя глаз, будто не желая замечать присутствия посторонних, словно кроме нее ничто в мире не имело значения, а когда судья сказал: «Убийство первой степени» и «Убийство вследствие жестокого обращения или небрежности», — он даже не вздрогнул.

В тот день она послала ему записку: «Я люблю тебя, всегда буду любить, несмотря ни на что, больше луны». И в коридоре, пока их адвокаты отбивались от репортеров и прежде, чем охранники нетерпеливо потащили их дальше, у них оказалась минутка, только минутка друг для друга.

— Что ты им сказала? — прошептал он.

Его голос был хриплым, почти рычащим; она взглянула на него вблизи и едва узнала.

— Я сказала, что он был мертв.

— Мой адвокат — миссис Тигьюс — говорит, что они заявляют, будто он был еще жив, когда мы положили его в пакет, — его лицо было спокойным, но глаза метались, словно запертые в голове насекомые.

— Он был мертв.

— Он выглядел мертвым, — возразил Джереми, его уже тащили от нее, а какие-то бесчувственные придурки с камерами защелкали слепящими вспышками в охоте за сенсационными снимками. — Мы ведь и в самом деле не… то есть, мы не шлепнули его, или что там нужно было сделать, чтобы он задышал…

И последнее, что он ей прохрипел, когда их уже растащили на некоторое расстояние — и это было совсем не то, что ей хотелось бы услышать, — в этом не было любви и намека на любовь:

— Ты сказала мне избавиться от этого.

Место, где его содержали, не имело никакого длинного и красивого имени. Оно было известно как тюрьма временного содержания — Драм Хилл. Никаких отраженных в названии преобразующих сознание принципов, никаких лозунгов по поводу реабилитации или изменения поведения, никаких опекунов, попечителей или еще кого-то, кто позволил бы этому заведению носить свою фамилию. Да и кто, будучи в здравом уме и твердой памяти, согласился бы назвать тюрьму своим именем? Наконец-то его отсадили от других заключенных — бандитов, торговцев наркотиками, сексуальных извращенцев и прочих. Он больше не был студентом Брауна, по крайней мере, официально, но у него были с собой учебники и конспекты, и он пытался заниматься как можно усерднее. Тем не менее, когда ночью крики и вопли эхом разносились по тюремному блоку, а на стенах собиралась влага от одновременного дыхания восьми с половиной тысяч особо опасных социопатов, он вынужден был признать, что это не тот опыт, который ему хотелось бы иметь.

«А что он такого сделал, чтобы заслужить это?» Он так и не мог понять, в чем его вина. Та штука в мусорном баке — он наотрез отказывался считать ее человеком, не говоря уже, чтобы назвать это ребенком, касалась только их с Чиной. Это было их личное дело. Он так и сказал своему адвокату, миссис Тигьюс, матери и ее другу, Говарду, и повторял им снова и снова:

— Я не сделал ничего плохого.

Даже если та штука была жива — а она была жива, в глубине души он был в этом уверен — даже до того, как государственный обвинитель представил доказательства травмы вследствие удара и смерти в результате асфиксии и переохлаждения, — это не имело значения, не должно было иметь. Ребенка не было. Это было не что иное, как ошибка — ошибка, заляпанная кровью и слизью. Когда он думал об этом, в то время, как мать патетически развивала тему, где бы он сейчас был, если бы она, будучи беременной, придерживалась его точки зрения… то каменел, словно песок, превращающийся под огромным давлением в скалу. Еще один нежеланный ребенок в перенаселенном мире? Да ему следует дать медаль.

Когда установили сумму залога, шел уже конец января, — у его матери не оказалось трехсот пятидесяти тысяч долларов, и его перевели под домашний арест. На ноге красовался пластиковый браслет, включавший тревогу, если он ступал за порог. То же самое и с Чиной — она сидела взаперти в доме своих родителей как сказочная принцесса. Поначалу она звонила ему каждый день, но в основном плакала:

— Я хочу, — всхлипывала она, — я хочу увидеть могилу нашей дочери.

От этого стыла душа. Он пытался представить себе Чину — какая она сейчас, любовь его жизни — и не мог. Как она выглядит? Что у нее за лицо, глаза, волосы, нос, грудь и тот тайный уголок между бедер? Но все безуспешно. Он не мог вспомнить, какой она была раньше, и не мог вспомнить даже, какой она была на суде. Все, что приходило ему на память, это то, что из нее вышло — четыре конечности и признаки существа женского пола, напряженные плечики и плотно закрытые глаза — словно мумия в склепе… и дыхание… судорожный долгий вздох, сотрясающий тельце, он чувствовал его, даже когда черный пакет сомкнулся над ее лицом и крышка бака открылась, как огромный рот.

Он сидел у себя в комнате и смотрел баскетбол с керамической кружкой в руке («7-UP» с «Jack Daniel's» — никому не догадаться, чем он может заниматься с такой миной в воскресенье в два часа дня), когда зазвонил телефон. Звонила Сара Тигыос.

— Слушай, — сказала она своим резким бесстрастным голосом, — Берковичи готовят ходатайство о пересмотре дела. Они надеются оправдать Чину.

По параллельной трубке голос его матери прозвучал слишком громко:

— На каком основании?

— Они заявляют, что она никогда не видела ребенка. Она думала, что у нее был выкидыш.

— Да, понятно.

Казалось, Сара Тигьюс говорит из соседней комнаты, ее голос слышался так же ясно и отчетливо, как и голос матери:

— В мусорный бак ребенка бросил Джереми, и они заявляют, будто он действовал в одиночку. Позавчера Чина прошла проверку на детекторе лжи.

Он почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Так же, как тогда, когда он из последних сил взлетел на холм за школой во время командных соревнований по кроссу, а его ноги подгибались, и он, казалось, больше не мог дышать. Джереми ничего не сказал. Даже не вздохнул.

— Она будет свидетельствовать против него.

Снаружи раскинулся мир, на газоне поблескивали грязные лужицы растаявшего под ленивым послеобеденным солнцем льда, деревья стояли голыми, трава еще была мертва, а азалия под окном скрючилась и превратилась в торчащие коричневые прутики. Все равно сегодня ей никуда не хочется. Это время года она ненавидела больше всего — длинный период между зимними и весенними каникулами, когда ничего не растет и не изменяется — даже снега почти не бывает. Да и что там хорошего снаружи? Ей не позволят увидеть Джереми, ей не позволят разговаривать с ним по телефону и писать ему письма, а она не сможет выйти на прогулку, потому что кто-нибудь обязательно выкрикнет ее имя и укажет на нее пальцем, словно она чудовище, вторая Моника Левински или Хейди Флейсс.[51] Она больше не была Чиной Беркович, примерной ученицей, нет — она теперь предмет грязных сплетен и насмешек.

Она бы выехала куда-нибудь на машине — ей, действительно, хотелось бы объехать водохранилище, посмотреть, как наползает на берег подтаявший лед, или подняться по девятому маршруту и взглянуть на реку, несущуюся по горам и сверкающую на солнце. Или прогуляться по лесу. Она же валялась на постели у себя в комнате, со стен смотрели постеры групп, которые больше ее не интересовали; учебники стояли на двух полках в углу, дверь шкафа была распахнута, и оттуда выглядывали шмотки, которые Чина когда-то так хотела иметь, и казалось, могла бы умереть за каждую пару обуви или за кашемировый свитер, что так нежно льнет к коже. На щиколотке ее левой ноги болтался пластиковый браслет с микрочипом внутри. «Будто ошейник, — подумалось ей, — надеваемый на волка, когда хотят отследить его путь по огромной голой тундре, или на медведя, чтобы убедиться, что он безвылазно спит в своей берлоге».

Только вот ее браслет мог поднять тревогу.

Чина долго лежала и просто смотрела в окно, наблюдая, как солнце потихоньку спускается по бесцветному небосклону, словно изображение на ненастроенном телеканале, и тогда она стала представлять себе мир, каким бы ей хотелось его видеть — живым и зеленым. Она наблюдала распустившуюся азалию, пробивающиеся листья деревьев, бабочек — это капустница, что-ли? — порхающих над цветами. Ярко-зеленый. Вот каков цвет мира. И она вспомнила ночь позапрошлым летом, вскоре после того, как они начали встречаться с Джереми. Стрекотали сверчки, воздух был плотен и влажен, а Джереми пел, вместе с радио в машине, и его голос был таким чистым и нежным, словно он сам написал эту Песню. Специально для нее. И они поехали туда, куда собирались, в конец той темной аллеи, над которой с обеих сторон нависали деревья, туда, где было тихо и безлюдно, и ночь упала на них, словно не в силах была больше вынести тяжести звезд, и он волновался так же, как и она. Она скользнула ему в объятия, они целовались, в темноте его губы ласкали ее рот, его пальцы дрожали, касаясь тонкого шелка блузки. Это был Джереми. Любовь ее жизни. Она закрыла глаза и прильнула к нему, словно только это имело значение.

The Love of My Life (пер. Т. Зименкова)

Ржа

Вверху было небо — горячее, как яичница, с поджаренным желтком солнца посередине; внизу была земля — твердая, с коркой опаленной сухой травы, с запахами грязи и лиственного перегноя; а между ними было очень мало и не прибавлялось, сколько ни кричи. Стакан воды — вот и все, что у него было. Он находился здесь — сколько? — наверное, уже час, но солнце не шелохнулось. А может, он просто этого не заметил. Губы были сухими, и он чувствовал, как ультрафиолетовые лучи сжигают кожу на лице, словно кусок мяса в гриле, словно индюшачью шкурку, ломкую и хрусткую, слезающую клочьями. Но есть ему не хотелось; он вообще больше не испытывал голода. Голод был лишь метафорой, образом — не более. Впрочем, было еще кресло, которым он мог пользоваться и в которое кто-то помогал ему пересесть. И слабая тень. И чай со льдом, и капли влаги, стекавшие по внешней стенке стакана.

— Юнис! — позвал он иссохшим горлом. — Юнис. Черт побери, Юнис!

А затем он позвал на помощь, поскольку был стар, рассержен и устал браниться.

— Помогите, — каркнул он. — Помогите.

Никто его не услышал. Небо нависало изодранным занавесом, клочья облаков цеплялись за зеленые кроны высоких деревьев, которые он посадил сорок лет назад, в день рождения сына, сзади за закрытыми окнами грохотал включенный на полную громкость телевизор, жужжал кондиционер — и куда подевалась эта чертова псина? Ara. Теперь он вспомнил. Собака. Он вышел за собакой, ее слишком долго не было, слишком долго для ее собачьих нужд, и Юнис отвернула сморщенный абажур своего черепа от телевизора и спросила: «Где собака?» Этого он не знал; зато знал, где его утренний бурбон с водой, — прямо перед ним, на подносе у телевизора, — а было уже одиннадцать, более чем достаточно. «Откуда мне знать, черт побери, — ответил он. — Ее выпускала ты», — и она отвернулась от него, сказав что-то резкое, что-то вроде «Ну, так выйди во двор и поищи ее, ладно?»

Он не был во дворе уже очень давно — может, несколько лет, — и теперь, выйдя черен заднюю дверь и спустившись по ступенькам, глазел с раскрытым ртом на усыпанные цветами кусты и виноградную лозу, душившую заднюю часть дома; вспомнились времена, когда все это было предметом его заботы: природа, цветы, удобренная и унавоженная почва. А сейчас двор был чужим, как пустыня Гоби. И плевать ему было на цветы, на деревья, на штукатурку, отвалившуюся от стены дома и на всю красоту, уничтоженную палящим солнцем или чем-нибудь еще. «Пиратка, — позвал он, внезапно рассердившись, сам не зная на что. — Пиратка. Сюда, девочка».

И вот тогда он вдруг упал.

То ли лужайка резко пошла вниз, то ли он ступил в крысиную нору, то ли споткнулся о головку водоразбрызгивателя — где-то она там была, — но так или иначе он оказался там, где лежал сейчас — на траве, распростершись, словно труп, под деревом, и ничто в мире не могло заставить его подняться.

Я никого в жизни так не желал с той самой минуты, как приехал домой из Ратгерса и увидел вас; и мне все равно, что вы жена моего отца, мне уже на все наплевать… Юнис отхлебнула из стакана — водка и содовая, слабовато, как все заменители, но от сока ее несло — и кивнула, безоговорочно капитулируя, в то время как перешедшая в актрисы манекенщица, ранее демонстрировавшая нижнее белье, упала в объятия актера с квадратной челюстью и гребнем блестящих волос, который выступал у него на макушке, как кусок мяса, брошенный на сковородку. Экран мигнул — мгновение, наносекунда, — пошла веселенькая реклама ректальных суппозиториев, и Юнис плавно уплыла в мечтательные воспоминания о том, как Уолт впервые заключил ее в объятия.

Они тогда были молоды. Или просто моложе. Намного моложе. Ей было сорок три, детей не было, работала в библиотеке регистраторшей, муж вел какое-то тихо умиравшее издательство, а Уолт — пятью годами моложе нее, с мощной грудью и накачанными руками опытного культуриста — преподавал физкультуру в школе. Она любила после работы заглядывать в отель «Мирамар» — просто чтобы посмотреть на людей, отдохнуть от целого дня печатания каталожных карточек и взимания пятнадцати и двадцатицентовых штрафов с жен богачей, вульгарных от рождения и проводивших время в салонах красоты, ухаживая за волосами и кожей рук. Однажды она вплыла туда из облака жаркого тумана и увидела Уолта, который сидел в баре, словно монумент мужества в криво повязанном галстуке и в белой рубашке с закатанными рукавами, открывавшими мощные мышцы предплечий. Она села за столик, заказала выпивку — тогда это был фужер водки с грейпфрутовым соком — и закурила. Когда она подняла глаза, он стоял рядом. «Вы знаете, что курить вредно для здоровья?»

Она помедлила, скрестила ноги под столом и поерзала задом, устраиваясь поудобнее. Она видела в кино Аву Гарднер.[52] И Лорен Бэколл[53] тоже. «Скажите мне это, — сказала она, медленно и лениво выпуская дым, — когда я стану старухой».

Ну, он засмеялся, сел рядом, они разговорились, и вскоре он уже встречал ее там каждый вечер в пять, пока ее муж суетился, нервничал и раздражался на работе, а его жена напивалась до потери пульса на собственной кухне. И когда пришло время — время первого объятия — она с готовностью утонула в его руках.

Тем временем экран замерцал, «Часы ярости» сменились «Таинственной улицей», водка с содовой на ее губах снова ушла внутрь, словно циркулирующая кровь, и она откинулась на спинку кресла, глядя, как героиня — одна из высоченных телевизионных шлюх — охмуряла очередного мужика.

Странно, но больно не было; точнее, не было ничего нового, кроме привычной боли, вызванной артритом в обоих коленях и незалеченной Грыжей, ощущавшейся, как некое животное, которое живет под кожей и дерет его когтями изнутри — нет, он ничего сломал, абсолютно точно. Но что-то было не так. Случилось что-то ужасное. Иначе зачем ему лежать на спине, слушая, как растет трава, облака становятся призраками в развевающихся простынях и улетают в никуда, а солнце сжигает кожу на лице?

Наверное, он умирает, вот в чем дело. Нельзя сказать, что эта мысль так уж сильно его испугала, нет, но она осталась в мозгу, засела, как маленькая горькая пилюля. Он пошевелил пальцами правой руки, одним за другим — просто, чтобы понять, насколько далеко все зашло, — а потом попытался пошевелить пальцами левой, и через мучительно долгий момент обнаружил, что ничего, вообще ничего не чувствует. В ушах у него прозвучал шепот — одно-единственное слово-удар, — и вот тут он действительно испугался. Он услышал, как по улице перед домом проехала машина — шелест покрышек, стук шасси, ровный гул мотора.

— Помогите, — крикнул он. — Помогите, кто-нибудь.

А затем он глянул вверх, в кружевную крону перечного дерева, и вспомнил то мгновение в автобусе на какой-то безымянной остановке то ли в Канзасе, то ли в Небраске, когда он впервые ехал в Калифорнию, и впереди его ждало столько хорошего. Дряхлый старик с длинной, изрезанной морщинами шеей, костлявый и заторможенный, в рваной соломенной шляпе, сдвинутой на затылок, стоял в проходе, словно не зная, где находится. Уолту было двадцать девять, он работал и учился в колледже, у него не было знакомых стариков и никто из его знакомых не умер — со времени войны, разумеется. Каждое утро в течение двух часов Уолт поднимал тяжести — в жару, в холод, в дождь, при любом самочувствии — и железо передавало ему свою мощь, словно волшебный напиток.

Уолт посмотрел на старика, а старик смотрел прямо сквозь него. Именно в этот момент рассеянный водитель тронул с места, и старик упал в своем поношенном лоснящемся костюме, как марионетка, у которой перерезали веревочки. Никто не знал, что делать: ни мамаша с хнычущим младенцем, ни подросток в слишком больших ботинках, ни две толстые старые курицы с застывшими масляными улыбками на лицах, — только Уолт машинально поднялся с кресла и поставил старика на ноги, будто это был лишь костюм, набитый ватой, без человеческого тела внутри; он мог бы поднять десяток таких или сотню, поскольку сам был сделан из железа, и железо текло в его жилах, наполняя мышцы, которым все было под силу.

Пока шла «Таинственная улица», Юнис успела выпить еще дважды и теперь сидела с закрытыми глазами, слушая следующую программу. Она не спала — она вообще больше не могла спать, лишь дремала, грезила и вызывала из давнего прошлого самые смутные воспоминания, болтаясь где-то между сознательным состоянием и его неясной противоположностью. Странный голос бубнил ей прямо в ухо и не давал провалиться в бессознательный сон: «Удивительно, но ей словно была известна вся моя жизнь; она говорила, что скоро я получу наследство, и я его получил, а буквально на следующий день встретил мечту всей своей жизни…». Тут Юнис впервые обратила внимание па пустое кресло мужа. Куда это он подевался? Может, пошел прилечь, вот, наверное, в чем дело. А может, он на кухне разрезает листы газеты — большие, вечно чуть кровоточащие руки, карандаш в толстых тупых пальцах, выпивка при свете, падающем из окна, кажется жидким золотом, и кроссворд весь исчеркан его черными каракулями. Она знала, что у него рак кожи рук — крошечные точки свежей крови выступали пунктиром в тех местах, где раньше были сплошные мышцы, но он ничего с этим не делал. Ему было наплевать. Как и на свою грыжу. «Так или иначе я скоро умру», — говорил он, и эти речи, как и следовало ожидать, ужасно ее раздражали. «Как ты можешь?» — возмущалась она и получала прямой ответ: «А что? Ради чего мне жить?» И тогда она глядела на него, щурясь и моргая — иначе он расплывался, и у нее не получалось смотреть так же надуто и капризно, как Марлен Дитрих в «Дестри скачет вновь».[54] «Ради меня, малыш, — говорила она. — Ради меня».

Подумав о кухне, она туда и направилась, слегка пошатываясь после долгого сидения па одном месте — лодыжки совсем не работали, совсем, словно на них навесили здоровенные покрышки от грузовика, пока она смотрела телевизор. Кухня сияла, в окна лилось солнце, и все недоеденные остатки нескольких беспорядочных трапез вписывались в чистоту и красоту, от которой перехватывало дыхание и хотелось плакать: карамельно-коричневая бутылка кленового сиропа, голубая — «Виндекса»[55] и красная — кетчупа стояли вместе просто и естественно, как полевые цветы. Прелестная кухня. Самая прелестная и мире. Или когда-то такой была. Они перестраивали дом в 66-м. Или это было в 69-м? Раковина с двойным алюминиевым покрытием, плита с системой самоочистки, крепкие дубовые шкафчики и никакого дешевого ламинирования — благодарю покорно. Она любила кухню. И кухня дарила ей ощущение ответной любви, становясь местом, куда можно было бежать от библиотечных сплетен, где можно было укрыться от всех личных неурядиц и ждать мужа, который придет домой после тренировки по футболу, баскетболу или чему там еще — в зависимости от сезона.

Затем появилась мысль — точнее, чувство, поскольку теперь она руководствовалась чувствами, а не мыслями, — что, наверное, следует разогреть на обед банку томатного супа и неплохо бы для разнообразия открыть еще одну для Уолта. Хотя она знала, какой будет его реакция. «Не могу я это есть, — скажет он, — это не для моего желудка. Ты что, думаешь, мне все еще тридцать восемь?»

Что ж, да, честно говоря, так она и думала. Именно в тридцать восемь он увел ее у Стэна Садовски, подбив тому оба глаза, когда Стэн попытался сопротивляться, и тогда он ел все, что она ставила перед ним на стол — креветки в соусе с хреном прямо из банки, консервированные вишни со специями и свои особые техасско-мексиканские тамали с плавленым сыром и табаско.[56] И тогда он се любил. Как никто не любил прежде. Пальцы… У него были волшебные пальцы, пальцы массажиста, человека, который знал куда и как сильно нажимать, знал все мышцы, связки и нужные точки, который умел манипулировать ею, пока она не воспламенялась и не становилась мягкой, как тряпичная кукла.

Да, это он умел. Но куда же он, черт возьми, подевался?

Солнце сдвинулось с места. Никаких сомнений. Он спал, был без сознания, бредил от обезвоживания организма и от отравления солнцем — выбирайте сами, — и вот теперь он проснулся и неотрывно глядел на желтую кляксу в небе, которое стало темно-синим, а петом почернело — как бывает, когда смотришь слишком долго. Надо выпить воды. Выпить бурбона. Аспирин. Ибупрофен. Две маленьких кодеиновых таблетки, которые дал ему доктор, чтобы унять боль в коленях. Но больше всего ему хотелось встать с этой паршивой лужайки, пока трава не проросла сквозь череп. Внезапно придя в ярость, он собрал все силы, оторвал от земли правое плечо и голову, налитую мертвенной тяжестью — и держался, держался так целых пять секунд, словно на него давило собственное тело, а потом вновь откинулся назад. Не получилось, понял он, опять ничего не получилось — и отчаяние тонкой темной струйкой стало сочиться в сознание, образуя где-то внутри черную лужу.

Отчаяние вызвало образ Джимми. Так было всегда. Когда накатывала печаль, когда жизнь казалась мукой и не хотелось тратить силы на очередной вздох, отравляющий воздух, тогда появлялся Джимми. Семь лет, шесть месяцев и четырнадцать дней от роду, тонкие ножки, слишком крупная голова и волосы, которые всегда казались немытыми. Джимми. Его сын. Мальчик, который рос, держа в зубах бейсбольную рукавицу, и был самым шустрым во втором классе. Уолт был в школе в тот день, когда он погиб; занимался с гимнастами, которые выполняли упражнения на параллельных брусьях. Кто-то сказал, что вся улица в дыму, горит малярная кладовая, целый дом, может, даже банк — и под сводом спортзала стало тихо. Затем они почуяли запах дыма, душный и острый одновременно, и услышали вой сирен. Когда Уолт выскочил на улицу, его гимнасты уже неслись вперед, мелькая каблуками; пожарная машина, не доехав, по меньшей мере, квартал до огня, стояла на тротуаре, престранным образом его перегородив, и он, помнится, еще подумал, что пожарные либо пьяны, либо слепы — не одно, так другое. Добежав туда, где расположился пожарный расчет, и чувствуя на языке ядовитый и горький вкус дыма, затянувшего большую часть неба, Уолт спросил первого встречного — им оказался Эд Байки, заместитель директора — что случилось. «Одного ребенка, — ответил Эд, трясясь так, что едва мог говорить, — одного ребенка сбил грузовик».

Он вновь погрузился в милосердное забвение, и когда пришел в себя, солнце проглядывало сквозь крону дерева, а тень, спасительная и целительная, почти касалась его ног. Интересно, который час? Три. Наверное. А может, четыре. И где, черт побери, Юнис? Дома, где же еще. Дома, где время — это ничто, серия получасовых отрезков между программой передач, где день сменяется ночью, завтрак обедом, а веселые электроны вечно танцуют на экране. Он уперся локтями в траву и вдруг — да — почувствовал… почувствовал что-то в левой стороне. Он напряг каждый мускул своего тела: грудные мышцы, дельтовидные, бицепсы, длинные мышцы спины и то, что еще оставалось в левой ноге, но сесть так и не смог, не смог ни на дюйм увеличить расстояние между собой и примятой травой. Это его расстроило. И рассердило. И он снова закричал — слабое скрипучее мычание ярости и недоумения пересохшей глотки человека, который никого никогда ни о чем не просил.

Она позвала его обедать; то есть поднялась по лестнице примерно па фут и дважды выкрикнула его имя; но если уж он пошел спать, разбудить его было невозможно, самый страшный сопя в мире — лишь марширующий оркестр мог бы заставить его приоткрыть глаза — так что она разогрела томатный суп, освободила место на столе и съела его сама. Суп был хорош. Объедение. Только они всегда кладут слишком много соли, все эти фирмы-производители. От соли ей захотелось пить, и она решила смешать новую порцию водки с содовой, и не подумав при этом бессмысленно шарить по дому, разыскивая стакан, который, как она знала по опыту, где-то был. Она не считала часы, которые провела в ванной, в кухне или в гостиной, бродя в поисках того или иного слабоалкогольного напитка, после чего ноги словно сжимало тисками. Поэтому она просто взяла чистый стакан, налила и выпила. Уолт был наверху в спальне — где же еще, — и других возможностей она не рассматривала, потому что их не было.

По телевизору шли обычные дурацкие дневные программы; тупые толстяки повествовали о своей глупой жизни, а безмозглая страна хохотала над ними; шли игровые программы, танцевальные шоу подростков и мексиканские шоу, в которых были такие же глупые толстяки, только болтали они по-испански, а не по-английски. А затем наступил вечер. Сгустились сумерки. Она переключила на капал классического кино, стала смотреть фильм с Джуди Гарленд и Микки Руни, и когда на экране залаял пес, она на секунду обманулась и подумала, что лает Пиратка. Тут она вдруг заметила, что Пиратки нет. А как же Уолт? Что он мог делать все это время?

Она поднялась по лестнице, хотя каждая ступенька так и норовила ее зацепить, едва она собиралась поставить на нее ногу, и увидела, что спальня пуста и что ни человек, ни пес не устроились в ванной наверху, забавляясь монотонным кап-кап-кап из крана, который никогда не хотел закрываться. В полном недоумении она еще дважды обошла дом, заглянула даже в кладовку, под лестницу и под раковину. Уже почти совсем стемнело, и кубики льда в стакане позвякивали, как колокольчики, когда она решилась выглянуть наружу.

— Уолт! — позвала она, высунув голову за дверь. — Пиратка!

Назад прикатило хилое, блеющее эхо, а затем, откуда-то снизу прокрался замирающий шепот, не громче жужжания комара или птичьего посвиста, приглушенного темнотой.

— Помогите, — услышала она; звук был настолько слабый и напряженный, что она едва его различила.

— Уолт? — снова позвала она.

И затем…

— Юнис, сюда, дьявол тебя побери.

Она так испугалась, что уронила стакан, и он разбился о плиты у ее ног, забрызгав ей щиколотки водкой. Света становилось все меньше, она плохо видела, да еще без очков, и была совершенно, по-настоящему сбита с толку, услышав голос мужа, доносящийся из ниоткуда.

— Уолт, — бормотала она, пробираясь по темной лужайке, как по минному полю, и когда вдруг упала, то виной этому была не головка водоразбрызгивателя, не нора суслика и не рельеф лужайки, а длинное и худое, растянувшееся на земле тело ее мужа.

Упав, Юнис вскрикнула — резкий короткий выдох изумления, за которым последовал мягкий звук падения и почти неизбежный хруст крупной кости или сочленения. Он слышал этот хруст раньше, столько раз, что и не сосчитать, слышал на футбольном поле, на бейсбольной или баскетбольной площадке, и сразу понял, что случилась беда. Даже хуже, чем просто беда, если такое возможно.

— Юнис, — прохрипел он, чувствуя внезапный холод на лице, — ты ушиблась?

Она была тут, рядом с ним, одна ее нога неловко лежала на его теле, лицом она зарылась в дерн. Она пыталась пошевелиться, перевернуться, подняться — все это он чувствовал, хотя не мог даже головы повернуть, чтобы посмотреть, — но у нее ничего не получалось. И когда наконец, после длительных усилий, ей удалось снять свою больную ногу с его бесчувственной, то, казалось, она не меньше часа хватала ртом воздух, прежде чем губы и язык обрели способность к ответу.

— Уолт, — выдохнула, а точнее, простонала она; да, это был стон. — У меня… кажется… ох, как больно…

Он услышал, как по улице промчалась машина — стремительное течение жизни, места поездок, места встреч. Где-то послышался голос и хлопнула дверь.

— Бедро… Кажется, мое бедро…

Он только и смог, что подавить проклятье, но ругаться теперь не было ни сил, ни смысла. Уолт стиснул зубы.

— Слушай, я не могу шевельнуться, — сказал он. — Валяюсь тут целый день и жду, пока кто-нибудь заметит. Думаешь, кто-нибудь высунул бы свою безмозглую голову за дверь, чтобы посмотреть, не отдал ли ее муж концы и не поджарился на солнце, как свиная шкура?

Она не ответила. Тени вокруг стали темнее. Лужайка из серой превратилась в черную, кроны деревьев обесцветились, а небо с каждой минутой становилось больше, словно невидимые силы раздували его до размеров вселенной. Он смотрел вверх на появившиеся звезды — выбора не было, разве что закрыть глаза. Давненько он не видел звезд, поскольку был равнодушен к любому пространству, над которым не было крыши, и сейчас был неожиданно и странно растроган, обнаружив, что они все еще здесь. По крайней мере, большинство, хотя кто их считал? Он слышал, как Юнис всхлипывает в темноте слева от него, и долгое время она ничего не говорила, только хлюпала и шмыгала носом, давясь каждым третьим или четвертым вздохом. Наконец из пустоты долетел ее голос.

— Ты всегда во всем винил меня.

Что ж, наверное, в этом была доля правды, но какой смысл говорить об этом сейчас.

— Не знаю, что со мной, Юнис, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя сердце колотилось, и он понимал, что произойти может всякое. — Я не могу встать. Не могу двинуться. Понимаешь, о чем я говорю?

Ответа не было. На левое веко сел комар, легкий, как снежинка, и у него не было сил смахнуть насекомое.

— Слушай, — сказал он в небо, усеянное россыпью звезд, — тебе очень плохо? Ты можешь… Можешь хотя бы ползти?

— Больно, — всхлипнула она. — Больно, Уолт. — И снова всхлипнула — сухой надтреснутый, ломкий скрежет, резанувший его, словно зубья пилы.

Он попытался говорить мягче.

— Ничего, Юнис, все будет нормально, вот увидишь.

Как раз в тот момент, когда он произносил эти слова, из дальнего угла двора донеслось знакомое веселое звяканье поводка Пиратки, а вслед за ним радостный лай и быстрый топот бегущих лап.

— Пиратка! — крикнули они одновременно. — Умница, девочка. Иди сюда, Пиратка, иди.

Юнис ждала чуда и только чуда. Она была оптимисткой — всегда была и всегда будет — и, услышав лай собаки, в ту же минуту подумала о всех Лесси, спешащих на помощь, вспомнила Рин-Тин-Тин, Старушку, Бака, Тото[57] и много кого еще. Она лежала ничком на лужайке, щека, прижатая к траве, начала чесаться, трава змеей жалила плоть, но Юнис боялась пошевелиться из-за боли в бедре и в нижней части спины, которая, казалось, разрывала ее надвое. Конечно, она боялась и за себя, и за Уолта, но когда Пиратка остановилась над ней и стала лизать ее лицо, у нее появился проблеск надежды.

— Умница, девочка, — сказала она. — Говори, Пиратка, давай.

Пиратка говорить не умела. Уперев когтистые лапы в траву возле лица Юнис, она тихонько поскуливала, как щенок. В сущности, она и была щенком, большая, неповоротливая, глупая псина неизвестной породы, которая продолжала пачкать ковер, несмотря па постоянные наказания. Предыдущая собака, Пиратка Первая, вот это было чудо. Шотландская овчарка, яркие настороженные глаза, и такая смышленая, что могла бы выучить таблицу умножения, если бы ее научили. Юнис очень грустила, когда пришлось ее усыпить, собаке было пятнадцать лет, она высохла и перемещалась, словно на ходулях. Уолт расстроился не меньше, но сказал только: «Измеряй жизнь в собаках, и тебе здорово повезет, если их будет пять или шесть», — а затем бросил что-то в корзину.

Весь следующий час, пока комары жалили ее лицо, шею и ноги, Юнис повторяла: «Давай, детка. Беги за помощью. За помощью. Давай». Уолт поначалу тоже что-то ворчал, отдавал разные команды, но Пиратка лишь скулила сквозь стиснутые челюсти и пыталась подобраться поближе к тому, кто в тот момент казался ей более убедительным. А когда зашипела, включаясь, автоматическая система орошения, и давление выбросило в воздух первые струйки воды, собака отпрыгнула и потрусила к крыльцу, поскольку прятаться от дождя у нее ума хватало.

Когда брызнула вода, он дремал. На собаку он уже давно перестал надеяться. Чего ждала от нее Юнис? Что собака вызовет «скорую»? Он тихо грезил о самых простых вещах — постель, стакан воды, пусть даже полстакана, чтобы смочить горло, — и тут начался потоп. Это была милость Божья. Пить хотелось невыносимо, и он непроизвольно открыл рот, чувствуя себя мумией, высушенной на солнце. К сожалению, ни одна струйка не попадала в раскрытый рот старика, лежавшего навзничь посреди лужайки, и лишь отдельные капли падали на губы и язык, нисколько не утоляя жажду — он только насквозь промок и продрог. Постепенно это превратилось в разновидность восточной пытки водой, но в конце концов подземные трубы тяжко вздохнули, и потоп прекратился так же внезапно, как и начался.

Он переживал за Юнис, чувствовал себя беспомощным и слабым, даже мертвым, но переборол отчаяние и вновь попытался сесть. Точнее, мозг попытался дать команду. Но все тело, за исключением саднящей и сожженной кожи на лице, постоянной боли в коленях и дрожи, которая трясла его, как тряпку, казалось, принадлежало кому-то другому, чужаку, с которым он не мог общаться. Через некоторое время он отказался от этих попыток и мягко позвал жену. Она не ответила. Тогда он вновь задремал, и ночь, тяжело опустившись, накрыла его.

К утру он проснулся и обнаружил, что Юнис отползла на несколько шагов; изо всех сил скосив глаза влево, он мог видеть ее — бесформенная куча на блестящей траве. У него перехватило дух, он подумал о самом страшном, но тут услышал ее дыхание, а может, храп — мягкий, чуть слышный вдох, а за ним еще более мягкий выдох. Он услышал щебет птиц, возобновивших свои дневные споры, и увидел, что небо начало светлеть — явление, которого он не наблюдал со времен учебы в колледже, когда мог ночи напролет болтать о женщинах и метафизике, потягивая пиво из банки.

Тогда он бы справился. Вскочил бы с мокрой травы, проглотил десяток блинов, дюжину сосисок и помчался бы в класс, а потом в спортзал на тренировку. Тогда он занимался каждый день, и после каждого упражнения и каждого повтора видел доказательство своей силы в зеркале раздевалки. Но давно наступил конец тренировкам, коллекционированию джазовых альбомов и европейских романов, чистке зубов после еды, интересу к архитектуре, страхованию жизни и многому прочему. Осталось лишь ожидание, а ждать конца все равно где: в постели или на лужайке в качестве завтрака для стервятников. Ничего другого не будет. Будет только трава, небо, лоза, перечное дерево, жена с хрупкими костями и вывихнутым бедром, собака под крыльцом, солнце, звезды.

Стэн Садовски попытался захлопнуть перед Уолтом дверь, когда он пришел забрать Юнис, но он настоял на своем, потому что принял решение, а принятые решения менять не привык. «Она больше не хочет жить с тобой, Стэн, — сказал он. — Она не останется».

«Да ну?» — шея Стэна раздулась, а глаза полезли на лоб. Уолт не испытывал у нему ненависти. Вообще ничего не испытывал, никаких чувств. По позади Стэна в мягком свете холла стояла Юнис с испуганными глазами и отвисшей челюстью, в легком платье, подчеркивавшем все ее достоинства. «Да ну? — повторил Стэн, словно пролаял. — И как же ты, черт побери, об этом узнал?»

«Узнал», — сказал Уолт и ударил его с такой силой, что Стэн пролетел через дверь и распростерся на спине в холле. А когда он поднялся, Уолт ударил опять.

Но теперь — теперь приходилось бороться с солнцем, которое уже било сквозь листву. Он чуял запах сочной травы и морского воздуха — незабываемые запахи, древние, как сама жизнь; и когда он услышал тяжелый шлепок газеты перед дверью, то непроизвольно вскрикнул, но голос его был гак слаб, что он сам его едва услышал. Юнис молчала. По-прежнему молчала. Он забеспокоился, поскольку больше не слышал ее дыхания, и когда вновь обрел голос, прошептал: «Юнис, милая, дай мне руку. Ты можешь дать мне руку?»

Он мог бы поклясться, что видел, как приподнялось ее плечо и повернулось к нему, видел лицо Юнис, живое и сияющее в утреннем свете — но, должно быть, он ошибся. Ибо когда он собрал все оставшиеся силы и кое-как дотянулся до ее руки, там ничего не оказалось.

Rust (пер. С. Слободянюк)

Комнаты для подглядывания

Я люблю уединение. Моего телефона нет в справочнике почтовый ящик заперт на ключ, а ворота автоматически закрываются, когда я въезжаю во двор. У меня свои пол-акра земли — маленький участок, огороженный со всех сторон, в самом сердце солнечного университетского городка. Домик с верандой — бунгало эпохи настоящих мастеров — построен в 1910-м, а двор утопает в буйной листве деревьев, среди которых есть два огромных дуба, заслоняющих меня от улицы, пышная бугенвилия, давно накрывшая цепи с двух сторон участка, полдюжины папоротниковых деревьев высотой в пятнадцать футов и еще целый лес влажных, пахнущих свежей землей смолосемянников, акаций и эвкалиптов, теснящихся на том, что осталось от лужайки.

Когда я вечером сижу на скамейке, то вижу лишь тени от зелени, и если мимо проезжает велосипед или парочка через дорогу начинает свою еженедельную ссору, я остаюсь абсолютно невидимым, хотя сижу прямо вот здесь, вытянув ноги и все слыша. Сколько себя помню, я не был на концертах или спортивных состязаниях; я не хожу в театры и в кино, потому что меня раздражает толпа — вся эта давка, гул, зловонное дыхание, злобные взгляды, не говоря уже о микробах, нависающих над массой голов, как грязные деньги над жульнической ставкой. Нет, я не чокнутый. Я не псих. И я не стар — не слишком стар (в ноябре мне будет сорок один). Но я люблю уединение и в этом нет ничего плохого, особенно если столько работать. Поэтому, въехав в ворота своего участка, я желаю остаться один.

Шесть дней в неделю и два вечера я смешиваю Mojitos[58] и мартини в отеле «Эль Энканто», где ношу галстук-бабочку и застывшую улыбку. Я не держу домашних животных, не люблю пешие прогулки, мои родители умерли, а жена — бывшая — возможно, тоже. Придя домой из «Эль Энканто», я читаю, вожусь в саду, жарю что-нибудь на сковородке, периодически убираю и слушаю, что передает по радио местная станция. Когда есть настроение, работаю над своим романом (рабочее название «Праматерь рек») или над магистерской диссертацией «Клаустрофобия в вымышленной вселенной Франца Кафки», которую должен был закончить вот уже одиннадцать лет назад.

Однажды вечером я сидел на скамейке — был понедельник, выходной, солнце застыло прямо над деревьями, птицы рассекали воздух, а в каждом бутоне и в каждом цветке сидела пчела — и вдруг услышал раздраженный женский голос, доносившийся с крыльца соседнего дома. Она пыталась взять себя в руки, пыталась справиться с голосом, но я не разбирал, что она говорит. Голос поднимался, падал, а затем раздался голос моего соседа, который что-то говорил в ответ, — что-то резкое, краткое, подчеркнутое перед концом фразы стуком захлопнутой двери.

Далее я услышал звонкий стук каблучков по тротуару — тук-тук-тук — они спустились к дому Шустера, повернули налево на дорожку и остановились у моих ворот — разумеется, запертых. Я здорово встревожился. Заложил палец между страницами романа, который в тот момент читал, и затаил дыхание. Когда раздался стук в ворота, я напрягся, силясь разглядеть что-нибудь сквозь плотную листву дубов, а затем услышал голос.

— Эй, алло! Эй!

Голос молодой женщины, безапелляционный, деловой и в общем-то привлекательный, но тем не менее я не ответил. Привычка, наверное. Я сидел на своем крыльце, в своем саду думал о своих делах, и меня возмущало любое вторжение, чем бы оно ни обернулось — я, кстати, не питал иллюзий на этот счет. Она могла, например, что-нибудь продавать, собирать подписи под петицией, сколачивать Патруль Добрых Соседей или искать пропавшую кошку; может, у нее отключили газ, кончились деньги или просто не везет в жизни. В памяти промелькнуло краткое, но живое воспоминание о том случае, когда садовник оставил ворота приоткрытыми и маленькая смуглая женщина в сари, выставив перед собой пробковый — словно сделанный из рафинада — звездно-полосатый флаг, промчалась по дорожке, заглянула мне в глаза и сказала; «Х'тите купить хо-ошенькую монетку за сотню долла-ов?»

— Я ваша соседка, — воззвал голос, и в ворота опять застучали. — Бросьте, — сказала она, — я вас вижу, вижу ваши ноги и знаю, что вы там. Я прошу уделить мне минуту вашего времени, и только. Всего одну минутку.

Она меня видела? Смутившись, я поднял ноги и поставил их на перила.

— Не могу, — сказал я, но голос мой прозвучал слабо и неубедительно. — Я сейчас занят.

Дробный стук на мгновение прекратился, и тут же, перебивая друг друга, хлынули привычные звуки — карканье ворон на деревьях, отдаленный и слабый гул моторов реактивного самолета в небе, где-то зашелестела листва — а затем…

— Мне нравятся ваши, туфли, — пропела она. — Где вы их докупали? Не в этом городе, верно?

Я молчал, но слушал.

— Ну же, одна минута, это все, о чем я прошу.

Поймите меня правильно, я предпочитаю жить один, но я не евнух. У меня такие же потребности и желания, как у других мужчин, и я спорадически удовлетворяю их с помощью Стефании Поровки, младшей поварихи из отеля. Стефании тридцать два года, у нее глубокий прокуренный голос в диапазоне между гипнотизмом и сладострастием, сильный русский акцент и двое детей в начальной школе. Дети славные, как все дети, только слишком шумят, когда им не удается настоять на своем (что случается практически в ста процентах случаев), но я не могу представить их в своем доме, так же как не могу представить себя в сумасшедшем беспорядке квартиры Стефании — с двумя спальнями в доме без лифта. Ладно, что там говорить, я поднялся с крыльца и неспешно направился к воротам, где увидел девушку дет двадцати в синих джинсах, на каблуках и в блузке с глубоким вырезом.

Она наклонилась над калиткой, скрестив запястья; на пальцах сверкали кольца. Карие глаза, каштановые волосы — почти одинаковый оттенок, словно краски смешивали на одном мольберте, что в каком-то смысле, думаю, так и было — и неожиданно густые и выразительные брови того же цвета. Со своего места — в пяти футах от запертых ворот — я видел нижний край ее блузки. Лифчика она не носила.

— Добрый день, — сказал я, одарив ее предупредительным кивком и тем суррогатом улыбки, которым потчевал посетителей в баре.

— О, привет, — отозвалась она, сумев при этом подчеркнуть, что она поражена и очень-очень приятно удивлена, — Я Саманта Живу в конце квартала. Большой белый дом с отделкой.

Я кивнул. Уклончиво и неопределенно. Она была привлекательна — хорошенькая и даже более того, готов признать — но слишком молода, чтобы заинтересовать меня более, чем просто соседка, а я, как уже было сказано, не слишком охотно схожусь с соседями.

— А вы…

— Харт, — представился я. — Харт Симпсон, — и положил руки на бедра, прикидывая, понимает ли она язык жестов.

Она не шелохнулась, но неуловимо изменила положение рук, и ее браслеты слегка звякнули. Она улыбнулась, подняв брови и продемонстрировав зубы.

— Харт, — повторила она, словно мое имя было камешком, который она подобрала на дороге и теперь трудолюбиво полировала о рукав своей блузки. — Харт, мы вам докучаем? Мы действительно настолько вас достаем?

Должен признать, что вопрос меня удивил. Докучают? Тридцать секунд назад я не знал о ее существовании. И кто такие эти мы?

— Мы? — переспросил я.

Улыбка погасла, и она подозрительно уставилась на меня.

— Так это не вы жаловались? Вы не из этих?

— Наверное, вы меня с кем-то спутали. Я понятия не имею, о чем идет речь.

— Комнаты для подглядывания, — произнесла она. — Знаете? Адрес peephall.com?

Тепло, лето, воздух густо насыщен ароматами розмарина, лаванды и сухим ментолом эвкалиптов. Солнечный свет на моем лице. Я медленно покачал головой.

Она потерла руки, словно моя их с мылом, отвела глаза и затем вновь обратилась ко мне.

— Никакой грязи, — заверила она. — Это не какой-то бесстыжий клуб, где толпа тайваньских бизнесменов сует долларовые купюры нам в промежность; мы не занимаемся мазохизмом или чем-нибудь подобным, мы даже не слишком оголяемся, поскольку это уже старо…

Я по-прежнему не понимал, о чем она говорит, но общий смысл уловил и заинтересовался.

— Слушайте, — предложил я, пытаясь слегка разморозить улыбку, — может, вы зайдете, и мы выпьем пива или, скажем, вина?

Мой дом — не тот, в котором я вырос, а этот, который унаследовал от бабушки, — это мавзолей ее довольно условного вкуса, восходящего к началу века, и равным образом музей того, что осталось после смерти моих родителей. Моего тут немного, но я не сторонник радикальных перемен, и потому мебель Стикли,[59] слюдяные лампы, пепельницы и древние безделушки прекрасно вписываются в интерьер — такие же вечные, как скипетр короля или сокровища Тутанхамона. Я слежу за чистотой, на встроенных полках стоят мои книги вперемежку с книгами родителей, на кушетках и креслах — покрывала, чашки и тарелки выстроены аккуратно в ряд — правда, вот они не особенно чистые. Не люблю вытирать пыль. Или пылесосить. Туалетам тоже можно было бы уделять побольше внимания. И участку стены по обеим сторонам камина, где появились длинные подтеки цвета мочи с прозеленью, когда прошлой зимой вода просочилась сквозь разбитую трубу.

— Славное местечко, — выдохнула Саманта, когда я дал ей пиво и провел в гостиную; дом был темен и холоден, как винный погреб, хотя на дворе было девяносто по Фаренгейту. Она уселась в большое дубовое кресло у окна, сбросила туфли и неторопливо потерла сначала одну ступню, потом другую.

— Ненавижу каблуки, — призналась она. — Особенно эти. Но им это нравится.

Я тоже взял пиво, поставил на колени и посмотрел на нее.

— Никаких кроссовок — они их ненавидят — и никаких спортивных костюмов, пота… Это есть в контракте. — Она засмеялась. — Но вы же не знаете, о чем я говорю, верно?

Я подумал о Стефании, о том, как давно я ее приглашал, как давно она, посмеиваясь, сидела в этом кресле с бутылкой пива и бессознательно растирала голую белую ступню.

— Расскажите, — предложил я.

История оказалась долгой и включала множество отступлений, которые норовили стать самостоятельными историями, но в конце концов я начал понимать, что большой белый дом на углу, где она обитала вместе с шестью другими девушками, должен был имитировать женскую спальню в колледже — именно это обозначало название «Комнаты для подглядывания» — а бизнес состоял в том, чтобы продавать похотливым вуайеристам доступ на сайт Интернета, куда они могли заходить в любое время дня и ночи, чтобы понаблюдать за жизнью и повседневными делами девушек.

— Так у вас там везде видеокамеры, — сказал я, пытаясь себе это представить. — Как в банке на углу Седьмой и Одиннадцатой улицы, да?

— Да, только гораздо более высокого качества, и не две или три, а сто всему дому.

— И даже в ванной?

Вновь смех.

— Особенно в ванной. А вы как думали?

Я не знал, что сказать. Наверное, я был шокирован. Да, я был шокирован. Несомненно. Хотя что в этом такого? Меня это тоже возбуждало. Женщина под душем, подумал я, женщина в ванне. Я допил пиво, поставил бутылку и предложил ей выпить еще.

Она уже Надела туфли.

— Нет, нет, спасибо, мне пора идти, — отказалась она, вставая. — Спасибо за пиво, и вообще… А если к вам придут с петицией, скажите, что мы не делаем ничего дурного, ладно? — Она улыбнулась и чуть качнулась на каблуках. — Я не знаю… У вас есть Интернет, да? Можете проверить; сами увидите.

Мы подошли к двери. Она протянула мне пустую бутылку, еще хранившую тепло ее ладони.

— Обязательно посмотрите, — сказала она.

Когда она ушла, я откупорил еще бутылку пива и стал бродить по нижним комнатам, просматривая журналы и отбрасывая их прочь, без нужды открывая и закрывая двери, пока не оказался на кухне. В мойке были тарелки и сковородки, покрытые коркой засохшей еды. Слив выглядел, как артефакт, непостижимый объект исчезнувшей цивилизации, служивший не столько утилитарной, сколько чисто декоративной цели. Тускло светились прямоугольники окон. Надо было полить цветы. Я собирался приготовить омлет и затем пойти в университет, где в Обществе любителей кино сегодня показывали «Седьмую печать»[60] — фильм столь унылый, суровый и безрадостный, что я не мог удержаться от истерического смеха и всегда смеялся до слез. Но вместо этого, повинуясь неясному импульсу, я набрал номер Стефании. Когда она ответила, в ее голосе слышалось нетерпение, всю русскую загадочность унесло ветром озабоченности и суматохи, а в отдалении дети вопили так, будто с них сдирали кожу длинными тонкими лоскутами.

— Алло, — требовательно сказала Стефания. — Кто это? Кто говорит? Алло.

Я осторожно — хотя рука дрожала — повесил трубку.

Странно: у меня был выходной, единственный день, когда можно по-настоящему расслабиться, а я был так возбужден, словно беспрерывно пил кофе. Я поймал себя на том, что снова блуждаю по дому, задумчиво потягивая пиво, рассматриваю лампу, картины или старые семейные снимки, будто никогда раньше их не видел — я полностью обошел дом вокруг маленькой комнатки в холле, где на столе, словно некий идол, стоял компьютер. Я вытерпел полчаса, пока не осознал, что терплю, а потом сел, включил компьютер и набрал www.peephah.com.

На экране постепенно появилась веб-страница. Я увидел дом на углу, большую оштукатуренную жилую коробку на нейтральном фоне, а потом, когда картинка загрузилась до конца, перед ним стали появляться изображения девушек. Их было семеро, они стояли плечом к плечу, чтобы поместиться в кадре, на них были маечки с глубокими вырезами, и они улыбались так, словно рекламировали блеск для губ или пятновыводитель. Саманта стояла второй слева и глядела прямо на меня. «Двадцать четыре часа в сутки! — кричал заголовок. — Сексуальные девушки из колледжа устраивают вечеринки в сексуальном нижнем белье и загорают нагишом на краю бассейна! Не пропустите самые интимные моменты!» Слева на мягко пульсирующем боковом меню появлялись названия сайтов сходного содержания, вроде «Смотри как я писаю» или «Сладострастные девочки-подростки». Плата составляла 36 долларов в месяц. Я даже не колебался.

Подписавшись, я получил массу возможностей. Всего камер было сорок, и я мог выбирать между двумя ванными тремя спальнями, бассейном, кухней, гостиной и террасой. Я приканчивал третью бутылку пива — на голодный желудок, заметьте — и бездумно, инстинктивно двигался по сайту, сам не зная куда. Пульс стучал бешено. Я чувствовал себя мальчишкой, параноиком, меня жгли стыд и похоть. Вспомнились слова грязный старикашка, и я нажал кнопку «Кухня», поскольку никак не мог решиться попасть в «Ванную наверху».

Комната, которую я увидел, была аккуратной, даже неестественно аккуратной, словно декорация кулинарного шоу; кастрюли висели на крючках, керамические баночки для муки, сахара, чая и кофе выстроились в ряд на кафельной полке, полотенца были продеты в два серебряных кольца, прикрепленных к шкафчику возле мойки. Конечно, это была декорация, весь дом был декорацией, для этого все и затевалось: смотреть сквозь стены, как Супермен или Господь Бог. Я переключился на камеру номер два, и вдруг на экране появились плечи, женские плечи в чем-то сером и со светлым хвостиком волос прямо посреди экрана Затем плечи исчезли, появились вновь и быстро задвигались; опять стал виден светлый затылок, затем вдруг юное лицо в профиль — и тут я сделал первое маленькое открытие: она взбивала яйца. Юные сексуальные девочки из колледжа готовят на обед омлет, совсем, как я… Но нет, рядом возникла другая девушка, с короткими волосами, похожая на мальчика — не Саманта, точно, — в руках у нее была картонная коробка, и они принялись — что бы вы думали? — печь пирожные. Пирожные. Я едва не закричал, увидев эту простую и непередаваемую красоту.

В этот вечер — а он был долгим, вдвое длиннее, ибо мое время текло параллельно со временем в доме — я не выходил из «Кухни». Саманта появилась в двадцать минут седьмого, как раз когда блондинка (Трэйси) вынула пирожные из духовки, и через пять минут собрались все: четырнадцать рук порхали над горячей сковородкой, подносили пальцы ко рту, большие темные крошки оставались на губах, на футболках и обтягивающих топиках, сыпались на безукоризненно чистый кафель и на пол. Они наливали молоко, сок, чай со льдом, коку; садились в кресла и поднимались с них, оказывались у стойки, у холодильника, у мойки — и каждое их движение было открытием. Более того, они щебетали, хихикали, произносили тосты, переговаривались, живая мимика отражала поток неслышных слов. Что они говорили? О чем думали? Я уже начал сочинять их диалог («Слушай, не будь свиньей, оставь немного другим»; «Ну да, а кто, по-твоему, потрудился оторвать задницу от кресла, сходить в магазин и притащить все это?») — и таких ощущений не давал мне ни один роман, ни один фильм. Поймите, я видел девушек раньше, видел, как они разговаривают, наблюдал за ними, равно как и за мужчинами или детьми — но здесь было совсем другое. Это было ради меня. Мой личный театр. И Саманта, девушка, которая пришла ко мне в тесных туфлях на высоких каблуках, была здесь звездой.

На следующее утро я проснулся на рассвете и сразу сел за компьютер. Мне надо было побриться, причесаться, одеться, поесть, пописать; надо было работать над романом, пробежаться на университетском стадионе, оплатить счета, просмотреть газеты, проверить, не пора ли сменить масло в автомобиле. Земля вращалась. Люди просыпались, тревожились, готовились к новому дню. А я сидел в холодном темном доме, завернувшись в одеяло, и изучал «Комнаты для подглядывания».

Никого. Саманта и коротковолосая девушка (Джина) накануне убрали кухню, подмели крошки, сложили тарелки и стаканы в мойку, поставили сковороду отмокать, а потом обе сидели на кухне с книгами в руках, переворачивая страницы, делая пометки и кивая в такт неслышной музыке. Я рассматривал раковину в углу, персиковые полосы солнечного света за ней, тарелки на полке, серебристую микроволновку — и цвета казались мне не слишком естественными, — даже совсем неестественными. Словно в трансе, я осмотрел кухню, а затем без раздумий переключился на «Ванную наверху». Там было две камеры — в душе и в туалете, — и обе смотрели прямо в пустоту. Тогда я включил «Нижнюю ванную» и был вознагражден быстрым появлением одной из девушек — Синди, или нет, не Синди, — которая с каменным лицом вошла в комнату, задрала фланелевую ночнушку и тяжко плюхнулась на унитаз. Глаза ее были закрыты, она еще не совсем проснулась. Затем последовали сонные манипуляции с туалетной бумагой, небрежное споласкивание пальцев — и она ушла. Я включил спальни, все три одну за другой, и наконец нашел Саманту — в постели у дальней стены, под одеялом, которое чуть шевелилось от ее дыхания. Она свернулась калачиком, волосы разметались на подушке. Я глядел на нее, спящую, и сам не понимал, что чувствую; на нее сейчас мог пялиться любой ублюдок, садист, извращенец и онанист с тридцатью шестью долларами в кармане, но сейчас в этом не было никакой сексуальности. Она была далеко, очень далеко, и я смотрел на нее, как дух-покровитель; смотрел, пока она не перевернулась, и я не увидел тени на ее веках.

На работу я в тот день опоздал — по вторникам и четвергам я работаю днем, потом возвращаюсь в пять и опять заступаю на смену — но людей было мало, и никто ничего не заметил. Коротко об отеле: небольшое симпатичное здание в европейском стиле, торчащее на вершине самого высокого холма в округе, маленькие, но элегантные комнаты и вышколенный — или, по крайней мере, квалифицированный — персонал. Ресторан с претензией на трехзвездный статус, уютный бар и патио с видом на город и гавань — вид стоимостью десять миллионов. Постоянные посетители — жены сотрудников университета, богатые вдовы, начальники отделов и приглашенные лекторы — появляются не раньше часа, так что официантка прикрыла меня, палив два стакана совиньона и откупорив одну бутылку безалкогольного пива. Я принес прочувствованные извинения, объяснив, что хоть и затянул диссертацию на одиннадцать лет, но отношусь к ней весьма серьезно.

Обычный день на южном побережье — семьдесят два по Фаренгейту на пляже, около восьмидесяти в патио, и не слишком много работы. Я смешивал мартини и «манхэттэны», открывал бутылки мерло и божоле, выжимал целые корзины фруктов, подслащивая ром, который, видимо, опять входил в моду. Работа как работа — простая, скучная, монотонная — и я ушел в нее с головой. Вынырнул, когда на часах было десять минут третьего и толпа посетителей уже рассосалась. И вдруг я почувствовал такую усталость, словно ночью участвовал в дикой оргии, а не сидел за компьютером, пока не стали слипаться глаза, Я отметил время ухода, приехал домой, рухнул в постель и провалился в сои, словно получив удар палкой по затылку.

Будильник я поставил на половину пятого, чтобы успеть повозить по лицу электробритвой, сменить рубашку и вернуться на работу — и все было бы хорошо, если бы не компьютер. Завязывая галстук, я глянул на часы на каминной полке — оставалось десять минут — и уселся за стол, чтобы быстренько заглянуть в «Комнаты для подглядывания». Сам не зная почему — видимо, для разнообразия — я нажал кнопку «Гостиная, первая камера» и увидел двух девушек, Мэнди и Синди, которые настраивали телевизор. Голышом. Когда на экране появилось изображение, они весело запрыгали, зааплодировали, вскинув руки над головой и тряся грудями, а затем одновременно улеглись головой к камере — руки согнуты, ноги откинуты назад. Захватывающее зрелище. Я неотрывно глядел, как они занялись аэробикой, легко поднимали гантели весом в три фунта и какой-то, видимо, тяжелый, металлический прут, а под конец взяли полотенца и вытерли друг дружку. В результате я опоздал на двадцать минут.

На сей раз мне не повезло. Джейсон, менеджер, стоял за стойкой бара, и на лице у него было написано, что он вовсе не в восторге от неожиданно представившейся возможности резать дольками лук и смешивать коктейли для целого бара загорелых постояльцев, восторженных туристов и игроков в гольф, разогревающихся перед обедом. Он не сказал ни слова. Лишь прекратил трудиться (взбивать манговый сок в смесителе для коктейля «Маргарита»), проскочил мимо меня и умчался по коридору в свой офис, словно там его ждали дела мирового значения. Он был на шесть лет моложе меня, доктор исторических наук с изысканной речью, выпускник университета куда более престижного, чем заведение в нашем городишке. Ладно, проживем без него. Как бы там ни было, я вывесил свою улыбку и обошел всех посетителей, включая психа в шотландском берете и компанию из четырех человек, хлеставших ром и виски «Ред Девил» в дальнем конце бара — всех обслужил, сменил салфетки, поставил печенье и вновь принялся смешивать напитки. Руки были налиты свинцовой тяжестью.

Около семи стал заполняться ресторан. Это мое любимое время дня — воздух густой и ароматный, солнце подсвечивает грядки с цветами, озаряет отдельные пальмы и тихо тонет в океане; люди почтительно кланяются своим закускам, словно благодарят за невесть откуда свалившееся изобилие. В патио порхают обрывки фраз. Фортепианная музыка — что-то очень знакомое — тихо льется из динамиков. Все было прекрасно, и я налил себе порцию ирландского виски, чтобы снять напряжение с шеи и плеч.

И тут вошла Саманта.

Она была с двумя другими девушками. Я узнал Джину. Другая — высокая, атлетически сложенная, с быстро моргающими глазами, которые, казалось, сделали серию моментальных снимков зала и всего, что в нем находилось, — ее я не знал. Все трое были в облегающих платьях по щиколотку, с обнаженными плечами, и когда они остановились перед стойкой, я заметил блеск ожерелий и серег. В горле у меня пересохло. Словно меня застали за чем-то постыдным и крайне унизительным, хотя они просто прошли через зал, и Саманта даже не глянула в моем направлении. Стараясь не смотреть на них, я стал увлеченно работать штопором, а Фрэнки, хозяйка, тем временем провела их к столику в патио.

Я осознал, что с трудом перевожу дыхание, а пульс стучит со страшной скоростью. И все из-за чего? Вряд ли она меня узнает. Мы пили пиво всего-то минут двадцать. И я слишком стар, чтобы быть ее… Кем? Дядей? Надо взять себя в руки. Это ведь не она разглядывала меня через скрытую камеру.

— Харт, — раздался голос. — Харт, ты здесь? — Я поднял глаза и увидел Меган, официантку, реявшую над стойкой с заказом в зубах.

— Да, конечно. — Я принял заказ и занялся напитками. — Кстати, — обронил я как можно небрежнее, — кто эти трое, не знаешь? Девчонки, которые только пришли? Скажи, когда они закажут, ладно? Я сам их обслужу.

Как выяснилось, они не хотели ни подслащенного рома с фруктами и украшенного цветком настурции или маргаритки, ни шардоне в высоком стакане.

— Я записала, — сообщила Меган. — Совершеннолетние, но просят лишь три джина с тоником. У нас есть джин с тоником?

Сомневаюсь, что за восемь лет работы в «Эль Энканто» я сделал более трех порций джина с тоником — и то для людей, у которых в памяти еще были живы воспоминания об администрации Эйзенхауэра.[61] Но в кладовке, между мятной водкой и бенедиктином, завалялась бутылка джина, и я выполнил заказ. Фрэнки посадила их в углу патио, так что я не видел, чем они заняты, а затем заказы посыпались один за другим, и я стал наливать и смешивать, забыв обо всем. Когда я вновь поднял глаза, Саманта шла через зал ко мне — брови плясали над ее улыбкой. Я заметил, что ей неудобно на каблуках и в тесном платье — вернее, в этой ночной сорочке, так его уместнее назвать — и опять у меня мелькнула мысль о том, как она молода, как маленькая девочка, одевшаяся по-взрослому.

— Харт, — сказала она, кладя руку на стойку бара, чтобы я мог полюбоваться ее чудными пальцами и коллекцией колец — одно было даже на большом пальце, — не знала, что вы здесь работаете. Очень славное местечко.

— Да, — ответил я, усмехаясь в ответ и вспоминая, как она спала, разметав волосы на подушке. — Отличное. Первоклассное. Просто фантастическое. Идеальное место для работы.

— Кстати, это было очень мило, — заметила она.

Я хотел ответить что-нибудь вроде «Бросьте» или «Нет проблем»…

— Выпивка или мой поступок? — неожиданно услышал я свой голос.

Она недоуменно посмотрела на меня, а затем мягко и польщено засмеялась.

— Вы имеете в виду джин? — и вновь засмеялась, даже, скорее, захихикала. — Знаете, у меня сегодня совершеннолетие. И я обещала бабушке, что в этот день буду пить лишь джин с тоником, так что она бы за меня порадовалась — она умерла прошлой зимой — но я, думаю, что мы все же возьмем бутылку белого вина к обеду. Я пришла с сестрой — это она вытащила меня праздновать — и с Джиной, она моя подруга. Но это вы уже, наверное, знаете.

Я посмотрел влево, вправо, вверх, вниз. Выпивка была у всех, и никто не обращал на нас ни малейшего внимания.

— Что вы имеете в виду?

Брови подпрыгнули — густые, шелковые, словно две меховые полоски, приклеенные ко лбу; волосы тоже казались экзотическим мехом, пышным и блестящим в сумраке.

— Вы не заходили на веб-сайт?

— Нет, — солгал я.

— Зайдите обязательно, — сказала она.

Воздух — рагу из запахов; свежий шпинат и салат из морских гребешков, который поедала парочка в дальнем конце бара; мягкий, чуть отдающий гарью аромат ирландского виски, которое я потягивал из стакана; духи Саманты (или Меган?), а из кухни, где Питер Оксендайн готовил свой знаменитый соус, тянуло тушеной рыбой и жареным мясом из гриля.

— Ладно, — сказала она. Откинула волосы, сделав резкое движение головой, быстро оглядела зал и снова посмотрела на меня. — Ладно, что ж, я только хотела сказать спасибо. — Пожала плечами. — Пожалуй, мне лучше вернуться к подругам.

— Да, — согласился я. — Рад был вас повидать. И кстати, с днем рождения.

Она уже поворачивалась спиной к бару — лицо спокойное, серьги покачиваются — но приостановилась и улыбнулась мне через плечо, а затем прошла через зал в полутемное патио.

И это было все — по крайней мере, пока я не вернусь домой и не увижу, как она в ночной рубашке красит ногти на ногах или поедает пирожное — не знаю, чем она собиралась заниматься в мнимом уединении своей комнаты; но я не смог удержаться и послал им, помимо десерта, по-настоящему роскошный малиновый торт с дольками киви, который днем приготовила Стефания. Решив, что теперь они у меня в долгу, все трое после десерта пришли в бар, одаряя меня лучами улыбок, и заказали кофе и выпивку.

— Вам действительно сегодня двадцать один год? — спросил я, улыбаясь Саманте до самых корней зубов. — Мне не надо это проверять, вы уверены?

Волосы рассыпались по плечам, она уселась на высокий стул, потянулась вниз, высвобождая ступни из туфель, а затем пошарила в сумочке и гордо выложила на стойку водительское удостоверение. Я взял его и поднес к свету — да, это она смеялась во весь рот на снимке в правом нижнем углу рядом с четко и жирно напечатанной датой рождения и именем: Дженнифер Б. Никиш.

— Дженнифер? — спросил я.

Нахмурившись и сведя брови, она отобрала у меня карточку.

— Все зовут меня Самантой, — заявила она. — Правда. Верно, девочки? — Девочки согласно покачали прическами. Старшая — сестра Саманты — хихикнула. — И потом, я не хочу, чтобы какие-нибудь уроды узнали мое имя, не говоря уже о фамилии, вы понимаете?

О, да, да, я понимал. И я улыбался, шутил, призвал на помощь все свое очарование, которым не пользовался уже много лет, и поил их весь вечер. Ведь это был день рождения Саманты, верно? Двадцать один, совершеннолетие, не как-нибудь — обряд инициации, можно сказать. Я наливал «Гранд-Марнье»[62] и «Реми Мартен», пока не разошлись посетители, пока не выскользнули через заднюю дверь официанты и уборщики, пока не погас свет.

Утром голова трещала. Я пил наравне с ними и, как уже было сказано, начал я еще днем с ирландского виски… Да, я прекрасно осознаю, что отвердевшая печень и заплетающийся язык губительны для моей профессии, но я всегда знал норму и держал все под контролем. Время от времени я, конечно, перебирал, чтобы развеяться, особенно, когда накатывала тоска или роман не клеился, — а не клеился он уже давно. Дело в том, что я никак не мог отойти от первоначальной идеи, от схемы, почерпнутой из газетной статьи, которую я прочел пару лет назад. Там речь шла о пожилой женщине, столкнувшейся с загадочными силами природы (не помню ее настоящего имени, да это и не важно, я назвал ее Праматерью рек, намереваясь подчеркнуть иронию: женщина, у которой восемь детей, тридцать два внука и шесть правнуков, живет одна в трейлере на стоянке и в такой унылой части страны, что без специального приговора суда никто не соизволит даже глянуть на нее из серебристого окна реактивного лайнера, пролетающего на высоте тридцати пяти тысяч футов). Однажды вечером, когда южный ветер унес с собой запахи рая и все соседи старушки заперлись в своих алюминиевых коробках наедине с выпивкой, разрешенными наркотиками и сонным бурчанием канализационных труб, она вышла, чтобы вдохнуть аромат ночи и потешить себя сигареткой (она всегда курила на улице, чтобы не отравлять воздух в своей маленькой алюминиевой коробке, торчащей на краю чистенькой прерии). Едва она успела прикурить, как вдруг лиса — рыжая лиса, vulpes fulva — выскочила из темноты и цапнула ее за щиколотку. В замешательстве и, разумеется, в шоке старушка отшатнулась, потеряла равновесие и тяжело шлепнулась на правый бок, повредив при этом бедро. Но лиса, которая, как потом выяснилось, была бешеной, вновь подскочила к ней, на этот раз к лицу, и старушка в панике думала лишь о том, как удержать ее, как защититься своими старыми трясущимися руками от щелкающих у лица челюстей.

Двенадцать часов. Именно столько она пролежала, не в силах пошевелиться, пока лиса, рыча, вертелась вокруг нее; старушка слышала стук ее сердца, дыхание, видела быстрые движения, нити слюны и следила за непостижимой работой маленького лисьего мозга, — а потом сосед глянул случайно через ограду, и вскоре старый горбатый джип, который бывший муж оставил себе, чтобы навещать ее, примчался, стелясь по гравию, словно лоскут ветхого ковра. Да. Но что дальше? Тут меня застопорило. Я подумывал вернуться назад и описать ее жизнь вплоть до этого момента — девичество во времена Великой Депрессии, приключения мужа на заокеанском театре военных действий, сын, убитый во Вьетнаме… Или, может, пусть тихо исчезнет на заднем плане, а я сосредоточусь на обличении общества — тупые соседи, дети с крысиными мордочками… Тогда сама стоянка станет персонажем, характером…

Но, как я уже сказал, голова поутру разламывалась на части, и за компьютер я сел вовсе не для того, чтобы вызвать из него Праматерь рек и несбывшиеся мечты ее жизни, а для того, чтобы набрать peephall.com и наблюдать за совсем другим романом, который разворачивался у меня на глазах, сюжет которого был непредсказуем, а детали отбирались анонимными пользователями с помощью анонимной мышки. Я двинулся прямо в спальню Саманты, но постель ее была пуста; меня ждала лишь путаная топография подушек и постельного белья, и я тупо рассматривал густые тени на стенах, мягкие очертания ночной рубашки, брошенной на кресло, да поглядывал на часы. Завтракают, подумал я. Нажал кнопку «Кухня», но и там никого не было; она не читала газету, держа в одной руке чашку кофе, а в другой «Power Bar» 1, не наклонялась, заглядывая в холодильник, словно ища в нем новые знания. Я проверил гостиную, но и там было пусто — скучное статичное пространство, запечатленное мрачно мерцающим экраном. Может, она уже ушла? На какие-нибудь утренние занятия?

Но тут я вспомнил, что она занималась лишь по одному предмету — по черчению — который оплачивали операторы веб-сайта «Сексуальные ученицы колледжа», для того чтобы вуайеристы могли оживить свои фантазии, глядя, как девушки в трусиках и кружевных лифчиках листают книги, — и занятия у Саманты начинались днем. Кстати говоря, ей также платили пять сотен в месяц плюс не облагаемая налогом премия и деньги на еду в «Комнатах для подглядывания», и лишь за то, что она позволяла миру наблюдать за ее полной соблазна юной жизнью — каждую минуту яркого, непомерно растянутого дня, весь месяц и круглый год. Я подумал о натурщицах, которые позировали обнаженными в классах живописи, когда я был студентом (точнее, подумал о Нэнси Бекерс — маленькой, с черными волосами, с пузырчатыми мышцами на икрах и на руках; заглянув ей в глаза, я испытал желание раздеться до носков и влезть к ней на помост), а затем нажал кнопку «Нижняя ванная» — и она была там.

Момент был не слишком сексуальным. Ничего подобного. Саманта — моя Саманта — стояла на коленях перед унитазом, подошвы ног, словно кавычки, обрамляли выпуклости ягодиц, волосы свисали на светлые края фарфоровой посудины. Лица видно не было, но затылок дергался вперед с каждым спазмом, и я помимо воли мысленно озвучивал ее потуги, чувствуя жалость и вину одновременно. Ступни — как мне их было жаль. Не меньше, чем длинный содрогающийся хребет или мокрые концы спутанных волос. Я не мог на это смотреть. Не мог. Мой палец лежал на кнопке мыши; я еще раз глянул — снова увидел дрожь хребта и судорожные движения лопаток, увидел, как дернулась голова, свободно рассыпались волосы, а затем нажал кнопку и оставил ее страдать в одиночестве.

Я едва заметил, как пролетела неделя. Я плохо спал, перестал делать зарядку и сидеть на крыльце с книгой в руках, поскольку мир открылся передо мной в виде книги куда большего размера. Я жил жизнью, которую видел на экране — кости мои стали хрупкими, мозг умер. Я ел за компьютерным столом — пицца из микроволновки, бутерброды с сыром и соусом чили, мексиканские блюда и виски в стакане, словно приятное обещание, которое никогда не исполнится. Голова чесалась. Глаза болели. Кажется, я все свободное от работы время проводил в «Комнатах для подглядывания», переключаясь с камеры на камеру в поисках нового, более интересного ракурса, который открывает все. Я видел, как Джина ковыряла в зубах, как Кэнди выщипывала полупрозрачные волоски на родинке в углу рта, сидя на краешке ванны рядом с Трэйси, как она мылась и брила ноги при свете настольной лампы; видел, как Синди сидела голой на перилах с бутылкой водки и зажигалкой, выдыхая пламя в темноту надвигавшейся ночи. Но главным образом я наблюдал за Самантой. Когда она была дома, я следовал за ней из комнаты в комнату, а когда она брала сумочку и направлялась к двери, мне казалось, что «Комнаты для подглядывания» утрачивали смысл. Мне было больно — почти физически, словно я получал внезапный удар.

Как-то днем я подъезжал к дому — это было в понедельник или в среду, поскольку в эти дни я работаю с утра — как вдруг гибкая высокая женщина в дымчатых очках выскочила из ниоткуда и преградила мне путь. На ней были шорты и футболка, которая рекламировала какое-то благотворительное мероприятие в местной начальной школе, женщина часто и жадно дышала, словно бежала за мной несколько миль. Я попытался объехать ее, пока ворота медленно ползли на длинной и толстой цепи, открывая пышную зелень в глубине двора. Видимо, она думала, что я ее знаю; может, я ее и правда знал. Но прежде чем я успел завершить маневр, она оперлась о капот машины и сунула голову в открытое окно, оказавшись так близко, что я мог видеть светлые волоски на ее челюсти и глаза за стеклами темных очков.

— Вы должны это подписать, — объявила она, протягивая мне лист бумаги.

Ворота открылись до конца и лязгнули так, что задрожали опоры. Я молча смотрел на женщину.

— Это я, — сказала она и сняла очки, демонстрируя две сердитых вмятины у крыльев носа и пару нетерпеливых глаз. — Сара. Сара Шустер. Ваша соседка.

Я чуял запах мотора, который тихо урчал на холостых оборотах.

— Ах, да, — сказал я, — конечно. — И попытался улыбнуться.

— Вы должны это подписать, — повторила она.

— Что это?

— Петиция. Пора от них избавиться. Здесь приличный район, семейный район, и, честно говоря, мы со Стивом возмущены до глубины души. Мало нам того, что это уже творится в городе…

— Избавиться от кого? — спросил я, хотя уже знал.

Я глядел ей в лицо, пока она меня просвещала, выкатив глаза и тяжело шевеля мощной нижней челюстью, — глубокое нравственное возмущение, подкрепленное солидной дозой иронии, поскольку она как-никак была женщиной образованной, либеральной демократкой, но то, что тут творилось, — это, знаете ли, уже слишком. Мне это было не нужно. Я не хотел. Я хотел попасть к себе в дом и заняться своими делами.

— Ладно, — сказал я, возвращая ей бумагу. — Только я сейчас занят. Вы не могли бы зайти попозже?

И выкатил на дорожку, а ворота с лязгом закрылись. Я был взволнован и раздражен. Сара Шустер — да кто она такая? И, оказавшись дома, я первым делом задернул шторы и включил компьютер. Обшарил комнаты в полной уверенности, что Саманта должна быть где-то там, и нашел ее сидящей на кушетке в футболке и джинсах рядом с Джиной — они смотрели телевизор. Тогда я причесался перед зеркалом и вышел во двор. Посмотрел по сторонам, прежде чем открыть ворота, опасаясь Сары Шустер и ей подобных, но увидел лишь двух детей на велосипедах в конце квартала. Улица была пуста.

Тем не менее сначала я пошел в противоположном направлении, прочь от большого белого дома на углу, чтобы избежать любопытных глаз, а потом перешел улицу и вернулся, пройдя целый квартал. Солнце светило мне в лицо, руки весело помахивали, ноги сами знали, что делать — я гулял, по-настоящему гулял по окрестностям, и это было здорово. Я замечал то, чего никогда не видел из окна машины, все мелкие детали; там — дерево в цвету, тут — новую клумбу, бегонии, растущие у корней трех бледно-серебряных эвкалиптов возле соседского дома, — и все было прекрасно, вот только сердце так и норовило выпрыгнуть из груди. Я представлял, как звоню в дверь. Поднимаюсь на крыльцо большого белого дома и звоню — но дальнейшее развитие сцены не получалось. А вдруг Саманта — или Трэйси, Кэнди и кто там еще — примут меня за одного из тех уродов, с которыми им приходилось болтать в режиме он-лайн по два часа в неделю, как оговорено в контракте? Вдруг захлопнут дверь у меня перед носом? Или пригласят меня выпить пива?

Дверь открыла Синди. Она была меньше ростом, чем я себе представлял; на ней была красная майка и красные шорты, она была босиком, ногти на ногах выкрашены в голубой — или, скорее, аквамариновый — цвет. Я не удержался и вспомнил, как выглядела она без одежды, когда откидывала голову и выпускала пламя изо рта.

— Привет, — сказал я. — Мне нужна Саманта. То есть Дженнифер. — Уточнение, которое должно было показать что мы знакомы достаточно близко и что я не псих, которому удалось их выследить.

Она не улыбнулась. Лишь смотрела — без симпатии, без ненависти, без страха, без интереса и не слишком любезно, — а потом отвернулась.

— Сэм! — крикнула она. — Сэмми! Это тебя.

— Скажите, что это Харт, — добавил я. — Она знает… — Я не закончил фразу, поскольку говорил сам с собой; дверной проем был пуст. Я слышал, как верещит телевизор, слышал, как басит музыка в одной из спален наверху, а затем в холле зашептались.

В следующий момент в дверной проем упала тень, а за ней возникло бледное и напряженное лицо Саманты.

— О, — сказала она, и я услышал облегчение в се голосе. — Привет.

— Я должен кое-что сообщить, — сказал я, приступая прямо к делу. — Наверное, дурные вести. Когда я ехал домой, меня остановила женщина, соседка, и потребовала подписать петицию. — Я смотрел на се брови, смотрел ей в глаза, видел, как блестят кольца на правой руке, которую она подняла, чтобы поправить волосы. — Но я не подписал. Я ее послал.

Она рассеянно смотрела поверх моего плеча, словно не слушала.

— Луис предупреждал, что могут быть неприятности, — наконец произнесла она. — Но ведь это несправедливо. Неужели я похожа на какую-нибудь шлюху? Как по-вашему?

Я собирался произнести речь или хотя бы признаться ей в любви, и время настало, но смогтолько медленно и убедительно покачать головой. Луис? Какой такой Луис?

Ее глаза горели. Из телевизора донесся треск выстрелов, и после этого громкость убрали.

— Простите, Харт, — сказала Саманта, оторвав босую ступню от пола и поглаживая ею высокий подъем другой ноги. — Может, вы войдете? Хотите пива?

И я вошел, следуя за покачиванием плеч и волос Саманты, вдохнул целительный запах ее тела в гостиной, которую знал уже давно — и было странно, восхитительно странно впервые оказаться в комнате, которую я знал до мельчайших деталей. Это было осуществление мечты, дивный сон, обернувшийся явью. Я чувствовал себя персонажем пьесы, впервые вышедшим на сцену из-за кулис — в сущности так оно и было, так и было. Не смотрите в камеру — так, кажется всегда говорят приглашенным на телевидений Я посмотрел вверх — камера была там, глядела мне в лицо. Джина высунула голову в полуоткрытую дверь кухни.

— Привет, — обронила она для проформы и скрылась. На террасу, надо полагать, подставлять солнцу свои юные сексуальные конечности. Я сел на кушетку перед выключенным телевизором, Саманта ушла на кухню за пивом, и я, не удержавшись, прикинул, сколько извращенцев сейчас двинулись следом за ней.

Вернувшись с двумя бутылками пива, она села в кресло перед камерой номер два, улыбнулась мне и устроилась поудобнее.

Я отхлебнул пива и улыбнулся в ответ.

— Кто такой Луис? — спросил я.

Саманта села, поджав ноги, поставив между ними пиво и согнув спину.

— Один из операторов сайта. У него их штук тридцать по всей стране. И ему нравится…

— Компьютерный сутенер? — ляпнул я, не подумав.

Она нахмурилась и целую минуту смотрела в горлышко бутылки, а затем подняла голову и откинула волосы с лица.

— Я хотела сказать, что ему нравятся такие дела, люди достали его своими дурацкими законами против сексуально ориентированного бизнеса, и все такое, но ведь правда… Кому какое дело?

— Я смотрел, — вдруг сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Наблюдал за вами.

Улыбка стала шире.

— Да ну?

Я поймал ее взгляд. И кивнул.

— Правда? Что ж, это здорово. Вы ведь ни разу не видели, чтобы я занималась каким-нибудь непотребством, верно? Некоторые девушки соглашаются, но я считаю, что надо просто жить, понимаете? А потом покончить с этим — так будет правильно. Мне нужны деньги. Я люблю деньги. И если я стою голая в душе или переодеваюсь, а все парни от этого кончают, то мне на это плевать. Это жизнь, вы меня понимаете?

— Знаете, когда вы мне нравились больше всего? Когда спите. Вы выглядите… Не хочу сказать, как ангел, но что-то вроде этого. Вы выглядите спокойной, и у меня такое чувство, будто я нахожусь рядом с вами, оберегаю вас.

Она поднялась с кресла и направилась ко мне.

— Как вы хорошо сказали, — произнесла она, ставя пиво на кофейный столик и садясь рядом со мной на кушетку. — Очень мило, — промурлыкала она, обняв меня за шею и приблизив лицо, как на крупном плане. И в этот момент все изменилось, все предметы в комнате внезапно стали видны необычайно отчетливо, и я увидел Саманту так ясно, как никогда прежде. Я поцеловал ее. Ощутил трепет ее губ и языка, и тут же напрочь забыл Стефанию, бывшую жену и Праматерь рек. Оторвался от ее губ, а затем поцеловал снова — долгим, неторопливым, упоительным поцелуем — и она стала гладить меня по спине, а я положил руки ей на бедра.

— Ты хочешь… — выдохнул я. — Можно?

— Не здесь, — сказала она и глянула прямо в камеру. — Им не понравится. Им даже это уже не нравится.

— Ладно, — согласился я. — Ладно. — И тоже посмотрел вверх, в стеклянный глаз камеры номер один. — Что будем делать?

— Не знаю, — ответила она. — Просто обними меня и держи.

Peep Hall (пер. С. Слободянюк)

Путь вниз

За книгу он взялся без десяти три днем в субботу. На дворе было начало декабря. Он охотнее занялся бы чем-то другим, скажем, посмотрел бы игру «Нотр-Дам» или, на худой конец, прослушал бы ее по радио, но за окном хлестал леденящий дождь, суливший обернуться снегопадом к вечеру, и в доме уже более часа не было электричества. Барб, преследуемая страстью к покупкам, отправилась по магазинам, Бак был в колледже в Платсбурге, а собака, страдавшая от болей в суставах, расположилась в столовой на ковре. Он разжег огонь, проверил, хватит ли горючего в лампах-молниях, затем расставил их по всему дому и отправился вручную мыть оставшиеся после завтрака тарелки, — посудомоечная машина была теперь не более чем набором ненужных деталей, подобно холодильнику и плите. Вслед за этим он заглянул в комнату Бака в поисках того, что можно почитать.

Комната сына была особым миром, чужеродной вселенной, заключенной в стенах более масштабного, более знакомого пространства дома, которое он знал до мельчайших деталей, от проржавевших вентилей в ванной на первом этаже до изъеденного термитами парадного крыльца и капризного выключателя в комнате для гостей. Здесь с сентября никто не жил, отчетливо ощущался запах плесени, веяло холодом и затхлостью. Было холодно, как в морозильной камере, а собственно, могло ли быть иначе? Для чего обогревать комнату, где никто не ночует? Джон пошарил по стене в поисках выключателя и даже в задумчивости щелкнул им пару раз прежде чем осознал, что он не срабатывает по той же причине, по какой не включается машина для мойки посуды. Вот почему он оказался здесь — чтобы взять почитать книгу, ведь без электричества не было телевидения, а без телевидения не было «Нотр-Дам».

Он прошелся по слегка скользившему под ногами ковру и раздвинул шторы. Комнату заполнил тусклый, серый, безрадостный свет. Обернувшись, он оказался лицом к лицу с амбициозными взглядами звезд рока и рэпа, искоса поглядывающими на него со стен, и комбинациями из фрагментов изображений животных, автомобилей и частей тела, которыми Бак украсил потолок. Одна из панелей, слева от бесполезного теперь верхнего освещения, содержала исключительно ступни И пятки (мужские, женские, человекоподобные), а другая — лапы экзотических животных, в том числе и что-то, смахивающее на скрюченные лапки древесного ленивца. Явственно ощущалось отсутствие Бака — невидно было вороха грязного белья — теперь, надо думать, оно копится в Платсбурге. По сути, единственным оставшимся от гардероба сына напоминанием о нем оказалась пара покрытых грязью туристских ботинок, стоящих у стены в углу. Напротив них, в дальнем углу, на россыпи пожелтевших газет виднелась приставленная к кровати сломанная удочка. Здесь же приютилась заброшенная клетка, где когда-то жил хомяк. Сама по себе кровать походила на койку в морге. Такой она и была: Бак покинул ее, вырос и уехал. И к этому как-то трудно привыкнуть.

Джон долго стоял у окна, озираясь вокруг, пока его не пробрала дрожь, и он не подумал о натопленной гостиной, неработающем отоплении и о буре за окном. Затем, с трудом вспомнив о том, зачем пришел, он взглянул на самодельный книжный шкаф, одиноко возвышающийся у ближайшей стены.

Разбор оставленных сыном книг занял у него немало времени, больше, чем, как ему казалось, он мог бы потратить, и это дало ему время подумать о своих собственных вкусах в юности, которые варьировались в пространстве от Хайнлайна до Воннегута и заворачивали в европейскую экзотику, такую как «Я, Жан Кремер» и «Смерть в рассрочку», так никогда им до конца и недочитанные. Но в ту пору книги многое определяли в его жизни, они были его последними новостями, столь же важными для повседневного существования, как и музыкальные записи, и кино. Теперь он больше не слушал музыку, впрочем, казалось, что он уже слышал всю ее раньше, каждый трек — повторение прежнего, и у него и у Барб редко доставало времени или сил для того, чтобы отправиться смотреть дурацкие киноистории. А книги — да, он теперь редко читает, и если только его спросят, сразу сознается в этом. Конечно, когда ему приходилось бывать в аэропортах, где некуда деться, он, как и любой другой на его месте, неизбежно оказывался в книжном магазина где искал томик попухлее, с непритязательным содержанием, чтобы чем-то занять тупые часы ожидания на земле и в воздухе, но на какой бы книге ни остановился выбор, вне зависимости от того, насколько привлекательным было описание содержания на обложке, она неизменно оказывалась слишком большой и слишком пресной для того, чтобы удержать его внимание Даже тогда, когда он в компании двухсот незнакомых ему людей пристегивал ремни в унылой стальной оболочке, поднявшейся на тридцать пять тысяч футов над землей, даже там, где не было места не только для того, чтобы двигаться или думать, но и для того, чтобы перенести вес собственного тела с одного бока на другой.

В конце концов, после того как он просмотрел и отверг с полдюжины названий, его взгляд привлек одинаковый ряд блестящих металлом корешков: гладкие полированные хромированные поверхности отсвечивали золотом, серебром, бронзой, и он потянул с полки книгу в сверкающей обложке. Название книги, расписанное всеми оттенками красного, стекало с обложки, как если бы над ним тяготело притяжение: «Похитители Пентагорда». Он никогда не слышал ничего об авторе, человеке по имени Филенсио Салмон. На внутренней стороне обложки о нем говорилось: «Выдающийся пуэрториканский автор, пишущий в жанре гипотетической беллетристики». Последнее, что знал даже Джон, было излюбленным термином, обозначающим тот род литературы, который он и его сокурсники привыкли называть фантастикой. Он просмотрел книгу Салмона и остановился наконец на одном из произведений, озаглавленном «Пятьдесят: путь вниз». Почему на этом? Потому, наверное, что ему только что исполнилось пятьдесят — возраст, наполненный опасениями, симптомами грядущих невзгод, и цифра в названии была для него говорящей. Он всегда тяготел к наименованиям, где фигурировали цифры: «Сто лет одиночества», «Два года на палубе», «Космическая Одиссея 2001 года» — возможно, причиной тому было его математическое образование. Конечно, именно оно. С цифрами он чувствовал себя в безопасности, в этом беспорядочном мире они были олицетворением порядка — и так далее.

Когда в усыпляющем мраке комнаты он вновь вернулся к реальности, в его руках был зажат томик, в душе же возникло ностальгическое чувство по отношению как к книге, так и ко всему тому, что связано с ней. Он открыл титульный лист и увидел название, напечатанное жирными черными буквами, и эпиграф — «Смерть — это то единственное, что мне хочется однажды испытать» (Оливер Нильс). Он открыл банку с похлебкой из цыплят с кукурузой. Мелькнула мысль, не подогреть ли еду в камине, но он отверг ее, уселся на диван, зачерпывая холодное содержимое, и взялся за книгу. Было тихо, неестественно тихо, не было слышно шума домашней техники или жужжания телевизора — ничего, что отвлекало бы его, и он начал читать, словно это было самым обычным делом.

Моя мать была моим ребенком. Я говорю об этом не в переносном смысле, но буквально, ибо мой универсум не напоминает универсум разрушения и дряхлости, в котором день за днем человек все ближе и ближе подходит к разверстой пасти могилы. Я любил свою мать — она вырастила меня, а затем я растил ее, и мои воспоминания о ней неразрывно связаны с колыбелью, детской комнатой, играми и игрушками и заливистым детским смехом. И печалью. Бесконечной печалью. Но я хочу рассказать вам не о своей матери, а о своей жене и возлюбленной, о Соне, зрелой женщине пятидесяти лет, с прокуренным голосом и опытным взглядом, нежной двадцатилетней девушке, идущей передо мной вдоль Рио Люминозо, словно ей даровано второе детство. Которое и было дано ей…

Позвольте мне объяснить вам кое-что. Видите ли, в нашей системе мироздания Создатель оказался намного более щедрым, чем в вашей. По мудрости Своей Он выбрал кульминацией бытия возраст пятидесятилетия, а не немощный и беззубый возраст девяностолетия, или еще более жалкий возраст девяностопятилетия или столетия. Да и что выглядит непристойнее, чем потрепанный жизнью старик, со ртом, набитым кашей, и крошками на отворотах пиджака, или зевающая карга, поглядывающая по сторонам на улице так, будто бы она потеряла какую-то важную часть себя? Мы не стареем неуклонно, как это свойственно вам, но когда мы достигаем волшебной стадии, этого золотого возраста пятидесятилетия, мы начинаем, как мы сами называем это, идти вниз. То есть за год до того, как человеку исполняется пятьдесят, ему исполняется сорок девять, а еще через год ему вновь сорок девять.

Когда Соне во второй раз исполнилось сорок девять, мне было тридцать один в первый. Она была танцовщицей, моделью, фотографом и скульптором, и она с нетерпением ожидала начала пути вниз, и, как я полагаю, он удался ей во всех отношениях. Она знавала некоторых из великих молодеющих умов своего времени — теперь они были историей, все они, и я обожал ее за это и за ее достижения, но я хотел иметь жену, которая будет находиться рядом со мной, будет готовить мне паэлью и жареную телятину душными вечерами и подавать мне по утрам туго накрахмаленные рубашки. Я как-то затронул эту тему в один из дней вскоре после нашей помолвки. Мы сидели в кафе на открытом воздухе, прихлебывали аперитив и не спеша ели жареных кальмаров.

— Соня, — прошептал я, поклонившись над столом так, чтобы взять ее руки в свои, — я хочу иметь жену, а не женщину, которая строит свою карьеру. Сможешь ли ты стать ею для меня?

Казалось, ее глаза расширились до того предела, когда за ними не стало видно лица. Скулы ее остались неподвижными, губы были подобны двум сладким наливным ягодам.

— О, Фаустито, — промурлыкала она в ответ, — бедный мальчик, Конечно, я буду тебе женой. Общество меня больше не интересует, это действительно так. Теперь я отойду от всех дел.

Она вздохнула. Промокнула губы белоснежной салфеткой и наклонилась, чтобы поцеловать меня.

— Все, что мне нужна — это новая молодость, и больше ничего, только вновь стать молодой и беззаботной.

Когда Джон поднял глаза от книги, в комнате сгустилась тьма и стало еще холоднее. Оторваться от чтения его заставило не что иное, как темнота: он больше не различал строчек. Он словно проснулся и увидел, что окна побелели под натиском бури: теперь, несомненно, на улице шел снег. На столе сбоку от него виднелась жестянка с супом и с застывшей на дне банки в желеобразном месиве ложкой. Выдохнув, он увидел, что пар от его дыхания сконденсировался в облачко, осевшее на кончике носа. Он попытался расшевелить себя: «Это же катастрофа, трубы замерзнут, и только взгляни на огонь, ничего не осталось, кроме золы и углей». Он нетерпеливо пошевелил то, что еще тлело в камине, подбросил в камин охапку лучинок для растопки и два массивных дубовых полена. Без пятнадцати пять — он прочитал уже с сотню страниц, а снег все идет и идет, и скрывает под собой скользкую ледяную поверхность. Где же Барб? Не попала ли она в занос? Не осталась ли в магазине, где нет ни света, ни тепла? Погибла? Искалечена?. Лежит на койке в городской больнице?

Его беспокойство росло и разгоралось, как разгорается легко воспламеняющееся горючее с высоким содержанием октана, и дошло до того, что он поднес к уху телефонную трубку, и только тогда понял, что телефон молчит. В трубке не было непрерывного гудка, вообще не слышалось ни звука царило полное молчание. Он вновь приблизился к окну. Небо было темным, в пятнах и крапинах — казалось, что это оно само осыпается на землю. Он с трудом мог рассмотреть дальний конец ведущей к дому подъездной дороги, а неосвещенные дома вдоль улицы и вовсе были не различимы. Затем он подумал о своей машине, о любовно отремонтированном спортивном автомобиле MGA, одна покраска которого в зеленый цвет, используемый на гонках в Великобритании, обошлась ему в полторы тысячи долларов. Но рисковать на скользких улицах, а они должны были стать такими за это время, он бы не решился. Зимой он вообще с трудом справлялся со своей машиной — ровно настолько, чтобы удержать автомобиль на шоссе, и, конечно, в такую ночь далеко не уехать, даже в случае крайней необходимости. Он не мог позвонить в службу спасения и сообщить об отсутствии Барб. Буря. Телефон не работает. Она не может получить известий О нем, а он — о ней. Он не может вызвать полицию, не может позвонить ее сестре или в ресторан в торговом комплексе, или даже в этот магазин, «Всякая всячина», который оставлял заметный след в ежемесячном счете кредитной карты. Он был бессилен. И, как от первопроходцев в прежние времена, от него требовалось лишь задраить все отверстия, двери и окна, и переждать непогоду.

А можно ли было переждать ее лучше, чем растянувшись на диване перед камином, вооружившись фонарем и книгой? Он подкинул полено в огонь, накрыл ноги стеганым одеялом и вновь Погрузился в чтение.

— Соня, — воскликнул я в гневе, — ты ведешь себя, как ребенок!

Она танцевала на городской площади, бесстыдно вскидывая юные стройные ноги, смеясь в изумленные лица лавочников и неприлично громко прищелкивая языком и выводя трели оттопыренной губой. Свидетелем этой маленькой сцены стал даже дон Педро, молодеющий комендант нашего прекрасного города, прогуливавшийся в этот момент со своей стареющей невестой лет двадцати.

— Я ребенок, — выкрикивала Соня, завершая каждую фразу пронзительным и своенравным взрывом хохота, смеха школьницы, который заставлял трястись все аквариумы и Цветочные горшки на площади. — А ты старый скряга.

И напевая это, она бежала дальше по переулкам и прямо к дому, где моя мать дважды была ребенком:

— Дон Фаусто — скряга, дон Фаусто — скряга!

Да, это была моя ошибка, по крайней мере, отчасти, ибо я отказался купить ей побрякушку в ювелирной лавке, но все-таки представьте мой ужас, не говоря уже о гневе, Я бил себя по губам и проклинал себя. Я должен был лучше понимать это, заключая брак с женщиной, которая молодела с каждым годом, тогда как я еще только старел. Но меня всегда влекла зрелость, и когда я был молодым, только вошедшим в возраст мужчиной тридцати лет, я находил ее пятидесятилетние морщины и складки столь же привлекательными, как и ее мягкий юмор и голос, исполненный властности и опытности. Затем ей исполнилось сорок пять, мне же было тридцать пять, и мы стали ближе друг другу, чем когда-либо, пока мы не отпраздновали наш сороковой день рождения вместе, и я подумал было, что оказался в раю.

Но теперь, теперь она носится по улицам как маленькая шалунья, ей пятнадцать лет, и вам бы и в голову не пришло, что когда-то ей уже было пятнадцать, мелькает край ее нижней юбки, ноги бешено отплясывают что-то неистовое, а в волосах виднеется шоколад — шоколад, который она ест днем и ночью, не заботясь о прыщах, рассыпавшихся алыми созвездиями по всему ее лицу и очаровательному крохотному подбородку. А вот она, прямо передо мной, на бегу опускает руки во все банки с живой рыбой, которые выставил на продажу бедняга Леандро Mona, и еще того хуже, рушит пирамиду из плодов манго, любовно выстроенную Бенедиктом Морено.

И о чем же я думаю, запыхавшись и ощущая, что мои легкие отяжелели, как если бы они были сделаны из кожи? «Когда мы вернемся домой — вот о чем я думаю, — только мы вернемся домой, я ее отшлепаю».

На крыльце послышался громкий стук — грозный, тяжелый и звучный, и он разнесся по пустому дому подобно поступи рока. Джон испуганно сел. Ощущение было такое, будто кто-то прибивал что-то к доскам или кого-то убивали. Но затем звук пришел снова, сначала один удар, затем целая серия, словно школьники со всей округи собрались, чтобы устроить у парадного крыльца бега в мешках. Он бросил взгляд на часы, стоящие на каминной полке, уже без двадцати девять — куда только ушло время — отложил книгу в сторону и поднялся с дивана, чтобы выяснить, в чем дело.

Приблизившись к парадному входу, он услышал, что стук стал более громким и более настойчивым, как если бы кто-то стряхивал снег с ботинок — да, конечно, звук именно такой. Это Барб, машина застряла где-то в пробке и ей пришлось всю дорогу идти пешком; он мог уже вообразить себе эту картину: она раздражена, конечно, но не слишком, на нее подействовала магия и романтика бури, и она согреется у огня, выпьет с ним бренди, и они съедят что-нибудь, что можно разогреть на открытом огне, что-нибудь вроде хот-дога, а затем, — затем он сможет вернуться к своей книге. Но все это в мельчайших подробностях возникшее видение, вызванное звуком, издаваемым стучащими ногами, чувство удовлетворения и осмысления, — все вмиг исчезло. В ту же секунду, когда он протянул руку, чтобы отпереть замок, он услышал негромкий мужской голос и отрывистое хихиканье женщины, но абсолютно точно, это не Барб.

Затем отворилась дверь, леденящий порыв ветра, незабываемый аромат снега, совершенно измененный и все еще меняющийся мир, и на фоне всего этого Бак, вернувшийся домой из колледжа в покрытой снегом куртке, а с ним девушка с ошеломляющими голубыми глазами и в вязаной шапочке, натянутой до бровей.

— Привет, пап, — на лету бросил Бак, и вот он и решительно топающая ногами девушка уже оказались в прихожей, и старая собака виляет хвостом и пытается приветствовать прибывших щенячьим тявканьем.

— О, господи, — внезапно воскликнул Бак, его голос прозвучал высоко и исступленно, — ты когда-нибудь видел что-то подобное? Это надо же, мы добирались сюда из Платсбурга двенадцать часов, по северной дороге сюда шел только автобус. Ничего себе погодка, а?

В голове Джона стоял туман. Сам он, или часть его, все еще там, в книге.

— Тебя исключили из колледжа? — спросил он, взмахнув руками, словно боясь потерять равновесие.

Бак бросил на него взгляд — у него узкие глаза, унаследованные им от матери, нос, напоминающий клюв, и щеки, алые от румянца, или от неумеренного употребления спиртного — во всяком случае, Джону доводилось слышать, что студенты в Платсбурге преуспевают в этом более всего.

— Нет, — ответил наконец Бак. На его лице появилось выражение обиды оскорби. — Я подумал только, не заехать ли домой на уик-энд, понимаешь, посмотреть, как все… ну, а это Берн.

Он кивнул в сторону девушки, которой наконец удалось снять с себя шапочку и встряхнуть сверкающей копной светлых, почти белых волос.

Джон был потрясен. Мимолетным взглядом он оценил ее грудь и стройные ноги, растущие из пары блестящих красных сапожек. Она относилась к тому типу, который так нравился ему в колледжа к которому он страстно стремился потом, до боли, до скрежета зубовного, но что толку. Он был болваном, тупицей-математиком, типом, которого волновали криптография и дифференциальные уравнения. И он женился на Барб. К счастью. У него не было причин для жалоб. Но его сын, вы только поглядите на него: Бак не болван — отнюдь — да еще с такой девушкой!

— Простите, я не расслышал вашего имени, — услышал он свой голос.

Она встряхивает волосы в последний раз. Мягкое воркующее приветствие, адресованное старой зловонной собаке.

— Берн, — следует ровный ответ и улыбка в его адрес — чудесные зубы, ошеломляющие губы, розовые молодые десны.

Дверь закрылась. В прихожей было холодно. И темно. Он улыбался изо всех сил, так что его собственные зубы, должно быть, заблестели в тусклом мерцающем свете, исходящем из другой комнаты.

— Это сокращенно от Бернадетт? — отважился предположить он.

Все они, даже собака, инстинктивно двинулись в сторону огня.

— Нет, — ответила она. — Просто Берн.

Хорошо, пусть так. Не хочет ли она выпить. Внезапно по какой-то причине Джону показалось, что это крайне важно, даже необходимо, чтобы она выпила что-нибудь. «Нет, — ответила она, глядя на Бака, — нет, она не пьет». Наступило молчание.

Наконец, просто чтобы сказать что-то, он спросил:

— Ну, и как идет учеба?

Никто не спешил ответить ему. Бак поочередно грел руки над огнем и гладил старую собаку, он только пожал плечами в ответ, а девушка, Берн, повернулась к Джону и ответила:

— Если честно, хуже некуда.

— Вот почему мы здесь, — пробормотал Бак.

Джон был озадачен.

— Что вы имеете в виду?

— А, черт… — проронил Бак, Его слова были полны горячности, но звучали мягко, еле слышно. Он возбужденно сорвался со своего места возле камина.

— Мы посидим у меня в комнате, ладно, пап?

Его рука отыскала плечо Берн, и они вышли, или почти ушли, две трогательные сливающиеся друг с другом тени медленно растворились в темноте. Но затем Бак на минуту вернулся, тени разъединились, контур его лица дрожал в неровном свете лампы.

— Где мама? — спросил он.

Когда ей исполнилось двенадцать, у нее начала уменьшаться грудь. Если я решался обнять ее в ресторане, я чувствовал себя как человек, соблазняющий ребенка, а когда мы вместе отправлялись в постель, мне приходилось напоминать себе, что она молодеющая двенадцатилетка, что в действительности ей восемьдесят восемь лет земной жизни и опытности, и по меньшей мере семьдесят пять из них были прожиты в плотских удовольствиях. Я никогда не пытался одурачить себя мыслью, что я был единственным ее возлюбленным, хотя мне этого хотелось. Прежде чем мы повстречались, она успела побывать замужем и развестись, и когда она впервые была молодой, она сменила множество любовников, бессчетное их количество. Теперь она брала в постель тряпичную куклу, а когда я ощущал прилив страсти, она с хрустом принималась жевать конфету или даже выдувать пузыри из жевательной резинки, которые лопались передо мной, и это только усиливало мою ревность и чувство обиды.

— Расскажи мне о своем первом любовнике, — настойчиво требовал я. — Как его звали, Эдуардо, разве не так?

— Не надо! — она хихикала, потому что я ласкал ее белоснежный гладкий живот или шелковистую кожу плеч, а затем, выдувая розовый пузырь своей резинки, она поправляла меня. — Да нет же, глупый, его звали не Эдуардо, а Армандо. Я же тебе говорила, дурачок.

Слова ее превращались в мотив песенки: «Дурачок, дурачок, дурачок!», покуда я не выпрыгивал из кровати и не гнался за ней по комнате, затем по всей квартире, мимо комнаты прислуги, и только затем, когда я выбивался из сил и наполовину выдыхался, она позволяла мне получить удовольствие.

А затем наступил день, неизбежный день, когда она перестала быть женщиной. Ее груди совершенно исчезли, не осталось даже крошечных бугорков, а пространство между ног оказалось совершенно голым. Конечно, я всегда знал, что этот день придет, и я пытался подготовить себя, как делали многие до меня, смотря мыльные оперы и читая великие трагедии, но боль и разочарование оказались больше, чем я мог вынести — да, меня постигло разочарование. Вот передо мною женщина, которую я любил, которая могла целыми днями говорить о книгах Мангуала и Гарси-Креспо, заниматься всю ночь любовью под чувственные звуки второго виолончельного концерта Родригеса и кричать на рассвете от радости, как будто она была творцом всего этого. А теперь? Теперь она сидит по-турецки посреди кровати и зовет меня писклявым, слабым монотонным голоском, который заставляет кипеть кровь в моих жилах. И как же она зовет меня? Фаусто, или, может быть, Фаустито? Нет, она зовет меня папочкой.

— Папочка, папочка, — кричит она, — почитай мне сказку.

Бак задал хороший вопрос «Где же Барб?» Впрочем, Бак не выглядел озабоченным, скорее раздраженным, словно он ожидал, что его мать материализуется из деревянных панелей в комнате, выстирает носки и на голом месте испечет ему лимонный торт с меренгами. Джон уже погрузился обратно на диван, он сжимал книгу в руках, как живое существо, и тупо уставился на освещенное тусклым светом лицо сына.

— Я не знаю, — ответил он, разжав губы и пожав плечами несколько более явственно, чем было необходимо, — она отправилась за покупками.

Лицо Бака, будто отрезанное от плеч, застыло на фоне темного зала.

— За покупками? — повторил он, нахмурив брови и вложив в свои слова все накопившееся недовольство, затем спросил:

— Когда? Когда она уехала?

Джон почувствовал себя виноватым — его обвиняют, обвиняют в присутствии свидетеля, его упорно расспрашивает окружной прокурор, и он вдруг почувствовал страх, страх за жену и сына, а весь опустошительный маскарад его жизни второсортного инженера и цифры оказались отвратительными и разоблачающими, и эта работа по заказам, одно тупое задание за другим.

— Я не знаю; — уронил он. — Где-то днем, или утром, я полагаю. Ближе к полудню.

— Утром? Господи; паи, ты с ума сошел? Там же буран она могла погибнуть, а Мы и не знаем об этом.

Он встал, глядя в разгневанное лицо сына, на котором играли красноватые и желтые отсветы огня, и начал приводить доводы в пользу своей позиции, в свое оправдание, рациональные и убедительные, пока не понял, что. Бак ушел — он вернулся из гостиной в холодную комнату, и дверь за ним захлопнулась. Теперь Джон боролся с самим собой — все всплыло на поверхность, его страхи, его потребности, его любовь к Барб, или уважение к ней, как ни называй это чувство, и он уже набросил на себя пальто, взял шарф и шляпу и потянулся взять ключи от машины в маленьком нефритовом ящичке на каминной полке, когда поймал себя на мысли, что затея бесполезна. Вот так средство от несчастья. Каким образом он сможет выбраться из дома в такую погоду — там, должно быть, намело не меньше метра снега, везде заносы и сугробы, и, несмотря на всё это — питать надежду уехать в машине, созданной для летних дорог? Это безумие. Невменяемость. Она могла оказаться где угодно — и что теперь требуется от него — идти от дома к дому и от магазина к магазину?

В конце концов, а было уже начало десятого, он убедил себя в том, что единственный рациональный поступок, который он может совершить, ~ это переждать бурю. Он пережил немало буранов, а ему уже пятьдесят лет, — они всегда заканчивались благополучно, разве что там или здесь поломает забор, или в худшем случае болит спина после того, как пришлось поработать лопатой, расчищая снег, прекращается подвоз хлеба и молока и тому подобное. Но бури стихали, на небе вновь сияло солнце, снег с дорог был убран. Нет, он был прав, сделать ничего нельзя, можно только занять себя хорошей книгой и наблюдать за тем, как все пойдет дальше, и он скинул пальто, вернулся к дивану и принялся было за книгу, когда услышал скрип половиц и взглянул вверх.

В дверях, засунув руки в карманы, стояла Берн. Скудное освещение озаряло ее волосы, настолько белые, что они напомнили ему о смерти. Она протянула в его сторону ладони в робком жесте подчинения, дружелюбия, приглашения.

— Бак заснул, — проговорила она.

— Уже? — На его коленях лежала книга, и указательный палец левой руки замер на том месте, где он закончил читать. — Как быстро.

— Путешествие было долгим.

— Да, — сказал он, сам не зная почему.

Внезапный порыв ветра ударился об угол дома, залепив оконные стекла хлопьями снега.

Она уже была в комнате и в нерешительности застыла вблизи дивана.

— Я… я только хочу сказать, что мне вовсе не хочется спать, и я подумала, что было бы здорово, вы понимаете, просто посидеть у огня… недолго, конечно.

— Пожалуйста, — откликнулся он, и она присела у огня на корточки, откинула голову назад, чтобы расчесать волосы, и прошло немало времени — минут пять или десять, он не смог бы сказать точно — прежде чем она заговорила вновь. Он заложил страницу книги, когда она обернулась и сказала тихим шепотом:

— У Бака депрессия. Я хочу сказать, он болен.

Ее лицо было открытым и красивым: высокий лоб, нос юриста или поэта. Оно ошеломило его — настолько красивым, новым и мимолетным было это видение в его гостиной. Снег стучал в окна. Старая собака громко выпустила газы.

— Не может быть, — начал говорить Джон и заколебался. — Что вы подразумеваете под депрессией? В чем ее причина?

Она пристально взглянула, сосредоточив на нем ясный, неподвижный взгляд, который, казалось, говорил ему обо всем — навевал эротические, сумасшедшие мысли, но потом она опустила глаза.

— Он думает о том, что умрет.

Внезапно что-то сжалось в нем, что-то глубоко внутри но он не обратил внимания на это. Он собирался сказать: «Не говорите глупостей», но вместо этого решил произнести что-нибудь не столь резкое.

— Конечно, он умрет — сказал он. — Я имею в виду, что страх его рационален. Все мы умрем.

Он пристально посмотрел ей в глаза, осознавая себя оплотом стабильности и мудрости, и добавил, пытаясь улыбнуться:

— В конце концов… Взгляните на меня, мне уже пятьдесят. Но Бак и вы — дети, вы оба, о чем вам беспокоиться. Впереди у вас длинный путь. Забудьте об этом, наслаждайтесь жизнью, танцуйте под музыку жизни.

«Танцуйте под музыку жизни?» Фраза только что возникла у него в голове, и теперь он почувствовал себя немного глупо, немного необычно, но также ощутил, что обаятелен и мудр, все его существо наполнилось любовью и, может быть, страхом, так что он готов был вскочить с дивана и обнять ее.

Единственная проблема была в том, что ее уже не было рядом. Она что-то услышала, и он услышал тоже, что-то закричал Бак, ветер скрежетал по стеклу, вздымался как привидение и безмолвно исчезал в черной дыре прихожей. С минуту Джон глядел вокруг себя, прислушиваясь к малейшим звукам. Снег постукивал по крыше, по водосточному желобу, по оконной раме. Постанывала во сне собака. Он рассеянно взглянул вниз, увидел книгу на коленях, перевернул страницу, на которой остался след его руки, и вновь погрузился в чтение.

Я никогда не стремился стать отцом — для меня достаточно было того, что я был отцом для своих родителей, ставших детьми, и я поклялся, что никогда не повторю этот опыт. Соня испытывала те же чувства, и мы всячески предохранялись, чтобы избежать зачатия, особенно когда она начала молодеть и обнаружила, что у нее возобновились месячные. Я стал свидетелем того, как моя собственная любимая мать уменьшилась до размера куклы, перчатки, желудя, до некой субстанции, в которой никто кроме ученого с мощным микроскопом не смог бы ничего распознать, и сама идея отцовства, мысль о маленьких детях, младенцах приводила меня в ужас.

Но что мне было делать? Я любил Соню всем своим существом, и я поклялся перед Создателем и отцом Бенитес, что я буду помогать ей в болезни и в здоровье, как в старости, такие молодости. Это был мой долг и моя обязанность ухаживать за ней в пору, когда она не сможет более ухаживать за собой сама, некоторые сказали бы, что это моя привилегия, и, вероятно, так оно и было, но это не сделало меня менее несчастным. Итак, вы понимаете, неизбежное произошло, и она стала ребенком, моя Соня, малышка, пронзительно орущая, испытывающая колики, с широко открытыми глазами, жадно сосущая молочную смесь из бутылочки и ревущая ночи напролет, испуская от гнева и нетерпения текущие по уродливым красным щекам миниатюрные потоки слез.

— Соня, — кричал я. — Соня, освободись от этого! Ты знаешь, я сейчас приду, я знаю, ты понимаешь меня, просто перестань кричать, прекрати сейчас же!

Но, конечно же, она не переставала. Да и как она могла? Она была лишь ребенком — восьмимесячным, шестимесячным, двухмесячным. Я держал ее на руках, мою возлюбленную, мою Соню, и видел, как она день ото дня становится все меньше и меньше. Я поднимал ее, держа за голые лодыжки, как если бы она была ободранным кроликом, готовым для жарки, и клал ее на чистый подгузник, подтерев все ее интимные места и крошечную расселину, которая когда-то была моей радостью и моей, жизнью.

Не думайте, что я не негодовал па все это. О, я знал правила, все мы знаем их, но это было жестоко, слишком жестоко, и я рыдал, видя, как она уменьшается до сосущего, цепкого маленького существа.

— Соня! — кричал я. — О, Соня!

И несмотря на все это, она лишь глядела на меня глазами цвета лесного ореха, столь же бездонными и ясными, как и в пору, когда была взрослой, глазами, которые должны были видеть, и знать, и чувствовать. Я похудел. Я не мог спать. Мой шеф в Национальном банке, в высшей степени разумный человек, отвел меня в сторону и недвусмысленно дал мне понять, что мне грозит увольнение с должности, которую я занимал почти шестьдесят лет.

Затем как-то вечером, после того как Соня испачкала себя так сильно и до такой степени омерзительно и у меня не оставалось другого выбора, кроме как отправиться мыть ее, в дверь постучали. Я держал ее на руках, Соню, мою Соню, вода в ванне была нежной, как ветерок, и всего лишь два дюйма глубиной, но уровень ее подымался, и она взглянула на меня так, что взгляд ее пронзил меня до глубины души. Это была просьба, весьма определенная и бесконечно печальная просьба, которая как огонь вспыхнула в глубине ее широко раскрытых и предвидящих ореховых глаз…

В дверь постучали опять, еще громче и настойчивее, и я положил ее на спину в медленно набирающуюся воду, не переставая наблюдать за ее глазами, тогда как маленькие ноги ее судорожно подергивались, а кулачки сжимались. Затем я поднялся — лишь на секунду, только на секунду, вытер об штанину руки и откликнулся: «Я иду, я… иду!»

Стук в дверь мгновенно сорвал Джона с места. «О, боже, уже начало второго, огонь погас, а Барб, где же Барб?» Но его внимание было привлечено к чему-то другому, он попытался побороть беспокойство, отделить его, загнать в угол рассудка, чтобы обратиться к нему в будущем. Но стук не прекращался, он не слышал его, или бессознательно не хотел его слышать. «Соня, — думал он, — что же станет с Соней?» И так все продолжалось до тех пор, пока в комнате не появился Бак и не распахнулась, словно открыв вход в пещеру, дверь, и в комнату не ворвался мороз, настоящий мороз. В дверном проеме замаячила фигура в огромной широкополой фетровой шляпе поверх мрачного и встревоженного лица.

— Папа, — сказал Бак, — Папа, произошел несчастный случай.

Джон едва услышал его. Он поднес книгу к лицу, держа ее как прикрытие, и поверх суматохи, смущения и внезапного стремительного движения, которое наполнило комнату, поверх гвалта, криков и охов и безумного рыдающего лая старой собаки, он наконец услышал свой голос.

— Пятнадцать страниц, — произнес он, яростно отмахиваясь рукой, чтобы отогнать их всех, всех, даже собаку. — Мне осталось прочитать только пятнадцать страниц.

Going Down (пер. А. Романова)

Благословение небес

Когда двигатель, находящийся под правым крылом, задымился, выпуская тонкую, темную, густую струю, Элен заглянула в окно, защищенное отшлифованным оргстеклом, увидела кучевые облака, уносящиеся прочь, в высоту, и подумала, что умрет. Откуда-то из недр фюзеляжа послышался тяжелый удар — самолет накренился, как игрушечный кораблик, в который попали камнем, а мужчина, сидевший впереди, приподнялся над откидным столиком и вскрикнул тонким, срывающимся голосом: «Мама!» Появилась надпись «Пристегните ремни». Глухой ропот, пронесшийся по салону, перешел в гул. Колени у Элен дрожали от напряжения.

Она сидела, бездумно покачивая головой. А что еще делать? Только сидеть и покачивать головой. Как вдруг из радиотранслятора послышался шум, и капитан спокойным голосом, растягивая слова, произнес: «Граждане, боюсь, с двигателем номер три небольшие неполадки. Однако не стоит беспокоиться». Самолет с оглушительным ревом врезался в облака, все металлические швы и пластиковые перегородки угрожающе скрипели, неодушевленные предметы вдруг ожили: по полу разлетались грязные ботинки, корки от фруктов, крекеры, сумки и дешевые книжки в мягкой обложке. Элен украдкой бросила взгляд в окно: дым превратился в плотную завесу, черную и густую, самолет рассекал ее, как корабль враждебные волны, косые острые языки желтого пламени сжали в кольцо неподвижный двигатель. Сидевший рядом мужчина — на вид ему было около тридцати лет, нижняя губа проколота медным гвоздиком, шевелюра на голове по цвету и по фактуре напоминала меренгу — повернул к Элен помятое лицо.

— Что это? Дым?

Она была так напугана, что смогла только кивнуть, каждой клеточкой своего организма прислушиваясь к тоскливому свистящему звуку работавших двигателей и к безликому шуму, доносившемуся из радиотрансляторов. Мужчина перегнулся через нее и, прищурившись, вгляделся в круглое окно, пытаясь рассмотреть крыло сзади.

— Черт, только этого не хватало. Да хоть провалитесь, я все равно доведу дело до конца.

«Какое дело? — Элен не понимала. — Он что, не видит, что все вот-вот погибнут?»

Она сосредоточилась и зашептала молитву. Голоса звучали все тревожнее; Элен казалось, что глаза у нее сейчас выскочат из орбит. Но вдруг языки пламени заколебались и подернулись дымкой, девушка почувствовала, как самолет поднимается вверх, будто поддерживаемый невидимой рукой. Опасность рассеялась так же быстро, как и возникла, оставив позади общую панику, крики и вопли, отзвук молитвы, с трудом извлеченной из памяти, и резкий, стойкий запах мочи.

— Жаль расстраивать вас, — растягивая слова, заговорил капитан, — но, кажется, нам придется вернуться назад в Лос-Анджелес.

Поднялся протестующий шум и стоны. Мужчина с волосами в форме меренги выплюнул длинное непристойное ругательство и стукнул кулаком по спинке кресла перед собой. «Только не в Лос-Анджелес. Только не туда. Их и так уже продержали на земле два с половиной часа по техническим причинам, а потом они сорок минут сидели в самолете на взлетной полосе, потому что самолет пропустил свою очередь, по крайней мере так утверждал пилот». «Все получат потри бесплатных напитка и арахис», — сказали им, но никто не хотел арахиса и дрянных напитков, похожих по вкусу на керосин. Элен заказала виски с содовой, пытаясь взбодрить себя после мучительного ожидания в аэропорту, где она нудно потягивала в баре порцию пива, постепенно становившегося теплым и противным. Впрочем, мужчина рядом с ней и женщина с краю заказали по двойной порции виски и тут же опрокинули его без лишних слов.

— Дьявол! — снова выругался мужчина и изо всей силы начал колотить кулаком по спинке переднего кресла, как по боксерской груше, пока сосед, сидевший впереди, не поднял наконец непомерно большую голову, зарычав:

— Угомонись ты, придурок. Ты что, не понимаешь, что мы попали в аварию?

Мгновение Элен казалось, что сосед встанет и затеет драку — он уже выпил достаточно, — но, к счастью, ссора на том и закончилась. Самолет вздрогнул от тяжести выброшенных шасси, большеголовый мужчина отвернулся и тяжело заерзал в кресле, в окнах виднелся Лос-Анджелес — унылое грязное пятно, утонувшее в мутном вязком воздухе.

— Ты слышала? — требовательно обратился к Элен сосед. — Слышала, как он назвал меня?

Элен сидела, неподвижно уставившись в одну точку. Она чувствовала на себе взгляд мужчины. Алкогольный запах от него ощущался, наверное, в другом конце салона. Элен ссутулилась и выдохнула, выжала из себя пропитанный им воздух, как будто хотела свернуться в комочек, совсем уменьшиться, исчезнуть.

Сосед тяжело задвигался в кресле, бормоча что-то про себя.

— Вежливость, — презрительно фыркнул он. — Обычная вежливость, — снова и снова повторял он, будто не знал других слов. Закрыв глаза, Элен опустила голову.

Тянулось обычное ожидание вылета: бесконечные перегоны самолетов с одной полосы на другую, давка с багажом, битком набитые эскалаторы, исчезавшие в стальных туннелях с пересадочными станциями. Вместе с толпой Элен медленно передвигалась к бурлящей площадке пересадочного пункта — голова опущена, плечи ссутулены, дорожная сумка тянет вниз как пушечное ядро, подвешенное на ремне. Она встала в пять утра, еще в темноте вскарабкалась в автобус, идущий в аэропорт, и просидела, оцепенев, мучительных полтора часа, пока автобус прыгал с ухаба на ухаб; в одном из ларьков в аэропорту ей удалось закусить черствым рогаликом за шесть долларов и чашкой растворимого кофе за три пятьдесят. А потом — долгое ожидание откладываемого вылета, заляпанные грязные газеты, переполненный зал ожидания и выдохшееся пиво. Теперь она снова находилась там, с чего начала: диспетчер проверил билет и направил в дальний конец зала, где ее должны были посадить на следующий самолет, отправляющийся до аэропорта Кеннеди на мысе Канаверал, где Элен ждала мама. «Будет ли это прямой перелет?» «Нет, диспетчер опасается, что нет». Ей предстоит два с половиной часа лететь до Чикаго, а там надо сделать пересадку. К тому же стояла ужасная погода, на Средний Запад обрушился сильнейший зимний ураган который теперь медленно, но неуклонно продвигался к Нью-Йорку, почти полностью повторяя маршрут Элен.

Девушка автоматически двигалась по коридорам, считая двери, мимо которых проходила. Аэровокзал перестроили — во всяком случае, создавалось такое впечатление, и впереди стены из клееной фанеры сужались, делая коридор похожим на загон для скота. Под ногами грубый цементный пол, везде лежит толстый слой пыли. Элен тревожно вытянула шею, пытаясь рассмотреть узкий проход впереди — до вылета оставалось всего десять минут; она как раз перекинула тяжелую сумку с левого плеча на правое, когда сзади ее сильно толкнули, — не просто толкнули: если бы не идущая впереди женщина, Элен непременно потеряла бы равновесие на неровном полу и упала. Она подняла глаза и увидела мужчину, сидевшего рядом с ней во время прошлого неудачного полета. «Как бы обозвать его? Медногубый? Или Меренгоголовый?» Он торопливо протискивался мимо, не удостоив Элен даже взглядом и не извинившись, когда она схватилась за женщину, чтобы не упасть, и пробормотала: «Простите, я не хотела». Мужчина прокладывал себе дорогу — на плечах что-то вроде спортивного жилета, волосы в форме колбы, сумка, слишком большая, чтобы поместиться в верхний багажный отсек в салоне самолета, плотно прижата к бедру.

Еще раз Элен увидела его у выхода: в первом ряду, на голову выше остальных. И что бы вы думали? Перед Элен стояло еще человек двадцать, до вылета оставалось три минуты, а он стоял, не трогаясь с места, размахивая билетом перед лицом контролера и угрожающе выдвинув вперед сумку. Элен не считала себя жестокой — тридцатидвухлетняя женщина, измученная вечными диетами, с ломкими выцветшими волосами, бледным лицом и бледно-голубыми глазами, обычно излучавшими либо дружелюбие, либо раскаяние — но сейчас: если бы она могла одним махом безболезненно положить конец бесславному существованию Меренгоголового, она бы ни секунды не колебалась.

— Вы что, хотите сказать, что я должен сдать сумку? — грозно вопрошал он, и голос у него был какой-то деревянный.

— Мне очень жаль, господин Лерчер, — объяснял контролер, — но федеральные законы требуют…

— Лерше, идиот, Лерше, вы даже по-французски читать не умеете! К черту законы. Меня уже продержали здесь два с половиной часа, а потом чуть не укокошили, когда загорелся проклятый двигатель, а теперь вы говорите, что я не имею права взять в самолет собственную сумку. Чтоб вам всем провалиться!

Остальные пассажиры смущенно опускали головы или сверялись с часами, или сосредоточенно работали челюстями, поглощая жвачку целыми упаковками; регулировщики направляли людей, громкоговорители что-то выкрикивали, механический голос повторял одни и те же объявления на английском и испанском языках. Элен едва не теряла сознание. Ее тошнило. Такое ощущение, будто какая-то дрянь застряла в горле и першит, и царапает; ей представился тарантул, ползущий по пластиковым трубам в террариуме, стоящем в классе, — том классе, который она оставила навсегда.

Дети прозвали тарантула Уолдо — результат двухмесячного лихорадочного увлечения головоломкой «Найди Уолдо», пока на смену ей не пришла еще какая-то компьютерная игра, названия которой Элен никак не могла запомнить. Ей никогда не нравилось большое ленивое насекомое — оно медленно перемещало крепкие ноги и брюшко, обследуя свою территорию в поисках сверчков, которыми питалось. Тарантул походил на отрезанную кисть, двигающуюся самостоятельно, и весь его облик был чужд Элен. «Оно совершенно безобидно», — уверял ее заместитель директора, но когда Томи Аяла тайком принес в школу большого серого паука и пустил его в террариум, Уолдо мгновенно отреагировал со смертоносной свирепостью. Они как раз изучали тему «Поведение животных и защита территории», почти все жаждали поделиться историями о гуппи-каннибалах или хомяках-убийцах, но тот урок нельзя было назвать удачным: оказалось, что Люси Фидель стала жертвой нападения на дороге; а Джесмин Диккерс знал подростка, которому перерезали горло, потому что он вынужден был поселиться в гараже с еще двенадцатью людьми; еще на кого-то напал разъяренный бык; и так далее, и так далее. Пятиклассники. Десять лет работы с пятиклассниками.

«Только пассажиры до Чикаго», — объявил контролер, очередь потихоньку растаяла, а Элен все еще стояла в проходе, сердце бешено забилось при воспоминании о горящем двигателе и собственной уверенности в неотвратимой гибели. Может быть, это было предупреждение? Не безумство ли лететь снова? А что за молитву она шептала? Откуда она? «Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с Тобою…». Молитвы — для детей, стариков и потерявших надежду, а она уже достаточно большая и знает, что молитвы возносятся не к какому-то мудрому Богу, почивающему на облаках, а уносятся в пустую холодную тьму меж звездами. «Молись о нас ныне и в час смерти нашей…»

Сверху уже виден открытый люк самолета, заклепки, толстая стальная обивка, служащие в голубой форме с натянутыми улыбками: «Отсеки для ручной клади наверху предоставляются только за дополнительную плату… На этот рейс мест нет… Помогите, пожалуйста…», — и вот Элен неловко, как засидевшаяся в девках невеста, идет вниз по тесному проходу, шепча совсем другую молитву, более примитивную и простую: «Боже, не дай мне снова сесть рядом с этим идиотом».

Элен проверила посадочный талон — 18В — и теперь считала ряды, но вдруг почувствовала себя такой уставшей, будто из нее все соки высосали.

«Анемия, — сказал врач, внимательно изучив ее язык, — все дело в анемии, — в анемии и депрессии».

Очередь остановилась, пассажиры, как грешники у ворот ада, неуклюже клонились под тяжким грузом, так что вдоль всего прохода виднелись только плечи, воротники и шевелюры, принадлежавшие представителям всех племен и народов. Счастливчики — те, кто уже занял свои места, с раздражением разглядывали ее, как будто она виновата в задержке, как будто она испортила погоду над всем Средним Западом, заставила лгать пилота и пренебрегла правилами вноса ручной клади.

— Ладно, ладно, минуту подождать не можете, что ли? — донеслось до Элен, и через чужие головы она шестью или семью рядами дальше увидела его — Медногубый перекрыл проход, пытаясь запихнуть сумку в отсек над сиденьем. Он мог действовать только силой, ничего другого ему в голову не приходило — испорченный, грубый и вздорный, как пятиклашка-переросток. Элен ненавидела его. Все в самолете ненавидели его.

И снова пришел служащий и убеждал скандалиста, что найдет место для сумки впереди, в другом отсеке, а между тем по радиотрансляторам просили занять места, и двигатели уже были запущены. Когда мужчина тяжело усаживался в кресло, Элен мельком увидела его лицо, грубое и пустое; очередь вновь двинулась, и Элен обнаружила, что молитва услышана, — ее место натри ряда дальше. Разумеется, ей досталось среднее место, как и большинству пассажиров, переведенных с отмененного рейса, но, по крайней мере, это было не среднее место рядом с ним. Элен подождала, пока женщина с краю — ей было за пятьдесят, припухшее лицо и взбитые крашеные волосы — отстегнет ремень и с трудом поднимется, давая ей пройти. У окна никто не сидел, во всяком случае пока, и, устроившись плечом к плечу с одутловатой соседкой, Элен от души желала, чтобы третий пассажир так и не появился.

Могло ли ей так повезти? Нет, невозможно, удача всегда обходила ее стороной. Достаточно вспомнить сегодняшний день, или последнюю неделю, или последний месяц, или год, или, в конце концов, всю ее никчемную и бессмысленную жизнь. Вспомнилось имя, которое она пыталась забыть с помощью транквилизаторов, прописанных врачом. Элен на мгновение удержала в памяти возникший образ, растворившись в горькой печали, пока не стала казаться себе героиней какого-нибудь слезливого сериала — изнасилованной монахиней, вдовой летчика, угасающей под пристальным взглядом телекамеры. «Не нужно было пить пиво, — сказала она себе. — И уж во всяком случае, виски. По крайней мере в сочетании с таблетками».

Гул затих. Проходы опустели. Элен пыталась подавить радостное чувство и пристально следила за дальним концом прохода, где последний пассажир — мальчишка в надетой задом наперед бейсбольной кепке — неуклюже пробирался на свое место. Тайком, одной ногой, она передвинула сумку под сиденьем ближе к окну, потом, улучив момент, быстро отстегнула ремень и пересела в свободное кресло. Элен вытянула ноги, привела в порядок чехол на сиденье и стала наблюдать, как стюардессы ходят по проходу, проверяя отсеки для багажа над головами. Элен размышляла, что надо было позвонить маме и предупредить об изменении расписания — впрочем, позвонит из Чикаго, вот что она сделает, — когда впереди возобновилось движение и вошел последний пассажир, как раз когда контролеры уже собирались закрыть дверь. Пассажир медленно шел по проходу, пригибаясь, чтобы не заслонять экраны телевизоров, оборачиваясь то направо, то налево, и проверяя номера рядов: пальто перекинуто через руку, на плече висит портфель с ноутбуком, Он был одет в тенниску и пиджак спортивного покроя; волосы коротко, по моде, острижены; лицо спокойно, несмотря на проделанный им сумасшедший рывок через весь аэропорт. Но самое главное, что он, кажется, шел прямо к Элен, к месту 18А, которое она самовольно заняла. Что же первым делом пришло ей на ум? Разумеется, ругательство. Грязное ругательство, и больше ничего.

Конечно, он остановился у ряда 18, посмотрел на одутловатую женщину, потом на Элен и спросил:

— Простите, но, кажется, я здесь? Элен залилась краской:

— Я думала…

— Нет, нет, — возразил он, удерживая взгляд Элен, пока женщина с краю поднималась и выкарабкивалась из кресла, в котором застряла, как валун в расщелине, — нет, нет, оставайтесь там. Все в порядке. Правда.

Пилот что-то сказал — набор обычных фраз; самолет задрожал и с внезапным толчком тронулся с места. Элен откинула назад голову и закрыла глаза.

Она проснулась, когда стали развозить напитки. Во рту стоял кислый привкус, голова раскалывалась, подлокотник впился в ребра, как злой зверек. Ей приснился Рой — мужчина, разрушивший ее жизнь как мальчишка, который, не задумываясь, топчет насекомое. Ей снился Рой и тот унизительный скандал в учительской: каким-то образом там же очутилась мама, и боль от этого была еще острее; потом они с Роем оказались в постели, она чувствовала неотступную требовательность его отвердевшего тела — позже выяснит лось, что это подлокотник; рука Роя крепко обнимала ее, пока не превратилась в Уолдо — Элен явственно ощущала на себе дыхание тарантула.

— Хотите что-нибудь выпить? — разбудила ее скуластая стюардесса; оба соседа, вероятно, ждали ответа Элен.

— Виски с содовой, — сказала она, не задумываясь.

Мужчина рядом — тот, что предложил ей собственное место, — работал на ноутбуке, серовато-голубой экран отбрасывал мягкий отсвет на его губы и глаза. Он снизу вверх взглянул на стюардессу, кисти рук замерли над клавиатурой:

— Будьте добры, шардоне, — задумчиво проговорил он. Наступила очередь женщины с одутловатым лицом.

— Спрайт, — произнесла она, се глухой медлительный голос слился с гулом моторов.

Незнакомец откинулся на спинку, чтобы стюардесса смогла дотянуться до Элен и передать ей заказ, потом торопливо напечатал что-то, отключил компьютер и убрал его в портфель, под столик. Забрав у стюардессы скошенную бутылку, стакан, салфетку и орешки, он аккуратно расставил их на столике и с улыбкой повернулся к Элен.

— С этими штуками никогда не знаешь, куда девать локти, — сказал он, картинно отодвигаясь от общего с Элен подлокотника. — Как будто тебя зажали в гробу, или в каких-нибудь тисках для пыток, знаете, как в Средневековье?

Элен сделала глоток и почувствовала, как по небу растеклась горячая волна от виски. Незнакомец был ухоженным и симпатичным, — более чем симпатичным. Двигатели вдруг взревели, внизу мелькнула широкая выцветшая полоса земли, и мужчина показался Элен огромным, прекрасным и сияющим, как архангел, влетевший в окно и присевший рядом. Нет, ей нет до этого дела. Рой тоже был привлекательным. Она покончила с привлекательными мужчинами, покончила с пятиклассниками, покончила с неудачным экспериментом — хватит пытаться жить по-своему в огромном, душном городе, набитым людьми. Перевернем страницу, откроем новую главу.

— Или как в бочке, летящей вниз по Ниагарскому водопаду, — услышала Элен собственный голос.

— Да, — согласился он, рассмеявшись в нос. — Только в бочке у вас не будет собственного плавучего устройства.

Элен не знала, что на это ответить. За неимением ничего лучшего, она сделала еще один глоток. Ее уже проняло, никаких сомнений, но какая разница, будет она трезвой или пьяной блуждать по запутанным коридорам аэропорта О'Хара, ожидая вылета, бесконечно откладывающегося из-за снегопада, из-за технических неполадок, блуждать среди тысяч чужих людей, каждому из которых куда-то надо? Напиться так, что море по колено, — так, кажется, говорят? А что это, собственно, значит? Наверное, какое-то старое моряцкое выражение из тех времен, когда еще ходили под парусами и вас кидало с места на место.

Уже разносили еду. Широколицая стюардесса снова доверительно нагнулась к Элен с неизменным вопросом на устах:

— Цыпленка или лапшу? — Элен не была голодна, меньше всего ей хотелось есть, и неожиданно для себя она обернулась к соседу:

— Я, правда, совсем не голодна, — сказала она, ее лицо слишком приблизилось к нему, локти соприкасались, его левая нога вросла в пол как колонна. — Если я возьму порцию, может быть, вы согласитесь ее забрать, хотя бы часть? Я имею в виду как добавку?

Он лукаво взглянул на Элен:

— А почему бы и нет? — Стюардесса ждала, но в уголках заученной улыбки появился некий изъян, признак нетерпения.

— Мне цыпленка, а даме лапшу, — обратился к стюардессе мужчина. Потом, подвигая поднос ближе, снова переспросил у Элен: — Вы уверены, что не будете? Конечно, это не трехзвездочный ресторан, но все же здесь кормят, а все для того, чтобы время быстрее прошло и вы не успели бы понять, как вам плохо и неуютно.

Ноздрей ее коснулся запах пищи — соль, сахар, животный жир — у всего был свой запах, и Элен снова затошнило. Неужели это от лекарств? Или от спиртного? Или из-за Роя, — из-за Роя и всей дурацкой жизни? Стоило подумать о нем, как вот он, Рой, вновь терзает ее рассудок. Она видела его как живого: квадратные плечи обтянуты черным с красной искрой пиджаком — Элен помогла ему выбрать этот костюм — как будто у него был собственный вкус или стиль! — глаза вытаращены, губы сжаты в блеклую, скупую ниточку, будто прилепленную ко рту. «Придурочная», — вот как он назвал Элен прямо в учительской, на глазах у всех: Линн Бендолл, и Лорен Макгимпси, и той маленькой лаборантки — как же ее звали? Он орал, и она в ответ кричала, их уже ничто не могло удержать, совершенно ничто. «Ну и что, если я спал с ней?! Тебе какое дело? Ты что, думаешь, я твоя собственность? Да?! Отвечай, придурочная! Так?!» У Лорен было застывшее отстраненное лицо, но Элен заметила, как Линн, ухмыльнувшись, перемигнулась с маленькой лаборанткой, и эта ухмылка все объяснила Элен — наверное, Линн намного больше Элен знала о том, с кем спит Рой.

Теперь сосед был занят едой. Голоден — это хорошо. Элен испытывала умиротворение, наблюдая, как он ест, и слушая его болтовню о работе: он то ли писатель, то ли журналист, и сейчас летит в Филадельфию в отпуск. Элен отказалась от лапши, отдав ему свою порцию, и теперь он благодарил ее. «Он ведь не ел целый день, а у него растущий организм», — сказал он с улыбкой, хотя ему, должно быть, за тридцать. И видимо, не женат, судя по отсутствию кольца. Когда стали развозить напитки, Элен снова заказала виски.

Они разговаривали о кино — это, может быть, единственная оставшаяся в наше время тема для общего разговора, когда Элен подняла глаза и увидела Лерчера, с лицом, искаженным пьяной гримасой; он навис над ними огромной тенью, нетвердой походкой направляясь в уборную, помещавшуюся в носовой части самолета. Элен и ее собеседник, Майкл — «Просто Майкл», — так он представился, — пришли к полному согласию в том, что касается современного кинематографа: никаких взрывов, никаких инопланетян, никаких престарелых любовников, никакой глупой малышни, и Элен уже начала чувствовать, как внутри нее что-то пробуждается. Ей было интересно, захватывающе интересно, может быть, впервые за много месяцев. Майкл. Она пробовала имя кончиком языка, как тонкую вафельную пластинку, повторяя его про себя снова и снова. А потом ее осенило: он ведь полная противоположность Рою. Вот в чем дело. Такой вежливый и скромный, настоящий сердечный друг, который способен заботиться, действительно заботиться о другом человеке — Элен была уверена в этом.

— Вы видели того мужчину? — спросила она, понизив голос. — Того, с волосами? Он сидел рядом со мной во время прошлого полета, помните, я вам рассказывала, когда я выглянула в окно, а двигатель горит? В жизни я так не пугалась.

Самолет вдруг заскрежетал, врезаясь в воздух; свет мигнул и загорелся снова; Майкл налил себе второй стакан вина и промычал что-то благожелательно.

— А вы, правда, видели пламя? Пли просто искры, или что-то в этом роде?

Элен стало холодно при воспоминании.

— Настоящее пламя, — ответила она, кивнув и поджав губы. — Я так перепугалась, что начала молиться, — она взглянула в окно, как будто хотела убедиться, что все в порядке. — Вы ведь не веруете, да? — спросила Элен, снова оборачиваясь к собеседнику.

— Нет, — ответил тот, подняв руку, будто отгораживаясь от того, что могло против воли захватить его. — Я атеист. Я имею в виду, у нас дома не придерживались определенной религии — так решили мои родители.

— У меня тоже, — отозвалась Элен, вспоминая детство: наставления в вере, ледяное прикосновение святой воды, маму в черной вуали и священника, бормочущего усыпляющие, древние как мир, слова. — Но, когда я была маленькая, мы ходили в церковь.

Майкл не поинтересовался, в какую церковь; повисла пауза, самолет мерно гудел; великан Лерчер, шатаясь, возвращался из уборной. Элен снова на мгновение закрыла глаза; качка, таблетки и виски увлекали ее вниз, в беспросветную мглу, бездонную пропасть, зияющую пасть, уходящую в чрево земли…

Внезапно ее разбудили громкие голоса, раздававшиеся сзади.

— Черта с два! — рычал мужской голос, и даже сквозь сон Элен узнала его.

— Но, сэр, я же уже говорила вам, самолет полон. Вы сами можете в этом убедиться.

— Тогда посадите меня вперед и не говорите мне, что самолет полон, я ходил туда в туалет, и там сколько угодно мест. Все это бред сивой кобылы. Я не собираюсь сидеть здесь и давиться как селедка в бочке. Я сполна оплатил билет и не собираюсь дальше сидеть в этом дерьме, слышите?

Пассажиры стали оборачиваться. Элен взглянула на Майкла, но он с головой ушел в работу, поглощенный текстом, который она не могла ни прочитать, ни даже разобрать языка, на котором текст был написан. Несколько мгновений Элен всматривалась в ряды черных значков, порхающих по скудно освещенному экрану, потом отвернулась, чтобы посмотреть, что происходит сзади. Лерчер стоял в проходе, ссутулив широкие плечи и пригнув голову под низким потолком. Перед ним были две стюардессы: скуластая и еще одна, поизящнее, с волосами, уложенными во французскую косу.

— Мы ничего не можем поделать, сэр, — произнесла та, что была поменьше ростом; в голосе у нее дрогнула враждебная нотка. — Я уже объясняла вам, вы не можете перейти в салон первого класса. А теперь, пожалуйста, займите свое место.

— Бред сивой кобылы, — повторил Лерчер. — Два с половиной проклятых часа на земле, потом нас снова отправляют в Лос-Анджелес, и вот теперь меня запихивают в какой-то паршивый загон для скота, а вы отказываетесь даже принести мне выпить? Так? И как это, по-вашему, называется?! — Он уже размахивал руками, взывая к сидевшим вокруг людям, которые тут же отворачивались. — По-моему, это бред сивой кобылы!

Женщины стояли на своем:

— Садитесь, сэр. Пожалуйста, садитесь. Иначе мы вынуждены будем позвать капитана.

Лицо Лерчера изменилось: складка на переносице углубилась, губы искривились, будто он собирался плюнуть на сияющий свежестью голубой жакет стояв шей перед ним женщины.

— Хорошо, — сказал он угрожающе, — раз вы так… — он развернулся и устремился в глубь салопа, стюардессы беспомощно трусили за ним следом. Элен повернулась в кресле, чтобы увидеть, что будет дальше, — ремень безопасности туго натянулся на бедре, а рука случайно задела локоть Майкла.

— Простите, — пробормотала она, поворачиваясь к Майклу; Лерчер как раз скрылся в хвосте самолета. Майкл удивленно взглянул на нее такими голубыми, светящимися изнутри глазами, что они напомнили Элен аквариумных рыбок в классе — неонов, сверкавших яркими полосами на боках.

— Вы видели? То есть, слышали, — это тот мужчина, о котором я вам рассказывала?

Майкл минуту колебался, не отводя глаз:

— Нет, — произнес он наконец, — я ничего не заметил. Я… думаю, я так увлекся работой, что вообще плохо понимал, где нахожусь.

Лицо Элен омрачилось:

— Вот подонок. Просто последний подонок, иначе не скажешь, как хулиганье на детской площадке.

Сзади послышался беспорядочный шум, Элен обернулась и увидела Лерчера, выходящего из кухни; стюардессы по-прежнему сопровождали его. Он быстро шел по проходу, держа в каждой руке по металлической чашке с кофе, в глазах пылала ненависть.

— Прочь с дороги! — закричал он, отталкивая локтем пожилую даму, и без того с трудом державшуюся на ногах. — Первого, кто подойдет ко мне, оболью кипятком, слышите, вы?!

В ответ раздалось хмыканье. Сотни людей опускали головы, защищаясь, на лицах ясно читалось одно: «Только не здесь, только не сейчас, только не я». Никто не произнес ни слова. Внезапно из салона первого класса выбежал стюард и попытался преградить путь силачу, обхватив его поперек туловища. Элен услышала крик женщины, которой горячий кофе попал прямо на грудь. Лерчер удержался на ногах, стукнул стюарда правой рукой с чашкой, из которой выплескивался обжигающий кофе, и опрокинул противника. Но тут обе стюардессы повисли у него па руках, и вдобавок какой-то пассажир, грузный мужчина с лысиной, в негодовании вскочил с места, чтобы вступить в драку.

Несколько мгновений они балансировали, раскачиваясь взад и вперед, но Лерчер был слишком силен и велик даже для троих. Яростным, сокрушительным ударом он отшвырнул толстяка, затем смахнул стюардесс, будто пушинки. Женщина, которую Лерчер облил кофе, вскрикнула снова, и у Элен как будто нож повернули внутри. Ей не хватало воздуха; руки обмякли. Лерчер плясал в проходе, выкрикивая непристойные ругательства, снова направляясь к кухне, — одному Богу ведомо, какое новое оружие он мог там найти.

Где же капитан? Где служащие, команда? В салоне стоял шум, дети плакали, люди кричали, все суетились, а Лерчер хозяйничал на кухне, круша все подряд, и никто не мог ничего поделать. Послышался звон и треск опрокинутой тележки с едой, новый поток проклятий, и вдруг Лерчер появился в дальнем конце прохода, лицо его так перекосилось, что в нем не осталось уже ничего человеческого.

— Чтоб вы сдохли! — завопил он. — Подохните, выродки! — Напротив него в хвосте самолета находился аварийный выход, и он сделал короткую паузу, чтобы нанести по двери яростный удар ногой в тяжелом ботинке, потом, орудуя металлической чашкой, обрушил град ударов на окно, защищенное оргстеклом, как будто надеялся пробиться сквозь него и вырваться наружу, в тропосферу, подобно человеку-ракете.

— Все вы подохнете! — орал он, не переставая колотить в окно снова и снова. — Всех вас высосет наружу, всех до одного! — Элен показалось, что она слышит, как стекло треснуло. «Неужели никто ничего не сделает?!» Потом Лерчер отбросил обе чашки из-под кофе и, круша все кругом, направился вперед по проходу к салону первого класса.

Не успела Элен опомниться, как Майкл поднялся, пригнувшись, перекинул компьютер через столик женщины С одутловатым лицом, и с разлету, острым углом стукнул Лерчера между ног. Элен увидела вблизи лицо Лерчера, перекошенное и распухшее как гнойная язва; оно надвигалось прямо на Майкла, пытавшегося увернуться на отведенных ему восемнадцати дюймах. Одним движением великан вырвал ноутбук из рук Майкла и со свистом обрушил его на голову противника; Элен почувствовала, как Майкл обмяк рядом с ней. С этого мгновения она уже не помнила себя Все, что она понимала, это были ее мысли: «С нее хватит Роя, хватит этого грязного, пропитанного алкоголем и тухлой спермой бандита, хватит никчемной жизни и сплошных запретов, ожидавших ее у матери». Элен вскочила с сиденья, будто кто-то придал ей сил; в руке, как карающий меч, зажата тонкая стальная вилка, которую она, должно быть, подхватила с опрокинутого подноса. Элен двигалась на Лерчера, к его лицу, голове, к горлу, окружая его всем телом, — в сердце бешено бьются транквилизаторы, виски бежит по жилам как кровь.

Им пришлось сделать вынужденную посадку в Денвере, самолет опустился в вихрях сверкающего снега, на борт поднялась полиция, чтобы арестовать Лерчера. Его наконец одолели и салфетками, предназначенными для сервировки столиков в салоне первого класса, привязали к креслу, засунув одну из салфеток в рот как кляп. Капитан, по радио, вылил на них целый поток извинений и под слабые возгласы одобрения пообещал каждому преподнести бесплатные наушники и до конца полета за свой счет угощать всех напитками. Элен в оцепенении сидела после очередной порции виски, кресло рядом пустовало. Еще до того, как на борт взошли люди в полицейской форме, чтобы заковать Лерчера в цепи и кандалы, по проходу промчались врачи «скорой помощи», торопившиеся отправить беднягу Майкла в ближайшую больницу. Элен никогда не забыть, как закатились его глаза, когда санитары укладывали Майкла на носилки. А Лерчер, огромный, весь в синяках, с пьяно мотающейся головой, со щекой, через которую тянулась струйка засохшей крови и в которую Элен тыкала вилкой снова и снова, как будто пыталась разрезать тупым ножом непрожаренное мясо, — Лерчер удалился восвояси, подобно Билли Тиндаллу или Лукасу Лопецу, попавшим в руки противника в тяжелые для «La Cumbre Elementary» времена.

Элен, с застывшим лицом и устремленным в пространство взглядом, тянула виски, а в самолете стоял тихий благоговейный шепот. На нее украдкой косились; соседка с одутловатым лицом предложила ей свой, личный, январский экземпляр «Космополитен»; потом явился капитан собственной персоной, чтобы выразить Элен свое почтение. А стюардессы — те были так благодарны, что чуть не на колени перед ней становились. Все это неважно. Ничто не имеет значения. Нужно будет заполнять бланки, ждать пересадки в Чикаго, потом будет обычный, нормальный перелет в Нью-Йорк, с опозданием всего на восемь часов. Там ее встретит мама с сочувствующим и смиренным лицом; она будет столь тактична, что даже не упомянет ни о Рое, ни о школе, ни о мрачных обстоятельствах переезда: потере новой микроволновки и мебели, вынесенной на свалку. Мама будет улыбаться, и Элен попытается в ответ тоже улыбнуться. «Это все? — спросит мама, заметив сумку, переброшенную через плечо. — У тебя ведь должен быть какой-то багаж?» Потом они пойдут по застеленному ковролином коридору — две женщины, попавшие в ловушку — а на улице будет идти снег, и каникулы уже на носу; и мама возьмет ее под руку, улыбнется и спросит, просто, чтобы сказать что-нибудь, неважно что: «Как перелет, он был удачным?»

Friendly Skies (пер. М. Корогодина)

Черно-белые сестрички

Я им подстригал газоны, то есть делал это, пока они не решили замостить двор. Это старшая, Мойра, та, что с белыми волосами и в светлой юбке, меня обрадовала.

— Винсент, — говорит, — мы с Катлиной решили обойтись без газонов — и кусты, и клумбы тоже решили убрать. Мы тогда, были на кухне, где уж точно ничего цветного не увидишь. Катлина болталась в дверях, со своими вулканизированными волосами и с лицом вроде сливочного торта. И меня зовут Ларри, а не Винсент — это чтобы вы поняли, как обстоят дела.

Я пошаркал ногами и голову склонил:

— Вам, значит, больше не нужен садовник?

Мойра переглянулась с сестричкой, которой ровно как мне: сорок два. Я точно знаю, потому что мы в одном классе учились, с первого класса до старших, а потом родители увезли их в Нью-Йорк. Родители вскоре после того умерли и оставили им полный грузовик денег, а они перебрались обратно в Калифорнию и поселились в фамильном особнячке, в котором комнат два десятка и добрых два акра газонов и клумб — с ними-то я близко познакомился. Мойра уже не красавица — прямая, как палка, и больно уж сурова, а вот Катлина, если посмотреть на нее при хорошем свете, очень ничего. Этакая старомодная развратница: черное платье в обтяжечку, и макияж «кабуки», и все такое. И черный лак на ногтях, конечно. На ногах тоже. Мне как раз был виден черный блестящий ряд ноготков под подолом юбки.

— Ну, — возразила Мойра, поглядывая на меня, как бабушка на внучка, хотя какая там бабушка, она и замужем не была, и лет ей не больше сорока четырех, или там, пяти, — я бы не стала торопиться. Еще нужно убрать весь этот кустарник и деревья — все, что внутри изгороди, я хочу сказать.

Я в свое время немало повидал — успел и в колледже поучиться, и вылететь из него, потом контракт в морской пехоте, дважды женился, дважды разводился, и побывал в Покипси, Атланте, Юно, в Кливленде и Мацатлане, пока не вернулся домой, к матери в Калифорнию, так что меня ничем не удивишь. Почти ничем. Я уставился Мойре в лицо, ковыряя носком рабочего ботинка квадратик линолеума.

— Не знаю, — сказал я наконец. — Работы будет полно, особенно с деревьями. С клумбами и кустарником я бы сам управился, но с деревьями нужны профессионалы. Если хотите, я могу кого-нибудь вызвать.

Мойра приблизилась ко мне, острая и твердая, как спица.

— Наше правило вы знаете: черные джинсы, белые футболки, черные кепки. Никаких исключений.

Я и сам был в черных джинсах и в белой футболке, с которой, по ее требованию, пришлось снять серебряный значок рейдера. Полностью соответствовал требованиям. Ну, платили они хорошо, очень даже хорошо, а я привык иметь дело с богатыми чудаками — у нас в приморском городишке, кичащемся своей оригинальностью, почитай, все такие. И все мы понимаем, что «оригинал» — это просто условное обозначение для чистой воды психа.

— Ясно, — сказал я, — нет вопросов.

— Чек вы пришлете? — спросила Мойра, разгладив юбочку, чтобы нервно пересечь кухню и заглянуть в холодильник.

Десять процентов, считай, у меня в руках, а вся эта работа с деревьями обойдется тысяч в одиннадцать-двенадцать, а может, и больше. Не то чтобы я тянул из них деньги, просто мне полагались комиссионные за то, что я угождал их капризам — или удовлетворял насущные потребности. Черные джинсы и белые футболки. Еще бы! Я просто кивнул.

— Только без мексиканцев. Я знаю, что теперь они почти в каждой бригаде, и ничего против них не имею, совершенно ничего, но вы же понимаете, Винсент, не правда ли?

Она достала из холодильника прозрачный стеклянный кувшин с молоком и вынула из шкафа стакан.

— Против черных рабочих я не возражаю — и против белых тоже. Но уж либо то, либо другое, и, вы знаете… — она задумалась, в одной руке — кувшин, в другой — стакан. — Если бригада будет черной, думается, я предпочла бы белые джинсы и черные футболки. Как вы думаете, это возможно?

— Да, — высказался я, медленно покачав головой, словно подавленный тяжестью проблемы. — Вполне возможно.

— Прекрасно, — сказала она, наливая молоко в прозрачнейший стакан и устанавливая его рядом с кувшином, как будто натюрморт составляла. Сложила ладони на груди и улыбнулась сестре, словно только что взрезала мир, как дыню, и протягивала ей истекающий соком кусок. — Тогда начнем ЧСТЛ, м-м? Чем-скорее-тем-лучше?

— Конечно, — согласился я.

— Вот и хорошо. Ты хочешь что-нибудь добавить, Катлина?

У Катлины голос нежный, как крылышки капустницы:

— Нет, ничего.

Кусты я начал корчевать сам: фуксии, олеандр, апельсиновое дерево — а вот раздобыть рабочих оказалось непросто. Перед домом росли три огромных старых дуба, у восточного крыла — огромное австралийское чайное дерево и на заднем дворе полдюжины лимонов. Нужно было человек десять: с «кошками» и небольшим краном, да порубить ветки, да увезти — и все это, как я сказал, должно было обойтись недешево. И зачем? Просто стыд и позор губить такой сад, чтобы залить его асфальтом. Но если им так вздумалось — не мне спорить. Я решил потребовать тысяч одиннадцать за деревья, и еще пять за вырубку кустарника и выравнивание газона.

Трудность, как и предвидела Мойра, была в том, чтобы найти в Сан-Роке бригаду без мексиканцев. Такой просто не оказалось. Белых, занимающихся черной работой с деревьями, тоже было маловато — они, как правило, предпочитают заказать работу и оплатить счет, а чернокожих в городке вовсе не было. В конце концов я смотался в Лос-Анджелес, поговорил с Уолтом Тремэйном из конторы «Пни и деревья Уолта», и он согласился взяться за эту работу, надбавив три сотни за эстетику — это, значит, за белые джинсы и черные футболки.

Уолт Тремэйн росту был среднего, с твердым брюшком и блестящими капельками пота на лысой макушке. На вид лет пятидесяти, и ходил он в обрезанных синих джинсах и обтягивающей рубашке с аллигатором, вышитым над левым соском. Аллигатор был зеленый, а рубашка цвета утки-мандаринки — такого ослепительного светящегося, анилиново-желтого. Мы как раз обсуждали, что делать с чайным деревом, которое просовывало свои тяжелые извивающиеся лапы сквозь решетку облупившегося викторианского балкончика, когда из-за угла дома появились две женщины. Мойра была в белом — башмачки на высоких каблуках, платье по щиколотку и поверх него свитер, хотя день, как почти всегда здесь, был золотисто-теплым, а Катлина, как обычно, в черном. Обе с зонтиками от солнца, только почему-то Катлина взяла белый, а Мойра — черный. Возможно, они намеревались потрясти Тремэйна этой смелой импровизацией.

Я их представил, и Мойра, сияя, протянула Уолту Тремэйну руку:

— Так вы черный!

Он с минуту тупо смотрел на ее ручку в белой перчатке, лежащую на его темной ладони, а потом поправил:

— Афроамериканец.

— Да, да, — по-прежнему сияя, согласилась Мойра, — именно так. И мне очень нравится цвет вашей рубашки, но вы, я надеюсь, понимаете, что он слишком возбуждает, так что от нее придется отказаться. Да? — она повернулась ко мне. — Винсент, вы объяснили этому джентльмену наши требования?

Как он на меня посмотрел! Кроме всего прочего, в этом взгляде сквозило напоминание, что я, забираясь в его фургончик, назвался Ларри, ну и, конечно, высказывание Мойры насчет его рубашки, и мертвенная белизна ее платья, и уничтожающая чернота помады ее сестры, и еще то, как Мойра говорила: отчетливо выговаривая каждый слог, будто английская гувернантка, из тех, которым к спине доску привязывали. Он работал в Ван Нуисе, и я подозревал, что ему нечасто приходится встречаться с женщинами вроде Мойры. Но он оказался на высоте, без вопросов.

— Разумеется, — ответил он, налепив на губы улыбочку, — Ваш служащий — как бы его ни звали — обо всем меня предупредил. Я могу выполнить для вас эту работу, но должен сказать, что я нанимаю рабочих на равных правах, и у меня в команде, вместе своими афроамериканцами, работают восемь мексиканцев, два гватемальца, серб и человек с острова Фиджи. Удовольствия мне это не доставит, но я могу выделить бригаду черных и прислать ее сюда, если вас это устроит.

Он помолчал минуту, постукивая носком ботинка, коснулся пальцем губ. Когда снова заговорил, голос его взлетел высоко вверх, а глаза ушли под веки и снова вернулись, словно закатывающиеся шторы.

— Белые джинсы?

Катлина коротко рассмеялась и обвела взглядом газоны. В глазах ее сестры сверкнула ярость и тут же уступила место улыбке доброй бабушки.

— Будьте к нам снисходительны, — сказала она. — Мы просто стараемся… ну, скажем, упростить свою жизнь.

Ближе к вечеру, когда пот с меня лил ведрами, я сделал перерыв, чтобы стянуть с себя насквозь мокрую футболку и смыть из шланга часть грязи. Стоял там, в голове пусто, в ноздри бьет запах всякой живности и растений, а ровная струнка из шланга то стекает между пальцами, то поглаживает щеки, и тут отворяются парадные ворота, вкатывает черный «мерседес» Катлины и беззвучно — немецкая работа — тормозит возле меня. Я последние полчаса вырубал старый куст свинчатки, и работа меня не радовала. Дурное то было дело — губить всю эту живую красоту, осквернить двор и окрестности, — очень дурное, да и против моих принципов — не для того же я стал садовником, чтобы калечить и корчевать живые растения. Мне хотелось взращивать новую жизнь. Исцелять, возрождать… ну, все такое. Потому что мне самому туго пришлось, особенно со второй женой, и могу только сказать: «Слава богу, что мы не завели детишек».

В общем, стою я там, а Катлина выходит из машины, и за ней — пыхтящая псина — нет, не скотч и не черный Лабрадор, а венгерский пули, такой черный, как дыра в другое измерение. Она вытащила с соседнего сиденья два набитых полиэтиленовых мешка — всяческая бакалея, — и я вспомнил, что давно хотел узнать, распространяется ли их цветовая мания на еду. «Должно быть, в одном пакете баклажаны, — гадал я, — в другом сливочное мороженое, шоколадный торт, белый соус бешамель, зрелые бананы, кофе, криско…» Но вдохновение улетучилось, когда до меня дошло, что она стоит в двух шагах и смотрит, как вода стекает у меня по плечам, и струйки прокладывают извилистое русло с груди за пояс форменных черных джинсов.

— Привет, Ларри, — пробормотала она, улыбаясь сладко, насколько это возможно, если глаза у дамы обведены углем, а губы — как у мертвой шлюхи. — Как дела?

Я постарался стереть с лица все следы досады. Правда, я не слишком радовался тому, что они с сестричкой здесь творили, но старался смотреть на вещи объективно. Случалось мне иметь дело с клиентами куда более чокнутыми. Скажем, миссис Вотили дю Плесси заставила меня выкопать пруд в Двадцать ярдов для единственной золотой рыбки, которую ей презентовал на бульваре какой-то незнакомец, и еще Фрэнк и Альма Фортресси — эти наняли меня выстелить пол в парадной спальне линолеумом и потом высыпать на него тридцать мешков почвы, чтобы посадить пионы прямо в ногах кровати. Я ответил на улыбку Катлины:

— Вроде, все в порядке.

Она ладонью прикрыла глаза от солнца и прищурилась на меня:

— Это пот? На тебе, я имею в виду?

— Был, — подтвердил я, не отпуская ее взгляда. Я помнил ее девочкой: черные косички, как у Покахонтес, ямочки на коленках, тугие парашютики детских юбочек — только платьица она тогда носила розовые, либо изумрудно-зеленые, либо синие, как озеро Тахо. — Я как раз пытаюсь его смыть.

— Тяжелая работа, да? — спросила она, глядя мне через плечо, словно говорила с кем-то за моей спиной. И вдруг: — Не предложить ли тебе чего-нибудь выпить?

— Молока? — предположил я, и она рассмеялась.

— Молока не будет, обещаю. Могу предложить сок, содовую, пиво… хочешь пива?

Собачонка обнюхивала мою ногу — надеюсь, что обнюхивала, потому что в этих черных лохмах я бы не взялся отличить у нее нос от хвоста.

— Пиво, это звучит приятно, — сказал я, — вот только не знаю, как вы с сестричкой на это взглянете — ведь пиво-то не белое, — я выдержал паузу, — и не черное.

Она улыбалась, как ни в чем не бывало.

— Во-первых, Мойра после обеда всегда ложится вздремнуть, так что ее не будет. А во-вторых, — теперь она взглянула мне прямо в глаза, а улыбка стала чуточку ехидной, — в нашем доме подают только «Гиннес»!

Мы сидели на кухне — черно-белый кафель, белые шкафчики, черные накладки — и к тому времени, как солнце заглянуло в окно сквозь вянущий куст свинчатки с подрубленными корнями, прикончили по три бутылки. Не знаю, в чем дело, — пиво, или день такой случился, или то, как она сидела и слушала, — только я перед ней выложился. Рассказал о Джанни, своей второй жене, и как она меня задергала: что я ни сделаю, все было не так; и коснулся мельком того дня который меня перевернул. Это было на Гавайях, и тогда впервые понял, что мне хочется заниматься землей, копать и сеять, и устраивать клумбы, и налаживать поливку, и сажать деревья. Я стоял над кратером Халеакала, посреди земного рая, а там не было ничего, кроме потоков застывшей лавы — камни и только камни. Светало, и я не выспался, и мы с Джанни стояли на ветру, пара усталых туристов, глядящих сверху на эту пустыню, и я вдруг понял, чего хочу в жизни. Я хотел делать мир зеленым, только и всего. Вот так просто.

Катлина умела слушать, и мне нравилось, как она понемножку наклоняла стакан, когда пила, и глаза у нее блестели, а свободная ладонь лежала на крышке стола, словно мы были в море и нужно было придерживаться из-за качки. И она все откидывала волосы с лица, а потом наклонялась вперед, и они снова рассыпались, а когда я вспоминал что-нибудь горькое или болезненное — а практически все, что связано было с Джанин, относится к этой категории — у нее между бровей пролегала сочувственная морщинка, и она прищелкивала языком, словно что-то прилипло у нее к небу. После второй бутылки мы перешли к более общим темам: погода, сад, знакомые. Допивая третью, начали вспоминать своего учителя — хромого заику с мозгами наперекосяк, и всякие приключения тех времен, вроде того, как дождь лил не переставая почти неделю, и ручьи вышли из берегов, и оставили на обочине шоссе валуны величиной с «фольксваген».

Мне было хорошо, а ведь мне после развода чертовски редко бывало хорошо. Было радостно и спокойно. Кусты, решил я, подождут до утра — и деревья, и трава, и небо тоже. Хорошо было, для разнообразия, оставить вечер тянуться за окном, как резину, и ни о чем не беспокоиться. Я был пьян. Напился в три часа дня. И плевать. Мы как раз смеялись, вспоминая мистера Клеменса, учителя английского, который за два года ни разу не сменил костюма и галстука, зато слово «поэма» выговаривал как «пойма», и тут я поставил свой стакан и задал Катлине вопрос, который мне хотелось задать уже шесть месяцев, с тех пор как я в первый раз кинул свое объявление ей в почтовый ящик.

— Слушай, Катлин, — спросил я, еще на волне отзвуков веселого смеха, — ты только не обижайся, но что значит у вас черное и белое — это что, политическая акция? Стиль? Или что-то религиозное?

Она откинулась в кресле и с усилием удержала на лице улыбку. Пес спал в углу, мохнатый и бесформенный, как старый альпаковый плащ, свалившийся с вешалки. Она шумно, протяжно вздохнула, подняла было голову и снова уронил а:

— Ой, не знаю, — сказала она, — это долгая история…

Тут-то и появилась Мойра. В легком белом брючном костюме — такой можно купить в магазине «Пасечник» — и она задержалась в дверях, увидев меня со своей сестричкой над стаканом густого черного пива, но только на секунду.

— О, Винсент, — выговорила она тем самым тоном гувернантки-англичанки. — Какой приятный сюрприз!

На другой день в восемь утра появился Уолт Тремэйн с семеркой черных работяг в белых джинсах, черных футболках и белых кепках, и с ними столько техники, что можно было бы до обеда покончить со всеми деревьями на полмили вокруг.

— Какое прекрасное утро, мистер Винсент-Ларри, — приветствовал он меня. — Или вы Ларри-Винсент?

Я сдул пар над чашечкой кофе от Макдональдса и загнал за щеку остатки яичницы Макмаффина.

— Зовите меня просто Ларри, — сказал я и пояснил: — Это она. Мойра, старшая. Я хочу сказать, она… ну, что там говорить, наверняка, вы сами понимаете.

Уолт Тремэйн покрепче уперся ногами в землю и обхватил себя руками за плечи.

— Ну, не знаю, — сказал он, настраиваясь пофилософствовать, пока его команда разбиралась с веревками, бензопилами, компрессорами и секаторами. — Я и сам иногда не отказался бы упростить свою жизнь, если я понятно выражаюсь. Полдня сидишь на дереве, в волосах опилки, а придешь домой — жена просит подстричь газон или подровнять изгородь. — Он покосился на собственные башмаки, потом окинул взглядом лужайку. — Черт, вот бы мне и свой двор заасфальтировать.

Я чуть было не сказал: «Я вас понимаю», потому что так полагается говорить в таких случаях, только это подразумевает согласие, а я вовсе не был с ним согласен. Так что я просто безразлично пожал плечами и стал смотреть, как Уолт Тремэйн провожает глазами своего древолаза, карабкавшегося на самый большой, старый и могучий дуб.

Позже, когда от дерева остались одни бревна, а мы с парнем, которого я нанял на один день, перепахивали мотоплугом газон и граблями сгребали вянущий дери в три здоровенные копны под изгородью, появилась Мойра в том же наряде от «Пасечника», с кувшином молока и подносиком печенья. Было четыре часа, на дворе сплошная грязь, а измельчитель, которому люди Тремэйна скармливали остатки дубовой кроны, орал на весь двор. Два других дуба, поменьше ростом, но такие же величественные, уже обезглавили, приготовившись свалить, а чайное дерево лишилось ветвей. Выглядело все это так, будто во дворе разорвалась бомба, каким-то чудом пощадившая дом — белый, разумеется, с вовсе уж белоснежным бордюром и матово-черной крышей. Я наблюдал, как Мойра расхаживает среди одуревших, потных работяг Уолта Тремэйна, наливает им молока и угощает печеньем.

Добравшись до нас с Грегом — черные джинсы, белые футболки, черные кепки, белая кожа — она позволила своей улыбочке дрогнуть и дважды пропорхнуть мимо губ, прежде чем укрепиться на лице. Мы вкушали честно заслуженный отдых, растянувшись на последнем уцелевшем клочке травы и собираясь с силами, чтобы перегрузить весь этот дерн в мой грузовичок. Весь день мы пахали, не разгибаясь, так войдя в ритм опустошения, что даже забывали напиться из шланга, но все равно почувствовали себя виноватыми — так всегда бывает, когда клиент застает тебя брюхом кверху. Я представил ее Грегу, который не потрудился подняться.

— Очень приятно познакомиться, — сказала она, и Грег уже запихнувший в рот печенину, что-то промычал в ответ.

Сам я отказался от печенья, и от молока тоже — мне уже начало надоедать изображать собой персонаж какой-то безумной пьесы. Она улыбнулась мне, однако, такой мечтательной запредельной улыбочкой, что я задумался, все ли у нее дома, или, может, на минутку вышли, а потом повернулась к Грегу.

— Вы, э-э, как бы сказать, — пробормотала она, разглядывая его загорелое лицо и руки. — Вы, случайно, не мексиканец?

Грег казался удивленным, а может, и опешил немножко — с тем же успехом его можно было спросить, не зулус ли он. Стрельнул глазами на меня и снова уставился на Мойру.

— Моя фамилия — Соренсон, — сообщил он, сдерживаясь, и снял кепку, демонстрируя свою светлую шевелюру. Потом негодующе нахлобучил кепку на голову и вытянул вперед руки. — Занимаюсь серфингом, — добавил он, — когда у меня есть время. Это называется «загар».

Я смотрел на отблески солнца в ее волосах, пока она поднимала поднос и приводила в порядок свою улыбку. «Наверняка, красится, — подумал я, — не может быть таких белых волос у человека моложе семидесяти, а волосы были поразительные, белые от самых корней, белее бумаги, белее овечьей шерсти, белее кости». И тут она расправила плечи и взглянула на Грега сверху вниз, словно на пыхтящего в клетке зверя.

— Что ж, это чудесно, — сказала она, наконец. — Очень мило. Чудесный вид спорта. Вы долго будете здесь работать? У нас, я хочу сказать?

— Завтра к этому времени должны закончить, Мойра, — вмешался я, не дав Грегу сказать чего-нибудь такого, о чем мне потом пришлось бы долго жалеть. — Осталось разровнять газон, то есть землю, под засыпку и убрать остатки питтоспорума из-под чайного дерева. Людям Уолта Тремэйна понадобится еще дня два.

Слушая меня, Мойра вздрогнула, легкий ветерок пробрался под тонкую ткань костюма. Она держала поднос с молоком и печеньями прямо перед собой, и я впервые обратил внимание на ее руки: руки молодой женщины, тонкие и гладкие, с ногтями, покрытыми лаком, как толстым слоем молочной глазури.

— Винсент, — сказала она, помолчав и повышая голос, чтобы заглушить рев измельчителя, доносившийся с улицы. — Могу ли я поговорить с вами наедине? — и двинулась прочь, не ожидая ответа, предоставив мне право вскакивать с травы и тащиться следом, как батраку, каким я, вообще-то, и был.

Мы прошли по исковерканному двору ярдов сорок, прежде чем она обернулась ко мне.

— Этот Соренсон, — спросила она, — ваш помощник?

— Ага…

— Надеюсь, временный?

Я кивнул.

Она взглянула на дом, и я проследил за ее взглядом на одно из окон второго этажа. Там стояла Катлина в своем траурном черном одеянии и не сводила глаз с опустошенного двора.

— Мне не хотелось бы затруднять вас, Винсент, — говорила Мойра, все еще глядя на сестру, — но не могли бы вы на завтра найти менее смуглого помощника?

Работа для садовника здесь кончилась, и у меня не было больше причин ублажать ее, или, если хотите, ей потакать, и все-таки я сдался. Можете считать это привычкой.

— Конечно, — сказал я и едва удержался, чтобы не коснуться пальцами шляпы. — Без вопросов.

Через неделю двор превратился в асфальтовую автостоянку, обнесенную десятифутовой дощатой изгородью, побеленной, само собой. Изнутри невозможно было увидеть в клочка зелени — а также ничего желтого, красного, розового или оранжевого. Хотел бы я знать, каково им, Мойре и ее нежной грустной сестричке, выходить на эту идеальную асфальтовую равнину и смотреть вверх, в воздушные голубые пространства неба, в которых упорно висит золотое солнце.

Что они чувствуют? Разочарование? Досаду? Не жалеют ли, что Господь не лишил нас цветного зрения, как собак? Может быть, им стоило бы на этом не останавливаться и устроить над двором навес, как над бейсбольной площадкой, а с нижней стороны выкрасить его в снежно-белый цвет. Или вообще прятаться от дневного света. Хорошая звездная ночь им бы прекрасно подошла.

Вам кажется, я злобствую? Я и был зол — и ненавидел себя за участие в этом безобразии. Это было так безрадостно, так окончательно, так тускло и безжизненно. Мойра, конечно, больна, и сердце и разум у нее, должно быть, черны, как платья ее сестры, но Катлина… Я не верил, что ей уже не помочь. Не верил с того дня, когда мы пили пиво и вспоминали, и когда она улыбалась мне и называла по имени — настоящим именем, а не какой-то безумной кличкой (и кто такой этот Винсент, хотел бы я знать). Нет, в ней было чувство, я уверен, и еще нежность и отзывчивость. И ей было плохо. Ужасно плохо. Вот почему я поймал себя на том, что замедляю шаг, проходя мимо их дома на работу или с работы, и надеюсь увидеть Катлину, разворачивающую свой «мерседес», чтобы заехать с улицы, или вышедшую к почтовому ящику, но видел я только белые доски забора.

А потом как-то вечером, когда я отмокал в ванне, пытаясь отскрести серо-зеленые пятна «Чудо-роста» с пальцев, зазвонил телефон. Я, оставляя мокрые следы, добежал до него к пятому звонку. Звонила Катлина.

— Ларри, послушай-ка, — сказала она тихонько, и будто задыхаясь. — Я вроде как соскучилась, я хочу сказать, давно тебя не видела… Я бы хотела как-нибудь угостить тебя пивом…

— Сейчас буду, — сказал я.

Было еще лето, и довольно светло, когда я вышел из дома на улицы, купающиеся в мягком молочном свечении, и с земли в подступающей темноте вспыхивали бугенвиллии и китайские розы, олеандры и эвриопы. Я машинально оделся в черные джинсы и белую футболку, но, уже в дверях, залез в шкаф и вытащил светло-зеленую спортивную куртку, купленную как-то в день св. Патрика, она из тех покупок, когда жалеешь о выброшенных деньгах, едва допито пиво и замолчала последняя скрипка. Однако, на мой взгляд, чего не хватало Катлине, так это немного красок жизни, и я собирался дать их ей. По дороге зашел в цветочную лавку и выбрал дюжину роз на длинных стеблях. На белые даже смотреть не стал. Нет, розы, выбранные мной, были глубокими и настоящими, как все, ради чего стоит жить: красные розы, ярко-красные розы, розы, бившие из своих оливковых стеблей, как кровь из вскрытой артерии.

Я набрал код, открывавший ворота, и мой пикапчик через широкую стоянку, в которую превратился их двор, подкатил прямо к парадному крыльцу, между прочим, машина у меня белая, хотя и побита и потемнела от грязи. В общем, выбрался я из своего белого автомобиля, в черных джинсах, белой футболке и травянисто-зеленой куртке, и пошагал по черному асфальту к белым ступеням, зажав под мышкой кроваво-красные розы.

Открыла мне Катлина.

— Ларри, — пробормотала она, переводя взгляд с лица на куртку и обратно, — Как хорошо, что ты смог прийти. Успел поесть?

Я успел. Скользкую котлету с кислой капустой в соседней, пропахшей горелым жиром забегаловке. Можно было бы соврать и полюбоваться, как она замешивает пирожок из чернозема, или жарит черную камбалу с картофельным пюре или с черными бобами, но я не ради еды пришел.

— Успел, — сказал я, — по пути с работы. А что? Ты хочешь погулять?

Мы уже стояли в прихожей, в черно-белом мире, куда даже серому цвету хода не было: блестящий шахматный кафель, стулья черного дерева, японский черно-лаковый шкафчик. Она улыбнулась мне черными губами:

— Я? — переспросила, — у-гу. Нет. Я не хочу гулять, — и, помолчав, добавила, — я хочу в постель.

В постели, после того как я выяснил, что и под одеждой она вся черно-белая, мы пили крепкий портер и созерцали ослепительные розы в белой вазе на фоне белой стены, словно trompe l'oeil. И разговаривали. Говорили о любви и одиночестве, и о потерях, и о вкусе и запахах мира, и о чем угодно, кроме того единственного, что стояло между нами. Мы еще раз стали близки и лежали, обнявшись, и черная помада стерлась с ее губ поцелуями, и тогда я вернулся к вопросу, который задал тогда на кухне.

— Так, — сказал я. — Ладно. Это долгая история, но и ночь не короткая, а мне, представь, совершенно не хочется спать. Давай насчет черного и белого. Расскажи.

Было бы лучше, окажись это историей вроде «Розы для Эмили», если бы Мойра осталась одна перед алтарем, вся в белых шелках и под белой фатой, или если бы ее соблазнил и бросил неоновый хиппи в светящейся розовой рубахе и в куртке раскрашенной под галстук «павлиний глаз», но тут было совсем другое. Просто у Мойры депрессия. Боится мира. Ей приходится себя ограничивать.

— А ты, — спросил я Катлину, ловя ее взгляд. — Тебе тоже нравится так жить?

Мы лежали голые, прижавшись друг к другу, вытянувшись во всю длину постели. Она дернула плечом:

— Наверное, — сказала она. — Когда мы были маленькие, еще до Нью-Йорка, мы с Мойрой любили смотреть телевизор, все черно-белое, Фред МакМюррэй, Донна Рид, «Папа лучше знает», и мы стали играть, вроде как соревновались, у кого комната будет больше похожа на этот черно-белый мир, в котором все обязательно кончалось хорошо. Мне хотелось взять белый, но Мойра была старше, и мне достался черный.

Рассказ еще не кончился, но следующую фразу: «Нашим родителям это, конечно, не нравилось» произнесла не Катлина, а ее сестра. Может быть, я на минуту закрыл глаза, и вот она — тут как тут, примостилась в ногах кровати. Уголки губ книзу, будто это зрелище вызывает у нее отвращение, но при этом смотрит на меня не моргнув глазом.

— В Нью-Йорке все было розовое, кружева да бантики, персики, розовые малютки и краснеющие девицы. Папе это нравилось — и его жене тоже. Ему хотелось маленьких девочек, нормальных милых малюток, которые делают реверансы, застенчиво пришепетывают и по вечерам забираются к нему на колени послушать сказку. Мне тогда было шестнадцать. Катлине — четырнадцать. Можете себе представить? Можете?

Я подтянул до пояса простыню и постарался усмирить стук в груди. Мягко говоря, необычное положение — я уже говорил, что немало повидал, но с таким мне сталкиваться как-то не приходилось. На моей руке лежали роскошные плечи Катлины, и я тихонько сжал ее плечо, чтобы подбодрить себя.

— Нет, ничего такого, Ларри, — вмешалась Катлина, угадав мои мысли. — Ничего грязного. Просто папа хотел покончить с игрой в черное и белое, а мы… мы не хотели. Верно, Мойра?

Мойра смотрела в окно, которое уже занавесила ночь, сплошная и неприступная.

— Да, Кэйтли, мы не хотели. И они в этом убедились, верно?

Я почувствовал, как напряглась Катлина. Ничего мне сейчас так не хотелось, как выскочить из постели, набросить на голову свою смешную зеленую куртку и выскочить к своему пикапчику. Вместо этого я зачем-то спросил:

— Как?

Обе сестрички рассмеялись низким, резким смехом, царапающим горло, и веселья в нем было не так уж много.

— О, не знаю, Винсент, — сказала Мойра и снова засмеялась, откинув голову, а потом наклонилась ко мне, и ее ладонь, прижатая к груди, вздрагивала. — Просто, цвета могут иногда, скажем так, выйти из повиновения, понимаешь?

— Огонь — наш друг, — добавила Катлина, оставив в конце фразы чуть заметное многоточие.

— Если относиться к нему с уважением, — закончила Мойра, и обе снова засмеялись. Я натянул простыню повыше. Когда стемнело, Катлина зажгла пару черных оплавившихся свечей, и теперь я смотрел на их неровное пламя, следил, как желтые язычки огня умирают и снова и снова воскресают над фитилями. В мире не было ни звука.

— И… Винсент, — снова повернулась ко мне Мойра, — если вы собираетесь постоянно навещать мою сестру, я должна вам сказать, что вы просто недостаточно белый. С работой на улице придется покончить, — она снова засмеялась, но теперь в ее смехе было хоть немного жизни. — Вы ведь не хотите стать таким, как ваш знакомый, который так увлекается серфингом?

Молчание затянулось. Я слышал тихое дыхание двух сестер, они дышали в такт, и казалось, они дышат для меня, и я никогда в жизни не бывал таким спокойным и безвольным. Надо мной нависла белизна, бледный эфир пустоты, и чернота, черная, как сон без сновидений. Я закрыл глаза. Я чувствовал, как моя голова тонет в подушке, будто в бездонной трясине дремучего леса.

— И еще одно, Винсент, — сказала Мойра, и, открыв глаза, я успел увидеть, как она проходит через спальню и опускает розы в корзину для мусора. — Не могли бы вы покрасить волосы?

The Black and White Sisters (пер. Г. Соловьева)

Смерть — это круто

Сначала он увидел на берегу нескольких парней. Сколько им было лет: пятнадцать, шестнадцать? Уродливые мальчишки в огромных шортах, со стрижками, словно с картинки в календаре 1963 года, прически — нечто, напоминающее солому. Но что они знали о 1963-м? Все они были пьяны. Половина второго дня, а они уже приняли пинту текилы или литр какого другого крепкого напитка, приобретенного в магазинчике неподалеку, а может быть, они опустошили бар, где мамаша одного из них хранит спиртные напитки. Пусть они сам проделывал нечто подобное, когда был в их возрасте, так что? То было тогда, а то сейчас. Они изрядно приняли, а еще с ними была собака, ретривер, в котором просматривалась примесь иной крови — что-то в форме ушей и морды и в неуклюжем развороте задних лап. Они бросали псу палку — обломок кораблекрушения, покрытый смолой и ракушками, и собака приносила им ее обратно. Каждый раз, когда они забирали палку и она вновь со свистом неслась в полосу прибоя, они веселились до упаду, хлопали друг друга по недавно татуированным плечам и с размаху падали в песок, будто в мире нет ничего смешнее. Если подумать, то, возможно, ко всему прочему они еще накололись или нанюхались какой-то дряни.

— Хотите купить собаку? — кричали они всем появлявшимся на берегу. — Дешево. В натуре, почти задаром.

Этот же вопрос они задали ему — Эдисону Бэнксу, пробиравшемуся по песку, чтобы разложить полотенце в привычном месте между скалами, куда он ходил вот уже неделю, чтобы растянуться там и облегчить боль в колене. Недавно по причине артрита он перенес операцию на правом колене, оно еще плохо слушалось, а таблетки тайленола с кодеином, которые ему прописали, лишь слегка приглушали ноющее ощущение. Прогулки по песку — хорошее занятие, оно укрепляет мускулы, или что-то вроде этого, как сказал ему хирург.

— Эй, мужик, — крикнул самый уродливый из трех парней, — не хочешь купить собаку?

На Эдисоне были шорты такого большого размера, что они чудом держались на несуществующих бедрах, на затылке — бейсболка «Lakers», футболка на несколько размеров больше, чем требуется, и четки, — четки, которые он носил с тех пор, как их заново изобрели в 1969 году.

— Нет, спасибо, — ответил он, немного раздосадованно, немного пренебрежительно, адресуясь ко всему миру в целом и к этим трем парням в особенности, — я уже съел хот-дог за завтраком.

На этом диалог иссяк, и в лучший день на этом встреча и закончилась бы и следовало перевернуть страницу и покончить с этим. Эдисон хотел позагорать, зарыть ноги глубоко в песок, повыше зоны прилива-отлива, протянувшейся, возможно, на сотню ярдов в оба направления, немного побарахтаться в прибое и добиться того, чтобы кодеин оказал свое действие, пока не наступит час коктейля, и, собственно, все. Такой день представлялся в его воображении, с обедом где-нибудь в ресторане и, возможно, посещением кино после этого. Но парни не оставили все так как есть. Они не признали Эдисона себе подобным, не оценили его юмор, его седеющую черную бородку и серебряную серьгу в левом ухе. Они видели в нем прихрамывающего тощего представителя отжившей цивилизации, относящегося к тому же лагерю, что их молодившиеся матери, исчезнувшие отцы и самые разные учителя, директора, исполняющие обязанности шерифов, и вышибалы в танцевальных клубах, все те, которые повседневно мешали им жить так, как хочется. Они презрительно усмехнулись в его адрес и вернулись к собаке.

И так бы все и пошло, но как только Эдисон растянулся на своей подстилке, достал солнцезащитный крем и книгу, палка полетела в его сторону. А вслед за палкой, не прошло и нескольких секунд, явилась, глубоко дыша, повизгивая, разбрасывая тучи песка, собака, пахнущая мокрой псиной. Палка исчезла, но только чтобы с глухим стуком вернуться назад. На этот раз она приземлилась на расстоянии не более метра от него, так что песок брызнул прямо ему в лицо. Пытались ли они спровоцировать его? Или просто напились и не обращали ни на что внимание? Это не имело значение. Если палка еще раз окажется рядом с ним, он займется изучением траектории движущихся предметов.

Он попытался сосредоточиться на чтении, глаза щипало от пота, запах солнцезащитного крема влек воспоминания к берегам прошлого, солнце крепкой жаркой рукой давило на плечи и на тяжелые узлы на икрах. Книга ничего особенного собой не представляла — какой-то вздор об однорукой женщине-детективе, раскрывающей преступление в курортном городе, битком набитом богатыми людьми, очень напоминающем тот, в котором он жил, но книга эта — воспоминание о Ким — оказалась на столе в гостиной, когда он, хромая, шел по направлению к двери. Ким ушла от него три недели назад, исчезла вместе с грудой драгоценностей и изрядной охапкой шитых на нее платьев и открытых туфель. Теперь он со дня на день ожидал известий от ее юриста. А заодно от компании кредитных карточек. От нее-то уж точно.

Когда палка прилетела на этот, последний, раз, она оказалась так близко, что просвистела мимо ушей, как бумеранг, и прежде чем он смог отреагировать, или даже наклонить голову, она была уже здесь, справа от него, и черный пыхтящий силуэт собаки промчался над ним, поднимая песок и капая слюной. Он отбросил книгу и стал выбираться из песка, прилив накрыл берег долгим, протяжным вздохом, кричали чайки, в волнах пронзительно верещали дети. Все трое с ухмылкой стояли, смеясь над ним, хотя теперь он был на ногах, теперь у него преимущество перед ними, его губы сжались, вены на шее напряглись. Усмешки сошли с их лиц.

— Эй, Джек, — прорычал он противным голосом, с интонацией жителя Нью-Йорка, оказавшегося в Калифорнии, — бросал бы ты свою гребаную палку где-нибудь в другом месте, а? Или ты хочешь, чтобы я запихнул ее тебе в задницу?

Это были дети, тощие и неуклюжие, с плоскими животами и едва проявившимися мускулами, обещающими оформиться в неопределенном будущем. Всего лишь дети, а он мужчина, — мужчина в неплохой форме, если не считать колена. Здесь право сильного за ним. Это его пляж, — или пляж этого города, а он член здешней общины, он ежегодно платит достаточное количество налогов, чтобы лично замостить все дороги или купить здешним полицейским новую униформу и дубинки с золотыми наконечниками. На этом пляже нельзя находиться с собаками, если только их не ведут на поводке — надпись на входе гласила: «Собак просим держать на поводке», и он как-то в шутку говорил Ким, что им нужно завести собаку и держать ее на поводке, в противном случае они нарушают закон, да и распитие спиртных напитков здесь тоже запрещено, несовершеннолетним же особенно.

Один из парней, с черным ежиком и хитрыми глазками, пробормотал какое-то подобие извинения: «Мы не хотели» или что-то вроде, но самый большой и уродливый из них, тот, кто первым заварил кашу, начав нести чепуху, не купит ли он собаку, остался стоять на своем и проговорил:

— Меня зовут не Джек.

Никто не шелохнулся. Эдисон всей тяжестью налег на здоровую ногу, правое колено было все еще красным и раздутым. Двое белокурых парнишек, братья, он в мгновение ока увидел это по худым сжатым ртам и слишком близко поставленным глазам, настолько близко, словно им не хватало места в оставшейся части лица, скрестили руки на смуглой груди и обдали его презрительным взглядом.

— Хорошо, — продолжал он. — Отлично. Так, может, ты скажешь мне тогда, как тебя зовут, а?

На улице, идущей за пляжем, женщина в «Porsche Boxster» цвета аквамарин втиснулась в последнее, оставшееся свободным место в длинном ряду припаркованных автомобилей, притормозив, чтобы пропустить трех велосипедистов, спокойно проехавших позади нее. Пальмы стояли неподвижно — не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка.

— Я ничего не обязан тебе говорить, — сказал парень. Он вынул из кармана брюк сигаретный окурок и зажег спичку. Руки его тряслись.

— Слышал, что я сказал? Пошел ты…, мистер.

И был пес, весь дрожащий, по его мускулистому телу текли ручейки воды и грязи, и у Эдисона в ушах загремели его собственные слова:

— Нет, шел бы ты сам!

Он был в десяти футах от них, может быть, в пятнадцати, взбешенный в тот момент настолько, что не мог осознавать всю бесплодность своих поступков: стоять здесь, на общественном пляже, переругиваться с компанией пьяных и настроенных против него детей, детей, втрое младше его. Что произошло? Что они увидели в нем? И почему в нем? Почему в нем, а не в одном из этих настоящих дегенератов и чудаков, разлегшихся тут и там на берегу, демонстрируя огромные животы, тощие бледные ноги и купальные костюмы «Speedo», выглядевшие на их телесах, скорее, как подгузники для престарелых.

Вот тогда высокий парень выхватил палку из пасти собаки и метнул ее в Эдисона, что было мочи — резким движением руки снизу. Палка ударила его в грудь с такой силой, что он все еще барахтался на песке, когда парни поднялись на ноги, а в его ушах звенел грубый хохот.

Затем был бар — он оказался в баре в четыре часа пополудни, когда солнце стоит еще высоко, и внутри никого нет. Эдисон даже не подумал о том, чтобы отправиться домой и переодеться. Он и близко не подошел к воде, он был слишком разъярен, слишком зол, вымотан, и если бы не несколько крохотных песчинок на лодыжках и не темное пятно на футболке, никто бы не предположил, что он вообще был сегодня на пляже. Да если бы и так? Это Калифорния, курортный город, где человек, сидящий по соседству с вами в отбеленной рубашке и шлепанцах из «Kmart» ценою в доллар двадцать девять центов, может стоить больше, чем общий национальный доход полудюжины стран третьего мира. Но сегодня рядом с ним никого не было — место пустовало. Был только бармен, бар с напитками и высокая стройная официантка, разносящая коктейли, — голубоглазая, с ямочками на щеках, и волосами, сверкающими подобно черным застывшим каплям смолы, которые попадаются на берегу.

Он заказал коктейль — вариант «Маргариты» со льдом, без соли, и сердито сжевал приготовленную для закуски пригоршню смеси, которая и выглядела, и на вкус была похожа на расслоенные опилки. Его темные, налитые кровью глаза оглядели комнату — от телевизора до официантки и зеркала за баром. Сердце по-прежнему бешено стучало, хотя он ушел с пляжа уже полчаса назад, униженный, измученный, чувствующий себя как тысячелетний старик после того, как он собрал вещи и, хромая, добрел с ними до машины. Он понимал, что все это абсурдно, что ситуация была безвыходной, но единственное, о чем он мог думать, это была месть. Месть? Это скорее походило на убийство — он методично прочесывал улицы вдоль побережья, одну узкую улочку за другой, отыскивая признаки пребывания там трех его врагов. Каждый раз, когда он сворачивал и видел впереди себя движение, oн был уверен, что это будут они, пьяные и наколовшиеся, потерявшие всякую бдительность, бьющие друг друга свернутыми полотенцами, пихающие, толкающие друг друга хвалящиеся на весь мир. Он захватил бы их врасплох, свернул бы, заехав на край тротуара так, чтобы отрезать им путь к отступлению, а затем разобрался бы с ними и так отделал бы этого высокого парня, чтобы и тени ухмылки на его лице не осталось…

— Еще порцию? — спросил бармен. Эдисон как-то видел его — он работал днем, и Эдисон не знал его имени, а тот не знал Эдисона — так или иначе он ничего не мог сказать о бармене. Он был молод, лет двадцати восьми, может быть, тридцати, с сильным загаром на лице и почти такой же стрижкой, как и у парней на берегу, хотя волосы были острижены не так коротко. Эдисон сам для себя решил, что бармен ему нравится, — ему нравится то, что он, кажется, занимается серфингом, и золотые пряди в волосах, и улыбка, говорившая о том, что он наслаждается каждой минутой пребывания на этой земле.

— Да, пожалуйста, — сказал Эдисон, осознав, что первая порция в сочетании с кодеином оказала свое действие, — его слова прозвучали как скрип несмазанного механизма, все части которого застопорились и не могут сдвинуться с места, — и дайте-ка мне взглянуть на меню бара У вас есть меню?

Официантка, разносящая коктейли — очаровательная, действительно, привлекательная высокая девушка, ростом повыше бармена, со стройными, четко очерченными ногами, тонкими щиколотками, в высоких черных сабо — слегка улыбнулась, когда Эдисон обратился в ее сторону, чтобы вовлечь в разговор, от чего глубже проявились ямочки на ее щеках.

«Конечно, в баре есть меню, по в настоящее время у них нет ничего, кроме овощной закуски или салата, — до того времени, пока на кухне не будут готовы блюда для обеда, к шести часам — этого будет достаточно, или он хотел бы подождать?» Эдисон поймал свое отражение в зеркале бара; и увиденное его потрясло. Сперва он даже не узнал себя — показалось, что какой-то печальный стареющий человек опустился на стул, стоящий за ним, пока он обращался к официантке, но, нет, на затылке у него бейсболка «Lackers» и те же солнцезащитные очки, и впалое отверстие рта над почерневшей бородой, и подбородок, далеко не столь твердый, каким ему следовало бы быть. И кожа — с чего это она так пожелтела? У него гепатит? Или он слишком много пьет?

Бармен отошел от бара, чтобы стереть воображаемую пыль с поверхности из красного дерева, затем выжал сок из полдюжины лимонов, а официантка вдруг занялась кассовым аппаратом. По телевизору кто-то чуть слышно бормотал о правилах игры в гольф, в то время как камера следила за простором изумрудных коридоров и крошечным белым мячом, который взлетал в небо по длинной петлеобразной траектории. Время, казалось, остановилось, как зависший на экране мяч, и Эдисон вновь попытался не думать о том, что произошло на берегу, но это оставалось с ним, изводя его горечью, и вот перед ним уже опять стоит бармен.

— Вы уже решили?

— Я полагаю, я… — начал Эдисон, и в этот момент отворилась дверь и в нее проскользнула женщина с гривой обесцвеченных волос на голове. Она присела за три места до него. — Я… я не знаю. Наверное, я подожду.

«Кто она? Он уже видел ее где-то в городе, он в этом уверен».

— Привет, Карлтон, — сказала она, поприветствовав бармена сложенными вместе двумя пальцами, одновременно поворачиваясь, чтобы прощебетать официантке:

— Привет, Элиза.

Затем, повернувшись на стуле, она долгим, холодным и оценивающим взглядом оглядела Эдисона и также поприветствовала его.

— Мартини, — распорядилась она, обращаясь к бармену. — И три оливки. И дайте мне воды. Я умираю.

Она была крупной женщиной — в стиле одной джинс-модели, на которой несколько лет назад женился старый полубезумный миллионер, после чего та исчезла из поля зрения публики, — крупной, но сексапильной, очень сексапильной, в лучшем свете демонстрирующей то, что скрывалось под плотно облегающей черной кофточкой. «А сколько времени прошло с тех пор, как ушла Ким?» Эдисон, чья футболка все еще оставалась влажной на груди, улыбнулся в ее сторону и начал разговор. Он уже видел ее как-то в этих краях, не правда ли? — Да, она живет тут неподалеку, чуть дальше по этой улице. — Часто ли она приходит сюда? — Пожимает плечами. У нее темные корни волос, разговаривая, она запустила обе пятерни вглубь шевелюры, массируя кожу.

— Может быть, пару раз в неделю.

— Я Эдисон, — назвался он, улыбаясь, будто вкладывая какой-то особый смысл в свои слова, и так оно и было. — А ваше имя?

— Сьюки.

— Потрясающе. Просто дух захватывает, — сказал Эдисон, почувствовав себя в своей стихии. — У меня никогда не было знакомых, которых звали бы Сьюки. Это ваше настоящее имя?

Энергичное движение — пальцы, скрывшись в волосах, придали такой импульс ее прическе, что вся вздымающаяся масса волос пришла в движение.

— Нет, — ответила она.

— Это прозвище?

— Нет.

— Вы не хотите говорить мне свое настоящее имя? Так?

Она пожала плечами, и от этого изысканного роскошного жеста все ее тело пришло в движение, а заодно слегка обнажилась острая лодыжка. Па ней была длинная голубая ситцевая юбка и сандалии. Серьги. Грим. Сколько же ей лет? «Тридцать пять, — прикинул он. — Тридцать пять и разведена».

— А как насчет вас? — задала она вопрос. — Какого рода имя Эдисон?

Теперь наступила его очередь. Он развел руками.

— Мой отец думал, что я стану изобретателем. Но, возможно, вы слышали обо мне, я говорю о моем оркестре, несколько лет назад у меня был оркестр, носивший мое имя.

Она лишь прищурилась.

— Эдисон Бэнкс. Вам не приходилось слышать о них, я имею в виду, о нас? Начало восьмидесятых? «Уорнер Бразерс»? Пластинка «Downtown»?

Нет, она ничего подобного не слышала.

Пусть так. Он знал, как обыграть сказанное, хотя у него давненько не было практики. Отступление:

— Мы не представляли собой ничего особенного, впрочем не знаю… — а затем случайное упоминание о том, что могло внести оживление за столом.

— Это было до того, как я попал на телевидение.

Но картина вновь сменилась, так как прежде чем она свела губы в гримаску и проворковала «телевидение», дверь с шумом распахнулась, и внутрь ворвалось солнце, и звуки улицы, и трое человек в костюмах — все молодые, с прическами, четко обрисовывающими уши, и зубами, которые следовало бы запечатлеть на плакатах национального съезда специалистов но гигиене зубов. Одного из них, как оказалось, звали Лайлом, и, заметив, как он проходит в дверь, Сьюки на секунду застыла, но Эдисон увидел и отметил это.

Другой конец бара наполнился хохотом, и Эдисон спросил у нее, не хочет ли она выпить еще.

— Нет, — сказала она. — Нет, полагаю, нет. Рада была побеседовать с вами, — и она привстала, потянувшись за кошельком.

— А как насчет номера телефона? — спросил он. — Мы могли бы пообедать вместе или что-нибудь в этом роде, иногда, я имею в виду.

Она встала, глядя на пего сверху вниз и зажав кошелек в руках.

— Нет, — ответила она и потрясла головой так, что ее волосы вобрали в себя весь свет в помещении, — нет, не думаю.

Эдисон заказал еще порцию спиртного. Солнце скользило с небосвода туда, где ему полагалось заходить. Он праздно смотрел на другую сторону улицы и любовался тем, как солнечный свет исчезает в кронах пальм и утопает в объятьях гор. Мимо неторопливо катились машины. Он наблюдал, как супружеская пара, обогнув угол, присела под зеленым зонтиком на открытом внутреннем дворе ресторана по ту сторону дороги. На короткое время в мозгу всплыла картина его унижения — лицо парня, летящая в воздухе палка, но он подавил в себе эти воспоминания и принялся пролистывать городскую газету — лишь для того, чтобы заняться чем-то, пока посасывал свой кисло-сладкий напиток и жевал еще одну порцию похожей на опилки закуски.

Он прочитал о чьей-то изысканной свадьбе — «пятнадцать тысяч долларов только на суши»; о буме на рынке недвижимости; о том, что одна из новых кинозвезд приобрела имение на холмах; просмотрел колонку, посвященную винам — «впечатляющий букет сушеной вишни и копченого мяса с превосходно очерченным минеральным послевкусием»; затем его внимание привлекла статья о ловком взломщике, орудующем среди бела дня и проникающем в окрестные дома сквозь незапертые двери и окна на первом этаже, чтобы забрать драгоценности, если они имеют большую ценность. Его не интересовали стразы, как, по всей видимости, не интересовали и ковры, электроника, вазы и произведения искусства. Это занятие требовало определенного бесстыдства. Отправляешься на прогулку, стучишь во входную дверь: «Эй, есть кто дома?» Если из дома кто-нибудь отзывался, он прикидывался продавцом подписок на журналы или человеком, разыскивающим пропавшего кота. Каков способ зарабатывать себе на жизнь! Что-то вдохновляет в этом маленьком гаденыше с побережья.

Когда он поднял голову, чтобы заказать выпивку в четвертый раз, заведение начало заполняться. Официантка, разносящая коктейли — Элиза, он должен был уже запомнить ее имя, и бармена тоже, но что ему в нем, — летящими шагами передвигалась взад и вперед, переступая длинными ногами, держа поднос с напитками высоко над теснящейся толпой. Сменилась сцена в телевизоре в углу зала: вместо гольфа там показывали бейсбол, коридоры и зеленые лужайки сменились видами густой длинной травы в дальней части поля — или это было искусственное покрытие, надутый мат, устланный ворсистым ковром? Он подумал о том, что следует поесть и покончить со всем этим, попросить бармена — как же его зовут — дать ему меню и заказать в баре что-нибудь подходящее, а затем посидеть еще немного и понаблюдать за всем происходящим. Собственный дом наводил на него уныние. Все, что ожидало его там, — это переключатель каналов и килограммовый пакет замороженного горошка, чтобы оборачивать его вокруг больного колена. И вот что убивало его: где была Ким, когда он так нуждался в ней, когда он страдал и едва был в состоянии передвигаться? Что заботило ее теперь? У нее своя машина и свои кредитные карточки, и, надо полагать, она уже нашла себе еще одного простака, чтобы водить его за нос.

— Простите меня, — произнес кто-то рядом. Он взглянул в лицо одного из пришедших ранее мужчин — тех, на кого среагировала крупная блондинка. — Я не хотел бы вас беспокоить, но вы не Эдисон Бэнкс?

Кодеин в жилах превратился в осадок, а колено, он и забыл, что у него есть колено, но он снял солнечные очки и улыбнулся.

— Да, это я, — ответил Эдисон, и хотя он никогда не признался бы себе, что польщен, но так оно и было. Он жил здесь уже три года, и никто не знал, кто он такой, даже почтальон и девушка, отсчитывавшая ему деньги в Банке.

— Мое имя Лайл, — сказал незнакомец, и они обменялись крепким рукопожатием, — Лайл Хансен, и я не могу выразить словами то, в каком я бешеном восторге от встречи. Я хочу сказать, я большой ваш поклонник. «Дикая улица» — это самая потрясающая программа в истории телевидения, она сопровождала меня на протяжении всего периода моего обучения в средней школе, а для меня это были скверные времена, настоящий ад для подростка, со всеми этими нормами, придирками родителей по самому ничтожному поводу — черт возьми, жил «Дикой улицей».

Эдисон сделал глоток, ему было приятно ощущать тяжесть стакана в руке, видеть лица в баре, темные голубые тени, падающие на здание по другую сторону улицы. Из музыкального автомата лилась быстрая танцевальная мелодия, безжизненный женский голос пел под механический гром гитар и ударных инструментов, которые ухитрялись быть трогательными и угрожающими в одно и то же время, и возникало чувство, что так и надо. Как раз так и надо.

— Послушайте, я не хотел бы навязывать свое общество или…

Эдисон махнул рукой.

— Какие проблемы, дружище, все прекрасно, все хорошо.

На вид Лайлу было примерно столько же лет, что и бармену, это могло означать, что он закончил среднюю школу десять или двенадцать лет назад. Волосы длиннее, чем у бармена, зачесаны назад так, что лоб оставался открытым — для удержания их в таком положении было потрачено немало лака — спереди же была оставлена причудливая свисающая прядь. Он переминался с ноги на ногу, позвякивая ключами в кармане, подергивая себя за галстук, и на его лице вновь и вновь появлялась улыбка.

— Эй, Карлтон, — сказал он под грохот, — будьте добры, еще одну порцию для меня, а также сюда, мистеру Бэнксу. Запишите на мой счет.

— Нет, нет, — запротестовал Эдисон, — не нужно.

Но деньги уже легли на стойку, и перед ним возник еще один стакан с коктейлем.

— Значит, вы написали и поставили это шоу, так?

— Черт, я создал его. Понимаете, если вы посмотрите на титры, там сказано «создатель»? Я писал первых два сезона, а затем оставил это занятие другим. Зачем работать, когда можно играть, правда?

Лайл отпил из узкого стеклянного бокала «Эррадуры». Отставив стакан, он хлопнул себя по лбу, будто ужаленный.

— Мне просто не верится в это. Я, здесь, разговариваю с Эдисоном Бэнксом. Так вы переехали в этот город, если его можно так назвать, три или четыре года назад?

— Три.

— Да, я читал статью в газете о вас и подумал: ого, вы ведь были также гитаристом в «Эдисон Бэшос», правда? У меня есть оба их альбома, Новая волна, так? Но что я действительно люблю, так это джаз. Майлс Дэвис. Монк. Вот это была эра.

Эдисон почувствовал, что он готов взлететь.

— Я был джаз-фаном всю свою жизнь, — проговорил он. Алкоголь огненной волной распространился по телу, и все вокруг заполнилось огнем, мистическим огнем, который зажег бутылки, утварь и мебель, и прекрасные сверкающие лица присутствующих выстроились перед ним в ряд.

— Во всяком случае, когда мне исполнилось пятнадцать, я начал ездить на подземке в Гарлем и проложил дорожку в клубы. Я покупал все — «Birth of the Cool», «Scetches» и всего Колтрейна, Сонни Роллинс, Чарльз Ллойд, Ориет, Маллиган — и все это на фирменном виниле.

Лайл сиял руки со стойки, словно беря себя в руки. На мизинце было надето кольцо с серебряным черепом, когда манжета поднималась на его руке, у основания левого запястья виднелся неровный край татуировки.

— Вы можете подумать, что я какой-то бездельник, или нечто вроде этого, — сказал он, — но это не так.

Он дернул себя за отворот пиджака.

— Видите? Это мой первый день на работе. Недвижимость. Вот где деньги. Но говорю вам, я бы хотел послушать немного этого вздора вместе с вами, я говорю о Майлсе. Да. И я знаю, о чем вы скажете — CD просто не дают такого звука, как винил.

И на исходе скверного вечера, который в конце концов оказался не таким уж и мрачным, Эдисон повернулся к нему и сказал:

— Я живу тут, ближе к центру, на углу Долорес и Сан-Игнасио — большой испанский дом с черепичной кровлей. Приходи в любое время, приятель, в любое время, нет проблем.

Затем он поглядел на официантку — Элизу, порхающую как балерина — вот на кого она похожа, на балерину — с обнаженными руками, поднятыми вверх, и подносом, парящим над головой. Ему нужно идти домой. Нужно поесть. Накормить кошку. Развалиться напротив телевизора.

— Не приходи только где-нибудь между часом и четырьмя — я в это время хожу на пляж.

Утром сухость в горле подсказала ему, что накануне вечером он выпил слишком много, да еще неясный шум в ушах, словно его голова стала радиоприемником, ловящим звуки между станциями. Он принял две кодеиновых таблетки тайленола, чтобы облегчить себе переход в новый день. Теоретически он работал над сценарием о приключениях рок-ансамбля в пути, увиденных глазами собаки барабанщика, но работа заглохла еще до того, как Ким оставила его, и теперь на экране перед ним ничего не было, кроме отдельных слов. Он взял с собой в патио газету и стакан апельсинового сока, затем сплавал до другого края бассейна и обратно и почувствовал себя лучше. В одиннадцать пришла служанка, и прежде чем погрузиться в повседневные хлопоты: ведро, швабра и пылесос, она поставила перед ним тарелку с яйцами и чоризо. Двумя часами позже, когда он, как прикованный, сидел у себя за столом, играя восемнадцатый гейм компьютерного солитера, в дверь постучали.

Это была Орбалина, горничная.

— Мистер Бэнкс, — сказала она, просунув голову в комнату, — я не хотела бы мешать вам, но я не могу, не могу.

Он увидел, что она плачет, ее лицо сморщилось, слезы текли но щекам. В этом не было ничего нового — она всегда рыдала над тем или иным событием, над трагедиями, постоянно обрушивавшимися на ее большую семью, над тем, как человек в телевизоре взглянул прямо на нее, словно он живой и вошел в ее гостиную, над пустотой неба над могилой в Калиакане, где под деревянным крестом была похоронена ее мать. Ким привыкла бороться с ее настроениями, прибегая к смеси из жалости и твердости, граничившей с жестокостью, теперь ему пришлось принять удар на себя.

— Что такое? — спросил он. — В чем дело?

Горничная, женщина лет тридцати с небольшим, изводящая заботами себя и окружающих, была тучной, но основное средоточие ее массы приходилось на нижнюю часть тела. Она уже вошла в комнату.

— Слоны, — всхлипывала Орбалина.

— Слоны? Какие слоны?

— Знаете, что они делают с ними, со слонами? — Она закрыла лицо руками, затем взглянула на него глазами, похожими на две лужи крови. — Знаете? — настойчиво продолжала она, ее всю трясло от эмоционального возбуждения.

Он не знал. У него ноет колено и болит голова. И сценарий у него дерьмовый.

— Они бьют их. Огромными, гигантскими палками! — Ее руки замельтешили в воздухе. — Вот так! И так! А когда они становятся слишком старыми для того, чтобы работать, когда они падают в джунглях, с огромными деревьями в хоботах, знаете ли вы, что они делают потом? Они бьют их еще больше! Да, бьют! Бьют! И я знаю, что говорю, потому что я видела это сама но, по… — голос изменил ей, последние слова прозвучали так мягко и приглушенно, что могли сойти за молитву — …по телевизору.

Он вскочил на ноги, экран компьютера показывал семь аккуратных рядов электронных карт, в колене появилась легкое похрустывание, словно подколенной чашечкой оказался запертым какой-то грызун, пытающийся проложить себе дорогу на свободу.

— Послушайте, — сказал он, — все хорошо, не думайте об этом.

Он хотел было обнять ее и прижать к себе, но не мог, ведь она — служанка, а он — работодатель, так что ему оставалось медленно проследовать за ней до двери и сказать:

— Послушайте, я собираюсь на пляж, хорошо? Когда вы закончите здесь, отправляйтесь домой отдыхать, и завтра, завтра тоже отдыхайте.

К тому времени, когда он вышел на прогулку, утренний туман уже рассеялся. Небо было чистым, бездонно синим, — синим, как в пору детских приключений, на пикниках, выездах на Медвежью гору и Остров, синим, как в добрые старые времена, и он вспомнил свою первую жену, Сару, подумал о мысе Антиб, Исла Муджерес, Молокае. В ту пору они много путешествовали, как по проторенным маршрутам, так и без них. Не было конца тому, что он хотел увидеть: Тадж-Махал, снежные обезьяны Хоккайдо, молитвенные колеса, праздно вращающиеся на голых вершинах над Лхасой. Они ездили повсюду. Видели все. Но все это оказалось столь же унылым, что и везде. Он оставил воспоминания о Бугенвиле и забежал облегчить мочевой пузырь — на берегу отсутствовало место, куда можно было бы сходить в туалет, если только тайком не делать это на мелководье за бурунами, а с тех пор как ему стукнуло сорок, он, кажется, не мог проходить и часа без ноющего ощущения в нижней части живота. Какой уж тот восторг. Ни одна составляющая этого ощущения даже отдаленно не напоминала то, от чего захватывает дух, — это ощущение именуется старением.

На полу гаража, где раньше была машина Ким, виднелось незакрашенное пятно, нечто вроде вечной тени, там он не задержался. Он решил взять спортивный автомобиль — новенький «Остин Хейли 3000», который приобрел вместе с гаражом и всем необходимым у одного знакомого по кинобизнесу — это привело его в доброе настроение, в последнее время здорово не хватало ощущения, что ты чувствуешь себя хорошо. Верх машины был опущен, а потому он потратил пару минут на то, чтобы втереть крем от загара в мягкую кожу ниже глаз — не стоит выглядеть как незавернутая мумия из числа тех, что клюют носом над белым вином и закусками в каждом кафе и траттории в городе. Затем он надел очки поудобнее, нацепил шляпу, и его автомобиль с низким ревом отправился вниз по улице.

Он уже выбрался к пляжу, уже свернул на широкий, обрамленный пальмами бульвар, который выходил на набережную, прежде чем вспомнил о трех вчерашних парнях. Что, если они появятся вновь? Что, если они уже там? Мысль эта стала причиной того, что он затормозил в запрещенном месте, — это да еще то, что он знаком с парнем, сидящим во внедорожнике с высоко поднятой над землей рамой, и тот машет ему рукой — стоит подать знак. В принципе, это подошло бы, это в духе Нью-Йорка, битва за территорию, выяснение отношений, но он настолько расстроен, что просто подъехал к тротуару и позволил тому проехать мимо.

Но вслед за тем он сказал себе, что никто не будет преследовать его на его собственном берегу, особенно же это касается компании грязнопопых ребятишек, у которых не различишь, где начинается и где кончается бедро. Он отыскал местечко в парке прямо напротив лестницы, ведущей к пляжу, и вытащил вещи из багажника сердитым движением руки — если бы он мог бегать, если бы только он мог бегать, он бы бежал за ними до тех пор, пока не сдали бы их вонючие, крохотные, прокуренные, прогнившие легкие, даже если бы для этого потребовалось пробежать несколько миль. Говнюки. Мелкие говнюки. Он тяжело дышал, покрываясь потом, текшим по завязкам шляпы.

Затем он подошел к бетонным ступеням, перед ним открылся простор Тихого океана — бесконечное множество волн, прохладный непостижимый аромат в воздухе, белый полумесяц пляжа, подстилки и зонтики, разбросанные по песку во всех направлениях, куда бы он ни посмотрел. В этой картине было что-то, что всегда поднимало настроение, вне зависимости от того, насколько он был несчастен. Этого он никогда не мог понять в Ким. Ким не любила пляж. Слишком много солнца. Это вредно для кожи. И песок — песок был всего лишь разновидностью уличного гравия, и она всегда жаловалась, когда обнаруживала белые песчинки на ковре в гостиной. Но ей нравилось, когда он возвращался к ней домой распаленным, так как только что он наблюдал за доброй сотней женщин, обнаженных по самое никуда и повсюду натертых благоуханными мазями и всеми средствами, которые только мог вместить в себя тюбик на сто двадцать пять грамм. Ей нравилось это, и что с того.

Он уже спустился до середины лестницы, присматриваясь к паре девушек, идущих перед ним, когда услышал высокий, бешеный лай. Все они были там, все трое, в длинных шортах, с короткими густыми ежиками, смеющиеся и подтрунивающие, бросающие палку, словно ничего не произошло. И действительно ничего не произошло, во всяком случае с ними. Эдисон же замер на месте за шесть ступеней до конца лестницы. Все выглядело так, будто его парализовало, как если бы у него был удар. Он добрался до металлического поручня и поставил искалеченную ногу впереди. Мимо него прошествовала пожилая пара — горы плоти, затем прошла молодая мать, волоча за собой детей и пластиковые ведра. Он не мог сдвинуться с места. Собака лаяла. С пляжа доносились крики.

Затем, похлопав себя по карманам, как если бы забыл что-то, он медленно повернулся и, хромая, двинулся обратно вверх по ступеням. Долго сидел в машине, вертя механизм настройки, пока не нашел станцию, передающую рэп, и включил ее на всю катушку, хотя он терпеть не мог эту музыку, ненавидел ее. В конце концов, Эдисон хлопнул дверью, включил зажигание и отчаянно стартовал под оглушительные басы и крики, снова и снова рассекавшие полуденную тишину, царившую на улице.

Он подумал о баре — о ленче в баре или о коктейле, чтобы извлечь кодеин из всех дыр, где он только мог прятаться. Но к этому у него не лежало сердце. Он — Эдисон Бэнкс. У него был свой оркестр. Он создал «Дикую улицу». Он не заказывает ленч днем, в половине второго, и он не только не ест ленч в одиночестве, но и не пьет ничего, даже вина, до пяти часов. Именно это делали все остальные, все его неисправимые, отжившие свое, покрытые бриллиантами соседи: они заказывали себе ленч. А затем они брали коктейли и покупали цветы у цветочницы в короткой юбчонке, все это перед заходом в аптеку за лекарствами по рецепту, а к тому времени наступал час коктейля, и они пили коктейли и ели обед. Или, как бы то ни было, заказывали его.

В следующие полчаса он ездил по городу на бешеной скорости, срезая повороты подобно самоубийце или тинэйджеру-подростку, с торчащей во все стороны прической, с плоским животом, тинэйджеру, бросающему палки; а затем мотор начал перегреваться, и он выключил радио и медленно отправился домой, подобно живому мертвецу, сидящему за рулем древнего «ягуара» или «бенца». Ему нужен платок с начесом, который, кажется, должен лечить его колено, а еще нужно обернуть вокруг колена мороженый горох и подремать над книгой у бассейна, где, по крайней мере, все было его собственностью. Вылезая из машины, он сморщился от боли и перенес часть тяжести на правую ногу — горох и еще одна кодеиновая таблетка позаботятся об этой проблеме, и он отправился в обратный путь, ощущая пустоту внутри. Ему пришлось заняться поиском ключей, солнце давило на плечи, колибри, переливаясь всеми цветами радуги, весело порхали вокруг, пальмы вдоль дороги, по которой он шел, слегка покачивались под слабым дуновением ветерка, и тут он увидел, что задняя дверь открыта.

Это показалось ему странным, так как он был уверен в том, что закрыл и запер ее перед уходом. Кто не заботился о безопасности, так это Ким, — она оставляла свою сумочку на переднем сидении автомобиля, где ее всякий мог увидеть. Выбегая из дома с наполовину нанесенным гримом, она никогда не задумывалась лишний раз о том, что дверь позади нее осталась открытой, но он в этом отношении был тверд. Он никогда не забывал ни о чем, даже когда его мозг был забит маленькими белыми таблетками, которыми постоянно пичкали его доктора. Он никогда не оставил бы дверь открытой. Он не мог этого сделать. Следующая его мысль была о служанке — должно быть, она еще не ушла. Но, взглянув через плечо вниз по склону и за забор, на то место на городской улице, где она всегда парковала свою грязно-коричневую «короллу», он увидел, что там машины не было.

Он закрыл за собой дверь, думая о том, что ему надо поговорить с ней об этом, — о том, как уходить и оставлять дом открытым настежь, — этому нет никаких оправданий, даже если она совсем потеряла рассудок, думая о судьбе слонов или об операции на молочной железе, которую недавно перенесла ее сестра. На кухне, помучившись с открытием крышки баночки с прописанным ему лекарством, сконструированной таким образом, чтобы ее не смогли открыть дети, Эдисон извлек пилюлю и запил ее стаканом клюквенного сока. Он только потянул на себя дверь холодильника, чтобы достать горох, когда донесшийся сверху звук заставил его затаить дыхание. Это был тихий звук, издаваемый деревянными поверхностями, трущимися друг о друга, какой издает открывающийся ящик комода из старого, слегка рассохшегося дуба. Он не дышал до тех пор, пока не услышал легкий скрип — ящик задвинули обратно, и ответное эхо — выдвинули следующий.

Эдисон хранил дома три пистолета, три одинаковых «Smith&Wesson», — три 9-миллиметровых стальных орудия, два из которых никогда не стреляли. Он отправился за тем, что валялся в одном из отсеков кладовой, за грудой старых телефонных книг. Подержал его в руке какое-то время, прислушиваясь, затем убедился в том, что тот заряжен, снял пистолет с предохранителя и отправился вверх по лестнице. Стояла тишина. На стенах над ним пересекались тени, воздух был густ и наполнен медленно оседающей пылью, на оконном стекле виднелись следы от мух. Он был в своем доме, среди знакомых вещей, но все казалось ему странно искаженным и незнакомым, так как никогда прежде он не поднимался по лестнице своего дома с пистолетом в руке, — и все же он не ощущал нервозности или напряжения. Он представил себя охотником в лесу, в котором кондиционируется воздух.

Вот он прокрался в спальню — в хозяйскую спальню, в то место, где Эдисон в одиночестве спал на большой старинной кровати последние три недели, — там, спиною к двери, стоял человек, по движению его плеч было заметно, что он что-то перебирает. В голове Эдисона застучала фраза: «Копается в комоде». А затем еще одна — та, что он тысячу раз слышал по телевидению и сам использовал ее в таком количестве эпизодов «Дикой улицы», что и не сосчитать: «Стой». И теперь он произнес это слово голосом, напоминающим лай, и он не мог не добавить к нему эпитета, для вящего эффекта.

— Стой, ублюдок, — произнес он. — Стой, ублюдок!

И тогда Лайл, одетый все в тот же светлый европейского покроя костюм, что и вечером накануне, повернулся, опустив руки.

— Эй, приятель, — проговорил он, и в его голосе будто бы сконцентрировался весь солнечный свет в мире — никаких забот, никаких проблем. «И как вы произносите слово Калифорния?» — Я лишь зашел повстречаться с тобой, принял твое приглашение, помнишь о нем? Потрясающий домик. Я действительно рылся в твоем антиквариате, ты коллекционер, или его собирает твоя жена?

В руках Эдисона был пистолет. Пистолет, из которого он стрелял лишь один раз, в помещении, в ряд целей, выставленных для стрельбы — двенадцать попыток в час, и не было ни одной цели, которая оказалась бы достаточно большой, чтобы он смог попасть в нее. А, может быть, это был совсем другой пистолет? Может быть, он стрелял из того, что спрятан под раковиной в хозяйской ванной, или того, что лежит за портьерами в парадной гостиной. Пистолет был холоден и тяжел. Он не знал, что теперь с ним делать, и продолжал держать его в руке, словно подарок на вечеринке.

— Слушай, приятель, убери-ка эту штуку, ладно? Ты меня пугаешь.

На Лайле были двухцветные ботинки и стильный галстук, окрашенный вручную. Он откинул волосы со лба, и это движение выдало его — рука дрожала.

— Я хочу сказать, что постучался, и все такое, но никто не откликнулся, так? Ну, я и зашел подождать, так что мы могли бы поговорить о том, о сем — разве ты не так сказал: поговорить о том, о сем?

Тут в голову ему пришла мысль, что Лайл был точно таким же, как и парень на берегу, — только он вырос, все та же насмешка и ненависть.

— Ты, тип, — сказал Эдисон. — Ну, ты и тип, разве нет?

Вот перед ним — вздернутая губа, безжизненная пустота голубых глаз.

— Какой тип? Я не понимаю о чем ты, приятель, я хочу сказать, я пришел, по твоему приглашению, чтобы…

— Ты воруешь драгоценности. «Ловкий взломщик». Это ведь ты, не так ли? — мысль об этом оказалось для него подобна прозрению, горькому прозрению, обжигающему, как жгла раскаленная игла, с помощью которой мать обычно вскрывала кожу на месте занозы, вонзившейся в палец, а он пронзительно визжал от боли. — Дай-ка я взгляну на твои карманы. Ну, выворачивай карманы.

— Поговорить о том, о сем, — проговорил Лайл, но фраза теперь звучала горько, гнусаво и злобно. — Разве не так говорите вы, пижоны, вы, битники, потертые благородные господа? Дух захватывает, так? — И он вытащил из кармана ожерелье, одну из вещей Ким, оставленных ею в спешке. С минуту он подержал ожерелье в руке — изысканную блестящую вещицу из тонкого кованого золота, увенчанную гроздью драгоценностей, а затем уронил ее на ковер.

— Знаешь, я скажу тебе одну вещь, Эдисон, — твоя программа выжатого лимона не стоит. Любоваться на задницу и то было бы интересней, я и мои приятели хохотали над твоим шоу до одурения, понял? А твой оркестр, твой душераздирающий оркестр, он был еще хуже.

Снаружи, за Лайлом, за шторами и занавесями, светило солнце, солнце лежало на всем, будто его намазали как жирный крем, и окно, обрамлявшее эту картину, напоминало не что иное, как огромного размера телевизионный экран. Эдисон почувствовал, что внутри что-то оборвалось, обрушилось и умерло, как умирает засохшее растение, и он задал себе вопрос: «А принимал ли он кодеин?» Для него стало почти сюрпризом, когда, взглянув вниз, он увидел, что все еще держится за пистолет.

Лайл прислонился к комоду, поискал сигарету в кармане, сунул ее в зубы и быстро чиркнул зажигалкой.

— И что ты собираешься делать? Стрелять в меня? — сказал он. — Учти, мои слова против твоих. Я хочу сказать, где твои свидетели? Где украденная собственность? Ты ведь пригласил меня, так? «В любое время», — разве ты не так сказал? И вот я здесь, почетный гость, и, возможно, у нас вышел спор, и у тебя немного съехала крыша — со стариками это часто бывает, разве не так? Разве время от времени они не сходят с ума?

Он выпустил голубоватый дымок.

— А, черт, я хочу сказать, я был здесь, оформляя свои списки, я подумал, что этот дом открыт и зашел внутрь, совершенно без задней мысли, а внезапно здесь мужик с пистолетом… и кто бы это был? Это ты.

— Да, это так, — проговорил Эдисон, — это я, Эдисон Бэнкс. А ты что за фрукт? Что ты написал за свою жизнь? Сколько альбомов ты выпустил? А?

Лайл сунул сигарету в зубы, и Эдисон увидел, как под напором кислорода зарделся уголек. Ему нечего было сказать, но его взгляд был точно такой, как у парня на берегу. Абсолютно. Совершенно такой же. Но на этот раз преследования не будет, потому что Эдисон догнал его.

Death of the Cool (пер. А. Романова)

Моя вдова

Кошатница

Моя вдова любит кошек. Никто точно не знает, сколько кошек обитает в большом, некогда выкрашенном в красный цвет деревянном доме, который я ей оставил. Несколько поколений внутрисемейных браков среди котов увеличило их количество до трех, а то и четырех десятков, они оставляли свой помет в излюбленных уголках и у камина, где за много лет вырос настоящий курган. Кошки ковриками покрывают все горизонтальные поверхности, а их согласное мяуканье при виде кошачьей закуски и жестянок с паштетом из рыбьих голов Может, если мне позволено так выразиться, поднять мертвого. Она и спит с кошками, моя вдовушка, приглашая к себе всех, кого способна вместить старинная кровать с ее сомнительной чистоты простынями и пропахшим кошками стеганым одеялом, так что всю ночь, пока солнечные зайчики занимающегося утра не заиграют по комнате, на постели наблюдается беспрестанное движение лап и язычков и ленивое подергивание кошачьих хвостов. Вдобавок к кошкам, вдова моя держала когда-то еще пару голосистых и бойких собачонок, породы которых я не припомню, но обе давно сбежали или намотались на колеса на шумной улице, что вьется по деревне мимо задней калитки нашего дома. Держала она и хорька, хотя в штате Калифорния это запрещено. Этот прожил недолго. Задушив и частично выпотрошив выводок слепых котят, зверек заболел, заполз под дом, там и умер. До сих пор его превратившийся в мумию труп медленно смешивается с пылью под кухонным полом, как раз под гудящим тихонько холодильником.

Однажды под вечер, через пару дней после первого зимнего дождя, превратившего сухие русла ручейков в бурные потоки, в чьи струи вплетались длинные полосы эвкалиптовой коры, мою вдову беспокоит настойчивый стук в дальнем конце дома. Она, как всегда, сидит на кухне, присматривая за кастрюлькой исходящего паром куриного супа с овощами: единственного, что теперь принимает ее желудок, если не считать внушительного куска жареной вырезки да кофе, настолько крепкого, что он въелся в эмаль керамической чашки, которую сделал для нее наш сын, когда еще учился в шестом классе. Дверной звонок, при мне вызванивавший бетховенскую «Оду к радости», давно вышел из строя, так что моей вдове далеко не сразу приходит в голову, что кто-то стучит в переднюю дверь. Как-никак, от передней до кухни добрых шестьдесят ярдов по длинному, изогнутому углом коридору к прихожей и большой гостиной за ней, которая теперь отдана в распоряжение кошек. Однако, несомненно, кто-то стучится, и в ее глазах видно отражение мысли. «Может быть, почтальон, — думает она, — который только вчера (или на прошлой неделе?) принес ей письмо от нашего сына — он живет и работает в Калькутте, раздавая кукурузную кашу и бинты тамошним нищим». «Иду, иду!» — кричит моя вдова своим скрипучим, переливающимся на целую октаву голосом, и сует половник в дебри, которыми заросло то, что было когда-то кухонным столом, вытирает руки о фланелевую ночную рубашку и медленно, но решительно направляется в прихожую открывать дверь.

На кирпичном крыльце — оно прекрасно видно через неровное старинное стекло двери — стоит молодая женщина в шортах, гольфах и каком-то спортивном свитерке, ее черные волосы свисают словно шнурки, осанка ужасна, а под мышкой она держит что-то вроде меховой муфты. Приблизившись на расстояние, на котором неясное становится конкретным, моя вдова видит, что глаза у девицы густо подведены а муфта превращается в котенка неопределенной породы — черного, с белой грудкой и двумя белыми носочками. Вдова, заинтересовавшись, поджимает губы, как делала, когда сама была молодой, распахивает дверь и, моргая, стоит в ожидании объяснений.

— О, привет! — произносит девица, выдавливая слова сквозь заученную улыбку. — Извините, что потревожила вас, но я просто хотела спросить…

Голос девицы почему-то срывается, и моя вдова, слух которой подорван «Бархатной подземкой» и «Нико» в буйные времена прошлого столетия, не отрывает взгляда от ее губ, следя за их движением. Девица некоторое время изучает лицо моей вдовы и принимает решение зайти с другой стороны.

— Я — ваша соседка, Меган Капальди, — говорит она, наконец. — Вы меня помните? Я в прошлом году собирала пожертвования на школьные завтраки.

Моя вдова в старом фланелевом халате, накинутом поверх не слишком чистой фланелевой ночной рубашки, не может припомнить девицы. Она молча разглядывает ее. За спиной из глубины дома доносится негромкое мяуканье.

— Я слышала, вы очень любите кошек, и подумала… ну, кошка моей дочки Эйприл принесла котят, и мы хотим отдать их в хорошие руки, людям, которые будут о них хорошо заботиться, и вот этот… мы назвали его Хохотун… остался последним.

Моя вдова улыбается, ее лицо становится девичьим, морщинистые губы раздвигаются, открывая превосходные блестящие зубы старушки — собственные, отлично сохранившиеся.

— Да, — говорит она, — да. — Не дожидаясь вопроса, и уже протягивает к котенку свои царственные старческие руки. Она прижимает его к себе и близоруко вглядывается в лицо молодой женщины. — Спасибо, что подумали обо мне.

Крыша

Крыша, сделанная из пластика с пожизненной гарантией, протекает… Моя вдова в спальне, в постели, вяжет крючком аккуратные четырехдюймовые квадратики для какого-то большого изделия и прислушивается к бормотанию телевизора, доносящемуся с другого конца комнаты, и раскатам очередной грозы над головой, и тут начинается капель. Кошки замечают капель первыми. Здоровенный пятнистый котище с квадратной мордой, мохнатый, как сапожная щетка, перебирается на другое место, подальше от колючих холодных капель, и при этом сталкивает двух зверей поменьше с западного склона кровати. Начинается толкучка, кошки сбиваются в кучу вокруг занятых вязанием рук вдовы, оставив пустым место в изножье. Она все еще ничего не подозревает. Голос, исходящий из телевизора, восклицает: «Они идут! Они проходят сквозь стены!» — телевизор разражается воплями, музыкальной какофонией и чавкающими звуками. В окно хлещет дождь.

Медленно проползает час. У нее мерзнут ноги. Попытавшись потереть их друг о друга, она обнаруживает, что они к тому же и промокли. Первое, что приходит ей в голову — кошки. «Снова они за свое?» Но нет, теперь она слышит отчетливую дробь капель, падающих с высоты, и протягивает руку навстречу тайне. Далее следует решительное шарканье по темному дому, подробное, но беспорядочное исследование крыши в свете фонарика, поиски которого тоже заняли полчаса, и наконец всенощное бдение над кастрюлей, постепенно наполняющейся в изножье кровати. Она пытается снова взяться за вязание, но гипнотический стук проникшего в дом дождя замедляет движение пальцев и погружает ее в воспоминания прошлого. Она переносится под другие крыши — в свою девичью комнатку в мансарде, под пятнистый кошмар студенческой квартиры, где грязная вода, журча, стекает по стене в сковородку, па которой жарится темный рис с овощами и в наш первый дом, в котором, пока мы путешествовали по Европе, прорвало трубы и обрушился потолок, — и снова оказывается в Европе, под дождем на Большом канале, и с ней я, ее первый и самый главный муж — кастрюля переполняется, а она так далеко, словно в ином измерении.

Кровельщик, имя которого выплыло из трясины «Желтых страниц», прибывает несколько дней спустя в ветреный дождливый день, и стоит на крыльце, барабаня в дверь, под струйками дождя, просочившимися из медных водостоков, между прочим, тоже с вечной гарантией. Моя вдова его ждет. Она уже несколько дней поднимается рано и сменила фланелевую рубашку на джинсы и ситцевую блузку, поверх натягивает старый черный украшенный гарцующими голубыми оленями свитер, который когда-то подарила мне на Рождество. Она причесалась и мазнула по губам помадой. Кровельщик, как и Меган Капальди до него, стучит в красный деревянный косяк, пока моя вдова не появляется в прихожей. Она с минуту возится с очками, висящими у нее на шее на шнурке, а потом ее лицо выражает изумление: «Что за мальчуган колотит в дверь?»

— Здрасьте! — нетерпеливо постукивая кольцом на двери, кричит кровельщик моей вдове, недоуменно маячащей перед ним за стеклянной панелью. — Это я — кровельщик! — и громче. — Это у вас протечка?

Кровельщика зовут Варгас де Онофрио, и это имя ускользает из ее памяти, едва он его произносит. У него быстрый нервный взгляд, а лицо утонуло в густой курчавой черной бороде с седыми нитями. Ему уже за сорок, но моей вдове любой человек моложе семидесяти, понятно, кажется младенцем.

— Вы совсем промокли, — замечает она, вводя его в дом и провожая вверх по плавным изгибам лестницы к месту протечки.

Она раздумывает, не предложить ли испечь ему печенья и, может быть, чашечку того шоколада, который только и нужно-то разбавить разогретой в микроволновке водой, и представляет, как они сидят вдвоем на кухне, мирно обсуждая дырявую крышу. Но остался ли у нее шоколад? А орехи, маргарин, коричневый сахар? Да и муки она давно не покупала Ей смутно припоминается, что в кладовке был пятифунтовый мешок — но не в нем ли завелись жучки? Она представляет мелких черных жучков, не больше крупинки молотого перца, и тут понимает, что ей вовсе не хочется болтать с этим человеком — да и ни с кем другим, если на то пошло. Пусть только починит крышу и даст ей вернуться к спокойному течению одинокой старушечьей жизни.

— Мерзкая погода, — бормочет себе под нос кровельщик, топая по ступеням тяжелыми рабочими ботинками и с грохотом, от которого разбегаются во все стороны кошки, продвигаясь по верхнему коридору к спальне.

Моя вдова уже отказалась от кастрюли и перебралась вниз, в старую спальню нашего сына. Поэтому старинная постель промокла до пружин, и на ней стоят густые табачного цвета лужи.

— Я могу поставить заплату, — говорит кровельщик, побывав на балконе спальни и осмотрев крышу снаружи, — но, честно говоря, тут все надо менять. Я мог бы взяться за это летом — и недорого возьму. Никто в городе дешевле не сделает.

Кровельщик сверкает сквозь бороду широкой улыбкой, но моя вдова не отвечает ему.

— У этой крыши, — говорит она, — пожизненная гарантия. Кровельщик только пожимает плечами.

— Гарантию-то все дают, — вздыхает он и исчезает за балконной дверью. Закрывая за ним дверь, моя вдова вдыхает острый запах дождя, размывшего землю на клумбах, и слегка отдающий рыбой запах мокрого асфальта. Воздух живет своей жизнью. Она видит в нем собственное дыхание. Она провожает взглядом ноги кровельщика, поднимающиеся вверх мимо окна, — он вылезает по стремянке под самый дождь. И потом, сидя в кресле под окном спальни, слышит, как он грохочет там наверху сапогами, стучит молотком, и сквозь все это пробивается запах горячего вара.

Покупки

В свое время моя вдова была чемпионкой по магазинному марафону. В юности она изучала антропологию и навсегда сохранила убеждение, что дело женщины — ее потребность, призвание и долг — копить добро на черный день. Не беда, что мы так и не узнали черных дней, если не считать, разве что, легкой студенческой нужды да превышения кредита в тот раз, когда мы ездили в Японию, в конце восьмидесятых. Она делала покупки со страстностью, несвойственной женщинам ее поколения. Коллекции старинных украшений, посуды, фарфоровых статуэток и прочего в том же роде, могли бы, на мой взгляд, представлять немалую ценность, если бы ей удалось отыскать все это в загроможденных пещерах подвала и темных переходах нашего дома, а прекрасные ручной работы диваны и кресла, расставленные в парадных комнатах, — просто шедевры, или были таковыми, пока до них не добрались кошки. Даже сейчас, несмотря на развивающуюся у нее любовь к одиночеству и нетерпимость к суете и спешке века, моя вдова все еще порой выбирается за покупками и никому не уступит в этом деле.

В день, бодрящий вас сильными порывами прохладного морского бриза, она просыпается в узкой кровати моего сына, в мельтешении кошек и в твердом сознании цели. Ее сестра Инге, десятью годами моложе и незамужняя, должна подъехать из Венчуры, чтобы отвезти ее на рождественскую ярмарку, и моя вдова заряжена для действия. Встает с рассветом, под ногами мяучат кошки, растрескавшийся горшок поставлен на ржавую горелку, кофе варится, а она влезает в нарядную юбку и блузу после длительных поисков в шкафу верхней спальни (где матрас, как ни печально, все еще сочится бурой жижей), стягивает волосы калачиком на затылке и принимается за ранний завтрак из размороженной плюшки с прогорклым творогом и джемом, настолько древним, что тот может относиться уже к открытиям культуры. При мне за завтраком можно было почитать пару газет и послушать утренние новости по радио, но моя вдова не беспокоила себя оформлением подписки и оплатой счетов — конверт, чек, марка — так что газеты перестали доставлять. Что же касается радио, то моя вдова предпочитает тишину. Ни о чем не думая, она смотрит в пространство, медленно поворачивая в руках чашку с кофе, и тут в кухонную дверь резко стучат, и в рамке стеклянной панели появляется лицо Инге.

Позже, не один час спустя, после обеда во «Дворце Тай» после «Купи и Сбереги», после «Костко», после «Распродажи» и подвальчика «Поторгуемся!» моя вдова оказывается затертой в толпе покупателей «У Маки». Она не любит универмагов, и никогда не любила — что за удовольствие покупать не торгуясь? — но ее сестре понадобился сервиз в подарок кому-то из внучатых племянников, и вот она, сама не зная как, оказывается в отделе тканей, среди женщин, щупающих простыни, наволочки и банное белье. В январе здесь будет «белая распродажа», она знает это так же верно, как знает, что на Валентинов день присылают валентинки, а на Пасху — лилии, и хотя служанка умерла лет десять назад, так что простыни ей не нужны — все равно некому менять постельное белье — но ей не устоять. Такой необычный рисунок, и ткань выглядит такой свежей и аккуратной в пластиковом пакетике! Вокруг громко гудят голоса. Воздух наполняется музыкой Рождества. Моя вдова оглядывается в поисках продавщицы.

Второй муж

Его зовут — звали — Роланд Секур. Он был из тек типов, что в молодости не опускаются до таких банальностей, как попытки прокормиться собственным трудом, и превращаются со временем в весьма внушительных старцев, с полным набором зубов и волос, способных совершенно самостоятельно преодолеть расстояние от машины до дома. Я почти не помню его — когда-то, лет назад эдак с тысячу, он обучал нашего сына игре на фортепьяно и, помнится, заведовал автостоянкой или чем-то в этом роде. Как бы то ни было, лет через пять после того, как я откланялся, он под разными предлогами начал появляться у нашей парадной; то проезжал мимо и заметил, что ворота не закрыты, то прикупил на распродаже шесть банок клюквенного джема и теперь не знает, куда их девать; или просто ему подумалось, не захочет ли моя вдова пройтись по городку — и, может быть, пообедать где-нибудь и выпить коктейль, и вскоре моя вдова, не выдержав пустоты которая знакома каждому, впустила его в дом.

Хотя она никогда его не любила. Просто мужчина, человеческое существо в разрушающемся доме, наполненном кошками, мое слабое подобие. Что он принес с собой? Три картонных коробки с вышедшими из моды ботинками, пряжками для ремней, бельем и призом за участие в каком-то давнем конкурсе пианистов. На девятом месяце брака он, исчерпав до дна свое вдохновение, чтобы дьявольским ударом засадить мяч в четвертую лунку в «Загородном Клубе ла Комб» — он был помешан на гольфе, что тоже не говорит в его пользу, — ощутил укол, словно кто-то воткнул ему между ребер блестящую иглу шприца, и упал лицом в траву, так и не выкатив мяча из лунки.

Это все было давно. Моя вдова так и не успела привыкнуть к нему, как привыкла она к стенам, мебели и кошкам, так что его смерть, хотя и напомнила о неприятной судьбе, которая ждет нас всех, не стала для нее большим событием. Вот он был, а вот его нет. Мне не приходится об этом беспокоиться.

Ее ридикюль

Мы вечно ссорились из-за ее ридикюля — вернее, ридикюлей. Казалось, у нее их несчетное множество, по одному, а то и больше, на каждый случай, какой только можно вообразить, от обеда в Белом доме до охоты на кабанов в Кентукки, и все набиты корешками билетов, банковскими расписками, мятыми чеками, кошачьими ошейниками, очками без дужек, рассыпанной и разломанной косметикой, кусочками свадебных пирогов, обрывками школьных табелей нашего сына, монетками, молочными зубками, пустыми коробочками от «тик-така», цепочками для часов, перхотью, чешуйками кожи и пленочками засохшего лака для ногтей. А вот чековая книжка и кошелек были только в одном из них. Это был волшебный ридикюль, Главный Ридикюль, и на поиски его она каждый раз, выходя из дома, тратила не менее получаса, особенно если мы опаздывали в аэропорт, в театр или на обед с важными персонами, вроде меня, в приглашениях от которых значилось: «В восемь часов ровно».

Я не жалуюсь. Моя вдова вела неспешную жизнь и не была рабой режима, как многие из нас. Среди общей паники она излучала спокойствие. Когда дела были особенно плохи — например, во время землетрясения пятого года, — она бывало, приготовит что-нибудь вкусненькое, например овощной суп на курином бульоне или рагу, и приляжет вздремнуть, чтобы обрести правильный взгляд на вещи. Так что так ли уж важно, если мы приходили к половине девятого на фильм, который начинался в 7:45? Тем интереснее было угадывать, что могли натворить эти персонажи, пока мы разыскивали ридикюль, потом место для стоянки машины и неслись рука об руку сквозь уличную толпу. Мир мог подождать. Куда спешить?

Так или иначе, именно этого заколдованного ридикюля она хватилась после похода по магазинам. Они с сестрой прибыли к дому с горой покупок и, разобрав их на подъездной дорожке и перенеся в три приема в дом, расстались как раз в тот час, когда сумерки загоняют птиц по деревьям и сгущают тени в кустарнике, посаженном мною вдоль аллеи тридцать лет тому назад. Инге отказалась поужинать и переночевать. Она торопилась домой, где ее ждал собственный горшочек овощного супа и собственная стая кошек.

— Ну, — сказала она, окинув взглядом хаос пакетов на столе, — я поехала.

И дверь закрылась, отгородив тишину.

Проходят дни. Моя вдова ведет обычную жизнь, вовсе не вспоминая о ридикюле, пока, заметив, что кошачий корм подходит к концу, не собирается совершить путешествие на рынок в древнем, помятом, цвета корицы, «BMW B3», которым я когда-то так гордился, и не обнаруживает, что ни в одном из ридикюлей не находится ни бумажника, ни ключей, ни очков, без которых она и не разглядит машины, не говоря о том, чтобы вести ее. Когда кошки, жалобно мяукая, собираются вокруг нее, она принимается перебирать события последних дней и в конце концов приходит к выводу, что оставила кошелек в машине сестры. Определенно, там. Ну, конечно! Если только она не оставила его на прилавке у «Распродажи», или в подвальчике «Поторгуемся!», а может, и «У Маки». Да, но тогда бы они позвонили, верно?

Она пробует дозвониться сестре, но Инге теперь не так охотно, как прежде, отвечает на звонки. «К чему беспокоиться, — рассуждает она. — Вряд ли это кто-то, с кем ей хотелось бы поговорить». В ее возрасте любая новость может подождать. Да и откуда ждать добрых новостей? Моей вдове, однако, терпения не занимать, и на двенадцатом гудке Инге поднимает трубку.

— Алло? — скрипит она голосом, который и прежде был не слишком мелодичным, а теперь лишился всякой звучности.

Моя вдова сообщает ей о пропаже, не меньше пяти минут выслушивает упреки и напоминания о дюжине старых грехов, а потом ждет у телефона еще пятнадцать минут, пока Инге доковыляет до гаража и посмотрит в машине. Шлеп, шлеп… она снова берет трубку, и мою вдову ждет дурная весть: в машине ридикюля нет.

— А ты уверена?

Да, да, она уверена. Она еще не сошла с ума! У нее, кажется, еще есть глаза!

Следующие два часа моя вдова разыскивает телефонную книгу. Она намерена отыскать телефоны всех лавочек, где они побывали, и «Дворца» тоже — она встревожена, а кошки хотят есть. Но телефонная книга неуловима. Изгнав дюжину котов с мебели в гостиной, покопавшись в кладовке и шкафах, обнаружив множество вещей, потерянных много лет назад, она забывает, что искала, погрузившись в воспоминания над старым фотоальбомом, выпавшим из шкафчика под духовкой вместе с противнями и сковородками. Она сидит у стола, полумесяц желтого света лампы освещает ее лицо, а она изучает жестокие свидетельства прошлого. На фотокарточках мы вдвоем улыбаемся в камеру на фоне разнообразных экзотических пейзажей: рождественских елок и именинных пирогов, гор и минаретов — и год мелькает за годом; наш сын, его пес, первый котенок. Ее сердце — сердце моей вдовы — разрывается. Это прошло, все прошло, и что толку жить, зачем это все? «Детство в Буффало, колледж, романтика, и любовь, и надежды, и будущее — зачем все это было, куда ушло?» — кричат ей фотографии. Они рыдают со страниц. Они терзают и мучат ее, пока в груди не застывает дыхание. И как раз тогда, когда мир готов обрушиться, звонит телефон.

Боб Смит, А.К.А. Смайт Роберте, Роберт П. Смайти, Клаудио Норьега и Джек Фронс

— Алло? — отвечает моя вдова и ее голос потрескивает, как ключ в ржавом замке.

— Миссис Б.? — осведомляется мужской голос.

Моя вдова осторожна, но вежлива: женщина, привыкшая отдавать свое время и доверие людям, которые, почти всегда, отвечали ей добротой и великодушием. Но она ненавидит телефонную рекламу, в особенности тех наглых брокеров, что наживаются на пожилых людях — по теленовостям в последнее время часто о таких рассказывают, и в листовках службы безопасности тоже. Она с минуту молчит и потом еле слышно шепчет:

— Да?

— Меня зовут Боб Смит, — отзывается позвонивший, — и я нашел ваш ридикюль. Кто-то, видимо, выкинул его в мусорный бачок возле «Маки» — наличных, конечно, не осталось, но ваша кредитная карточка цела, и права, и все такое. Послушайте, я думаю, не завезти ли вам… конечно, можно бы отправить почтой, но в наше время разве можно доверять почте?

Моя вдова согласно хмыкает. Она тоже не доверяет почте. Хотя, по правде сказать, она никогда об этом не думала. Она прикрывает глаза и представляет почтальона в серо-голубых шортах с черной полоской вдоль бокового шва, с аккуратной старомодной стрижкой, и как он улыбается, а глаза так и шарят по сторонам, будто его все касается, будто он патрулирует улицы по обе стороны от ее дома и заодно наполняет почтовые ящики. Может быть, она и доверяет почте. Может быть.

Боб Смит говорит: «Посылка идет три дня, и мне еще придется искать коробку…».

Моя вдова отвечает, как и надеялся Боб Смит, она говорит:

— О, мне не хотелось бы доставлять вам столько беспокойства. Я бы подъехала к вам сама, но без очков… Видите ли, они остались в ридикюле, и другая пара у меня есть, даже не одна, но понимаете, я не могу…

— Все в порядке, — воркует он, и его голос льется как сладкая водица в детскую чашечку. — Я буду рад вам помочь. Да, тот адрес, что у вас в правах, правильный?

Моя вдова ждет его у дверей, когда он подходит к воротам: ноги как щепки, волосы — крашеный пушок, зачесанный торчком, словно у тех комедиантов эры наших отцов, а лицо все в морщинах, и, когда он улыбается, глаза совсем исчезают в складочках кожи. При мне он бы шагу не сделал за ворота, как бы стар или немощен я ни был — это недобрый человек, а моя вдова этого не видит. «Осторожней, милая, — сказал бы я ей. — Присматривай за этим типом».

Но она улыбается своей чудесной улыбкой, и на щеках ее все еще появляются ямочки, а лицо спокойное и сияет радостью, и…

— Здравствуйте, здравствуйте, мистер Смит, — говорит она, — не зайдете ли в дом?

Он зайдет. В дверях он автоматически пригибается, словно боится разбить макушкой притолоку, — высокий человек, а руки словно привязанные, и белая рубашка несвежая, а галстуком словно отскребали жирный котел в «Макдональдсе». В левой руке у него простой коричневый пакетик для покупок, и когда она закрывает за ним дверь, он, под подозрительными взглядами шести-семи котов, примостившихся на камине, протягивает ей пакет.

— Вот он, — говорит он, и правда, в пакете — ее ридикюль, мягкая черная кожа, серебряный замочек и пятно от соуса на правой боковине, въевшееся в кожу абстрактной гравюрой. Она роется в ридикюле в поисках бумажника, подумав, что надо бы предложить ему вознаграждение, а потом вспоминает, что денег-то нет — он ведь сказал, что деньги пропали?

— Я хотела… — начинает она, — то есть, вы были так любезны, и я…

Боб Смит ее не слушает. Он бродит по просторам большой комнаты, сцепив руки за спиной, огибая горы старых журналов, мотки шерсти, опрокинутые лампы и засиженную кошками кушетку. У него вид покупателя, сомневающегося в качестве товара.

— Довольно старый домишко, — неторопливо тянет он. Моя вдова переполнена благодарностью и спешит согласиться.

— Девятьсот девятый, — говорит она, вертя в руках сумочку. — Это единственный дом в стиле «прерии»…

— Все эти коврики, — говорит он, — должны немало стоить. Да еще фарфор и бронза… да у вас, должно быть, и драгоценности есть…

— О, да, — говорит моя вдова. — Я начала собирать старинные драгоценности еще, когда… ну, когда сама еще не числилась древностью, — и она тихонько смеется. «Какой милый человек, — думает она, — ведь многие теперь и не подумают вернуть даме сумочку. Да что там сумочку! Газонокосилку украдут прямо из гаража, и покрышки сняли, когда она в тот раз оставила машину в „Окснарде“». У нее кружится голова и не терпится позвонить Инге, похвастаться чудесным возвращением ридикюля.

— А муж ваш дома? — спрашивает Боб Смит, пробираясь к ней словно по кренящейся палубе корабля. Кажется, что-то прилипло к подошве его левого ботинка.

— Муж? — новый смешок, немного сдавленный. — Он двадцать лет как скончался. Двадцать один… нет, уже двадцать два.

— Дети?

— Наш сын, Филлип, живет в Калькутте, в Индии. Он врач.

— Стало быть, вы здесь одна… — говорит Боб Смит, и тут только моей вдове становится немного не по себе. Уголком глаза она видит встающего и потягивающегося кота. Луч, пробившийся в окно, освещает скелет погибшей пальмы в большом горшке в углу. Все тихо. Она только кивает головой в знак согласия и прижимает к себе ридикюль, и думает: «Все в порядке, сейчас я его провожу, поблагодарю, мол, вознаграждение по почте, оставьте только адрес…»

Но Боб Смит не собирается уходить. Он уже навис над нею, и лицо у него мятое и рваное, как старый мешок, а глаза блестят, как осколки стекла на мостовой.

— Ну, так где же драгоценности? — спрашивает он, и в голосе его нет ничего от «доброго самаритянина», ни капли благовоспитанности, ни дружелюбия, ни даже простой вежливости. — Ты сама-то найдешь их в этом гадюшнике? Ну?

Моя вдова молчит.

Его пальцы внезапно обхватывают ее запястье, жесткие как наручники, и он дергает ее за руку, кричит в лицо:

— Ты, старая дура! Ты заплатишь, да, блин, заплатишь! Где деньги? Ну! Наличные где? — И тут же, не дав ей ответить, вскидывает другую руку, правую, и дает ей пощечину, а она вырывается, как зверь, попавший в челюсти капкана.

Моей вдове не давали пощечин семьдесят с лишним лет — с тех пор, как они с сестренкой подрались над сковородкой с горячими оладьями, пока мать вышла к телефону. Она, конечно, потрясена — все случилось так быстро — но она крепка, моя вдова, в душе она крепче многих и многих. Никому не позволено давать ей пощечины. Никому не позволено проникать в дом под ложным предлогом и… ну, вы себе представляете. И в следующий миг ее рука выныривает из ридикюля, сжимая древний баллончик «мейса», и — ведь я создал для нее добрый и благополучный мир — баллончик срабатывает, несмотря на истекший десять лет назад срок годности, и она еще сама не понимает, что сделала, а Боб Смит уже корчится на полу в комках кошачьей шерсти, пыли и пряжи, ругаясь и протирая глаза. И больше того, когда моя вдова поворачивается к двери, готовясь выбежать на кирпичное крыльцо и вопить, надрывая легкие, в дверях стоит не кто иная, как Меган Капальди, и сама визжит что есть мочи.

С ее собственных слов

Как я уже говорил, газет моя вдова не получает, больше не получает. Но на следующий день Меган Капальди приносит ей два оттиска, ради ее фотографии на первой странице под заголовком: «Восьмидесятилетняя старуха управилась со взломщиком!» На фотографии она сутулится и косится на камеру, стоит рука об руку с Меган Капальди, которая вызвала по своему сотовому телефону «911» и увела мою вдову в безопасное место на то время, пока полиция надевала на Боба Смита наручники и заталкивала его в машину. На фотографии, которая, как мне кажется, выгодно показывает фасад нашего дома, особенно окна с фигурными переплетами и резными наличниками — их я сам, пока был здесь хозяином, трижды скоблил, шлифовал и красил, моя вдова улыбается. Улыбается и Меган Капальди, которая была бы совсем недурна собой, если бы следила за своей осанкой. На крупнозернистом черно-белом снимке под нависающей кровлей нашего дома их почти не отличишь друг от друга.

На второй странице окончание заметки: моей вдове дали возможность порассуждать о своем подвиге. «Настоящий, позор, вот что я вам скажу, — цитируются ее слова, — как эти люди охотятся за стариками — и еще те, что занимаются телефонной рекламой, тоже не лучше. Прежде такого не водилось, это нынче приходится всех и каждого подозревать и запирать на ночь двери на три замка!»

Сказано было больше, намного больше, потому что молоденькая журналистка, которую они прислали к ней на дом, слушала с сочувствием, и сама оказалась любительницей кошек, но газетное пространство ограничено, а история, хотя и необычная, обошлась без тех ужасов, которых ждет современный подписчик. Например, моя вдова не раз и не два начинала фразу со слов «Когда был жив мой муж…», но все это вырезали при сокращении.

Ночь

Рождество, ясная, холодная ночь, небо над домом прогибается под тяжестью звезд. Моя вдова не знает о звездах — вернее, знает, но только теоретически. Она теперь редко выходит из дому, разве что за покупками, а покупки совершаются почти исключительно в дневное время. Сейчас она сидит в гостиной на вишневой скамеечке перед камином, в котором лежит кучка золы, остывшей двадцать два года назад. Она вязала, и на коленях у нее среди четырех или пяти котят, лежат голубые блестящие спицы и мотки шерсти. Откинув голову на широкую деревянную спинку, она уставилась в провисший высокий потолок над ней и не помнит, что еще выше есть небо, и холодные иголочки звезд толпятся вокруг млечного пути. Она не думает ни о крыше, ни о кровельщике, ни о дожде. Она ни о чем не думает.

Здесь не много примет праздника — несколько рождественских открыток на откидном столике, да веночек искусственной хвои, который она шесть лет назад надела на абажур. Она больше не возится с эльфами и ангелочками ручной работы, привезенными из Гштаада, с деревянным игрушечным вертепом и даже с цветными свечками и гирляндами. Все это было в свое время: зимнее волшебство, и наш сын, сбегающий по лестнице в пижаме, год от года все выше ростом и недоверчивей, и ангелы блекли, а горка подарков росла вместе с ним, но и это время прошло. Они с Инге собирались встретиться и обменяться подарками, но у обеих не хватило духа, да и машина у Инге не заводилась. Хотелось бы мне, чтобы к дому на такси подкатил наш сын, пролетевший через полконтинента, чтобы встретить с матерью Рождество, — и он так и собирался, хотел сделать ей сюрприз, но в лагере беженцев появился новый, особо стойкий штамм холеры, и он не смог вырваться.

И вот она сидит перед холодным камином, прислушиваясь к невнятным стонам и кряхтению старого дома Ночь сгущается, звезды забираются все выше по выгнувшему спину небосводу. Она ждет чего-то, сама не зная чего, красивая старая дама, одетая кошками, моя вдова, ждет. Очень тихо.

My Widow (пер. Г. Соловьева)

Подземные сады Бальдазара Форестьере

Если вы думаете, что я боюсь, то вы совсем меня не знаете…

Франц Кафка, «Нора».

По правде говоря, единственное, что он действительно умел — это копать. Он копал, чтобы есть, чтобы дышать, жить и спать. Он копал, потому что под ногами лежала земля и люди платили ему за то, чтобы он ее копал. Это было для него священным, почетным и достойным занятием. Мальчишкой на Сицилии под солнцем, жар которого расплющивал его, словно молот, он бок о бок с братьями день за днем вонзал свою лопату в кожу древней, благословленной веками земли отцовского фруктового сада. Юношей в Бостоне и Нью-Йорке он словно крот рыл ходы под улицами и реками, зачищая и выравнивая стены туннелей метро и канализации, берясь то за кирку, то за лопату, упрямо вгрызаясь в землю. И вот теперь, тридцати двух лет от роду, имея в заднем кармане брюк купчую на семьдесят акров голой необработанной земли, он очутился в Калифорнии. И копал.

Друзья! Добро пожаловать в благодатный край, где круглый год светит солнце, а земля не знает заморозков! Добро пожаловать в благословенный край! Добро пожаловать в Калифорнию! Пишите прямо сейчас Эвфратес Мид, п/я 9, Фресно, Калифорния.

Да, земля там и, правда, не знала заморозков, с этим было трудно поспорить. Но солнце выжгло ее, превратив в камень, сделав твердой и непробиваемой, как кирпичи, из которых мексиканцы строят свои жалкие пыльные хижины. Все это Бальдазар открыл для себя изнурительно жарким летом 1905 года, через несколько дней после того, как сошел с поезда с киркой, лопатой, картонным чемоданом и скудным запасом сухой пасты, муки и бобов. Он пересек всю страну, чтобы выкупить участок земли, который, благодаря его усилиям расцветет и зазеленеет зубчатыми листочками и нежными завитками его собственных лоз, лоз виноградников Бальдазара Форестьере.

Сойдя с поезда в объятия знойного сладкого воздуха, в котором так и веяло ароматом всего того, что здесь росло и цвело, он был исполнен надежд и пребывал в эйфории. В Калифорнии росли оливковые, апельсиновые, лимонные и лаймовые деревья, тянулись к небу пальмы, куда хватало глаз раскинулись хлопковые поля и виноградники — все это он видел в окна поезда, мчащего его к процветанию. Никакой больше слякоти и снега, никаких промокших ног и гриппа, от которого ломит спину и выкручивает руки, все — теперь только жара, добрая сицилийская жара, зной, который пропечет до мозгов его счастливые сицилийские кости.

На станции первым делом он спросил дорогу; его английский был лабиринтом нагроможденных друг на друга глаголов и рубленых гортанных выкриков, странно режущих слух, до сих пор не привыкший к новому языку, тем не менее Бальдазар вскоре все же зашагал в нужном направлении по пыльному переплетению тропинок. «Три мили к югу, затем вверх по пересохшему руслу туда, где словно замерли, склонившись друг к другу, два искореженных огнем старых дуба — он их ни за что не пропустит». По крайней мере, в этом уверил его фермер на станции. То, что это был именно фермер, не могло быть никаких сомнений; выцветший комбинезон, соломенная шляпа, а сам — длинноносый и с двумя синими кляксами вместо глаз на обветренном лице.

— Да, это там Мид продает участки. Семьдесят акров, да? Так я и думал. Они все одинаковые.

Добравшись до места и поставив чемодан прямо в пыль, Бальдазар не смог стерпеть и обошел все свои семьдесят акров, держа перед собой топографическую карту, присланную Евфратесом Мидом по почте, как человек, определяющий присутствие подпочвенной воды, держит ивовую рогатину. Земля была бледной с сотнями оттенков коричневого и безжизненного зеленовато-серого цвета, повсюду высился чертополох, чьи высохшие стебли с хрустом крошились под ногами. Цепкие колючки мгновенно заползли ему под расстегнутый ворот рубашки, засвербели в носках и туфлях и даже под поясом брюк — зуд земли, мучительный и неумолимый. В небе над головой парил гриф — словно раскинувший крылья сгусток пепла. Под ногами сновали ящерицы.

Вечером он съел сардины из банки, облизал стекавшее по пальцам масло, выгреб содовым крекером скопившиеся в углах жестянки остатки консервов; потом расстелил одеяло под одним из своих новых дубов и заснул так крепко и мгновенно, словно впал в забытье. Утром он отправился в город, где приобрел тачку и наполнил ее провизией, прикупив также две пятигаллоновые жестяные канистры из-под оливкового масла, в которых сейчас была налита вода, — и ему было неважно, что эта вода будет отдавать как маслом, так и жестью. Взявшись за ручки новой тачки и почувствовав знакомое напряжение в мышцах спины, он покатил свои приобретения туда, где в будущем раскинутся виноградники Бальдазара Форестьере.

Он всегда мечтал о большем. Даже будучи мальчишкой, когда бродил по фруктовому саду отца, — саду, который, как он знал, никогда не станет его собственностью по прихоти судьбы — все братья были старше Бальдазара — он никогда не отчаивался. Если же, не приведи Господь, к примеру, Пьетро или Доминико умрут или эмигрируют в Аргентину или Австралию — на его пути все равно останется еще кто-нибудь, кто получит наследство. Но Бальдазар не унывал — он знал, что рожден для большего. В отличие от братьев он обладал даром видеть вещи такими, какими они станут однажды. Он видел себя в Америке, здесь, во Фресно, среди своих семидесяти акров, утонувших в виноградниках, видел огромные дубовые бочки в погребах, где будет бродить его вино, видел на холме свой дом из четырех комнат и террасу, и жену на террасе, а также четырех сыновей и трех дочек, резвящихся во дворе, словно жеребята.

В тот день он даже не присел перекусить. Пот заливал лицо и солью жег глаза, ладони слились с отполированными ручками тачки. Он раза три, если не больше, сходил в город и обратно — это как минимум двенадцать миль, причем половину из них толкая вперед свое груженое транспортное средство. Люди, едущие по делам в колясках и фермерских телегах, обращали внимание на смуглого маленького человечка в поношенной одежде, шагающего у края широкой пыльной дороги по колее, оставляемой колесом его прогибающейся от тяжести тачки. Впрочем, если бы он поднял глаза, вряд ли бы кто обменялся с ним приветственным кивком, но Бальдазар шел, не отводя взгляда от глубокой борозды на дороге.

К концу недели под дубом стояла однокомнатная лачужка, почти все пространство в которой занимала грубо сколоченная дощатая кровать. Это было его укрытием, домом, напоминанием о том, что он человек, а не зверь. «Люди ходят на двух ногах, — много раз говаривал отец, когда Бальдазар был еще мальчишкой, — и они стоят выше животных. Люди живут в домах, верно? А где живут звери, mio figlio?[63] В земле, правда? В норе».

В один из дней на следующей неделе Бальдазар начал копать. Календаря у него не было, и он не отличал воскресенья от понедельника, а если бы даже и отличал, разве была тут церковь или священник, чтобы поучать и наставлять его? Он хотел, чтобы колодец оказался прямо перед входом в хижину, под деревом — рядом с площадкой, где однажды расположится его дом, но он достаточно знал о воде и понимал, что найти ее будет непросто. Все утро он пытался выбрать правильное место, бродя вдоль пересохшего русла и изучая рельеф — один холмик прижимался к другому, словно ягодицы роскошной полной женщины, пока наконец не вонзил лопату в землю рядом с будущим фундаментом.

Углубившись в землю на пару футов, он наткнулся на плотный каменистый слой. Это его не смутило, вовсе нет, он ведь не думал, что это каменное одеяло раскинулось на все семьдесят акров — и Бальдазар атаковал его киркой, пока снова не пробился к земле. Прокопав глубже, он начал выкладывать стены камнями, скрепленными известковым раствором, и соорудил тали для подъема ведер с землей из ямы на поверхность. К вечеру второго дня ему потребовалась лестница. Неделей позже, на глубине тридцати двух футов, он наткнулся на воду, — чистую пресную воду, которая намочила его башмаки и поднялась до нижних ступенек самодельной лесенки на высоту четырех футов. Он установил ручной насос и порадовался журчащему, искрящемуся на солнце потоку, обдумывая свою ирригационную систему — как он протянет трубы, пророет каналы, построит резервуар для воды. Да. А затем, дрожащими от волнения руками, он начал копать там, где пустит корни первый ряд виноградных лоз — и началась его новая жизнь, жизнь полная отчаяния и разочарований.

Через три месяца сбережения окончательно истощились, и Бальдазар опять стал работать по найму. Он вскапывал поля, рыл оросительные каналы, сажал деревья и виноградники для одного незнакомца за другим. А на его собственной земле после первых недель лихорадочной деятельности, после нескончаемых трудов в попытках удобрить бесплодную землю перегноем и случайно добытым куриным пометом, единственное, что он смог достичь, — это получить овощную грядку, такую жалкую, что ее устыдилась бы самая неприхотливая домохозяйка. Он мечтал о независимости: от отца, братьев, от длинноносых янки — его строительных боссов в Бостоне и на Манхеттене. И чего он добился? Снова попал в очередную кабалу.

Он был подавлен. В депрессии. Мрачный. Отчаявшийся. И ведь обманул его не мистер Евфратес Мид, а земля, сама земля предала его. Поднимая и опуская лопату, потея среди таких же истекающих потом мужчин, он думал о самоубийстве в самых изощренных и изысканных вариантах — тогда глаза его навеки закроются и он уже никогда не взглянет ни на свою никчемную землю, ни на свою никчемную жизнь. И вот однажды дождливым днем, сидя у прилавка аптеки Сиагриса с чашкой кофе и гамбургером, он увидел то, что изменило всю его жизнь. Видение было ясным и таким же реальным, как сама плоть. А еще оно грациозно двигалось с плавностью живой женщины, женщины, до которой он почти что мог дотянуться и…

— Принести вам что-нибудь еще? — спросила она.

Он так удивился этому вопросу, что ответил по-итальянски. Оливковые глаза, убранные наверх волосы, а кожа, которую так и съел бы, но разве не старый Сиагрис, лохматый грек, жарил ему гамбургер и поставил тарелку на прилавок перед его носом? Или он грезит?

Она смотрела на него, чуть нахмурившись, руки лежали на бедрах.

— Что вы сказали?

— Я… это, — промямлил он на своем английском, — нет, нет, спасибо… но кто, то есть…

Она была так спокойна — настоящее воплощение покоя, хотя остальные клиенты — мужчины в костюмах, два мальчика с матерью, неспешно лакомящиеся мороженым — все подняли на нее глаза и ждали ответа.

— Я Ариадна, — произнесла она. — Ариадна Сиагрис, — и, оглянувшись через плечо на стоящего у гриля полного черноглазого мужчину, добавила, — это мой дядя.

Бальдазар был очарован, а также несколько поражен. Ариадна была прекрасна, по крайней мере, на его изголодавшийся взгляд — и ему хотелось сказать ей что-нибудь умное, заигрывающее, чтобы она поняла, что он не какой-то там очередной итальянский поденщик, ни кола ни двора, у которого в кармане и наберется-то лишь на гамбургер, а землевладелец, будущий хозяин виноградников Бальдазар Форестьере. Но в голове царила гулкая пустота, а язык словно окаменел и присох к небу. Затем он почувствовал, как его челюсти сами по себе разжались и услышал свои слова:

— Бальдазар Форестьере, к вашим услугам.

Он навсегда запомнит этот момент и будет думать о нем, копая землю, нагружая и откатывая тачку, потому что она посмотрела прямо ему в глаза, словно пытаясь увидеть его насквозь, а потом вздернула кверху уголки рта, прижала к губам два пальца и хихикнула.

Той ночью, лежа на жалкой кровати в своей лачуге, которая едва ли превосходила размерами небольшой курятник, он думал только о ней. Об Ариадне Сиагрис. Это она. Та, ради которой он приехал в Америку. Он произносил ее имя, а дождь бил в грубую крышу, пробиваясь внутрь через сотни щелей и трещин, сочась на его уже и без того влажное одеяло, но он все повторял ее имя и наконец дал торжественную клятву, что однажды она станет его невестой. Однако холодина стояла страшная, ночь за стенами была бесконечна и черна, а зубы отбивали такую дробь, что он едва смог произнести слова клятвы вслух. Он, безусловно, спятил и знал об этом. Как он мог только подумать, что у него есть хоть какой-то шанс? Что он может предложить ей, девушке, приехавшей из Чикаго, штат Иллинойс, чтобы жить со своим дядей, процветающим греком, девушке с образованием, привычной к изящным вещам и книгам? Да, он о ней кое-что узнал — выйдя из аптеки, он только этим и занимался до самого вечера. Ее родители умерли, погибли при столкновении поездов, ей девятнадцать лет, и она и две ее младшие сестры и три брата разъехались по родственникам. Ариадна. Ариадна Сиагрис.

Дождь был безжалостен. Он бормотал, вздыхал и рычал. Бальдазар натянул на себя все имеющиеся у него тряпки, завернулся в одеяла и скорчился у масляной лампы, трясясь от холода даже здесь, в Калифорнии. Ночь все не кончалась, невыносимая ночь. Но этой ночью его сознание было вольно бродить по просторам жизни; мысли, одна за другой аккуратно складывались в ряд, словно кирпичи в стене, пока в один прекрасный миг он внезапно не вспомнил о туннелях, вырытых им под Нью-Йорком и Бостоном. Как же там было чисто и тепло зимой и прохладно летом! Как там всегда чудесно пахло плодородной землей! Улицы сверху могли быть завалены снегом, сточные канавы замерзали, ветер бил в глаза, но под землей не было места для непогоды. Благодать. Он думал об этом, представлял себе в деталях огромные округлые туннели, вырытые в земле, локомотивы с вереницей вагонов и пассажиров, умиротворенно выглядывающих в окна, — и тогда, наконец, смог уснуть.

На следующее утро он снова начал копать. Дождь кончился, и солнце заблестело, сверкая лучами на мокрых камнях, словно на разлитом по всем семидесяти акрам масле. Он говорил себе, что роет погреб, — свой собственный погреб для своего собственного дома, который он однажды выстроит здесь, потому что он не сдался, — нет, только не Бальдазар Форестьере. Но даже тогда, когда он поплевал на ладони и, впервые замахнувшись, поднял кирку над головой, он уже знал, что это гораздо больше, чем просто погреб. Кирка поднималась и опускалась, лопата с уверенной ловкостью лизала землю, а тачка натужно кряхтела, раз за разом отвозя тяжелый груз. Бальдазар копал. И он был счастлив, он чувствовал себя значительно счастливее, чем в любой из других дней, с тех пор как сошел с поезда во Фресно, потому что он копал для нее, для Ариадны, и потому что копать — это было именно то, для чего он появился на свет.

Но когда погреб был вырыт — чудесное глубокое подземное помещение под высокими сводами, где он не только мог выпрямиться в полный рост, пять футов и четыре дюйма, но и даже вытянуть вверх правую руку, при этом еле коснувшись потолка кончиками пальцев, он оказался в растерянности, не зная, что делать дальше. Он мог выверить углы и сделать гладкими и вертикальными стены, придав им форму прямоугольников, но ему этого не хотелось. Такими были все до единой комнаты, где ему довелось жить. И пока он скреб, сглаживал и утрамбовывал землю, то понял, что углы и прямые линии — не для него. Нет, здесь все будет куполообразным, словно потолки в соборе, куда он ходил мальчиком, а вход будет защищен от стихии длинным, широким пандусом с желобами, по которым лишняя вода будет стекать в небольшой резервуар рядом с крепкой деревянной дверью. Крыша же будет из камня, которым так богат его участок, из камня, что неподвластен ни дождю, ни солнцу и прослужит куда дольше, чем черепица или любая кровельная дранка.

Он провел два дня, выглаживая и вылизывая как внутренние своды, так и наружные склоны холма, вычищая и выравнивая пол, работая при свете масляной лампы, пока в небе сквозь лохмотья туч палило беспощадное солнце, а затем налетела очередная буря и погасила светило, словно задув беззащитную свечу. Полил дождь, и втащить вещи, кровать и прочую самодельную мебель в новый, сухой, с непротекающей крышей погреб показалось Бальдазару самым что ни на есть естественным делом. «Кроме того, — рассуждал он, устраивая полки и пробивая каменистый слой, заготавливая место для печной трубы, — зачем ему погреб, если он все равно не может выращивать лук, картошку, яблоки и морковь, чтобы хранить в нем?»

Установив печь и изгнав из подземелья остатки влаги, он улегся на твердые доски кровати и провалялся так весь дождливый день до вечера, смоля сигарету за сигаретой и размышляя о словах отца — о животных и о том, что они живут в земляных норах. Его отец был человек мудрый. Человек волевой и состоятельный. Но он не жил в Калифорнии, не был влюблен в Ариадну Сиагрис и у него не было нужды перебиваться теми крохами, которыми побрезговали бы и голуби. Проведя в раздумьях еще какое-то время, Бальдазар пришел к умозаключению, что он вовсе не животное — просто он очень практичен, вот и все… Он отнюдь не удивился, когда, поднявшись с кровати, взялся за лопату и принялся за восточную стену помещения. Он уже видел, как там раскинется широкая большая передняя, идеально округлая и изящная, словно арки древних римлян. А за передней — тачка уже вздрагивала, принимая первые порции земли — он увидел кухню и атриум[64] с входом в спальню, увидел лозы винограда и глицинии, тянущиеся к свету, а также камелии, папоротник и покрытые буйно цветущими растениями глиняные горшки и корзины. И крепко пустившее корни на двадцатифутовую глубину дерево авокадо, плодов на котором было больше, чем в переполненной тележке зеленщика.

Наступила зима. Поденной работы в это время года не было — виноград собран и подавлен, лозы подрезаны, фиговые деревья подстрижены, а озимые притаились в земле. Свободного времени у Бальдазара стало хоть отбавляй. Он не предавался лени, он получил полное право копать в свое удовольствие, не отвлекаясь ни на что другое. Скромный в своих нуждах и бережливый по природе, он сохранил практически все, что удалось заработать за весну и лето, и теперь мог позволить себе обновить одежду, есть чуть больше, чем просто пасту с вареным яйцом, и использовал семьдесят акров для охоты на кроликов и птиц и сбора дров для печки. Его единственной слабостью был табак, — табак и субботний гамбургер в аптеке Сиагриса.

Жуя, потягивая кофе и затягиваясь сигаретой, он детально изучал свою будущую невесту — с тем же старанием, с каким школяр корпит над любимой наукой. Мысленно он прокручивал в голове редкие разговоры, случайные замечания — снова и снова, пока до него не доходил их точный смысл, или, по крайней мере, он думал, что докопался до сути. Неторопливо попивая кофе, предварительно очистив тарелку от крошек послюнявленным кончиком пальца, он ждал, когда Ариадна подойдет поближе со стаканом или тряпкой в руке, и тогда он говорил: «Думают, погода изменится, не правда ли?», или: «Это самый наилучший гамбургер, который когда-либо отведает мой рот». А она? Она могла блеснуть зубами в смущенной улыбке или хихикнуть, а иногда и фыркнуть, прикрыв рот ладошкой, как, должно быть, научила ее делать покойная мать. Все это время Бальдазар услаждал свой взор милым сердцу образом. Порой он просиживал у стойки несколько часов, пока грек Сиагрис не бросал ему нетерпеливое замечание, и Бальдазар смущенно поднимался с табурета, покраснев как рак, и, кланяясь и извиняясь, пятился к двери.

Именно тогда, во время пристального изучения будущей невесты, он заметил в ней некоторые несовершенства. Несмотря на образование, у нее, к примеру, зачастую возникали затруднения в подсчете сдачи и чтении меню, написанного мелом на соседней стене. Она начала изрядно прибавлять в весе, доедая оставленные клиентами пончики и картошку. Если она была изначально крупнее Бальдазара, что он заметил и при их первой встрече, то теперь стала еще больше, да что там говорить, настоящей толстухой. Такой же жирной, как синьора Кардино, когда та вернулась в Мессину, про нее говорили, что она пьет оливковое масло вместо вина и завтракает взбитыми сливками, заедая их пирожными. А еще глаза — точнее, правый глаз. Он косил. И как Бальдазар умудрился не заметить этого сразу — осталось для него загадкой. Но ему пришлось приглядеться, чтобы увидеть пробивающиеся на подбородке волоски — бодро торчащие, словно кошачьи усы, и такие же полупрозрачные. Да красные пятна, появившиеся на безупречной до этого коже рук и шеи, словно случайные брызги томатного соуса, когда невзначай близко наклонишься над кастрюлей.

Иной влюбленный, более объективный и не столь ослепленный светом непогрешимости собственного выбора, счел бы эти пятна отталкивающими, но Бальдазар их чуть ли не боготворил. Они были частью ее, частью того, что делало ее единственной и неповторимой среди прочих женщин. Он с наслаждением ласкал взглядом ее бедра и ягодицы, располневшие настолько, что даже в девятнадцать лет она ходила вразвалку, а при виде красных пятен, ползущих от шеи к щекам, сердце его сладко таяло. А еще брови, а еще непонятно в какую даль глядящий правый глаз… Все это с каждым разом больше и больше убеждало его в собственной правоте, в том, что Ариадна — его суженая. Да и на самом деле, кто еще сможет разглядеть в ней то, что удалось ему? Кто еще полюбит ее так, как он? Кто, как не Бальдазар Форестьере, предложит ей свою руку и сердце? А ждать осталось уже недолго — он сделает это, как только закончит копать.

Прошло два года. Он продолжал работать по найму и откладывал каждый заработанный цент, довольствуясь крохами. Все свое свободное время он проводил копая. Заканчивая коридор или комнату, или прорывая окошко к небу в поисках света, он мысленно уже представлял себе следующий коридор, а за ним и новую комнату. Он это видел. Кроме того, у него было о чем мечтать — Ариадна, но он был не из тех, кто предается праздному безделью и пустым грезам. Он не обладал даром писать изящные письма, не умел играть на скрипке и губной гармошке и редко навещал соседей. Театр водевиля находился довольно далеко, и он побывал там всего один раз — с Луккой Альбанезе, рабочим с виноградников, с которым понемногу сдружился. В театре были комедианты, жонглеры и прелестные женщины, танцевавшие, будто порхающие пташки, но Бальдазар все представление сожалел о потраченных на трамвай двух центах и пятнадцатицентовом входном билете. Таким образом, в театр он больше не ходил. Он не покидал дом, живя наедине с видением и лопатой, и много дней подряд не мог отличить дня от ночи, копая, копая и копая.

Тем не менее субботы остались для него священными. По субботам он преодолевал три с половиной мили, отделявшие его владения от аптеки Сиагриса — неважно, хлестали ли зимние дожди, или летний зной плавил воздух жаром ста шестнадцати градусов по Фаренгейту. Он гордился своим постоянством и тешил себя надеждой, что Ариадна с таким же нетерпением ждет его еженедельных визитов, как и он сам. Его место в конце прилавка всегда было свободно, словно зарезервировано для него, и он наслаждался адресованной ему легкой улыбкой и сладким журчанием знакомых фраз, непринужденно струящихся с ее полных американских губ: «Ну, как поживаете?», «Что, думаете, снова пойдет дождь?».

Время шло, и они несколько сблизились. Она рассказывала ему о дядином радикулите, о своем приболевшем коте, о том, что старший из ее братьев стал помощником мастера цеха на металлургическом заводе в Чикаго, а он говорил о своей земле и о просторе и изяществе своего дома. «Двенадцать комнатов, — кивал он, — двенадцать комнатов и все мне одному». И пришел день, когда он на ломаном, но уже довольно беглом английском пригласил ее к себе на пикник.

— Но это будет не просто пикник, — сказал он, — но еще и представление, как вы говорите, моего, моего дома, потому что я хочу… мне нужно… в общем, я…

Она стояла, облокотившись на прилавок, пятнистая и огромная. За прошлый год ее вес стабилизировался — в двадцать один она наконец достигла своего окончательного размера и неспешно проплывала по аптеке Сиагриса, как один из тех дирижаблей, которыми так гордились немцы.

— Да, — ответила она, хихикнув и фыркнув, а затем прижав большую мясистую ладонь ко рту, — я бы с удовольствием.

В следующее воскресенье он зашел за ней домой, легко взлетев по выбеленным солнцем ступенькам в квартиру над аптекой, в которой она жила с аптекарем, его женой и их пятью детьми. Стояло жаркое сентябрьское утро, весь Фресно и его пыльные окрестности словно замерли в ожидании чего-то важного, воздух был такой сухой и знойный, что казалось, будто мир превратился в одну огромную печь для пиццы. Дверь открыл грек Сиагрис. Он был в домашнем халате; пот оставил на одежде неряшливые подтеки соли, а выглядывающий из-под халата белый треугольник рубашки походил на нелепо прилепленную к толстому животу почтовую марку. Грек не улыбнулся, но и не казался недовольным; Бальдазар понял его взгляд: он был Сиагрису не по душе, совсем не по душе, и при ином раскладе стряхнул бы его с пути, словно жука с рукава, но у грека имелась племянница, которая занимала изрядное количество места и ела за шестерых, а Бальдазар, вероятно, сможет избавить его от этого источника постоянного убытка.

— Входите, — пригласил он, и вот Бальдазар, пещерный житель, очутился в комнате на высоте двух этажей над поверхностью земли.

Здесь, наверху, было еще жарче. Дети Сиагриса валялись тут и там, как пришлепнутые мухи, а миссис Сиагрис, с такой прической, будто ей в волосы вцепился дикий зверь, мотнула головой в сторону кухни. Было слишком жарко, чтобы улыбаться, вместо этого она скорчила приветственную гримасу и лениво отвернулась. Тогда посреди этой удушающей знойной сцены словно раздался крик чревовещателя:

— Он здесь! — и в дверях появилась Ариадна.

Она была в белом, в шляпе размером со столешницу на мощной копне волос. От жары Бальдазар растекался в кисель, но когда она остановила на нем свой жуткий глаз и приподняла уголки губ в самой застенчивой из улыбок, его растопило еще сильнее.

Выйдя на улицу, она протянула ему руку, и тут возникла небольшая заминка, поскольку Бальдазар оказался значительно ниже ее ростом, и ему пришлось неловко вытянуться вверх, чтобы взять свою даму под локоть. На Бальдазаре был его лучший костюм, вычищенный накануне вечером: непривычный пиджак сидел на нем колом, целлулоидный воротник, словно деревянный, сдавливал и натирал шею, а галстук так и норовил удушить хозяина.

Им удалось пройти большую часть квартала, пока она вдруг не остановилась, как вкопанная, и сдвинуть ее с места оказалось ему не под силу.

— Где ваша повозка? — спросила она.

Повозка? Бальдазар недоуменно пожал плечами. Не было у него никакой повозки — даже и лошади не было.

— Я не иметь, — ответил он и одарил ее лучшей из своих улыбок. — Мы гулять пешком.

— Пешком? — эхом отозвалась она. — В такую жару? Вы, верно, спятили.

— Нет, — покачал он головой, — мы гулять, — и, наклонившись вперед, попытался нежно, но настойчиво потянуть за собой громаду ее руки.

В тени огромной шляпы вспыхнули щеки, а оливковые глаза просверлили его насквозь.

— Вы хотите сказать, — ее голос сорвался на истеричный визг, — что у вас нет даже телеги? У вас, с вашим огромным домом, о котором вы мне все уши прожужжали?

В следующее воскресенье, хоть ему и пришлось вышвырнуть деньги на ветер, словно какому-нибудь миллионеру с Парк-Авеню, он притащился к аптеке Сиагриса в наемном кабриолете. День стоял ясный, высокое солнце палило немилосердно, и на втором этаже аптеки все прошло по тому же сценарию, что и в прошлый раз, разве что теперь Бальдазар чувствовал себя несколько увереннее. Он держался с Сиагрисом на равных и даже отпустил мудрейшее замечание относительно жары и здоровья детей, затем провел Ариадну, которая на прошлой неделе отказалась идти дальше первой же скамейки у парка в конце улицы — к выходу, вниз по ступеням и усадил в кабриолет, как настоящий cavaliere. Бальдазар не любил лошадей. Они были большими, грубыми и дорогими. Им требовался постоянный уход, подковы, ветеринар и овес, и впряженная в кабриолет лошадь также не являлась исключением. Это было тупое, напыщенное, широкозадое животное с пестрой пастью, в высшей степени непокорное удилам и перечащее любому желанию человека. Пока они добрались до бальдазаровых владений, он взмок от пота, пытаясь справиться со своенравным созданием. Каждый дюйм его одежды пропитался соленой влагой как губка, а сам он был на грани нервного срыва. Во время поездки он настолько сосредоточился на своем нелегком деле, что не сделал ни малейшей попытки завести беседу и, остановившись наконец в тени своего любимого дуба, Бальдазар повернулся к Ариадне и заметил, что она столь же далека от того, чтобы получить от прогулки удовольствие, как и он сам.

Ее шляпа съехала набок, рот сжался в узкую линию. Она блестела от пота, руки горели, как только что обжаренные в масле пончики, а лицо покрывал тонкий слой налипшей на влажную кожу пыли. Она сосредоточенно нахмурилась.

— Ну, и где все? — строго вопросила она. — Почему мы тут остановились?

Бальдазар спрыгнул на землю и поспешил на ее сторону, чтобы помочь даме спуститься, а его язык торопливо бежал впереди него:

— Это то, что я хотеть вам показать давно, потому что… ну, потому что я сделал это для вас.

Он замолчал, изучая выражение ее лица, а она лишь переводила озадаченный взгляд с жалкой лачуги на бугор колодца, затем поверх скрюченных от жары кустов туда, где над каменистой почвой, словно мираж, высилась крона авокадо, тянущегося из-под земли. Она увидела ведущий вниз пандус. Ариадна застыла, и силилась улыбнуться и сфокусировать взгляд на Бальдазаре.

— Это ведь шутка, правда? Вы просто решили подшутить надо мной, а на самом деле ваш дом там, за холмом, — она махнула рукой поверх повозки, — правда?

— Нет, нет, — зажестикулировал он, — нет. Это он, видите? — Он показал на пандус, на авокадо, на холмик, где на поверхность конусом выходил новый атриум. — Двенадцать комнатов, я же вам говорить, двенадцать комнатов.

Он был настойчив, а его рука крепко держала Ариадну под локоть, пытаясь деликатно стащить возлюбленную с кабриолета. О, если бы она только спустилась, если бы только пошла и посмотрела, — он хотел объяснить, как там под землей прохладно и пахнет свежестью, и как дешево строить и расширять дом, сделать детскую, комнату для шитья — да, все, что она пожелает. И все, что для этого требуется, — это сильная спина и лопата в умелых руках. Не нужно тратить ни цента на черепицу и прочие стройматериалы, что не выдержат и нескольких лет жестокого солнца Он хотел сказать ей это, но слова никак не собирались во фразы и не шли с языка, он пытался объясниться жестами и тянул ее за руку, словно все зависело от того, удастся ли ему стащить ее на землю. И ведь так оно и было, так и было!

— Пустите! — завизжала она, выдернув руку. Ее трясло, она всхлипывала, задыхаясь горячим воздухом, словно выброшенная на берег рыба. — Вы сказали… сказали… двенадцать комнат!

Он снова потянулся к ней:

— Пожалуйста, — молил он, — пожалуйста.

Но Ариадна так резко отпрянула назад, что у повозки едва не вылетели пружины рессор. Ее лицо пылало яростью, слезы прочертили дорожки на пыльных щеках.

— Идиот! — орала она. — Ублюдок! Даго![65] Грязный итальяшка! Ты, ты не лучше убийцы!

Спустя три дня одним обведенным в рамку абзацем местная газета объявила о ее помолвке с Хирамом Броудбентом, тем самым с птицеводческой фермы Броудбента.

«Помолвка — это еще не свадьба», — так подумал Бальдазар, когда Лукка Альбанезе показал ему газету. Помолвка может быть расторгнута, нарушена — как любое обещание, соглашение или даже контракт. Еще оставалась надежда, еще не все было потеряно.

— А кто он, этот Хирам Броудбент? — требовательно спросил он. — Ты его знаешь?

Они ужинали бобами и вермишелью в подземной кухне Бальдазара, переговариваясь на тихом трагическом итальянском. Лукка только что прочел ему объявление — резкие английские слова кромсали душу Бальдазара, словно ножницы, паста превратилась в вату и застряла в горле. Он чуть не подавился. Его едва не вырвало.

— Еще бы, конечно. — ответил Лукка. — Я его знаю. Такой толстый здоровяк. Зимой и летом не снимает соломенную шляпу. Он пьет и, говорят, пьет как сапожник, но у его отца есть куриная ферма, и он поставляет яйца на все рынки Фресно, так что в кармане у парня всегда водятся денежки. Черт, да если бы ты хоть иногда выбирался из своей норы, то понял бы, о ком я говорю.

— Но ты же не думаешь… то есть, Ариадна ведь не… или да?

Лукка склонился пониже над тарелкой и усердно заработал вилкой.

— Знаешь, что частенько говорил мой отец? Когда я был мальчишкой в Катании?

— Нет, а что?

— В море полно рыбы.

Но Бальдазару было на это плевать — ему нужна была лишь одна рыбина. Ариадна. Для кого еще он все это вырыл, если не для нее? Он сотворил подземный дворец с самыми плавными и мягкими углами, элегантнейшими поворотами коридоров и просторными двориками, чтобы ей было вольготно, чтобы в ее распоряжении оказалась любая комната, какую только она пожелает, после всего того, что она перенесла, живя с дядей в закутке над аптекой. Разве она сама не жаловалась ему на все это? Если бы она только знала, если бы только дала ему шанс и хоть раз спустилась в его прохладные подземные владения, то, наверняка, передумала бы, он был уверен.

Но существовала одна проблема. Непреодолимое препятствие. Ариадна не хотела его видеть. Он пришел в аптеку в надежде застать ее там и все объяснить, убедить, что она — та самая единственная, но она отскочила от прилавка и, перекинувшись парой слов с дядей, исчезла в залитом солнцем проеме задней двери. Сиагрис рывком развернулся, словно захваченный в норе дикий дверь, набычился и свирепо наклонил голову.

— Мы не хотим, чтобы вы сюда приходили, ясно? — прорычал он. Шипело масло, пахло луком и тунцом, испуганные клиенты повернули к хозяину бледные лица, оторвав взгляды от кофе и пирогов. Сиагрис перевесился через прилавок и скорчил самую мерзкую гримасу, какую только мог.

— Capiche?[66]

Но Бальдазар Форестьере не так легко сдавался. Он подумал было написать ей письмо, но до сих пор так и не освоил грамоту, а мысль о том, что за него может написать кто-нибудь другой, внушала ему стыд. В течение нескольких дней он без устали размышлял над проблемой, вскапывая чужие участки, вгрызаясь лопатой в землю, нагружая тачку, откатывая ее, разгружая и так далее, И пока его тело выполняло привычные движения, разум был свободен и усердно искал выход. В конце третьего дня Бальдазар понял, что нужно делать.

Ночью, под покровом темноты, ой покатил свою тачку в город, направляясь к свободному участку сразу за аптекой. Там он начал копать. Всю ночь, под проплывающими в бескрайней вышине созвездиями, Бальдазар поочередно работал то киркой, то лопатой, то скребком. Утром при первых лучах солнца из окна второго этажа уже четко просматривались очертания его будущего послания. Это было сердце, валентинка, символ любви, имеющий идеальные пропорции и вырытый в земле на три фута в глубину, расположившийся на территории всего свободного участка — около четверти акра.

Когда контур был завершен, Бальдазар приступил к внутренней части. Мысленным взором он представлял себе кратер в форме сердца глубиной не менее шести футов, со стенами ровным и гладкими, как цемент. Яма, которая покажет Ариадне ту пустоту, что она оставила в его душе. Он подкатил груженую тачку к равномерно рассыпанной по краям участка вырытой земле и, случайно подняв голову, увидел стоящего рядом Сиагриса с двумя детьми. Они застыли, изумленно разинув рты и не сводя с Бальдазара глаз. Сиагрис уперся руками в бока. Казалось, он не мог поверить собственным глазам.

— Что, во имя Господа, ты тут делаешь? — брызжа слюной воскликнул он.

Бальдазар рывком опрокинул тачку; грек с детьми дружно и без колебаний отступили назад. Он как раз доводил до совершенства верхний угол сердца, вычищая оттуда осыпавшуюся землю и ровняя края.

— Копаю, — бросил он через плечо.

— Но ты не можешь. Это частная собственность. Нельзя же просто так взять и начать копать у людей во дворе? Что же это получается, а? Ты что не знаешь, что так не положено?

Бальдазар не хотел конфликта. Он был спокойным достойным человеком — мирным и мягким, но и решимости ему тоже было не занимать. Вернувшись к сердцу с пустой тачкой и спустившись вниз, он лишь сказал:

— Скажите ей посмотреть. Она единственная. Для нее. Я все делаю для нее.

После этого он молча продолжил работу, оставаясь глухим к уговорам, угрозам и протестам, спокойно копая, ровняя стены и отвозя землю от ямы. Солнце карабкалось по небу. Он останавливался только, чтобы глотнуть воды из жестяной канистры или присесть на перевернутую тачку и съесть купленный в лавке сэндвич. Бальдазар без устали проработал весь день и, несмотря на то, что ему пытался угрожать сам шериф, даже шериф не смог точно сказать, кто же является владельцем участка, на котором Бальдазар рисовал свою валентинку. «Да, ему придется проверить надлежащие записи в реестре, чем он и займется завтра с утра», — Бальдазар в этом ничуть не сомневался. Он не отвечал. Он просто продолжал копать.

Темнело. Бальдазар уже полностью вычистил все пространство сердца на глубину трех футов, но до удовлетворения было еще далеко. «Шесть футов, — думал он, — шесть футов и ни дюймом меньше». И кто поставит ему в вину, что он то и дело бросал взгляды на занавешенное окно второго этажа, на окно возлюбленной, в надежде увидеть ее там? Если даже она и смотрела, если знала, что он делает из любви к ней, и видела напряженные мышцы его рук и его сильную гибкую спину, то не подавала виду. Не отчаиваясь, Бальдазар продолжал копать.

Было, наверное, около полуночи, вокруг царила могильная тишина, и Бальдазар работал при бледном свете восковой луны, когда у северного края ямы, где с трогательным изяществом сходились две половинки сердца, появились двое.

— Эй, макаронник, — крикнул ему один. — Не знаю, что ты о себе возомнил, но ты смущаешь мою невесту, и я намерен положить этому конец!

В лунном свете тень мужчины была такой огромной, что легко могла бы соперничать в размерах с тенью буйвола или медведя. Тень второго была пониже, но не менее широка в плечах. Снова стало тихо, слышалось только, как лопата цепляет землю, а земля шлепается в наполняющуюся тачку.

Он не был крупным, этот Бальдазар Форестьере, но сотни тонн грунта, перекиданных им, сделали его мускулы стальными, так что, когда на него напали, он защищался, словно был в два раза здоровее, чем на самом деле. Однако силы были слишком неравны, и Хирам Броудбент, разогретый отличным кентуккским бурбоном со своевременной помощью Кэльвина Томпкинса, кузнеца и боксера-любителя, вполне мог сровнять Бальдазара с землей. Как только он упал, Броудбент и Томпкинс начали пинать его своими тяжелыми башмаками, пока тот не перестал шевелиться.

Когда Бальдазар выписался из больницы, то был совсем другим человеком, — по крайней мере, образ Ариадны Сиагрис больше не тревожил его разум. Вернувшись домой, он уселся в деревянное кресло-качалку и проследил взглядом за плавными линиями земляных стен кухни, где они переходили в стены атриума, а затем его глаза остановились на одиноком стволе авокадо. Его загипсованная от локтя до запястья правая рука висела на перевязи, а тело под рубашкой было обмотано бинтами, словно у египетской мумии, удерживая на местах переломанные ребра. Однажды вечером примерно через неделю — «период траура», как он позже называл это время — Бальдазар очутился в самой дальней и глубокой комнате в конце коридора, ведущего к новому атриуму, где он планировал посадить лимонное дерево. А может и айву. В воздухе витало сверхъестественное спокойствие. Земля словно дышала с ним в унисон, дышала для него одного.

Тогда он внезапно снова увидел, как все должно быть. Образы, сменяя друг друга, проносились перед глазами, появляясь и исчезая на стене, как движущиеся картинки Эдисона Он увидел принадлежащий ему семидесятиакровый заповедник, единственный в своем роде лабиринт с прудами, где плещется рыба, с тянущимися из-под земли к небу садами, но и это еще не все: с сувенирной лавкой и итальянским рестораном в подземных гротах, и паркингом для экипажей и автомобилей постоянных клиентов, которые станут стекаться сюда, чтобы посмотреть, что еще новенького успел изобрести Бальдазар за прошедшее время. Видение было столь цельным, реальным и настолько более ясным, чем всякие чертежи и проекции, что просто заворожило его. Он еще молод, скоро поправится и, несмотря на то, что у него впереди долгий путь, сейчас он отчетливо видел, куда ему идти. «Подземные сады Бальдазара Форестьере», — мысленно произнес он, словно пробуя имя на вкус, затем проговорил вслух:

— Подземные сады Бальдазара Форестьере.

Стоя в окутавшей его тишине подземелья, он вытянул вперед руку — левую руку — ладонью вниз, словно благословляя это место. А затем, поначалу неуклюже, но со все возрастающей ловкостью и сноровкой, начал копать.

The Underground Gardens (пер. Т. Зименкова)

После чумы

После чумы — это разновидность вируса Ebola, который передавался через воздух или рукопожатие, как и обычная простуда, — после чумы жизнь стала другой. Более спокойной и непринужденной, более естественной. Суета прекратилась, автострады пустынны до самого Сакраменто, и наша многострадальная опустошенная планета вдруг снова предстала огромной и полной тайн. Поистине это было чудом, тем чудом, на которое так долго надеялись экологи; и хотя, разумеется, даже самые радикальные из них не подразумевали под этим собственной гибели, именно так все и произошло. Мне не хочется показаться бездушным, мои-то родители давно умерли, у меня не было ни жены, ни братьев; но я остался без друзей, сотрудников и соседей, как любой другой уцелевший. Выжили очень немногие, это уж точно. В Штатах, может быть, один на десять тысяч. Я уверен, что где-нибудь на Амазонке или в глубине Индонезии гибели избежали целые племена; в живых остались метеорологи, находившиеся на отдаленных станциях, пожарники, наблюдающие за лесами, пастухи и прочие. Но не стало президента и вице-президента, не стало правительства, Конгресса, глав администрации, не стало председателей правлений и исполнительных директоров, как не стало акционеров, служащих и заказчиков. Не стало телевидения. Не стало электричества и водопровода. И в обозримом будущем не предвиделось никаких обедов в ресторанчиках.

Честно говоря, я счастлив, что могу рассказывать вам обо всем, такое везение — чистая случайность, не более того. Видите ли, меня не было среди остальных, когда обрушилась беда — мне не пришлось сидеть в салоне самолета рядом с сочащимся гноем соседом, я не бродил по магазинам среди задыхающейся в кашле толпы, на мою долю не досталось ни концертов, ни спортивных вечеринок, ни переполненных ресторанов. Ближе всего я прикоснулся к людям, когда с бензоколонки в предгорьях Сьерры позвонил Даниель — моей подружке, с которой встречался порой. Мне хотелось послать ей поцелуй через расстояние; мои губы, наверное, коснулись пластмассовой телефонной трубки, покрытой грязью от дыхания десятков людей, прошедших здесь до меня. Однако это происходило за добрых две недели до того, как первая жертва занесла сюда вирус, возвращаясь из кратера Нгоронгоро с охоты с видеокамерой или из Малайи с конференции по экономическому развитию. Даниель, чей голос был наркотиком, от которого я пытался хотя бы на время отказаться, пообещала присоединиться ко мне на выходных, когда истекут шесть недель моего добровольного уединения в коттедже; но, к сожалению, она так и не сделала этого. Как не сделал и никто другой.

Я был совершенно изолирован в горах (в том-то все и дело), и впервые услышал дурные вести по радио. Стоял теплый, напоенный ароматами день в начале осени; солнце, как мячик, зацепилось за вершину пика Джеффри, виднеющуюся за окном. Я мыл посуду после обеда, когда приятный музыкальный голос прервал передачу «Полуденная классика», чтобы сообщить, что в пригородах Нью-Йорка у людей началась рвота желчью и кровотечение из глаз, а на улицах столицы множество упавших от слабости, Голос объявил, что власти полностью готовы справиться с этой, как они считают, незначительной вспышкой эпидемии свинки, так что людей просят не поддаваться панике. Но тут диктор как будто захлебнулся чем-то, а потом, прямо посередине следующей фразы, чихнул — оглушительный звук разнесся по радиоволнам, вырвавшись зловещим хлопком из десяти миллионов рупоров, — после чего радио смолкло. Кто-то поставил запись Ричарда Штрауса «Смерть и просветление»,[67] и весь день она крутилась снова и снова.

Я не мог позвонить по телефону — для этого мне пришлось бы пройти две с половиной мили до дороги, где я оставил машину, а затем проехать еще шесть миль до Приюта Рыбешек, чтобы только воспользоваться телефоном-автоматом в баре-ресторане-сувенирном магазине-универмаге-бензоколонке. Поэтому я крутил ручку радио то в одну, то в другую сторону, пытаясь поймать какие-нибудь новости. В горах радиоволны ловятся неравномерно, никогда не знаешь, попал на вещание Бейкерсфилда, Фресно, Сан Луи Обиспо или же Тихуаны; а в тот день я не мог поймать вообще ничего, кроме безликого шума и уже упомянутой музыкальной поэмы. Я был бессилен. Что должно было случиться — случилось, а омерзительные подробности я узнал лишь неделю спустя. В точности также я всегда узнавал обо всех несчастьях, скандалах, кризисах, государственных переворотах, тайфунах, войнах и перемириях, — о том, что держит в напряжении весь мир, пока я занят наблюдением за дятлами и сусликами. Это просто смешно. Здесь, в горах, великие события, казалось, значили не так уж много; жизнь была проще и непосредственнее, а самыми насущными заботами было накачать воды в бак и зажечь старую упрямую газовую плиту, не взорвав все вокруг. Так что я взялся за потрепанную книжку рассказов Джона Чивера, оставленную кем-то в коттедже, и совершенно забыл о новостях из Нью-Йорка и Вашингтона.

Позже, поняв, что не смогу вынести еще одну порцию Штрауса, не рискуя собственным здоровьем, я выключил радио, надел легкую куртку и пошел полюбоваться на осины, слегка тронутые дыханием ранней осени, что росли вдоль тропинки, ведущей к дороге. Солнце уже клонилось к западу, ночь притаилась в кустах и опавших листьях, за высокими деревьями тянулись длинные голубые тени. В воздухе чувствовался едва заметный холодок, предвестие зимы, и я думал, как хорошо было бы развести огонь в очаге, приготовить еду и сидеть весь вечер напролет с книжкой в одной руке и стаканом виски с ликером «Драмбуи» в другой. Лишь в девять или десять часов вечера я вспомнил о кровоточащих глазах и смертоносном покашливании, и хотя я был почти уверен, что это розыгрыш, или, может, одна из мимолетных террористических атак с использованием какого-нибудь OB без запаха и цвета (зарина или чего-то в этом роде) — все же я включил радио, с нетерпением ожидая новостей.

По радио не было ничего — ни Штрауса, ни блестящих и неизменно бодрых голосов корреспондентов Национального государственного радио, делящихся новостями о волнениях в Цинциннати и о надвигающемся крахе инфраструктуры, не было ни бесед, проводимых правыми, ни джаза, ни рока, ни хип-хопа. Я переключился на диапазон AM, и после долгого поиска набрел на слабый сигнал, который звучал так, будто шел со дна бухты Санта-Моника. «Это проверка, — механический голос звучал тускло, будто шептал, — в случае опасности, пожалуйста, оставайтесь настроенными на…» — и тут голос затих. Пока я безуспешно пытался нащупать волну снова, я случайно поймал голос, кричавший что-то на испанском. Просто одинокий голос, очень взволнованный, говоривший без устали, без перерыва, и я в изумлении и страхе слушал его, пока, сразу после полуночи, не исчез и этот сигнал.

Ночью я не спал. Я начинал постигать размах происходившего у меня за спиной — это был не розыгрыш, не случайное злодейство, не обычная вспышка эпидемии; это было начало конца, Апокалипсис, провал и безоговорочное крушение всего человечества. В сердце мне вкралась тоска. Поверженный в беспросветной и неизменной темноте пустыни, в своей твердыне — коттедже, я сжимался от страха. Я лежал ничком и слушал громовое биение собственного сердца; как приговоренный, я вслушивался в малейшие изменения ритма, ожидая первого мучительного чиханья.

В течение следующих нескольких дней радио порой оживало (я держал его включенным все время, днем и ночью, как будто шел ко дну на тонущем корабле и мог крикнуть в рупор радио «Помогите!» при первом звуке человеческого голоса). Я мерил шагами пол комнаты, мешал сахар в чашке с чаем, или сидел, уставившись на вставленный в древнюю пишущую машинку лист бумаги, свежий и неизменно чистый, когда помехи вдруг исчезали и из пустоты возникал торопливый голос диктора. Он сообщал все новые, странные и страшные, подробности: океанский лайнер врезался в мыс Хаттерас, от находившихся внутри не осталось ничего, кроме трех холеных игривых котов и нескольких комков плоти, одетых в клетчатые шорты, спортивные рубашки и солнечные очки; из Южной Флориды уже более тридцати шести часов не поступает ни звука, ни сигнала; группа борцов за выживание захватила личный реактивный самолет Билла Гейтса, намереваясь добраться до Антарктиды, куда, как полагают, инфекция еще не распространилась, но у всех, находившихся на борту, началась рвота черной желчью, и они умерли до того, как самолет смог приземлиться. Другой диктор разрыдался, не закончив выступления с непроверенным сообщением, что в Миннеаполисе все мужчины, женщины и дети мертвы; а еще один ворвался в эфир ранним утром, крича: «Она убивает! Она убивает! Она убивает за три дня!». После этого я отключил радио от сети.

Первым моим побуждением, разумеется, было попытаться помочь. Спасти Даниель, всех слабых и болящих, старых и молодых, спасти начальника отделения социальных исследований в школе, где я преподаю (или преподавал), и школьную учительницу с копной коротких рыжих волос, которая порой возбуждала во мне внезапное желание. Я даже добрался до дороги и поехал на машине в Приют Рыбешек, но бар-ресторан-сувенирный магазин-универмаг-бензоколонка был заперт на замок, а парковочная стоянка — пуста. Я трижды объехал вокруг парковки, размышляя, должен ли я отправиться дальше по дороге или нет, как вдруг тощая фигура украдкой метнулась из-под навеса на углу стоянки и бросилась в тень под высоким полом главного здания. Я сразу узнал в ней владельца заведения, мужичка с конским хвостом и кривыми ногами, который всегда заправлял бензин с ободряющей улыбкой, а платить увлекал вас в сувенирный магазин, надеясь, что камышовые индийские статуэтки ручной работы или пальчиковые батарейки покажутся вам неотразимо привлекательными. Я видел его ноги, торчащие из-под настила, они, казалось, дрожали или тряслись, как будто он отплясывал какой-то новый танец, начинавшийся с позиции лежа Некоторое время я сидел и смотрел на танцующие ноги, затем запер изнутри дверь машины, поднял окна и поехал обратно в коттедж.

Что я предпринял? В конечном счете? Ничего. Можете назвать это просвещенным эгоизмом. Зовите мое поведение солипсизмом, самосохранением, трусостью — мне все равно. Я был в ужасе (а кто не был бы?), и я решил оставить все так, как есть. У меня было достаточно еды и топлива: горючего для электрического генератора и газа для плиты, у меня было три мотка двадцатипятипроцентной хлопковой веревки, жидкость для корректировки текста, книги, настольные игры (парчизи и монополия),[68] а также полный комплект «Отечественной географии» за 1947–1962 годы. Наверное, надо пояснить, что я преподаватель социологии (или был им) в школе Монтесито, частном подготовительном лицее, размещенном в дорогостоящем пригороде Санта-Барбары, и что благословенная удача, которая уберегла меня от судьбы, постигшей всех моих знакомых, — это просто-напросто годичный отпуск. После четырнадцати лет беззаветной службы мне по моей просьбе дали отпуск на семестр, с сохранением половинного оклада, чтобы я мог написать воспоминания о своем полном лишений и разочарований ирландско-католическом детстве. В прошлом году какой-то университетский преподаватель из Нью-Йорка (забыл сейчас его имя) получил широкое признание у критики (не говоря уже о покупателях), выпустив воспоминания о полном разочарований и лишений детстве в ирландско-католической семье, и я решил, что мог бы собрать богатый урожай на этой почве. Я уже положил неплохое начало книге, когда обрушилась чума. Не знаю, что за смысл в воспоминаниях теперь, — издатели-то все мертвы. Так же как и редакторы, агенты, обозреватели, книгопродавцы и, главное, благожелательные читатели, раскупающие книги — все покойники. Что за смысл писать? В чем вообще есть смысл?

В любом случае, я держался поближе к коттеджу — по утрам писал за столом на кухне и, глядя в окошко на очертания гор и вершины деревьев, вызывал тени покойной матери-алкоголички, отца, тетушек, дядюшек, двоюродных братьев и дедушек. Днем я взбирался на самую высокую вершину и смотрел вдаль на обманчиво безмятежную долину Сан-Хоакин, простиравшуюся внизу подобно материку. В небе над головой не было видно белых росчерков самолетов, внизу — ни следа движения, ни дымка; ни звука не доносилось до меня, слышно было только пение птиц и шелест деревьев, когда по ним пробегал ветерок. Однажды я стоял там, когда уже стемнело; глядя на бархатистую мглу далей, где не было ни проблеска, ни искорки света, я чувствовал себя равнодушным и грозным божеством. Той ночью я снова включил радио, но услышал лишь шум, искусственно вызванный человеком — атмосферные помехи, исходившие из ниоткуда в никуда. Потому что в мире, во всем мире, больше не было ничего.

Прошло четыре недели (как раз к этому сроку предполагалось, что мое уединение будет приятно прервано обещанным визитом Даниель), прежде чем я встретился с человеком, встретился впервые в новой эре. Я стоял у кухонного окна, взбивая к обеду омлет из яичного порошка, и в полуха прислушивался к неизменному непрерывному шуму, доносившемуся из радио, когда на ветхую обшивку передней стены обрушился тяжелый удар. Первой моей мыслью было, что с вершины Джеффри принесло оторванную ветром ветку, или, того хуже, — медведь почуял запах ветчины — я открыл упаковку, чтобы дополнить омлет, но я ошибался. Не успел затихнуть грохот, как я с изумлением услышал стон, а затем проклятие, несомненно, принадлежавшее человеку.

— Черт побери! — взвыл женский голос. — Откройте же эту проклятую дверь! Помогите, чтобы вас черти взяли, помогите!

Я всегда был осторожным. Может, это моя ущербность потому что мама, а позже и все другие близкие мне люди всегда стремились быстрее выяснить, что случилось; но с другой стороны, может быть, осмотрительность — самое большое мое достоинство. Ведь именно она сохранила мне жизнь, когда человечество устремилось к скорому и горькому концу; осторожность не покинула меня и теперь. Дверь была заперта. Когда я только начал постигать суть происходящего, как ни был я подавлен и истерзан мыслями о полном преображении всего мира, не оставлявшими меня ни днем, ни ночью, все же я взял за правило запирать дверь на случай непредвиденных обстоятельств, вроде нынешних.

— Дьявол! — неистовствовал голос. — Я же слышу тебя, сукин сын, я же чую тебя!

Я по-прежнему стоял тихо, стараясь сдерживать дыхание. Радио зловеще хрипело рядом — удивительно, как у меня не хватило ума выключить его давным-давно. Я неподвижно уставился на оседавший омлет.

— Я же умру здесь! — рыдал голос. — Сдохну от голода, эй, ты там оглох что ли, или как? Говорю тебе, я умираю!

Итак, передо мной встала необходимость выбора, нравственного выбора. Рядом был человек, нуждавшийся в помощи, представитель вымирающего вида, ценность которого, в силу редкости, вдруг подпрыгнула до заоблачных высот, сравнявшись с ценностью калифорнийской комароловки,[69] кондора или белуги. Помочь звавшей меня женщине? Разумеется, мне следовало ей помочь. Но в то же время я понимал, что если открою дверь, то впущу сюда чуму, и через три дня мы оба будем трупами.

— Открой! — требовала она, а ее кулаки барабанили по тонкой створке двери.

Внезапно мне пришло в голову, что она не может быть заражена, — тогда она уже давно была бы мертва и обратилась в прах. Может быть, она подобно мне отсиделась в домике или бродила по горным тропам, забытая и обойденная общим бедствием. Может быть, она прекрасна, новая Ева, дева новой эры, может, она наполнит мои ночи страстью, а дни весельем. Будто в забытьи, я пересек комнату и остановился перед дверью, положив руку на дверную задвижку.

— Ты одна? — спросил я хриплым голосом, от звука которого давно отвык, так что он показался мне странным.

Изумленный и возмущенный возглас послышался из-за дальней створки тонкой двери, разделявшей нас.

— Какого черта ты там думаешь, сукин сын? Я не знаю, сколько проплутала в этих Проклятых лесах, у меня ни крошки во рту не было, даже махонького кусочка, ни одной дерьмовой травинки или коры, ни одного пучка мха. Теперь ты, дерьмо собачье, откроешь дверь?

Все же я колебался.

И тогда до меня долетел звук, который пронзил меня, как острый нож, перевернув все нутро: она всхлипывала. Давилась рыданиями и всхлипывала.

— Одну-единственную лягушку, — плакала она. — Я съела только крошечную гнилую склизкую лягушку!

Господи, помоги! Боже, спаси и сохрани! Я открыл дверь.

Саре было тридцать восемь (то есть на три года больше чем мне), и она не была красива. По крайней мере, внешне. Даже если не обращать внимания на потерянные двадцать с лишком фунтов и на волосы, похожие на шкурку помятого хорька; даже если не брать в расчет синяков, ссадин и нарывов, из-за которых кожа у нее была как у прокаженного; если напрячь воображение и попытаться представить ее такой, какой она была раньше, когда сидела в безопасности у себя в квартире в Тарзане в окружении всяческих женских примочек и приспособлений, — и тогда она, скорее всего, была не красавица.

Вот ее рассказ: она и ее парень, Говард, были поклонниками живой природы (по крайней мере, Говард был им) и как раз перед чумой они решили пройти цепь горных троп в заповеднике Золотой форели. У них было отличное снаряжение и провиант, все самое лучшее (Говард — управляющий в спортивном магазине), и первые три недели все шло по плану. Они питались сухими продуктами: восхитительным феттучини Альфредо и кускусом[70] с креветками, пили коньяк из фляги и занимались любовью, укутанные в нейлон, пропилен и гортекс. Хотя ноги ей искусали москиты и слепни, она чувствовала себя прекрасно, просто заново родившейся, свободной от бесконечных машин на дорогах, выхлопных газов и жуткого стола в углу жуткой комнаты в электронной компании, которую основал ее отец. Но однажды утром, когда они стояли лагерем на берегу горной речки, Говард ушел, захватив обычное снаряжение и удочку, и больше не вернулся. Она ждала. Она искала Она кричала до хрипоты. Прошла неделя. Каждый день она отправлялась на поиски в новом направлении, обследуя речку вверх и вниз, излазив все крошечные ручейки и притоки, пока в конце концов не потерялась сама. Все ручьи казались ей похожими, все пики и уступы были одинаковы. У нее был с собой мешочек с двумястами граммами арахиса, но ни укрытия, ни замороженных продуктов, — все это осталось в лагере, который они с Говардом устроили в счастливые времена. Ночью пошел холодный дождь. Звезд не было, и когда рядом в кустах что-то зашевелилось, она перепугалась и ринулась напролом в темноту, обдирая колени, царапая лицо, больно цепляясь волосами и разрывая одежду. С тех пор она и блуждала.

Я сварил ей пакетик лапши «Top Ramen», дал полотенце и кусок мыла и отправил в душ, который еще раньше пристроил над старой примитивной ванной. Я боялся прикасаться к ней и даже подходить близко. Разумеется, я был крайне осторожен. А кто не был бы, если девяносто девять процентов людей умерли на днях от того, что рядом кто-то чихнул? К тому же у меня появились привычки отшельника: я разговаривал с самим собой; выполнял замысловатый обряд перед тем, как взять что-то из кладовки; в памяти то и дело всплывали забытые школьные песенки и даже рекламные ролики, — и теперь мне казалось, что мой покой нарушили. Однако… Однако, несмотря на это, я чувствовал, что Сара послана мне некоей высшей силой, что она так же благословенна, как и я, — ведь мы оба избежали заражения. Мы выжили. Более того, мы были не просто случайными членами эгоистичного, недоверчивого и раздробленного сообщества; мы были краеугольным камнем нового мира. Она — женщина. Я — мужчина.

Сара сначала не поверила мне, когда я широким жестом обвел горную гряду за коттеджем и все, что лежало за ней, и сообщил, что мир обезлюдел, наступил Апокалипсис, и мы с ней единственные оставшиеся в живых. И кто мог бы осудить ее за недоверие? Поедая мой суп и оладьи, обмазывая синяки и ссадины моей мазью «Neosporin» и отмывая волосы моим шампунем, она, должно быть, думала, что спаситель оказался сумасшедшим.

— Если ты мне не веришь, — сказал я с некоторым злорадством; наверное, я действительно казался больным, — если ты мне не веришь, включи радио.

Она посмотрела на меня подозрительным и оценивающим взглядом человека, который в здравом уме оказался в одиночестве среди сумасшедших, воткнула штепсель в розетку и выверила по шкале настройку с дотошностью грабителя сейфов. Наградой были лишь атмосферные шумы, тупой однотонный гул, но она взглянула на меня так, будто я специально подстроил ей ловушку.

— Да, — она презрительно фыркнула. Она была тощая как скелет, шампунем так взбила и распушила волосы, что они почти полностью скрывали жалкое и неправдоподобно маленькое личико. — Да, но это ничего не доказывает. Радио просто сломано, вот и все.

Когда к ней вернулись силы, мы добрались до машины и поехали в Приют Рыбешек, чтобы она могла посмотреть на все собственными глазами. Я чувствовал себя на грани безумия из-за непомерного груза знания, тяготевшего надо мной. Не могу передать, какой гнев охватывал меня, когда я видел полное ее безразличие; она обращалась со мной как с одержимым, юродивым, как с Кассандрой, бормочущей пророчества. Она снисходила до меня. Она высмеивала меня, боже мой, а мир лежал вокруг нас в руинах. Но ей еще предстояло горькое пробуждение, да, и эта мысль удерживала меня от того, чтобы сказать ей что-нибудь, о чем я бы потом жалел. Мне не хотелось потерять выдержку и отпугнуть ее, но я ненавидел глупость и упрямство. Это было единственное, чего я не терплю в студентах. Вернее, не смог бы вытерпеть. Вернее, не терпел.

Приют Рыбешек, который и в лучшие времена вряд ли можно было принять за центр цивилизации, теперь выглядел так, будто был в запустении добрый десяток лет. Сквозь незаметные трещинки в дорожном покрытии пробивались сорняки, на бездействующей бензоколонке осела пыль, большинство окон покрыты грязевыми разводами. Но главное — звери, везде звери: сурки, вразвалку, как хозяева, ковыляющие по автостоянке; пара койотов спит в тени покинутого пикапа; вокруг каркающие вороны и верещащие белки. Я заглушил мотор в тот момент, когда медведь цвета поджаренного с корицей хлеба важно перевалился через разбитое окно и улегся на спину, помахивая в воздухе окровавленными лапами, будто пьяный, — что, впрочем, соответствовало истине, как мы выяснили спустя несколько минут, когда медведь, шатаясь, поднялся на лапы и нетвердой походкой убрался в кусты. На бакалейный отдел совершила налет целая ватага различных созданий, разодрав витрину со сладостями до самой проволочной сетки, разбросав леденцы и мармелад, вдребезги разбив банки с джемом и бутылки с портвейном, а заодно раздавив все камышовые индийские статуэтки ручной работы. Нигде не было признаков прежнего жизнерадостного владельца заведения, не видно было даже его пляшущих ног; я мог только предположить, что вороны, койоты и муравьи сполна выполнили свою работу.

Но Сара, — Сара все еще не верила, даже после того, как опустила монетку в телефон-автомат и приложила к уху глухую пластмассовую трубку. Много же ей это дало; с таким же успехом она могла пытаться извлечь сигнал из булыжника или из деревяшки, и я сказал ей об этом. Она наградила меня мрачным взглядом, поежившись под свитером и жилетом, которые я ей одолжил, — был конец октября, и на высоте в семьдесят две сотни футов становилось холодно. Потом она попробовала опустить еще одну монетку, потом еще одну, пока в ярости не швырнула трубку, повернув ко мне искаженное лицо.

— Линия отключена, вот и все, — насмешливо произнесла она и добавила свою присказку, — это еще ничего не доказывает.

Она отказывалась верить сама себе, а я тем временем грузил в машину консервированные продукты, пробравшись в главное здание через разбитое окно и открыв дверь изнутри.

— А что ты скажешь об этом? — спросил я в сердцах, устав до смерти и от нее, и от ее тупоумия. Я кивнул в сторону тучных ленивых койотов, туши пьяного медведя в кустах, бродящих вразвалку сурков и хозяйничающих ворон.

— Не знаю, — ответила она сквозь зубы. — Меня это не касается.

У нее были коровьи глаза, тупые и безжизненные такого же цвета, как пыль под ногами. А губы тонкие и скупые перечеркнутые острыми вертикальными трещинами как глина на дне засохшей лужи. Я ненавидел ее всей душой будь она хоть трижды послана богом. Господи, как же я ее ненавидел.

— Что ты делаешь? — спросила она, увидев, что я упаковал последние продукты в багажник, сел за руль и включил мотор.

Она была в десяти футах от меня, ровно посередине между будкой отжившего свой век телефона и урчащей, полной сил машиной. Один из койотов приподнял голову, удивленный горячностью ее тона, и одарил ее сонным взглядом желтых глаз.

— Возвращаюсь в коттедж, — ответил я.

— Что-что?! — она побледнела, судя по виду, испытывая настоящие муки. Я был для нее дьяволом и сумасшедшим.

— Послушай, Сара, все кончено. Я же столько раз говорил тебе. У тебя больше нет работы. Не надо больше платить за квартиру и коммунальные услуги, не надо оплачивать машину и помнить о дне рождения мамочки. Все кончено. Ты понимаешь?

— Ты больной! У тебя не все дома! Ненавижу!

Мотор урчал у меня под ногами, горючее расходовалось впустую, но теперь бензин был неограничен, и хотя я понимал, что бензоколонка больше не работает, в мире были миллионы, десятки миллионов машин с полными баками, откуда можно откачать горючее, и никто слова не скажет. Я могу ездить на «феррари», если захочу, или на «ройсе», или на «ягуаре», на любой машине. Могу спать на кровати из драгоценностей и набить матрас сотенными купюрами, могу пройтись разок по улице в настоящих итальянских мокасинах и выбросить их вечером в мусорный ящик, а утром надеть новую пару. Я мог, но боялся. Боялся заразы, мертвой тишины, костей, стучащих на ветру.

— Знаю, — сказал я Саре. — Да, я больной. Да, у меня не все дома. Согласен. Но я возвращаюсь назад в коттедж, а ты можешь делать что хочешь, — вот тебе даром целая страна. Хоть и бывшая в употреблении.

Я хотел добавить, что целый мир, целая Вселенная открыта перед ней, и даже Бог открыт без остатка, ветхозаветный Бог, Бог голода, наводнений и моровых язв, но не смог. Прежде чем я успел произнести еще хоть звук, она подхватила камень и швырнула его в ветровое стекло, осыпав меня осколками небьющегося стекла.

— Чтоб ты сдох! — завизжала она. — Чтоб ты сдох, дерьмо!

Той ночью мы впервые спали вместе. Утром мы собрали кое-какие вещи и отправились вниз по извивающейся горной дороге в мавзолей, которым стал мир.

Должен признаться, что никогда не был поклонником апокалиптической халтуры: фильмов про Страшный суд, снабженных специальными эффектами и идиотскими диалогами, или научной фантастики про жестокий и неумолимый компьютерный век. Вокруг не было ничего похожего на то, что обычно предполагалось в подобных обстоятельствах: ни грабителей на дорогах, ни бесчеловечности, ни господства машин, ни предельного загрязнения окружающей среды и опустошения планеты. Все грабители умерли, и мужчины и женщины, до последнего покрытого татуировкой молокососа. Единственными действующими машинами остались автомобили и газонокосилки, причем только те, которые мы, оставшиеся в живых, решали запустить. Но самое смешное было в том, что те, кто выжил, были меньше всего способны организовать что бы то ни было, доброе или дурное. Мы были изгнанниками, неудачниками, отшельниками, нас так разбросало по планете, что мы и не смогли бы объединиться друг с другом, — и это нам нравилось.

Мы ехали вниз по горной дороге, мимо пустынного маленького селения Спрингвилль, мимо обширного опустевшего Портевилля, затем повернули на юг к Бейкерсфилду, Грейпвайн и Южной Калифорнии. Сара хотела вернуться домой, в Лос-Анджелес, проверить, не остались ли в живых родители и сестры. Она становилась все более крикливой по мере того, как до нее доходил истинный размах случившегося, и все более настойчиво требовала сменить маршрут, но за рулем был я, а мне хотелось избежать посещения Лос-Анджелеса любой ценой. По-моему, Лос-Анджелес и раньше-то был сточной ямой, а теперь он стал помойкой, набитой семью миллионами разлагающихся трупов. Сара брюзжала, жаловалась, скулила и угрожала, но она тоже была потрясена и не могла уже проявлять прежнюю активность. Поэтому мы повернули на запад, а потом на север по дороге 126, и отправились прямиком в Монтесито, где я жил последние десять лет в домике в одном из крупных районов — Мираме, имении Дю Помпьер.

Кстати, чуть раньше я сказал, что автострады были пустынны, но это следует понимать в переносном смысле. Движения не было, но дороги были забиты брошенными машинами всех марок, на любой вкус, от сверкающих мотоциклов с тысячедолларовой инкрустацией золотом до скромных удобных семейных машин, «корветов», «виннебаго», даже автомобилей с турбинными двигателями и полицейских машин. Два раза, когда Сара становилась особенно невыносимой, я подъезжал к какой-нибудь брошенной машине, распахивал дверь с ее стороны и говорил: «Давай, иди. Возьми этот „кадиллак“ (или БМВ или еще что-то) и езжай сама, куда душе угодно. Давай. Чего ты ждешь?» Ее личико морщилось, пока не делалось крохотным как у куклы, а глаза безжизненными от ужаса: брошенные машины были братскими могилами, все до одной, и вступить в них было бы никому не под силу.

Так мы ехали вперед, в сверхъестественной тишине, по земле, казавшейся первобытной, вдоль Береговой магистрали, вдоль сверкающего пустынного моря, покрытого барашками, по направлению к Монтесито. Мы прибыли туда вечером, вокруг не было ни души. К несчастью, привычный оборот речи принял слишком буквальное значение, — невольный взгляд вокруг не оставлял в этом сомнений, — в остальном же не было ничего необычного. Мой домик, построенный в двадцатые годы из местного песчаника и плотно окутанный глицинией, отчего стал почти незаметным, был таким же, каким я его оставил. Мы ехали по безмолвной подъездной аллее, ведущей к смутно виднеющемуся невдалеке большому дому, — горе из темного тонированного стекла, в котором отражалось кровавое закатное солнце, но Сара почти не смотрела вокруг. Тонкие плечи ссутулились, она не отрывала глаз от потертого коврика под ногами.

— Вот мы и прибыли, — произнес я, выходя из машины Она обернулась ко мне, страдающая, истерзанная бродяжка:

— Куда?

— Домой.

Помедлив, Сара заговорила, тщательно выговаривая слова, будто на иностранном языке:

— У меня нет дома, — сказала она. — Больше нет.

Так-то вот. Что еще вам сказать? Мы недолго оставались вместе, хоть и были первооткрывателями, последней надеждой человечества, брошенные друг к другу страхом и одиночеством. Я понимал, что в ближайшем будущем у меня вряд ли будет возможность найти кого-то еще, но мы просто не подходили друг другу. Не знаю, могут ли люди не подходить друг другу больше, чем мы. Наши сексуальные отношения были утомительными и обременительными, что-то среднее между взаимной тягой и ненавистью, но в них была и светлая сторона (по крайней мере, с моей точки зрения) — они открывали путь для дальнейшего развития, для плодородия. Мы делали, что могли, чтобы снова заселить огромную опустошенную планету. Впрочем, через месяц Сара развеяла мое заблуждение.

Стояло бархатистое, подернутое дымкой утро, день расцветал вокруг; мы только что прошли через всю механику секса и лежали, истощенные и неудовлетворенные, в смятых и грязных простынях (с водой было сложно, и стирать мы могли, только если удавалось притащить воду из городского плавательного бассейна). Сара дышала ртом, всхрапывающий и булькающий звук раздражал меня, но, прежде чем я успел что-нибудь сказать, она сама заговорила вялым, едва слышным голосом.

— Ты не Говард, — вот что она сказала.

— Говард мертв, — ответил я. — Он оставил тебя.

Сара разглядывала потолок.

— Говард был золотко, — пробормотала она ленивым, задумчивым тоном, — а ты просто дерьмо.

Я понимаю, что поступил по-детски, но удар по самолюбию был слишком силен (не говоря уже о ее неблагодарности), и я повернулся к ней:

— Это ведь ты явилась ко мне, — заявил я. — Я тебя не приглашал, мне в горах и без тебя было неплохо. Зато ты, — где бы ты была, если бы не я? А?

Она ответила не сразу, но я почувствовал, как она подобралась рядом со мной в постели, лава превращалась в камень.

— Я больше не буду заниматься с тобой сексом, — сказала она, по-прежнему глядя в потолок. — Никогда. Уж лучше пальчиком.

— Ты тоже не Даниель, — ответил я.

Сара внезапно села, разъяренная, ребра наружу, к ним, будто наобум, прилеплены сморщенные груди.

— К черту Даниель, — выплюнула она. — И тебя к черту.

Я молча смотрел, как она одевается, но когда она начала шнуровать ботинки, я не смог удержаться:

— Сара, мне все это тоже не доставляет радости, но есть соображения превыше наших пристрастий и неприязни или какого-то чувственного удовольствия, и я думаю, ты понимаешь, о чем я говорю…

Сара примостилась на краю кожаного кресла, которое я приобрел на распродаже давным-давно, когда деньги и вещи еще имели значение. Она уже зашнуровала правый ботинок и теперь трудилась над левым, продевая в него рыжие шнурки, ногти на тупых белых пальцах были обкусаны под корень. Рот у нее немного приоткрылся, так что я видел кончик розового языка, зажатый между зубами; Сара возвращалась к детским привычкам, когда делала что-то не думая, автоматически. Она окинула меня непонимающим взглядом.

— Я имею в виду деторождение. Если смотреть с этой точки зрения — то что ж, секс — наша обязанность.

Ее смех, резкий и внезапный, ужалил меня, как удар ножа. — Идиот, — она снова рассмеялась, сверкнув золотым зубом в глубине рта. — Ненавижу детей, всегда ненавидела, маленькие чудовища, которые вырастают в таких самодовольных озабоченных болванов, как ты. — Сара умолкла, улыбнулась и шумно вздохнула. — Я перевязала трубы еще пятнадцать лет назад.

Вечером она перебралась в большой дом, копию Марокканского замка в Севилье, изобилующего башенками и бойницами. Замок (около двенадцати тысяч квадратных футов жилой площади) отличался изысканной росписью и интерьером и был украшен резными деревянными потолками, расписными изразцами, прямоугольными арками, крытой галереей и английским садом. Дю Помпьер не испортили чудного дома, у них хватило ума не умереть внутри — все они: Юлиан, Элеонор и дочка Келли умерли под деревом на заднем дворе, белые кости рук были соединены в вечном объятии. Я пожелал Саре счастливо оставаться во дворце. Мне было безразлично, даже если бы она переехала в Белый дом, — я больше не собирался иметь с ней дело.

Прошли недели. Месяцы. Порой, когда на побережье спускалась ночь, я видел, как свет от фонаря фирмы «Coleman», зажженного Сарой, мерцал в одном из высоких окон замка Мираме, но по существу я жил в том же уединении (и в том же одиночестве), что и в коттедже в горах. Шли дожди, потом прекратились. Настала весна. Неухоженные сады дичали, лужайки превращались в поляны, фруктовые сады — в леса, и мне приходилось гулять по окрестностям с бейсбольной битой, чтобы отгонять стаи одичавших собак, которым уже никогда не доведется есть хрустящий корм из аккуратной миски в углу сухой и теплой кухни. И вот однажды утром, когда я бродил по боковым проходам в универмаге «Von» в поисках макарон, соуса маринара и спаржи «Зеленый великан», не обращая внимания на бросающихся врассыпную крыс и на застоявшийся смрад разлагающихся продуктов, я уловил движение в дальнем конце соседнего прохода. Первой моей мыслью было, что собаке или койоту как-то удалось забраться внутрь, чтобы поохотиться на крыс или полакомиться большим, на двадцать пять фунтов, пакетом собачьего корма «Purina Dog Chow». Но потом я с изумлением осознал, что в магазине со мной находится еще один человек.

Сколько я ни приходил сюда за продуктами, я ни разу не встречал ни души: ни Сары, ни одного из шести или семи жителей, уцелевших во время чумы и поселившихся в разбросанных по холмам особняках. Иногда я видел огни, зажигавшиеся в ночи (кому-то в Лас Теас, большой итальянской вилле в полумиле отсюда, удалось запустить генератор); порой слышно было, как по дальней автостраде проносилась машина, но в основном мы, оставшиеся в живых, сторонились друг друга и держались сами по себе. Разумеется, не что иное, как страх, холодок ужаса нашептывал нам, что инфекция снова на воле, и лучший способ избежать заражения — избегать любого соприкосновения с людьми. Так мы и делали. Весьма усердно.

Но я не мог притвориться, что не замечаю скрипа и дребезжания продуктовой тележки, которая катилась вдоль полок с питьевой водой. Я обернулся, — там была она, Фелиция, с рассыпающимися волосами и испуганными и печальными глазами. Тогда я еще не знал, как ее зовут, но я вспомнил ее, она была кассиром в филиале Банка Америки, где я держу счет. Точнее, раньше держал. Первым моим побуждением было молча повернуть назад, но я его преодолел, — разве позволительно было страшиться человеческого существа, столь близкого и столь привлекательного?

— Привет, — сказал я, чтобы снять напряжение. Затем мне полагалось произнести что-нибудь глупое, вроде: «Вижу, ты тоже этим занимаешься», или «Трудное времечко, а?», но вместо этого я задал вопрос: — Вы меня помните?

Она была ошеломлена. Судя по ее виду, она была готова убежать, или умереть на месте от страха. Зато губы у нее оказались храбрыми, они шевельнулись и выдохнули мое имя. — Мистер Холлоран? — произнесла она так обыденно, так просто, так по-настоящему.

Я улыбнулся и кивнул. Меня зовут, или звали, Фрэнсис Ксаверий Холлоран III; я ненавижу это имя с тех пор, как Тайрон Джонсон (ныне, несомненно, покойный) мучил меня в детском саду, бубня до бесконечности «Фрэнсис, Фрэнсис, Фрэнсис», пока я не был готов провалиться сквозь пол. Но на смену пришел новый мир, он распускался как цветок и трещал по швам, открывая новые очертания, диктуя новые традиции.

— Называй меня Джед, — ответил я.

Ничто не происходит вдруг, особенно во время чумы. Мы держались натянуто, и каждая банальность, каждое избитое клише, которыми мы обменивались, пока я помогал Фелиции погрузить продукты в багажник машины (у нее был «Range Rover»), напоминали об утрате тех, кто произносил эти фразы до нас Все же я узнал ее адрес — она отправилась на виллу Рускелло, громадный дворец, расположенный в бухте среди гор и снабженный бассейном и джакузи со свежей водой. Через два дня я заехал за ней вечером в автомобиле «Rolls Silver Cloud» и отвез в свой любимый французский ресторан. Чума пощадила это местечко, сохранив ему первозданную чистоту. Оттуда открывался изумительный вид на море, я зажег свечи и наполнил бокалы бордо двадцатилетней выдержки; а потом мы пировали, наслаждаясь маринованными крабами, трюфелями, орешками кешью и консервированными артишоками.

Я бы рад сказать вам, что она была прекрасна, — ведь в сказке должно быть именно так; но Фелиция не была красива, по крайней мере, в общепринятом смысле этого слова. Она выглядела несколько тяжеловатой, но ее полнота была прелестна после жилистой и угловатой Сары; к тому же глаза Фелиции чуть-чуть косили — совсем немного, и даже очаровательно. Но главное — она была скромной и доброй, просто милой, и, что еще важнее, она была здесь, рядом.

Мы привыкли вместе гулять, совершая вылазки в разросшиеся сады за салатом, помидорами и кабачками собирая клубнику и молодые стручки гороха на полянах раскинувшихся по склонам, спускавшимся к вилле Рускелло. Однажды мы отправились в горы и привезли генератор, так что смогли зажечь свет, включить холодильник в моем домике (кубики льда давно стали для нас роскошью) и приступить к изучению восьми тысяч кассет, пылившихся в ближайшем видеомагазине. Целый месяц у нас ничего не было, — я имею в виду, ничего сексуального. Когда же это произошло, она почувствовала себя обязанной объяснить мне, как случилось, что она все еще жива и ходит по земле, когда все, кого она знала, отправились в мир иной. Думаю, такое чувство вины свойственно оставшимся в живых. Мы сидели в светлой гостиной у меня дома и смаковали бутылку «Dom Perignon» 1970 года, на которой все еще висел ярлычок с указанием цены — триста десять долларов. Я разжег огонь, чтобы разогнать сгустившуюся тьму и запах сырости от дождя за окном.

— Ты, наверное, подумаешь, что я дурочка, — произнесла она.

Я протестующе хмыкнул и обнял ее.

— Ты когда-нибудь слышал о сенсороизолирующих ваннах? — она взглянула на меня снизу вверх сквозь завесу золотистых, с рыжими искорками, волос.

— Разумеется, — ответил я. — Но не хочешь же ты сказать?

— Мне досталась старая модель, одна из первых, сейчас таких уже не выпускают. У сестры моей однокурсницы, Джулии Ангъер, была такая ванна, стояла в гараже в Падаро, и она говорила, что сама побывала там. Она говорила, что можно погрузиться в себя, полностью отключиться, может быть, даже отделиться от тела, и я подумала, — а почему бы нет? — Фелиция взглянула на меня одновременно застенчиво и гордо, давая понять, что она из тех, кто готов всерьез рискнуть. — В ванну наливается триста галлонов соленой воды, подогретой до температуры человеческого тела, потом над тобой завинчивают крышку — и все исчезает, нет ничего, совершенно ничего. Как будто выходишь за пределы космоса. Или отправляешься в себя. Погружаешься внутрь.

— И ты была там, когда…

Фелиция кивнула. В ее глазах было что-то, чего я не мог разобрать: торжество, замешательство, страсть, искорки легкого сумасшествия. Я ободряюще улыбнулся.

— Думаю, я была там много дней, — сказала она. — Я как будто потерялась в том, кто я, где я, понимаешь? Я очнулась только, когда вода стала остывать, — Фелиция понурила голову. — Наверное, из-за того, что отключилось электричество, потому что некому уже было работать на электростанциях. Я открыла крышку, солнечный свет, проникавший в окна, показался мне взрывом атомной бомбы, а потом я позвала Джулию, а она… она уже никогда не ответит.

Голос Фелиции оборвался, она подняла на меня полные слез глаза. Я обнял ее обеими руками и прижал к себе.

— Послушай, — прошептал я, — все будет хорошо, уже все хорошо.

Это была ложь, пусть уместная, но ложь, и все же я повторял эти слова, обнимая ее и чувствуя, как она расслабляется у меня в руках.

Именно в этот момент, не раньше и не позже, в окне появилось лицо Сары — бледный овал, обрамленный поднятыми руками, держащими камень величиной со словарь Вебстера.

— А как насчет меня, сукин ты сын! — закричала она, и все повторилось снова: летящий камень, фонтан рассыпающихся осколков, а ведь на земле не осталось ни одного стекольщика.

Я мечтал убить ее. Просто удивительно — я знал лишь троих, переживших конец всего сущего, и один из них был лишним. Во мне проснулась жажда мести, как в Ветхом Завете. Я представлял себе, как врываюсь в хваленый замок Сары и сворачиваю ей цыплячью шею; вероятно, я бы так и поступил, если бы не Фелиция.

— Не доставляй ей удовольствия вывести нас из себя, — пробормотала она; ее пальчики у меня на затылке вдруг полностью овладели моим вниманием, и мы отправились в спальню, оставив за закрытой дверью бурю волнений и россыпь битого стекла.

Утром, когда я вошел в гостиную, ярость вновь охватила меня. Я кипел и проклинал все подряд; я настолько потерял голову, что вышвырнул камень обратно в окно и пинал ногами разбитое стекло, как будто оно было живым; я так взбесился, что был способен на преступление. Мы жили в новом мире, в новой эре, где не было места для Сариной злобы и ненависти. Господи, нас ведь всего трое — как же нам быть дальше?

В свое время Фелиция отремонтировала десятки окон. Маленькие братишки (ныне покойные) и жених (ныне покойный) без конца играли в мяч рядом с домом, и Фелиция уверяла меня, что разбитое окно — не то, из-за чего стоит расстраиваться. Однако при воспоминании о женихе глаза Фелиции подернулись дымкой, она кусала губы, и кто бы осудил ее? Итак, наведя справки по «Желтым страницам», мы отправились в ближайший стекольный магазин и как можно осторожнее проникли внутрь. Через час новое стекло было установлено, оконная замазка сохла на солнце. Вид работающей Фелиции настолько укрепил мой дух, что я предложил совершить небольшую прогулку по магазинам, чтобы отпраздновать это.

— Отпраздновать что? — на Фелиции была короткая, по грудь, рубашка и кепка болельщика «Anaheim Angels», на щеке белел след от замазки.

— Тебя, — ответил я. — Обыкновенное чудо.

Это было прекрасно. Мы оставили машину на пустынной улице в деловом центре Санта-Барбары, все прилавки были в нашем распоряжении: одежда, последние (навеки) книжные новинки, CD, новые проигрыватели, — мы ведь могли установить аппаратуру во вновь электрифицированном доме. Разумеется, в некоторые магазинчики уже кто-то наведывался до нас, но все вели себя аккуратно, неизменно прикрывая за собой дверь, будто опасались выдать свое присутствие. В одном дворе мы видели пасущегося оленя, а на улице — горного льва, несущегося куда-то по встречной полосе, вопреки правилам дорожного движения. Когда мы возвращались домой, я был в воодушевлении. У нас все получится, я был уверен.

Хорошее настроение скоро было испорчено. Первое, что бросилось в глаза, когда мы въехали на подъездную дорожку, была темная дыра на месте нового окна, за которой виднелась бесформенная груда обломков, — то, что осталось от гостиной. Сара вернулась. На этот раз она сделала все, что могла, разбив лампы и фарфоровые безделушки, вскрыв банки с тушенкой и мясом по-мексикански, рассыпав вокруг кофе, сахар и муку, а в довершение, насыпав песок в бак с горючим в генераторе. Самое отвратительное, что она нашла полдюжины трусиков Фелиции и прибила их к стене в гостиной; в промежности в них зияли рваные крестообразные дыры. Все было пропитано ненавистью и мерзостью, — человек, вот твои деяния! — и радость, не оставлявшая нас весь день, звери, которых мы видели, первозданное чувство невинности, воспоминания о чудесной прогулке, — все исчезло без следа. Сара все обратила в прах.

— Поедем ко мне, — сказала Фелиция. — Или еще куда-нибудь, куда хочешь. Как насчет домика на берегу, разве ты не говорил, что всегда мечтал жить рядом с океаном?

Все верно. Но я не хотел мириться с происшедшим. Я стоял посреди разгромленной кухни и сжимал кулаки.

— Я никуда не хочу. Это мой дом. Я здесь жил десять лет, и будь я проклят, если позволю ей выселить меня отсюда.

Я рассуждал неразумно и по-детски (в который раз!), и Фелиция уговорила меня на несколько дней переехать в дом на берегу океана, захватив только самые дорогие вещи: университетский ежегодник с нашим выпуском, альбом с записями в стиле регги, первое издание «По ком звонит колокол» с автографом автора и оленьи рога, которые я нашел в лесу в восемь лет. Мы ездили вдоль побережья, высматривая дом в тихом, спокойном месте, пока не выбрали огромное современное здание, угловатое, все из стекла и нелепых плит. Я был счастлив и даже поймал несколько морских окуней на мелководье; мы зажарили их прямо на берегу, а потом смотрели, как солнце купается в море среди утесов на западе.

Следующие несколько дней прошли как в сказке, все наши мысли были заняты любовью, едой и тем, как вода ласкает или холодит кожу. И все же тень Сары не оставляла меня. Я вспоминал о ней каждый раз, когда мне хотелось холодной воды, или когда садилось солнце и нам приходилось зажигать свечи и керосиновые лампы. Конечно, надо было поехать и привезти еще один генератор, мы это прекрасно понимали, но в таком местечке, как Санта-Барбара, генераторов было не так уж много (то ли дело в старые времена), так что мы и не знали, где его искать. Наконец, я просто не мог выбросить из головы образ Сары и забыть все, что она наговорила и сделала. Я потерял дом, а ведь я человек привычки, как и любой другой. Или даже больше. Намного больше.

Решение пришло само собой, спустя неделю, в образе человека. Невозможно объяснить это иначе, как чудом, хоть и в человеческом обличий. Мы с Фелицией лежали на пляже, разумеется, нагие, без стеснения, не задумываясь о наготе, как Адам и Ева, и вдруг увидели фигуру, решительно шагавшую по длинной извилистой полоске песка, терявшейся вдали в дымке неизведанного. Когда человек приблизился, мы увидели мужчину с всклокоченной пепельной бородой и такими же волосами, венчиком окружавшими проплешину на макушке. На нем был спортивный костюм, горные ботинки, ярко-голубой рюкзак горбился за спиной, как вторая пара плеч. Обнаженные, мы приветствовали его стоя.

— Привет, — сказал он, остановившись в паре метров от нас и внимательно посмотрев сначала мне в лицо, потом на грудь Фелиции; наконец, с трудом оторвавшись, уставился под ноги. — Рад видеть вас, — произнес он, обращаясь к песку.

— Мы также, — вежливо ответил я.

За едой — бутерброды с креветками и поджаренным Фелицией хлебом — мы обменялись историями. Выяснилось, что он был в горах, когда обрушилась чума.

— В горах, — прервал я. — Где же?

— Там, — ответил он, неопределенно махнув рукой, — на Сьерре, как раз над одним местечком, Приют Рыбешек называется, вряд ли вы его знаете.

Я слушал, как он рассказывает, что потерял приятельницу и долго плутал, пока наконец не вышел на горную дорогу и не нашел машину, на которой доехал до Лос-Анджелеса. «Большое кладбище» — охарактеризовал он город. Потом выбрался на побережье и с тех пор блуждал без цели. Никогда еще я не испытывал такого восторга, возбуждения, такой уверенности в том, что все загадки решены и конец близок.

Я не удержался, чтобы снова не прервать его.

— Я провидец, — сказал я, протягивая бокал в сторону сидящего напротив мужчины, Фелиции с обнаженной грудью, счастливых рыб, плещущихся в море, и птиц, парящих в бескрайних небесах. — Тебя зовут Говард, верно?

Говард замер. Он положил бутерброд и слизнул с губ капельку майонеза.

— Откуда ты знаешь? — спросил он, изумленно глядя на меня невинными и чистыми глазами, самыми непорочными глазами в мире.

Я лишь улыбнулся и пожал плечами, разыгрывая фокусника.

— После обеда, — сказал я, — я приведу кое-кого, с кем мне хотелось бы, чтобы ты встретился.

After the Plague (пер. М. Корогодина)

Примечания

1

Разведенными (фр.).

2

Название известного стадиона.

3

Роман Эмилии Бронте.

4

Данные, по всей очевидности, приведены в футах.

5

Песня группы «Бич Бойз».

6

Героиня одноименного фильма Пола Вендкоса (1959), роль которой исполнила Сандра Ди.

7

Модель легкого самолета.

8

Американский певец и актер (род. в 1957).

9

Персонаж пьесы Бертольда Брехта (1898–1956) «Трехгрошовая опера» (1928), музыку к которой написал композитор Курт Вайль (1900–1950).

10

Разновидность лайки.

11

Теодор Ретке (1908–1963) — американский поэт.

12

Курорт на Гавайских островах (Гонолулу).

13

Направление негритянской музыки.

14

Древнескандинавский поэт-певец.

15

Через букву «k» латинского алфавита. Здесь игра слов: если бы имя Эйк (Ake) писалось через «c», то получилось бы слово «ace» — «ас».

16

Делмор Шварц (1913–1966) — американский поэт и писатель.

17

Дорогой Эйк (исп.).

18

Канадская провинция.

19

Здесь: «с наилучшими чувствами» (исп.).

20

Часы скидок в барах, как правило, в дневное время.

21

TRW (Thompson Ramo Wooldridge) — компания, являющаяся ведущим поставщиком запасных частей, в частности, электрооборудования, тормозных систем, и электроники.

22

Coquille — раковина (например, моллюска) (фр.). Friture — жареное мясо или рыба (фр.).

23

Американская компания по производству канцелярских и хозяйственных принадлежностей.

24

Джеймс Дин (1931–1955) — американский киноактер.

25

Чарльз Буковски (1920–1994) — известный американский писатель.

26

Коктейль на основе текилы.

27

Роман Малькольма Лаури о последнем дне жизни британского консула-алкоголика. Действие происходит в Мексике в 1939 году.

28

Апельсин (ит.).

29

Лед (исп.).

30

Коктейль на основе водки и сока грейпфрута.

31

Острая закуска из авокадо, помидора, чеснока, лимонного сока и кинзы.

32

Хрустящие кукурузные лепешки с разнообразными соусами. Подаются подогретыми.

33

Почему бы и нет? (исп.)

34

Добрый день, вечер (искаж. исп.).

35

Как поживаете? (исп.)

36

Как поживаешь? (исп.)

37

Спортивный телеканал.

38

Нельзя жить не любя (исп.).

39

Легкие домики, навесы, зонтики из пальмовых листьев на пляже (исп.).

40

Лоллапалуза — американский рок-фестиваль.

41

Джебб — прямой удар в боксе.

42

Билли Корган — лидер группы «Smashing Pumpkins».

43

По шкале Фаренгейта.

44

Один из американских колледжей.

45

Ты — любовь моей жизни. (исп.).

46

Ты тоже (исп.).

47

Я тоже (исп.).

48

Джон Донн (1573–1631) — английский поэт и сатирик, один из основателей так называемой «метафизической» школы в английской поэзии.

49

Унция — в американской системе весовая единица, равная 28, 35 г.

50

Знаменитый милуокский маньяк-убийца.

51

Мадам Хейди Флейсс — содержательница борделя, стала символом блестящей жизни, морального вырождения и непреходящей склонности Голливуда к разврату.

52

Ава Гарднер (1922–1990) — американская кинозвезда. Снималась с 1941 года, играла в фильмах «Снега Килиманджаро» (1952), «Ночь игуаны» (1964), «Майерлинг» (1968), «Синяя птица» (1976), «Мост Кассандры» (1976) и др.

53

Лорен Бэколл (1924) — американская киноактриса. Дебютировала в фильме «Иметь и не иметь» (1944), снималась в фильмах «Большой сон» (1946), «Как выйти замуж за миллионера» (1953), «Убийство в восточном экспрессе» (1974), «Стрелок» (1976), «Догвилл» (2003) и др.

54

Вестерн Джорджа Маршалла с участием Марлен Дитрих и Джеймса Стюарта (1939).

55

Средство для мытья посуды.

56

Тамали — мексиканское блюдо из свинины. Табаско — острый соус из перца чили.

57

Лесси, Рин-Тин-Тин и др. — собаки, которых снимали во многих голливудских фильмах.

58

Кубинский коктейль, куда входят ром, мята, лимонный сок или сок лайма, сахар, вода, лед.

59

«Братья Стикли» — семейная фирма мастеров мебели возглавляемая старшим братом Густавом Стикли (1858–1942)

60

Фильм Ингмара Бергмана с участием Макса фон Сюдова и Биби Андерсон (1957).

61

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (1890–1969) — 34-й президент США. Годы президентства: 1953–1961.

62

«Гранд-Марнье» — 1) ликер из коньяка и сока горьких таитянских апельсинов с добавлением ванили и специй; 2) коктейль — две трети белого сухого вина, одна треть бренди, сахар.

63

Сын мой (итал.).

64

Главное помещение в античном римском доме.

65

Презрительная кличка эмигрантов из Италии, Португалии, Испании.

66

Понимаешь? (итал.)

67

Произведение «Смерть и просветление» было создано под впечатлением одноименной поэмы Ницше (1889 г.).

68

Парчизи и монополия — настольные игры из ряда так называемых финансовых игр.

69

Птица из разряда воробьиных.

70

Крупа из пшеницы, обработанная паром.

Content

Бойл Том Корагессан После чумы [Авторский сборник]

Белый прах

Детка

Детоубийство

Плененные индейцами

Ахат Макнил

Мексика

Моя любовь

Ржа

Комнаты для подглядывания

Путь вниз

Благословение небес

Черно-белые сестрички

Смерть — это круто

Моя вдова

Подземные сады Бальдазара Форестьере

После чумы

Примечания