Земля живых (сборник)

Посвящается памяти Андрея Круза

Предисловие

Pro Андрея и его фантастические миры

На дворе стоял 2009 год, книжный отдел «Ашана» заполонили черно-тусклые томики про четвертый энергоблок и бродящих вокруг него сталкеров, а в старой доброй серии «Фантастический боевик» все чаще мелькали очень похожие обложки с мужиками при ружбайках, в нехилом обвесе – и с незнакомой мне фамилией Круз. «Эпоха мертвых: начало» чем-то привлекла, купил и прочитал. А потом…

Приводить давнее мнение, возникшее после прочтения и выложенное в Сеть, сейчас неуместно – оказалось оно не слишком комплиментарным. Думаю, сам Андрей, вспомнив о той истории почти десятилетней давности, посмеялся бы. Нрав у него был довольно крут, он тогда ответил на критику, слово за слово – и понеслось…

В 2013-м, на своей странице СамИздата, Андрей прекратил наш с ним сетевой срач четким мужским предложением: забыть, пожать друг другу руки и просто писать фантастику. Так и сделали. Через пару месяцев он предложил приехать в Германию на тактическое учение, пообещал много интересного и уйму стрельбы. К сожалению, не сложилось и лично мы так и не встретились.

Сейчас, спустя почти десять лет после первой прочитанной его книги, пишу предисловие к сборнику, посвященному его памяти. И, как бы это ни показалось странным, не стану перечислять подмеченные качества Андрея Круза как человека, пытаясь донести свою личную позицию. Лучше рассказать о моем взгляде на его книги, причем с точки зрения не писателя, а читателя. Полагаю, многие авторы сборника думают так же.

Андрей Круз писал о том, что любил. Его неприкрытая страсть к суровым «мужским» вещам – оружию, снаряжению, серьезной технике, – чувствовалась в каждой книге. Возможно, именно эта страсть и подарила Андрею так много читателей, вывела его в топ русскоязычных писателей-фантастов. Да, тиражи романов Круза не могли сравниться с тиражами Лукьяненко, Панова или Семеновой. Наверное, его этот вопрос и не заботил. Андрей четко знал: его книги найдут своих читателей – и не ошибался.

Знаю, что многие авторы не понимали причину роста его популярности, пеняли на засилье ТТХ и матчасти, на шероховатый язык, чуждый изящным литературным оборотам.

Причина проста: Андрей Круз был в душе авантюрист, и, родись он несколькими веками раньше, полагаю, наверняка первым бы пересекал океаны и прерии, открывал неизвестные земли, воевал с дикарями-каннибалами – ведь авантюрный склад характера, если уж есть, не даст усидеть на одном месте.

Не сложилось: эпоха другая, все неведомые земли открыты, и пересечь океан можно за несколько часов, проведенных в комфортном кресле «Боинга». И Андрей, человек нашего времени, смог реализоваться на страницах своих романов. Авантюрная же проза, наполненная головокружительными приключениями, всегда останется в цене, и число почитателей талантливо написанных в этом жанре книг никогда не убавится.

Андрей Круз любил оружие, Андрей Круз разбирался в оружии, и Андрей Круз был гуру выживанцев. Скольким начинающим фантастам задали планку его книги? Очень многим. И найти «фирменные» приемы Андрея в книгах других авторов жанра несложно. Но у него те же приемы получались как-то особенно – непередаваемо лично и по-мужски.

«Земля лишних», «Эпоха мертвых» и «Мир тьмы» – три основных сольных цикла Андрея: неофитам, лишь начинающим знакомиться с творчеством Круза, эти книги откроют много интересного. Динамичного. Жесткого. По-настоящему мужского.

Он не чурался экспериментов, и «Лучший гарпунщик», изданный как «Ветер над островами», «Рейтар» и последние книги это доказывают. И если поначалу, столкнувшись с неприятием читателями авторских новаций, Андрей возвращался к привычным темам, то чем дальше, тем больше он стремился выйти за рамки жанра. И очень жаль, что мы не сможем больше оценить новые результаты его творческого поиска и желания удивить своих читателей.

Спасибо тебе, Андрей. «Я Еду Домой» всегда будет стоять на моей книжной полке. И прощай.

Дмитрий Манасыпов

Самара, 05.05.18

Часть первая

Братья наши мертвые

Шимун Врочек

Русские в «Космосе»

Недавно умер писатель Андрей Круз. Мы не были лично знакомы.

Поэтому я не буду говорить о нем лично. Уверен, он был прекрасным человеком и другом… А его книги радовали и будут радовать миллионы читателей даже после его смерти. Я скажу о печали.

Все мы кого-нибудь теряли.

В этот момент в киноленте нашей жизни появлялся засвеченный, темный слайд. Или целый обожженный кусок кинопленки, направить на который луч света было бы слишком больно.

И тогда появляется желание схватить монтажные ножницы и вырезать этот кусок к чертовой матери, и спрятать. Чтобы боль наконец ушла. Чтобы кинолента нашей жизни снова выглядела целой.

Не делайте так, пожалуйста. Отвыкайте от людей постепенно. Это невероятно больно. Дайте им собрать вещи, сесть на поезд в светлый край, заказать чай у проводницы… Дайте им уехать, болтая и смеясь, и жить в наших воспоминаниях. И когда поезд тронется, тихонько помашите им с перрона. Можно плакать, но, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, продолжайте улыбаться. Потому что вы их любите.

Пусть, когда мы уйдем, о нас останется лишь светлая, чистая печаль. Словно затихающий звук гитарной струны.

Вечная память, Андрей.

«Ураган» – зверь-машина, поэтому мне не доверяли. Оно и к лучшему. Я бы, наверное, не удержался, вдавил разок от души. Там в движке моща космическая, на орбиту можно запросто улететь. За рулем «урагана» прапор с допуском, он сидит в левой кабине с офицером, а в правой кабине – дозиметры, генератор, вся техническая байда.

Я потихонечку за рулем автобуса – везу комплект «звездочек», от лейтенанта до полковника. Офицеры в салоне сладко дремлют, обняв автоматы. На такое дело нам положено ходить с оружием, даже мне пистолет выдают. Я «погоны» с вечера собирал по городу, с частных квартир, из военного городка, а утром, когда все заканчивалось, развозил отоспавшихся обратно. А потом тащил их «калаши» оптом в оружейку. Видели фильм «Коммандо»? Там Шварц идет, увешанный оружием по брови? Так это я, в розовых лучах утренней зари.

Вообще, люблю ночью ездить. Печка автобуса тихонько гудит, тепло, за окном темный лес мелькает. Хорошо.

Боеголовки мы возили только ночью. Чтобы штатовские спутники не застукали. Огромный «ураган» прет себе, не включая фар, как огромная черная тень. Перед ним, метрах в пятистах, движется «урал»-бытовка с двумя отделениями охраны, там автоматчики с офицером. На каждой своротке высаживают по солдатику, перекрывают съезды, чтобы никто не выскочил атомной машине в стратегический бок. За «ураганом» иду я на автобусе, а за мной – еще один «урал», тоже в полукилометре: он собирает солдатиков, оставленных на своротках.

Таким караван-сараем и движемся до подземной пусковой. Снимаем боеголовку, загружаем на «ураган» и прем обратно на базу – там ее проверят до винтика. И все за одну ночь. Или за две, если пусковая далеко. Тогда мы днем стоим, маскируемся и отсыпаемся.

А через две ночи обратно – ставить боеголовку на место.

Местные и так знали, кто тут по ночам ядерные боеголовки туда-сюда возит. Завидев «урал», сами съезжали на обочину и ждали, пока «ураган» пройдет мимо. Он же широченный, в две полосы. Однажды, было дело, неместный один выскочил, да и решил, что он тут самый джигит.

И прет себе по пустой дороге на приличной скорости. Лоб в лоб.

За рулем «урагана» тогда сидел прапорщик Севцов, ехидный, как все старые прапорщики. Ему даже палец в рот класть не надо, ему только намекни – он у тебя все пальцы откусит. По жопу боевого товарища.

Севцов спокойно дождался, когда «жигуленок» подойдет ближе. И врубил фары в последний момент. Порадовался за «Гастелло».

Мужик за рулем «жигуленка», наверное, совсем о… очень удивился. Удивишься тут, когда на тебя такая дура прет, вполнеба. И светит прожекторами. Джигит ударил по тормозам. Визг и скрежет. «Жигуленок» вывернулся и улетел с дороги, в кусты на обочине. «Ураган» даже не дрогнул, так и продолжал идти ровно.

Я проезжаю на автобусе, а там в кустах просека и дымится что-то. Словно профессор Пржевальский решил добраться до Монголии прямо отсюда. С матом и жигулями.

А не лезь, когда советский ядерный щит прет на техническое обслуживание.

* * *

1993 год, август

– Короче, пацаны, не отсвечиваем и ждем Борю, – сказал нам Киря. – «Поляна» накрыта, пошлите жрать, пожалуйста.

Боря – бывший морской диверсант, «пиранья», служил на Черном море, через границу с одним ножом ходил, а сейчас он второй человек в бригаде. Служба безопасности.

Киря – юрист. Трепло феноменальное, за это и ценят.

Мы сидим в ресторане, на двадцатом пятом этаже гостиницы «Космос». С нами две симпатичные девчонки-бухгалтерши, они какой-то аудит для бригады свели. Может, по лесозаготовительному заводу, куда я Кирю возил, может, еще по какому. Не знаю, не мое дело, в общем. Бригада решила легализоваться, а бухгалтерши сделали комар носу не подточит. Теперь пацаны их душевно благодарят. «Поляна» ломится. Икра, шампанское, фрукты, закуски всех видов. Шашлык горкой, в гранатовых зернышках. Бабок не жалеем. У бригады бабок завались.

Время такое. Веселое.

А я опять водила. Поэтому водку пью умеренно, чтобы с ног не падать.

После армии я подался на Север, Самотлор осваивать. Возил трубы и вахты. Там и познакомился с Костей Длинным. Закорешились крепко. Вместе возили вахту, шабашили, чинили машины на пятидесятиградусном морозе, вместе квасили, потом в Севастополь переехали, я Ленку перевез. Люблю море. Чтобы семью кормить, я по Крыму дальнобои гонял, по половине России, по всей Украине, а затем, когда начались смутные времена, и через Польшу до Германии. Польша вообще опаснее всего, там много наших, шоферюг, полегло. Бандюки польские открыто днем грабили машины, а людей убивали. Полиции насрать было. И монтировкой я отмахивался, и в меня несколько раз стреляли. Помню, однажды уходил от погони по проселочным дорогам, гнал бешено, а в кабине оглохнуть можно от свиста. Дыры в лобовом от пуль, палец проходит. Воздух и свистел. Но ничего, оторвался.

Пока я там весело гонял, Длинный крутил дела: продать там, купить, подвезти, а потом пересекся с Борей, своим старым другом-диверсантом. Тот Длинного в Москву позвал, а Длинный меня с собой сосватал. Так я и оказался в бригаде.

– Серый, глянь, Боря подъехал? – сказал Киря. Я встаю и иду мимо молдаван к балкону.

Молдаван в бригаде двое. Один квадрат размером два на два, шея как Останкинская башня, кмс по вольной борьбе, уши изуродованы – розовые оладьи свисают, лицом чувствительного человека убить можно. Такой Кинг-Конг. Кликуха Батый, не знаю почему. Может, потому что русских не любит. Другой – Юра, его так и звали Молдаванин, хотя он русский из Кишинева, ростом ниже меня, щуплый, курносый, всегда молчит. На первый взгляд кажется, что Батый опаснее Молдаванина, но нет. Юра – это ходячая смерть. Его даже Боря опасается, мне кажется. Хотя Боря вообще ни фига не боится.

Мы на даче под Москвой жили. Двое молдаван и я с Длинным. Киря обозвал нас «засадным полком» и долго ржал.

Я как-то вышел ночью отлить, а Юра там, в подсобке, топор точит. Я спрашиваю: «Ты чего это задумал?» – он улыбается. Так и разговорились. Оказывается, он ночью спать не может, а если днем спит, то сидя и вполглаза. Привычка. А инструмент точил, чтобы от безделья не маяться. Молдаванин – настоящий солдат удачи, прошел Афган, Карабах, Приднестровье. Высшие награды от правительства Армении и Молдовы. Только Юре на них плевать. Он только две вещи ценит: деньги для семьи и войну.

Я, говорит Молдаванин, сюда приехал, думал, тут дело будет. Настоящее, опасное. А тут скучно. Сидишь на этой даче… Я не могу, когда скучно, я с ума сходить начинаю. У меня зависимость от войны, Серый. Я на войне, как на игле.

Вот сейчас Молдаванин сидел скучный за столом и только водку глушил. Даже в лице не менялся, перепить его невозможно. Молдаванам, похоже, наверху дополнительную печень выдают. Кивнул мне и снова наливает.

Я закурил и выглянул с балкона. Стемнело уже, парковка освещена фонарями. Де Голль торчит, как средний палец. Наши «тачки» кучно стоят. Потом смотрю, знакомая серебристая точила заворачивает на пандус. Ну все, Боря приехал. Теперь бухать будем по-серьезному. У Бори здесь номер, трехкомнатные апартаменты, есть где погудеть. На неделю зависнут. А мы завтра с Длинным на самолет – и в Крым. Типа в отпуск.

Точно, Боря. Его зеленый пиджак. Боря вышел из «бумера», огляделся и вразвалочку пошел ко входу.

И тут появился мудачок.

Это позже мы узнали, что мудачков трогать не стоит. А лучше мочить их с расстояния, из крупного калибра. А тогда кто ж знал? Тем более что у Бори и ствол при себе был.

Мудачок расхлябанной походкой шел к Боре. Диверсант наш насторожился, замедлил шаг. Зырк, зырк по сторонам. Я уже собрался пацанов звать, но не успел. Боря расслабился. В Боре два метра, он сейчас еще жирком зарос, такая живая медная статуя. Его взгляда даже дети пугаются. Что ему какой-то мудачок.

А мудачок идет и руки к нему протягивает. Алкаш, по ходу. Совсем берега потерял.

Я аж вздрогнул, представив, что сейчас с ним будет. Но Боря просто его толкнул. Мудачок покачнулся и упал, Боря пошел дальше.

Мудачок встал и побежал на Борю. Камикадзе хренов!

В последний момент Боря развернулся и вдарил ему от души. Мудачка на несколько метров откинуло, он грохнулся затылком на асфальт – словно мешок с тряпьем, а не человек. Боря вошел в гостиницу. Мудачок остался лежать.

Я помедлил. Убил он его, что ли? Черт. Нет, мудачок зашевелился и начал вставать. Нормально алкаш удар держит, я бы уже помер…

Я затушил окурок и вернулся в ресторан.

Вошел Боря и сразу к нам. Он вообще везде ориентируется в две секунды, одно слово – диверсант.

– Полотенце дай, – сказал Кире. Боря взял бутылку «Абсолюта» и щедро полил ободранную руку водкой. Розовая вода закапала на скатерть.

Взял и замотал кисть. На белой ткани салфетки проступило бледно-кровавое пятно.

– Ты чего? – удивился Киря.

– Да забор одному поправил, – сказал Боря. – Весь кулак ободрал. И пиджак запачкал, блин. Че ты резину тянешь? – это уже Длинному. – Наливай.

Я же говорил, Боря быстрый. Нет, мгновенный.

Боря опрокинул стакан и сел. Выдохнул. Даже закусывать не стал.

– А алкаш, по ходу, из этих, – сказал Боря задумчиво. – Интуристы, блин.

– Это почему? – Киря почесал затылок.

– Так негр он, – обыденным голосом сказал Боря. – Представляешь?

Лева гулко засмеялся. Лева – бывший боксер, мастер спорта. Он «серебро» по Казахстану брал в тяжелом весе, прежде чем попался на фарцовке валюты. Потом «присел отдохнуть» на десять лет. Как начался развал Союза, Леву выпустили.

Рядом с Левой сидит Вован – словно его брат-близнец. Только Лева огромный, тяжелый, в «адидасе», с золотой цепью на шее, а Вован мелкий. Но тоже в «адидасе» и с цепью. И даже бритый налысо, как Лева. Только Лева при этом выглядит мощно и угрожающе, а Вован как ощипанный цыпленок. У него особая, сидельческая худоба. Впалая грудь и худая, морщинистая шея.

Вован – гость бригады.

Вован выпил и проводил взглядом делегацию сенегальцев… Или кто они там? В общем, целая вереница негров прошла мимо нас. Вел их рыжий парнишка, с виду русский. В очках, растянутом свитере с оленями, поверх свитера – пиджак с квадратными плечами. Смешной. Он что-то объяснял на чистом русском языке. Сенегальцы прошли мимо нас и заняли большой стол в следующем отсеке. К ним тут же побежали халдеи. Оно и понятно, валюта, все дела.

– А эти что здесь забыли? – удивился Боря.

Все повернулись и посмотрели на сенегальцев, словно до этого их не видели.

А я почему-то посмотрел на Борю. И как-то мне не по себе стало.

– Боря, – сказал я.

– Че?

– А ты чего такой…

– Какой такой? – Боря даже повернулся ко мне.

– Зеленый. Траванулся, что ли?

И правда, он совсем бледный стал, с прозеленью. Еще и в поту весь, от пота лоснится, словно из графита сделан. И главное, глаза.

Глаза у Бори стали совсем нехорошие.

Я вспомнил, такие глаза были у польского бандюка за секунду до того, как он начал в меня стрелять. Черт.

– Эй! – Боря щелкнул пальцами. Официант тут же подбежал, склонился услужливо.

– Водки хорошей, похолодней. Бутылки три. Чтобы ваще ледяная, понял? Быстро! Стой. – Халдей остановился. Боря кивнул в сторону негров: – Эти кто?

– Делегация из Африки, – ответил официант. – Они со вчерашнего дня в нашем отеле живут.

– Ну-ну, – сказал Боря. Бросил на стол несколько купюр. – Водку неси. И позови того… рыжего…

Официант убежал рысцой. Через несколько минут к нашему столу приблизился тот русский паренек. Очки опасливо сверкали на его коротком носу.

– Эй, ржавый, подойди сюда, – благодушно позвал Киря. – Давай, не бойся. Не обидим.

Рыжий нехотя подошел.

– Вы что-то хотели? – голос у него дрогнул. Бригаду все боятся, особенно почему-то интеллигенты. Словно у них есть что брать.

– Тебя как зовут? – спросил Боря ласково. Вообще, это фирменная манера бригадных. С равными разговариваешь, словно проверяешь. А этого что проверять? Он явно лох педальный.

Но не барыга. Барыги не заслуживают никакого уважения. А лох может пригодиться, и вообще, что его зря тиранить?

– Алексей, – сказал Рыжий.

– А что ты с этими? – Боря кивнул на сенегальцев.

– Сопровождающий от института. Меня назначили.

– Так ты за Африку бакланишь? – удивился Киря. В смысле «говоришь по-сенегальски».

Студент помотал головой.

– Нет?

– Я даже английский со словарем, если честно. Не, просто у них половина по-русски говорит лучше меня. Учились здесь в разные годы. Делу марксизма-ленинизма в основном. А сейчас привезли своего принца – будет в нашей Керосинке осваивать нефтегазовое ремесло.

– Принц? – заинтересовался Боря. – Это который из них принц?

– Вон тот, в зеленом.

Боря пригляделся.

– Жирный? – спросил с сомнением.

– Нет, рядом с ним. Толстый – это его дядя, начальник охраны. Принц молодой, перед ним еще тарелка золотая. Видите? Ему по традиции нельзя есть иначе как с золота. Иначе он опозорит свое звание «принца».

– Эдди Мерфи, – сострил Длинный. Пацаны заржали. По мне, так вообще не похож, только шапочка круглая, как у Мерфи была в «Поездке в Америку». Ничего так фильмец. Мы, сидя с Длинным и молдаванами на даче, уже миллион фильмов посмотрели. Некоторые по несколько раз. А что еще на даче делать?

А мне девчонки-бухгалтерши сказали, что я похож на Мерфи в «Полицейском из Беверли-Хиллз». Аксель Фоули. Ну, я не негр, но смуглый по жизни. И волосы жесткие, как проволока, и курчавые. И такой же резкий, как Фоули. Так что нормально, мне нравится. Я подмигнул Юле через стол. Она улыбнулась.

– Говоришь, он в нефтегазе будет учиться? – уточнил Боря.

– Да, а что?

– Получается, нефть у них там нашли?

– Нефть? – Рыжий поморгал. – Да, вроде нашли. А… а что?

– Пойдем познакомимся, – Боря подмигнул Кире. Юрист усмехнулся, намахнул стопку. Выдохнул, с хрустом скусил огурчик. Вытер губы, отложил салфетку, встал. Опять пацаны какую-то аферу задумали.

– Пора с неграми о делах побазарить. – Киря отправился к сенегальцам. Через две минуты он уже сидел там за столом, пил с сенегальцами водку и болтал языком. Потом начал показывать на пальцах и черкать на салфетке – явно цифры пошли. Уже дела крутит.

Вообще, одно из сильнейших ощущений от бригады – нет ничего невозможного. Пацаны такие дела крутят, только успевай поворачиваться. Уровень страны. Раньше я думал, это когда еще советское время было, что делами мира управляют какие-то особые люди, их для этого специально учат и воспитывают. Оказалось, нет. Столько мудаков и идиотов, как при власти, я больше нигде не видел. А пацаны умные. Они этот мир взяли в свои натренированные спортом руки и вертят, как хотят. И они щедрые, за бабло не держатся. Это во власти в основном барыги сидят, что за копейку удавятся и других удавят. А пацаны барыг презирают и ненавидят.

Сейчас и с Африкой что-нибудь сообразят. Отправят братьям-неграм десять вагонов списанного нефтегазового оборудования из Бобруйска или Баку – по-братски за «зеленые». Или еще что. Может, тот же лес.

– Эй, Рыжий, – Лева почесал затылок. – А че им, больше некого отправить было? Ну, учиться? Че сразу принца-то?

Рыжий помедлил.

– Давай, колись, – добродушно сказал Лева. Рыжий покосился на великана-боксера.

– Говорят, у них там эпидемия в стране началась, – сказал Рыжий. – Какой-то вирус. Поэтому, говорят, принца срочно в Москву отправили.

– Спидяра? – спросил Боря. Голос дрогнул.

Спида все боятся до усрачки. Киря рассказывал, как Лева-боксер однажды пытался два презерватива надеть – один на другой, чтобы от СПИДа застраховаться. Ему подозрительная шлюха попалась. Вот Киря ржал, да.

– Не, там что-то другое, – пояснил Рыжий. – Очень странное. Они не рассказывают, я случайно услышал, когда толстый дядя водки перепил. Он все говорил, что зараженные чуваки из провинции идут на столицу. Армия разбегается и не может остановить зараженных. И все мы, мол, скоро умрем. Поэтому они и сбежали в Москву.

Мы переглянулись. Юра Молдаванин взял стул и сел поближе. Я оглядел стол. Девчонки-бухгалтерши щебетали о чем-то своем. И хорошо. Их Лева с Вованом развлекали. Незачем девчонкам знать о всяких ужасах.

– А что за болезнь? – говорю. – На что похоже-то?

– Ну, я сам не видел, конечно. Но говорят, они… как сказать… кивают.

Рыжий почесал курносый нос. Я тоже почесал, только затылок.

– Че? – говорю.

– Кивают они все время. И остановиться не могут. Как деревянные болванчики.

Не знаю, про каких болванчиков он говорит, а я почему-то вспомнил шоферский оберег – их из капельниц плетут. Висит такой под потолком кабины «урала», шея из витой трубки, и дрожит. Вверх-вниз, вверх-вниз. Я представил, что такое с живым человеком, и мне аж муторно стало.

Когда Рыжий ушел к своей делегации, я передернул плечами. Ладно, это в Африке, не в России. Все-таки другой континент.

От этих дурацких историй у меня проснулся волчий аппетит. Я навернул шашлыка, добавил оливье, заполировал водочкой. И сразу стал лучше себя чувствовать. Поесть это вообще первое дело.

– Серый, – сказал вдруг Молдаванин.

Я поднял голову. Что-то меня начало в сон клонить. От сытости, похоже. Покурить надо, вот что. Подышать никотином, проветрить мозги. Я достал сигареты, зажигалку. Но закурить не успел…

– Видишь? – спросил Молдаванин. Вот упорный.

Я не сразу сообразил, про что Юра. Но понял, что дело серьезное. Молдаванин просто так рта не раскрывает.

– Где? – я повертел головой.

– Вон туда смотри. Странные типы.

И верно. В ресторан «Планета» ведет длинный узкий коридор. И по этому коридору медленно и уныло бредут какие-то инвалиды. То есть это я сначала подумал, что инвалиды. Они шли молча и дергано, словно им кости переломали. У кого руку, у кого ногу, у кого ребра. Утро в городской поликлинике, блин. День травмы.

– Что-то не так, – сказал Молдаванин.

Я кивнул. У меня даже нутро заледенело от ощущения «что-то не так». Я встал и поставил перед собой стул. На всякий случай. Положил руки на спинку – если что, стулом можно отлично драться. Пальцы подрагивали – адреналин попер. Люблю это чувство. Скоро драка.

– Что там студент говорил? – спросил я.

Мы с Юрой переглянулись. Потом снова посмотрели на «инвалидов». Они приближались медленно и устало, словно их тянули к нам тросом, как бурлаков на Волге. Теперь я почувствовал, как от них воняет. Головы «инвалидов» качались, как у игрушечных болванчиков.

– Они кивают? – сказал Юра.

– Шухер! – заорал я.

* * *

– Америкэн бой, уеду с тобой. Уеду с тобой, Москва, прощай… – запела группа «Комбинация» на весь ресторан. Они что, специально эту песню поставили?

На секунду все застыло, словно в немом фильме. «Инвалиды» надвигались. И кивали, кивали… Жутко. У меня холодок пробежал между лопаток.

– Мочи козлов! – заорал вдруг Боря. Это был сигнал. И мы начали мочить. Когда действуешь, страх исчезает…

– Америкэн бой, америкэн джой! – надрывалась музыка.

Я бил и бил стулом, пока не взмок. Руки налились свинцовой тяжестью.

Драться с мудачками врукопашную – все равно что бить подушку палкой. Боли они не чувствуют, переломов не замечают. А только прут на тебя и прут. Их голод гонит. Мудачки медленные, но когда их много – это страшно.

В итоге мы выработали тактику. Похватали стулья и выставили их ножками вперед, как копья. И встали плечом к плечу, что твоя древнегреческая фаланга. Справа плечо товарища, слева плечо товарища. И давим массой. А избранные, вроде Бори, лупили поверх наших голов, выбивая «инвалидов» одного за другим.

Мудачки наседали толпой, но у нас ребята – настоящие атлеты, куда там спартанцам. Мы их удержали.

У Бори был «макар». Боря быстро шел за нашими спинами и клал по пуле в голову. Мудачки падали один за другим. Больше не дергались и не кивали. Когда натиск «инвалидов» ослабел, мы их смяли и добивали уже по одному. Молотили стульями, словно снопы выбивали. Кровью весь банкетный зал забрызгали, даже на потолке осталась.

Вонь страшнейшая. Кого-то из наших вывернуло, но у меня желудок крепкий. Мне все нипочем.

Через несколько минут все было кончено. Мы остались стоять, тяжело дыша, а вокруг лежали трупы. Десятки трупов. Одних «инвалидов» я насчитал человек тридцать. А скольких они загрызли или разорвали на части…

– Америкэн бой! Уеду с тобой! – надрывались девичьи голоса. То есть даже песня не успела закончиться. Значит, вся схватка заняла от силы три минуты. А мне показалось, что прошел час.

Я услышал рычание, поднял голову.

Мой друг Длинный бегал вокруг мудачка, пинал его ногами и кричал:

– Хватит жрать принца!

Мудачок вяло огрызался, стоя на четвереньках, но принца не отпускал. Словно дворовая собака, ухватившая кость. Принц тонко верещал, пытался вырваться и отползти. Еще живой.

– Зараза, – сказал Киря с досадой. – Накрылось дело.

Видимо, он уже сторговался с неграми, а тут такой форс-мажор.

– Пристрелите пацана кто-нибудь, – приказал Боря. – Че зря мучается.

Потом Боря, видимо, вспомнил, что ствол только у него.

– Длинный, отвали!

Длинный нехотя отошел в сторону. Выстрел. Второй.

Я поморщился. Глупо все-таки. Вот и конец принца экзотической страны. От судьбы не убежишь. Даже в Москву.

– Простите, – сказал кто-то рядом. Я поднял взгляд и увидел Рыжего. Живой! Ну, дает парень.

Боря нахмурился.

– Ты где был, ржавый?

– В туа…

– Где?!

– В туалете. Руки помыть зашел. А потом тут как грохнет, шум, выстрелы. Кричат всякое. И я решил подождать. Вдруг у вас разборка… ну, это, «стрелка». Я же знаю, когда лезть не стоит.

Боря смотрел на него, по лбу катились капли пота. Рыжий сглотнул под этим немигающим взглядом.

– Ну, ты баран, студент, – сказал наконец Боря.

– Я аспирант! – возмутился Рыжий.

Боря засмеялся. В следующее мгновение смеялась вся бригада. Нет ничего лучше смеха, чтобы снять нервное напряжение.

– Ну, ты баран, аспирант, – сказал Боря добродушно. – Ладно, не обижайся. Ты вообще нормальный, по ходу.

Я промолчал. Кожа у Бори стала серая, словно стальная, и блестела от пота. Никогда не видел, чтобы Боря так потел. Как наркоман настоящий.

– Что-то я устал, – сказал огромный диверсант и вытер лоб рукой. – Мля.

Боря пошатнулся.

– Боря? – спросил Лева с тревогой.

– Разморило меня. Ваксы плесни!

«Вакса» – водка. Боря выцедил стакан до дна. Удивительно, но Боре действительно стало легче. Даже кожа порозовела. Хорошо, а то прямо живой труп, а не человек.

Я тоже налил себе, выпил – словно воду проглотил. Ни в одном глазу. Злость в крови так и бурлит, весь алкоголь выжигает начисто. Надо Юле тоже налить, совсем на девчонке лица нет…

Боря огляделся. Кажется, он пришел в себя.

– Молдаванин, проверь кухню, – велел он.

Юра Молдаванин подошел к двери в кухню, быстро заглянул. Потом взял железный штырь и заблокировал дверь. В следующее мгновение к стеклу с той стороны прислонилась чья-то физиономия. Юра отшатнулся. Дверь дернулась. С той стороны заскребли по стеклу. Физиономия ткнулась в стекло, зубы оскалены.

Кухня – все. Единственный выход для нас – через длинный коридор, к лифтам.

Туда, откуда пришла волна кивающих мудачков. Черт. А если там еще кто-то остался?

Мы подсчитали потери. Из бригады серьезно пострадал только Вован – ему прокусили глотку. Теперь он лежал худой и жалкий, откинувшись. Незрячие глаза смотрели в потолок. Высокая черноволосая Алтынай тоже погибла. Жаль, красивая девка. Вторая бухгалтерша, Юля, сидела на полу, обхватив колени руками. Лицо забрызгано кровью, юбка задрана до пояса.

Официанты погибли или сбежали. Среди сенегальцев потери были гораздо серьезнее, даром что там королевские охранники. Толстого дядю съели первым. Он пытался спрятаться под стол, но его там настигли. Охранники погибли, защищая принца. Оружия у них не было, их просто загрызли до смерти.

– Эй, негры, давай бухать с нами! – закричал поддатый Киря.

– Заткни хлебало, – сказал диверсант. Киря заткнулся.

Боря отобрал у него бутылку, приложился к горлышку. Кадык на его шее дернулся раз, другой. По шее катились капли пота. Боря оторвался от бутылки, бросил ее на ковер.

– Так, братаны, военный совет. Че происходит? Кто-нибудь понимает? Давайте, шевелите мозгами.

Мы переглядывались.

– Ну, че молчим? – Боря оглядел всех.

И тут я заговорил. Я вообще больше боевики люблю, ужастики так себе. Но парочку тоже видел. Там, где на кладбище утечка зеленого газа из лаборатории и все мертвяки повылезали. И еще второй, где в гигантском магазине от них битами отбивались. А они прут и прут. Их тысячи.

Так что я быстро сообразил, кто они такие, эти мудачки. И поделился с пацанами.

Помню, в тот момент никакого особого удивления я не чувствовал. Ну, живые мертвецы и живые мертвецы. Разберемся. Будто сотня фильмов на видике подготовили меня к вторжению зомби. Рецепт известен – бей в голову. И беги, если мертвецов много. И еще – нужно найти оружие.

– Это мертвяки, – говорю. Боря посмотрел на меня, как на чудака.

– Кто?

– Ну, зомби. Фильмы видели?

Даже Боря видел ужастики с зомби. Так что скоро все поверили. Началось нашествие живых мертвецов. Надо выживать.

– Откуда они взялись? – спросил Боря.

– Из Африки приехали. Вон Рыжий нам все рассказал. Похоже, кто-то из негров был укушенный.

Рыжий кивнул и побледнел. Кажется, он только сейчас понял, что вокруг происходит.

– У принца два дня назад исчез личный слуга, – сказал Рыжий. – Может, это он.

– Ясно, – сказал Боря. – Иди, найди себе какое-нибудь оружие. Пойдешь с нами.

Так в нашей команде прибыло. Боря оглядел всех как заправский военачальник.

– Что у нас со стволами? – Боря проверил свой «макар», сунул его в кобуру под пиджак. Кажется, он расстрелял все патроны.

Остальные развели руками. Со стволами было откровенно туго. Пистолеты остались в машинах, внизу. А нам, как «засадному полку», оружие вообще не положено, чтобы не спалиться до времени «Ч». Черт, черт. Где моя монтировка, когда она так нужна?

– Киря, отдай ствол Молдаванину, – велел Боря.

– Но… у меня нет… – замялся юрист.

– Киря, млять, не время спорить.

Киря только рот открыл, чтобы возразить, а Молдаванин уже оказался рядом и вытащил у него пистолет из портфеля. Итальянская «Беретта 92», надо же. Красивая пушка, импортная. Ну, Киря известный понторез… Юра выщелкнул магазин. Осмотрел, вставил обратно.

– Запасные? – спросил Юра. Киря помотал головой. Молдаванин кивнул, словно этого и ожидал. Киря наверняка отдал за «Беретту» несколько штук зеленых, но не озаботился купить дополнительные магазины. И патроны у него, скорее всего, где-то дома валяются. Россыпью. Хрен найдешь. Ладно, 15 патронов – тоже хорошо…

Вообще, Киря болтун феноменальный, но по жизни косячный. Руки у него из жопы растут, в прямом смысле. То он машину угробит по пьяни, то стрелять в баре начнет. Ему Боря лично запретил ствол с собой носить.

А сегодня, слава богу, Киря ослушался.

И тут они начали оживать.

– Млять! – сказал Киря. Мы огляделись в растерянности.

Сначала заворчал и поднялся Вован, тот, что сидел за двойное убийство. Пятнадцать лет как с куста. На флоте таких называют «пассажирами» – ставленники от начальства, что идут в поход за наградами. Вован у нас в бригаде был пассажиром, за него попросили уважаемые люди. Вован сладко ел, много пил, ничего не делал. Мы, когда с Кирей на лесозавод гоняли, Вована с собой брали. И Леву к нему в пару – чтобы не скучно было. Пока я возил Кирю по всяким юридическим делам, в администрацию, к прокурорам и так далее, Вован с Левой сидели в гостиничном номере и квасили жестко. Вован за всю «пятнашку» отдувался. Каникулы.

Через месяц мы их, опухших от пьянства, забрали с собой в Москву. Просто деньги кончились.

А сейчас Вован медленно и уныло встал на ноги. Вслед за ним начали подниматься негры-охранники. И под столом что-то зашевелилось. О, толстый дядя ожил. И полез на волю, волоча разорванные кишки. Толстое брюхо волочилось по полу, оставляя кровавый след.

– Мы их, значит, учили-учили, а они нас сейчас съедят, – сказал Киря неизвестно к чему. Похоже, одной фразой охарактеризовал всю внешнюю политику Советского Союза.

– Второй раунд, пацаны, – объявил Лева-боксер. Я вздохнул и поднял стул. И мы пошли убивать их по второму разу…

* * *

Стрелять я умею, в принципе. С «калаша» и «макара» в армии научили, а из ружья – уже когда охотничий билет получил. Да и с ментами мы, было дело, ездили стрелять из СКС и всякого конфиската. Я из противотанкового ружья стрелял. Чуть плечо не вывихнуло отдачей.

Но тут совсем другая ситуация. Оружия у нас почти нет, только руки и ноги. А эти лезут с оскаленными зубами.

Бригада без оружия как голая. Вообще звездец.

Если бы это были люди, пацаны бы назначили им стрелку или просто на испуг развели бы. В бригаде такие спецы, это видеть надо. Если такого спеца в Штаты послать – он Аляску обратно отбазарит, за не фиг делать. Штаты нам еще должны останутся. И «поляну» накроют в качестве извинений.

А сейчас все навыки правильного «базара» бесполезны. Или ты дерешься до последнего, или тебя сожрут.

Мы как-то разом все это поняли.

– Будем пробиваться вниз, – решил Боря.

* * *

Когда мы закончили с ожившими, пришло время исторических решений. «Кто виноват и как жить дальше?»

– Без стволов нам каюк, – Лева покачал головой. Пацаны переглянулись.

– Да у меня полный багажник стволов, – сказал Боря медленно.

– Где?!

– В «бумере».

Мы все мысленно прикинули, сколько до того «бумера» этажей. И там еще площадь. Что, если вся гостиница теперь в руках мудачков?

Длинный присвистнул.

Юра Молдаванин кивнул.

– Заначка, – сказал он. – Другого выхода нет.

– Че? – Боря поднял тяжелый, осоловелый взгляд. Лицо было почти черным.

– У тебя тут номер постоянный. Значит, где-то рядом схрон с оружием.

Вообще, думаю, Юра прав. Боря помешан на своей конспирации, он только при мне паспорт три раза менял. Уверен, он себе схронов штук десять по всей Москве заготовил. И пару в Подмосковье. И там везде оружие и деньги. И документы на другое имя.

– Че сказал?! – диверсант надвинулся на Молдаванина. Тот даже глазом не моргнул.

– Боря, не заводись. Ты знаешь, что я прав. Без оружия мы тут все ляжем.

Боря пошатнулся. Багровое лицо, в поту. Боря повращал глазами – жутко, медленно, словно они у него заржавели в глазницах.

– Че-то прибило, пацаны. Мой косяк. Но у меня в номере здесь пусто…

– У Бори здесь номер на другое имя, – сказал Молдаванин. – Скорее всего, там хранится общак. Верно, Боря?

– Чего-о? – Боря даже обалдел от такой наглости.

Общак бригады – это сурово. Понятно, почему Боря не хочет вести нас к себе. Случись что, его старшаки на пику поставят. Даже морские диверсанты в нашем мире не бессмертны.

Только без оружия мы тут все сдохнем. Это Боря тоже должен понимать.

Боря и понял.

– Борян, по красоте, – начал Лева. – Ты извини…

– Все, заткнули пасти! – сказал Боря. – Уломали. Двигаем в запасной номер. Двадцатый этаж, номер двадцать тридцать шесть. Все, руки в ноги – и вперед!

* * *

Но сначала нужно выбраться из ресторана.

И тут мы остановились. Свет заморгал. Когда он снова загорелся ярко, мы увидели, что со стороны левого крыла к нам движутся несколько унылых фигур. Мудачки, понятно. Справа тоже кто-то идет.

Со стороны ресторана к нам двигались еще «инвалиды». Видимо, им удалось сломать дверь кухни.

– Вилы, пацаны, – сказал Боря. – Будем махаться, как в последний раз.

«Вилы» – это звездец. Безвыходная ситуация.

Нас перекрыли со всех сторон.

– Быстрее, к лифту, – велел Боря. Мы добежали. Рыжий вел Юлю, она шла как замороженная. Взгляд стеклянный. Жаль девушку, нескоро оклемается после такого.

Лева нажал на кнопку. Еще раз и еще. Бесполезно.

– Лифты не работают, – сказал он.

– Спустимся по пожарной лестнице, – сказал Молдаванин. Он помахал планом эвакуации, сорванным со стены. – Вон туда.

– Вперед, – сказал Боря. – Быстрее!

* * *

По пути мы столкнулись с двумя мудачками, но даже патроны тратить не стали. Поодиночке они не очень опасны. На одного сбросили сверху стул, а потом добили лежачего. Второго просто взяли за плечи и сбросили в проем лестницы. Плюх! И готово.

Двадцатый этаж. Мы осторожно сунулись в коридор, Боря с Молдаванином впереди. Площадка у лифта была пуста. Только в одну из дверей кто-то тупо и методично ударялся всем телом. Но дверь была заперта и не выпускала мертвеца наружу.

Мы быстро двинулись по этажу. Когда проходили мимо номеров, то в одну дверь, то в другую кто-то стучался изнутри.

Похоже, эпидемия развивалась быстрее, чем мы думали. Возможно, мы единственные в «Космосе», кто еще живой и нормальный.

– Быстрее! – опять Боря.

Номер двадцать тридцать шесть.

«РЕМОНТ», на двери висела кривая покосившаяся табличка. Дверь, белая от строительной пыли, заклеена скотчем и закрыта на амбарный замок. Вот и Борина заначка. Боря вместо того, чтобы достать ключ – для такого замка нужен огромный, – потянулся и что-то нажал вверху двери. Потом открыл ее маленьким ключом.

– Осторожно, – сказал Боря. – Я первый. Тут растяжка.

Оказалось, Боря-диверсант поставил на входе растяжку с «лимонкой». Добрый Боря, отзывчивый. Видимо, тут что-то интересное хранится. Боря аккуратно снял растяжку, вставил кольцо в гранату. Подумал и протянул гранату Молдаванину.

Номер выглядел как заброшенный. Две комнаты, санузел, какие-то доски на полу. Пыльные матрасы, шкафы. Когда мы забились в него, оказалось, что места почти не осталось. Юлю, еще не пришедшую в себя, усадили на кровать. Рыжий сбегал, набрал воды из-под крана, напоил девушку. Она послушно пила, но и только.

И тут Боря начал доставать свое добро. Шкаф оказался не шкаф, а целый склад с оружием. Боря все вынимал и вынимал, а мы открыли рты. Настоящая коллекция.

Оружия до фига. Я многого даже не видел никогда. Что, Боря собирался третью мировую войну вести?

– «Шмайсер»-то тебе зачем? – удивился Киря.

– Пацаны знакомые подогнали, – сказал Боря. – Че отказываться-то? Черные копатели нарыли, потом восстановили. Хорошая машинка. На, держи, если нравится.

Мужские игрушки. Я тоже к оружию неровно дышу, что есть, то есть. Только это не «шмайсер», а MP-40. Это даже дети знают.

Боря достал из тайника следующую игрушку. Я присвистнул.

– Вот это намного лучше, – сказал Боря. – Кому?

Пулемет Дегтярева образца 46-го года. С лентой, как немецкий МГ времен войны. У меня друган в Монголии служил, прежде чем его в Хакасию перевели, к нашим ядерным «ураганам», – так он рассказывал, что все старые армейские склады забиты тушенкой, ППШ и пулеметами Дегтярева. И «максимы», кстати, на полном ходу есть. Мы, говорит, ими траву косили, для прикола. Машина – зверь просто. Режет ровненько, не шелохнется. Темп под тысячу выстрелов в минуту. Да уж, «максим» нам бы сейчас точно не помешал…

Вооружились мы до зубов. Куда там Шварцу в розовых лучах заката. Как там говорил Лундгрен в «Красном скорпионе»? «Ти был в спэцназе». «Я и тэперь в спецназе».

Я хотел взять ТТ, еще советский, со звездой на рифленой рукояти, но Юра покачал головой.

– Бери «макар», – коротко сказал он. Я помедлил. Юре я доверял больше, чем себе. Хотя слышал, что киллеры бригад предпочитали именно тэтэшку – из-за его пробивной мощи и точности. Любой бронежилет навылет. Хотя какие у мудачков броники? Надо башку разнести.

Я взял оба.

И патронов набрал столько, что сам удивился. Жадность вообще не мое увлечение. А вот хозяйственность… По старой шоферской привычке я ни одну старую деталь не выкидываю. Кто знает, когда что пригодится? Ленка уже смеется: мол, полквартиры запчастями забил. Так, в правый карман ветровки патроны ПМ, в левый ТТ. Еще по два полных магазина – в борсетку на пояс. И цветными резинками для денег закрепил, чтобы не вывалились на ходу. Тяжесть приличная получилась. Юра посмотрел на меня и кивнул.

Монтировку бы еще. Или хорошую трубу. Страшно вспомнить, сколько раз ситуация разрешалась миром только потому, что у меня была в руках монтировка. Дальнобои – особый мир. В мире дороги ссыкуны не выживают.

Юра вооружился «калашом». Обычный 74-й с деревянным прикладом, как у нас в армейке. Боря опытный, у него и «лифчик» оказался в запасе. Юра надел «лифчик», отрегулировал ремни, попрыгал. Я заметил, что с момента, как зомби на нас кинулись, тоску Юры как рукой сняло. Бодрый, глаза живые и яркие. Человек живет полной жизнью, аж завидно.

Лева взял «дегтяря», заправил ленту. На голову повязал повязку, как у Сталлоне, скинул куртку, поверх белой майки обмотался лентами. Хоть сейчас во Вьетнам. Или на штурм Зимнего. Правда, золотая цепь в палец толщиной на мощной шее – немного перебор. Ну и тюремные татуировки – хмм.

– Ну че, как, пацаны? – он покрасовался с пулеметом перед зеркалом. – Клево?

– Рэмбо вылитый, – засмеялся Киря. – Ну, ты крут, брателло!

Сам Киря повесил на шею «шмайсер», в портфель напихал магазины. На фига ему портфель?

– Хватит, – оборвал Боря. – Лева, пойдешь первым. Стреляй во все, что движется. Я за тобой. Дальше остальные. Молдаванин замыкающим. Все готовы?

Мы оглядели друг друга. Да уж, еще никогда бригада так не вооружалась. При мне все разборки заканчивались миром. Но зачем-то ведь Боря привез в Москву Батыя и Молдаванина? Явно не для мирной жизни. Что-то у него намечалось… Впрочем, сейчас уже без разницы.

– Готовы, спрашиваю?

– Ага, – сказал Длинный за всех. Длинный взял ППШ, настоящий, времен войны. Даже магазин дисковый, на семьдесят патронов. Боря предупредил Длинного, что ППШ – отличная машинка, мощная, для ближнего боя вообще класс, но с магазинами беда. К каждому автомату нужно отдельно магазин подгонять. Никакой взаимозаменяемости в бою. К этому ППШ только диск подходит. Есть два запасных «рожка», но они не фига не подогнаны.

Боря взвесил в руках дробовик «бенелли». Классная вещь. Полуавтомат, ничего передергивать не надо. Нажимай спусковой крючок раз за разом, он будет лупить 12-м калибром. Картечью или дробью. Мертвяка если сразу не убьет, то обездвижит точно. А если патроны закончатся, им можно как дубиной фигачить. Может, Боря действительно самый умный из нас. Я вздохнул, посмотрел на Молдаванина. Или Юра…

– Присядем на дорожку, – сказал Боря. Мы уселись – кто где. Я сдвинул пыльный графин с водой и сел на тумбочку.

– Ни пуха ни пера, – сказал Боря, вставая.

– К черту!!

Мы пошли.

Лева впереди со своим пулеметом. Я видел, как бугрится от мышц его спина. Здоровый бугай. Бритый затылок начал блестеть от пота.

– Спускаться будем по пожарной лестнице, – сказал Боря.

Когда мы шли по этажу, страх прошел. Теперь мы вооружены до зубов, что нам эти мудачки… Бригада приободрилась.

Когда впереди показались шатающиеся фигуры, Лева открыл огонь. Грохот пулемета оглушительный, вся гостиница, наверное, слышит. Мудачков снесло, как не было. Пулемет – страшная штука. Один из мудачков появился из открытой двери. Длинный расстрелял его из ППШ. Прямо вообще клево. Мальчишки никогда не наиграются в войнушку… Я усмехнулся. Похоже, пацанам это даже нравится.

Отличное сафари получилось.

Интересно, подумал я, кто-нибудь из живых успел вызвать милицию или ОМОН? Вот будет приключение, если мы выйдем на ментов таким макаром, во всеоружии… Ладно, нам для начала нужно добраться до первого этажа. А там уже будем думать.

Ручка номера шевельнулась. Вниз, затем вверх. Я помотал головой. Показалось, нет?

Спина у меня взмокла. И тонкая проволочка задрожала в животе.

Что-то не так. Но что? Боря тоже это почувствовал – и замедлил шаг. Диверсант огляделся, снова пошел вперед. Молдаванин шел замыкающим, его присутствие придавало мне уверенности. Мы выберемся отсюда, я рвану в Крым, к Ленке. И скоро снова все будет хорошо. Потому что есть такие, как Юра Молдаванин.

Еще шаг. И еще. Я вдруг подумал, что давно не видел моря. Особенно рассвет – офигенное зрелище. Ведешь по горам большегруз, а небо потихоньку светлеет. И за поворотом оно, море. Дух захватывает. А дома ждет Ленка…

Кланц! Дверь номера распахнулась – прямо в центре нашего маленького вооруженного каравана.

Мертвяк вывалился из номера. И прямо на Кирю, на спину. Юрист прыгнул вперед, словно заяц, развернулся.

И тут я понял, что сейчас будет плохо. Совсем плохо. Дурные предчувствия оправдались.

Киря в панике схватился за «шмайсер». Повернулся… глаза белые от страха. Мертвяк пошел на него. Киря нажал на спуск. Блин!

Я упал на пол. Перекатился к стене.

Киря вдавил спуск, его развернуло. Очередь из «шмайсера» прошила мертвяка, затем спину Левы. Здоровяк-боксер вздрогнул. Киря продолжал стрелять. За одно нажатие на спуск он выпустил весь магазин. «Шмайсер» финальные два выстрела выплюнул в Длинного… Киря остановился. Палец продолжал судорожно нажимать на спуск, но патроны закончились.

– Киря, сука! – заорал Боря. Он лежал на полу. – Не стрелять!

Лева повернулся. Посмотрел на Кирю, на лежащих людей. Изо рта у Левы хлынула кровь, он закашлялся.

Эх ты, Рэмбо.

И вдруг Лева завалился набок, упал. С грохотом, что твоя Пизанская башня. Пулемет выстрелил несколько раз и вывалился из руки…

Киря убил двоих живых. А мертвец заворчал и потянулся к Юле. Пули «шмайсера» попали ему в тело, но не в голову. Считай, впустую.

Юля вдруг завизжала. Тонко и пронзительно, на одной режущей ноте. Вскочила и побежала вперед, по коридору. Мертвец загреб воздух ей вслед. Рыжий подскочил, увернулся от мертвых рук и побежал вслед за девушкой. Молодец, парень, подумал я. Догони ее и верни…

Мертвец пошел к Боре.

Я нащупал пистолет, прицелился и выстрелил. ТТ рявкнул. Пуля прошла сквозь череп мертвеца. Но тот словно не заметил. Черт, Юра был прав. Пуля из ТТ – это джентльменская пуля. Надо быть проще.

Я поднял «макар». Мертвец пошел к Боре, волоча ноги. Боря мгновенно поднялся, сунул руку под пиджак, к кобуре. И вдруг замер… Что с ним?! Боря словно впал в спячку. Он стоял опустив голову и ждал. Мертвец уже был рядом с ним.

– Боря! – крикнул я. Бесполезно. Диверсант словно не слышал.

В следующее мгновение я выстрелил из «макара». Раз, два. Никогда не стрелял с левой руки, но тут попал. Мертвец рухнул как подкошенный. Я представил, как свинцовая пуля развернулась у него в черепе, словно маленький изящный цветок. Тьфу, черт. Представится же.

И только когда мертвец упал перед ним, Боря очнулся. Словно он кассета, которую поставили на паузу, а тут нажали «play». Он выхватил пистолет и наставил на то место, где чуть раньше был мертвец.

– Че? – сказал Боря недоуменно. Моргнул и огляделся. Потом убрал пистолет и поднял с полу свою «бенелли».

Киря сидел, привалившись спиной к стене, и скулил. Кажется, он понял, что натворил.

Мертвый Лева начал подниматься. Тяжело и жутко, как каменная статуя.

Мы стояли и смотрели, как встает великан.

– Прости, братан, – сказал Боря. Поднял «бенелли» и выстрелил Леве в лоб. Вспышка, от грохота у меня заложило уши. Голова Левы взорвалась к чертовой матери. Огромный боксер с грохотом рухнул на пол. Половину коридора мозгами и кровью заляпало.

– Все, пошли дальше, – сказал Боря.

– Две минуты, – сказал Юра.

– Че?

– Мертвецы встают через две-три минуты. Иногда через пять. А его даже не кусали.

– Значит, надо добивать, – сказал Боря. – Контрольный выстрел.

– Да, – сказал Молдаванин.

Они оба были правы.

Я подошел к Длинному, лежащему посреди коридора. Он вольготно раскинулся, словно на крымском пляже. Я перевернул его на спину. Какое у него все же озадаченное лицо… Я закрыл Длинному глаза пальцами. Прости, друг.

Я знал, что через минуту он очнется и попытается меня сожрать. Но он все равно был мой лучший друг. Я взял ППШ, который ему так нравился, поднял одной рукой в потолок и выстрелил. Короткая очередь. Салют павшим, как в старых советских фильмах. Затем я направил автомат ему в голову…

«Что я скажу твоей жене, Длинный? Ты об этом подумал, когда умирал?»

– Увидимся, брат, – сказал я. – Прости, если что не так.

Я нажал на спуск. ППШ загрохотал. Прощай, Длинный.

Впереди вдруг закричали – страшно и обреченно. Черт, там же Юля и Рыжий!

Я сорвался и побежал. Промчался мимо Бори и Молдаванина. Я успею.

* * *

И я успел. Ну, так мне показалось сначала. Никогда больше не буду самонадеянным.

Юля сидела спиной ко мне на ступеньках. А перед ней лежал Рыжий в луже крови. Юля склонилась над ним и, кажется, пыталась остановить кровь… Или сделать искусственное дыхание…

– Юля! Что там?! – я шагнул к ним.

Юля повернулась. Только это уже была не Юля. Я вздрогнул. Прекрасное некогда лицо девушки было заляпано кровью, изо рта торчал кусок кровавой плоти. Юля увидела меня и оскалилась, глаза мертвые и жуткие.

За Юлей лежал Рыжий. Он был еще жив. Горло его было разорвано, он пытался что-то сказать мне. Но только воздух шипел, ни звука не долетало…

Я поднял ППШ. Сколько патронов я уже выстрелил? Не знаю. Черт, надо попросить Молдаванина, чтобы научил меня считать патроны. Он умеет.

Я нажал на спуск ППШ. Короткая очередь. Затылок Юли размазался по стене, а во лбу просто остались красные точки.

Интересно.

И тут Рыжий вздохнул в последний раз. И замер. Я посмотрел в его остекленевшие глаза… Прости, студент.

Я поднял ППШ, прицелился.

Я знал, что будет. И все равно, когда Рыжий открыл мертвые глаза, я испугался до дрожи.

Я расстрелял весь магазин в упор, до железки. ППШ затих. В следующее мгновение толстая женщина свалилась на меня сзади и сверху. Я почувствовал ее смрадный горячий дух. Так вот о чем пытался сказать умирающий Рыжий!

«Смотри, за твоей спиной опасность».

Я покатился по ступенькам, теряя оружие. ППШ улетел в сторону. Толстая мертвая женщина катилась вдогонку. Она упала на ступеньки и вдруг поползла следом за мной… Зубы ее клацали, словно кастаньеты. Я думал, поседею. Никогда не видел ничего омерзительнее и страшнее. Я полз и полз вниз, толкался пятками, а она не отставала.

Я поднялся на ноги. Толстуха все ближе… Почему она такая шустрая?!

Я встал на перила, помедлил. А затем прыгнул вниз, в лестничный пролет. Выбора не было.

И полетел… Не знаю, на что я рассчитывал. Может, во мне было слишком много водки в тот момент. Или злости. Не знаю. Но я не рассчитал, высота оказалась намного больше, чем могли выдержать мои ноги.

Иногда сейчас я вспоминаю тот момент – и не помню самого момента полета. Помню только момент после приземления. Даже удара в памяти не осталось. Только удивление.

А потом пришла боль. На самом деле сломать ноги – это не так больно, как говорят. Особенно если кости не сместились. Больно, когда начинаешь потом двигаться.

Просто хрустнуло. Кррр. И все. И ты лежишь и не можешь пошевелить пальцами ног. Очень инопланетное ощущение. Твои пальцы больше не твои. И ноги не твои.

И так я лежал на лестничной клетке и ждал, когда до меня доберется очередной мудачок. Или та толстуха, если сообразит, куда я подевался.

Пистолеты лежали на ступеньках. «Макар» вот он, а дальше ТТ. Но с тем же успехом они могли быть в другом городе. Я не мог до них добраться.

Я перевернулся на живот, подтянул себя на локтях. Блин, угораздило же! Придурок. Я попробовал добраться до стены… Вот теперь боль была адской. Черт.

Выстрел, еще один. Короткая очередь. Со звяканьем покатились гильзы по ступенькам. Одна долетела и ударилась в мое бедро. Похоже, толстуху все-таки прикончили.

Тишина. Я боялся подать голос, чтобы не выдать себя. Может, толстуха еще ползет ко мне.

– Серый, ты живой там? – крикнули сверху. Я вздохнул. Это пацаны.

– Ага! Только я, по ходу, ноги сломал!

– Чего?

Раздались шаги. Вскоре ко мне по лестнице спустились Боря с Батыем. Увидев меня, Боря присвистнул. Батый подобрал мои пистолеты. Следом за пацанами спустился Юра Молдаванин.

– А где Киря? – спросил я. Не то чтобы я хотел его видеть… Но все-таки живой человек, пусть даже и убивший по глупости моего друга.

Боря промолчал и отвел глаза.

– Он застрелился, – сказал Юра спокойно. В следующий момент где-то выше прогремел отдаленный выстрел. Юра даже ухом не повел. Батый заморгал, открыл было рот…

– Теперь нас четверо, – сказал Боря. Батый закрыл рот.

– Поднимай его! – велел Боря. – Осторожно! Батый, ты самый здоровый. Понесешь Серого.

– Че я-то?! – Батый уже забыл, что хотел сказать.

– Стрелять ты все равно не умеешь. Не ссы, мы с Молдаванином тебя прикроем.

Батый почесал нос короткими волосатыми пальцами.

– Так че? Я его на себе теперь буду таскать?

– Ниче, не переломишься, – жестко сказал Боря. – Ты вон какой здоровый и красивый. Отдай ему ствол, а сам берись.

Батый обиженно засопел. Меня подсадили ему на спину, зафиксировали ремнем. Батый выпрямился, с легкостью встал. Вообще незаметно, что он с грузом. Это не человек, это молдавский танк. Даже не танк, а «ураган», который ядерные ракеты таскает. Юра подобрал мои пистолеты, отдал мне «макаровы». Поехали.

Теперь мы спускались по пожарной лестнице. На одном из витков я сбился и перестал считать. Кажется, это был одиннадцатый этаж. Или десятый? Иногда я задремывал на мгновение. Иногда боль пронзала меня так, что я сжимал зубы, чтобы не кричать. Это был спуск в ад, воистину.

Еще несколько раз Боре и Молдаванину приходилось стрелять в мудачков. А в какой-то момент Юра открыл дверь и забросил туда гранату. Мы стремглав помчались вниз по лестнице, а затем грохнул взрыв. Стены дрогнули, а в ушах еще долго звенело.

И вот мы оказались на первом этаже. Вернее, на цокольном. Я видел знакомые очертания колонн… Боря с Юрой пошли вперед. Чем дальше, тем меньше мне нравился Боря. Иногда он застывал на некоторое время, словно терял нить и не помнил, где находится. Выглядел он все хуже. Я посмотрел на его руку. Может, тот мудачок, что получил по зубам от Бори, заразил его? Думать так было страшно, поэтому я отогнал эту мысль. Просто Боря устал, как и все мы. И только Батый казался двужильным.

Свет опять заморгал. Мы пошли по коридору – к холлу гостиницы. Вокруг сувенирные лавки. Матрешки, какие-то камни. Юра разбил стекло прикладом «калаша» и вытащил из витрины сувенирной лавки длинный металлический фонарь на батарейках, включил пару раз на пробу. Затем вручил мне. Выбрал фонарь для себя. Протянул третий фонарь Боре, но тот покачал головой. Выглядел он жутко, словно держался из последних сил.

– Будешь маяком, если что, – сказал мне Молдаванин. Я взял фонарь. Маяком – это всегда пожалуйста.

Впереди опять мелькали фигуры. Похоже, здесь мертвецов больше, чем на этажах. Может, они все сюда потихоньку спускаются… В ту же секунду свет погас. Блин!

Темный коридор. И кто-то идет к нам из темноты. Кивая и утробно рыча от голода.

И тут я вспомнил про «ураган» и прапорщика Севцова. А это мысль… хотя и дурацкая. Я приготовил фонарь.

– Ходу, Батый, ходу! – зашептал я ему в ухо. – Жми вперед!

– Я не вижу ни черта! – огрызнулся Батый. Эх, взять бы тебя, дружок, за твои розовые уши-лепешки… И приложить упрямой головой об стену. Только разве что стена пострадает. Голова-то чугунная или даже каменная.

– Ничего, зато я вижу. Вперед!!

Раз, два, три… Мудачок пер нам навстречу. В последний момент я врубил фонарь. Как фары «урагана».

Мертвяк дернулся, свернул и врубился с разгону в какую-то свою внутреннюю Монголию. В смысле, в стену.

Мы проскочили.

– Привет Пржевальскому! – я взмахнул фонарем. Бум! Удар тяжеленным фонарем расколол череп мертвеца.

Мертвец ударился в стену и начал сползать. Готов.

Батый пер вперед, как советский ядерный щит на техобслуживание. Молодец, хороший тягач. Я снова выключил фонарь. И затем снова включил – следующий мертвец, ослепленный, промахнулся мимо нас с Батыем.

– Левее, – приказал я. – Поднажми, дорогой!

Справа вдруг загрохотал «калаш», слева выстрелил дробовик. В темноте я видел только вспышки выстрелов. Снова заговорил «калаш». В следующий раз я не успел включить фонарь – и Батый просто снес мудачка с дороги. И даже, кажется, не заметил этого. Хорошо быть Кинг-Конгом.

И вот мы выскочили на улицу. На асфальте, на камнях пандуса я увидел красные отсветы. Задрал голову.

Пылал верхний этаж «Космоса». Кто-то из мертвецов добрался до огня, видимо.

Вот и наши «точилы».

* * *

Я бы хотел сказать, что дальше все было гладко и удачно. Но против фактов не попрешь.

Наши машины так и стояли у входа в гостиницу. Все на месте. Я достал ключ из кармана ветровки. Патроны для «макара» со звоном рассыпались, черт побери. Я протянул ключ Батыю.

Батый открыл дверь и посадил меня в машину, на водительское место. Затем положил мой «макар» на пассажирское сиденье.

– Куда ты меня? – сказал я. – Садись сам за руль!

– Я не умею, – сказал Батый. Тьфу ты, чертовы вольные борцы. Все у них не по-человечески. А я-то как буду машину вести?! У меня ноги сломаны, блин. Батый обошел машину с другой стороны, собрался сесть. Но вдруг повернулся и пошел обратно. Что такое?

Перед машиной стоял диверсант. Он смотрел на меня, не отрываясь. У меня вдруг занемел затылок…

– Боря! – крикнул я. – Отойди с дороги!

Боря кивнул.

– Боря!

Боря еще раз кивнул. Потом еще. И тут я понял.

– Боря?

Бывший диверсант стоял перед машиной, весь в отсветах пожара, и кивал.

Это больше был не Боря.

Драгоценный дробовик «бенелли» выпал из его руки на асфальт. Зараза все-таки добралась до сердца и мозга Бори. Диверсант медленно опустился на колени, словно пьяный. К нему подошел Батый.

– Боря? – спросил Батый. – Ты чего? Помочь?

Боря, стоя на четвереньках, поднял голову. И молдавский вольный борец шарахнулся назад. Мертвые, налитые злобой глаза диверсанта смотрели на него. Батый развернулся и побежал к машине… Боря одним прыжком настиг его, сбил с ног. Батый покатился и врезался в серебристую «точилу» диверсанта. Батый попытался встать, но у него подкосились колени. Нокаут, похоже. Батый упал и больше не двигался.

Бывший диверсант подбежал к нему на четвереньках, словно гигантская гиена. Кажется, сейчас он вцепится в Батыя зубами…

– Нет! – крикнул я. – Стой, сука!

– Боря, – сказал Молдаванин. – Остановись.

* * *

– Боря, – повторил Молдаванин спокойно. «Калаш» он держал как-то по-особенному, прикладом вверх. – Это я, Молдаванин. Помнишь меня?

Боря стоял на четвереньках над Батыем, оскалившись. Огромный, мертвым он словно стал еще больше, чем при жизни.

Никогда не видел такого огромного человека (или зверя). И такого страшного.

– Боря, спокойно, – Молдаванин сделал шаг к бывшему диверсанту. Боря зарычал. Слюна капала с его изуродованного гримасой рта. – Это я.

Я потянулся к пистолету, что оставил мне Батый. Ч-черт. Не достать. Я вытянул руку насколько мог и почти дотянулся кончиками пальцев. И столкнул «макара», тот соскользнул с обшивки кресла и упал за сиденье пассажира. Млять! Я поднял взгляд. Боря все стоял на четвереньках, словно дикий зверь.

В следующий момент Боря прыгнул. Быстрый, сука, просто невероятно.

Но какой бы быстрый ни был Боря, Молдаванин оказался еще шустрее. Грохот «калаша».

Борю сняло в верхней точке и отбросило назад.

Боря приземлился. Но Юры на прежнем месте уже не было. Он оказался дальше по улице, метров на пять. Он пятился, отстреливая патроны по два-три выстрела. Боря рычал, дергался.

Но не падал. Даже когда пули попадали ему в голову.

Боря развернулся и прыгнул. В этот раз Молдаванин увернулся, но не до конца. Они сшиблись и покатились по земле. Юра ударил стволом «калаша» Борю в лицо. Глаз Бори лопнул и вытек. Юра размахнулся – и тут Боря рывком опрокинул его на землю и навис сверху.

Ноги мои, ноги. Я руками передвинул правую ногу на педаль, застонал сквозь зубы. Вспышка боли едва не заставила меня потерять сознание. Я аккуратно повернул ключ, молясь, чтобы двигатель заработал бесшумно и плавно. Немцы не подвели, «бумер» завелся тихо и мгновенно.

Я взялся за руль, ладони были потные. У меня будет всего одна попытка…

Я снял машину с ручника. «Бумер» на ручной коробке. Сначала мне придется выжать сцепление, а затем газ. Сломанными ногами. Ну, колени-то у меня двигаются!

Давай, Серый. Ты можешь. Ради Длинного. Ради рассвета над морем. Ради Ленки… сейчас она уже на восьмом месяце, скоро рожать.

Я выжал сцепление. Плавно вдавил газ – боль была такая, что на мгновение я потерял сознание. В следующее мгновение я плавно отпустил сцепление… и добавил газ.

Двигатель взревел. «Бумер» рванулся вперед, меня едва не выбросило из кресла, и ударил ребристой мордой в Борю. БУМ! Крак! Я едва успел дернуть ручник, чтобы не задавить Юру. Машину занесло боком, я заглушил двигатель, тормозя движком. «Бумер» остановился.

Бывший диверсант от удара отлетел на несколько метров, покатился по асфальту. И замер. Неужели все?

Молдаванин встал. Затем посмотрел на меня, отвернулся и, прихрамывая, пошел к телу Бори. Он опирался на «калаш», как на костыль.

Боря начал вставать. Удар «бумера», видимо, сломал ему позвоночник. Боря поднялся на руках и пополз к Юре. Невероятная машина для убийства.

Юра поднял «калаш» и выстрелил.

Долгое мгновение я думал, что Боря бессмертен и неубиваем. И сейчас он разорвет Юру на части, а затем доберется до нас с Батыем… Юра выстрелил еще несколько раз. Затем бросил автомат на землю.

Боря был мертв. Окончательно.

Прощай, бригада.

* * *

Батый сел на водительское сиденье. Крепкий все-таки у борцов череп, это да. Я сидел рядом. Где Молдаванин? Ехать пора. Может, он умеет водить машину? Наверняка ведь умеет.

– Юра живой? – спросил я. Молдаванин стоял ко мне спиной и смотрел на огонь.

– Живой, – ответил он.

Молдаванин повернулся. Пламя пожара освещало его лицо. Курносый, совсем не опасный с виду. Простой рязанский парень.

– Юра, – сказал я. – Валим отсюда! Ты машину умеешь водить?

– Я остаюсь.

– Юра, блин, что за херня?! Быстрее в машину!

Молдаванин улыбнулся. И тут я все понял.

– Юра, тебя укусили?

– Вечно ты, Серый, какую-то фигню придумаешь.

Я сжал зубы. Эх, Юра, Юра. Теперь я видел, что плечо у Молдаванина разорвано, левая рука висит, как плеть. Значит, Боря все-таки дотянулся зубами… и заражение неизбежно…

– Что передать твоим?

На мгновение лицо Молдаванина дрогнуло. Затем опять стало невозмутимым.

– Поезжай к своей жене, Серый. Выживи и будь рядом. Просто так это не закончится.

Когда мы уезжали, пылали уже верхние пять этажей гостиницы. Из вестибюля брели унылые мертвецы, а Молдаванин аккуратно отстреливал их из «бенелли». Думаю, он оставил для себя последний патрон. Юра умеет считать выстрелы.

– Батый, выжми сцепление, – скомандовал я. Придется еще поработать инструктором. – Теперь чуть добавь газу и плавно отпускай. Поехали. Руль держи мягче…

«Бумер» развернулся и с грохотом съехал по пандусу, вильнул. Я закусил губу. Больно звездец как. Словно концы костей трутся друг об друга. Но ничего. Дома меня соберут по частям и склеят, как было.

Я знаю.

Когда выезжали на шоссе, мимо нас с воем промчались две пожарные машины. Надеюсь, у ребят под рукой топоры…

Батый включил вторую скорость, затем третью. Почти без хруста коробки. Ладно, может, и выйдет из него водила. Я нажал кнопку на магнитоле.

– Голуби летят над нашей зоной… Голубям нигде преграды нет… – надрывно запел кассетник.

Да уж, без блатной песни никуда. Мы ж все-таки в бригаде. Хотя мысль правильная. Мне надо домой, в Севастополь. К Ленке. К морю. Тогда и с ногами все будет в порядке. И с мудачками справимся – рано или поздно.

– Куда сейчас? – спросил Батый.

– В аэропорт. Шереметьево. Может, самолеты еще летают. Поможешь мне добраться до самолета? А там поезжай куда хочешь, машина теперь твоя. Домой поедешь?

Батый кивнул.

– Слушай, Батый, – спросил я. – А почему ты русских не любишь?

– Кто тебе сказал? – удивился борец. «Бумер» вильнул на дороге, выровнялся. Хорошая точила, пятерка, по ровной дороге как линкор прет.

– Держи ровнее, – посоветовал я. – А все-таки?

Мы мчались по шоссе, мимо сталинских домов. Слева пролетела в черном небе подсвеченная огнями Останкинская башня.

– Просто я их не понимаю, – ответил Батый.

– Почему их? Я же тоже русский.

– Да? – искренне удивился Батый. – А я думал, ты цыган.

Тьфу, черт. Поговорили.

– Правда, цыган я тоже не особо люблю…

– Следи за дорогой, болтун.

«Бумер» летел, освещая асфальт мощными фарами. Люблю ездить ночью. Печка гудит. Тепло и тихо. Я откинулся на сиденье. Все будет хорошо. Я знаю. Дорога мерно гудела под днищем машины.

– Голуби летят над нашей зоной… – пело радио. – Голубям нигде преграды нет… Ах, как мне хотелось с голубями… На родную землю улететь…

И это правда.

Алексей Штейн

Жизнь в наследство

Дежурить на Южном КПП было скучно. Поневоле с теплом вспоминалась разухабистая атмосфера на Седьмом форту. Оно понятно, что в государственные интересы наша вольница никак не вписывалась, да я и сам первый был за этот разгон… Но все же там было как-то… атмосферно. Собирались там самые настоящие «лихие люди» – и вовсе не разбойники… не только разбойники. Не совсем только разбойники. Да и то сказать – ну зачем сейчас душегубствовать и грех на душу брать, и проблемы на хвост вешать? А что проблемы будут нешуточные и нынешнее безлюдье не спасет, – Горсовет уже доказал. Дураков не осталось… почти. А хочешь лихость проявить – иди, тебя ждут голодные толпы бывших сограждан. Разной степени разложения или морфированности. Питер под боком, четыре миллиона зомбаков ждут своей пули в голову. Ну, впрочем, уже не четыре, а меньше. Нашими стараниями в том числе.

Однако теперь эти лихие, кому спокойно жить и работать скучно, таскаются по городу, вызывая нездоровый интерес патрулей… Даже нас дергали пару раз на разборки – и один раз получилось совсем нехорошо: решив, что «по старой дружбе» мы ничего не сделаем, ребятки продолжили быковать, а когда поняли, что мы не на их стороне – схватились за пушки. Ну, и пришлось недолго думая пристрелить. Витек по сих пор вспоминает, как своему корешу полмагазина в грудь засадил… Говорят, Горсовет подумывает организовать им новую «территорию вне закона», Дикий Запад и все такое. Петропавловка от такого счастья отказалась и даже пригрозила ликвидировать гнездо разврата, буде такое рядом возникнет. Вроде как говорили про Крестовский остров, да и то больше слухи. По мне лично, так лучше бы попросту пристроить к делу кого можно, а остальных утилизовать. Впрочем, Горсовету виднее. Потому они там и наверху, что умные. Ни за что не полез бы я командовать и руководить, ну его на хер. Отвечать за все, прежде всего перед собой. Мне после командования группой погибшие ребята до сих пор снятся. Осенью, еще когда не перетащили нас с форта, сразу после разгона «Легиона», когда из лояльных формировали милицейские дружины, мне Борисыч предлагал на командира отделения сразу, «а там посмотрим, подучишься – и командиром взвода». Отказался я сразу, резко и решительно. Ну уж нет, сами командуйте и все решайте. И отвечайте за это. А я не хочу. Мне своего хватает. У меня дом, семья, хозяйство… потомство намечается. Да еще Дарья после бандитов совсем сдвинулась на безопасности. И ее эта идея с фортом… Одно меня пока спасает от необходимости реально начинать реализацию безумного замысла – лед все не встанет крепкий, декабрь не пойми какой в этом году…

Перескочил мыслями на дом, и настроение совсем как-то упало. Вспомнил, как прощались. Что на нее нашло-то? В первый раз, что ли, на дежурство? Ну, обещал уволиться, благо дело добровольное, да и все меньше нужна милиция – полицейские порядок держат, армейцы давно зачистили всех бандитов и тоже сократились, и с радостью полиции помогают, «чтобы форму не терять». Грандиозные планы по зачистке зимой города урезали по причине обыденной нехватки транспорта, да и не нужны там особо стрелки, там все проще и скучнее оказалось. Ну договорились же, после Нового года подам рапорт… Нет, вот эти слезы, обнимания… Я слышал, что на баб беременность воздействует, но все равно как-то… И вслед смотрела, на крыльце стоя, до самого поворота ее видел… Опоздал, конечно, ничего страшного, кому мы тут нужны теперь, но все равно. Не люблю опаздывать.

Хотя, конечно, и сам виноват – не привык еще, что на Южный ехать. Это кронштадтским хорошо – особенно кто электромобильками обзавелся. Да тем, кто в Лисьем, – троллейбус вот-вот протянут, вообще халява будет. А у меня и горючка за свой счет, и пробег… Зато, конечно, и дом свой, и какой – хоромы! Были. Теперь все или на капремонт, или все же как Дарья придумала, с ее паранойей вовсе сменить место жительства… Ладно, хорошо хоть, не сожгли дом, как баню. Даром что кирпичный. А что пулями все побитое – ну так утеплились мы все одно хорошо, и, может, еще и лучше, чем было, а так… только что напоминает. По мне, так отремонтировали бы летом, да и жить дальше, но если ей в башку что втемяшится… Если не врут, то электроснабжение и к нам протянуть могут, даром что всего-то чуть и надо, на птицефабрику-то когда еще подали. Впрочем, там-то понятно: морфокуры – довольно неприятные соседи, да и даже урезанное производство – это жизненно значимый объект. То-то кронштадтские сразу пригребли… Даже как-то в глубине души радостно, что ломоносовскую фабрику не спасли, а то, глядишь, там бы сосновоборцы обосновались. Хотя нет. Эти куркули ленивые. Обрадовались своему счастью, сели на ЛАЭС и торгуются. Торговались. Пока зима не подошла. А после «навала», когда зомбаки по первому холоду ломанулись, то и вовсе сникли. Еще немного пыжатся, да недолго осталось, по всему. Сожрет их Крон, к бабке не ходи. Да и люди там все больше и больше ворчат – в Кроне жизнь налаживают, а там все еще «выживают», с питанием по карточкам и сплошным беспросветным тунеядством… Даром что выжило много, в разы больше, чем в других местах, ибо специфика города такая, а едут оттуда в Крон по первой возможности. Недолго осталось «атомной республике», недолго…

* * *

В караулке послышался шум – по привычке протянул руку за автоматом. Хотя здесь никаких бандитских налетов уже не бывает, но все же – служба. Как тоннель открыли, так мы, можно сказать, тут на переднем крае. И поток в Крон временами огромный – с перешейка по дамбе много кто ехал, и в порт – морем, через Кольцевую в объезд города добираться тоже мало желающих было. А тут весь юг области получил возможность доехать относительно быстро. Потому скапливалось прилично машин по выходным, да после первых холодов наплыв «беженцев» был. По зиме, конечно, меньше, но все же бдим. И контроль серьезный, все-таки тоннель – сооружение такое… мало ли что и как. На том берегу уже и отстойник, и фильтраж… Все собираются сюда вынести, но, как всегда, нет времени и ресурсов. Как Рамбов осенью эвакуировали, так с тех пор и остаются только обещания – некому работать.

Сирена боевой тревоги мигом выбросила лишние мысли. Схватив автомат и проверяя на бегу амуницию, следом за парнями выбегаю на двор. Тормозя с разбегу о траверс у выхода из бункера, мы поочередно отскакиваем в обе стороны, рассыпаясь по позициям. Примостив в бойнице уже снятый с предохранителя автомат, наблюдаю недоумевающих проверяемых – семейная пара у грузовика в шлюзе грамотно подняла руки и не двигается, изумленно таращится стоящий в очереди на шлюз фермер на «дутике» – четырехколесном пердикакере на пневматиках низкого давления, на Ржевке такие уже промышленно клепать начали, по зиме самое то – а летом разве по болоту хорошо, но защиты-то никакой, и так едва двух человек с полуцентнером груза тянет… Беру сразу на прицел какую-то навороченную тачилу, последнюю в очереди. Сегодня немного въезжающих, до темноты пару часов, все, кто хотел, с утра приехали. В тачиле какие-то укурки, судя по мельтешению, хотят сдернуть подальше от непоняток. Музыка из их колымаги аж сюда слышна, и наверняка кумар там стоит – мама не горюй. В Горсовете битвы насчет необходимости запретить всякую дурь давно идут, но пока на такие мелочи просто сил не хватает. В общем, раз тревога – если эти ребята попробуют сдернуть, то полмагазина только от меня им обеспечено. Ибо не хрен. Не знаю, что случилось, но любой, кто дернется, огребет. Укурки, похоже, сообразили, и суета в тачке прекратилась, водила даже через стекло руки показывает – мол, стоим, боимся. Вот это правильно. Долго жить будешь…

Секунды тянутся, слышно, как скрипит на крыше в своем гнезде турель, с которой наконец скинули брезент. Ох, въе…ть бы Кастро, нашему пулеметчику, это его забота, чтобы все было смазано и не скрипело… Еще десять секунд тишина, ничего вообще, и это напрягает все сильнее. Вот сейчас точно лучше никому не дергаться и даже не дышать… Ну что за черт?!

Сзади слышен топот – но не оборачиваюсь, по расписанию есть кому контролировать и выход во двор. Тут же слышу мат Борисыча, который, не стесняясь, орет на старшего дежурного звена. И только потом объявляет отбой. Кажется, сейчас кого-то будут бить…

* * *

Бить никого не стали. Борисыч, в компании какого-то мента, сухо приказал завершить проверку, зажечь красный сигнал на мачте (издалека видно, что въезд закрыт и соваться следует только в целях самоубийства, ибо стреляют не глядя) и собраться всем составом в зоне проверки. Исключение – пулеметчики и снайпер, они остаются на местах и слушают оттуда. Что-то они нам рассказать хотят? Быстро проверяем грузовик, потом фермера – там и проверять нечего, закупаться приехал, растаманов Борисыч завернул сразу, сказав, что не пропустит, и вообще советовал несколько дней в Крон носу не казать. А то и пропасть можно. Растаманы вняли и унеслись на всей возможной скорости, виляя лысыми покрышками по нечищеному накату. Все, готово… А на хрена Борисыч приказывает поставить «боевой» шлагбаум? Из той серии, что и танком не пробить (а скорее учитывая укрепленные на нем заряды, наоборот даже)? Интересные дела – переглянулся с Витьком, – тот нервно теребит свою бывалую финку. Опустил глаза – я тоже непроизвольно мацаю через карман тэтэшник. Симптомчики нехорошие, жопа чует приключения. Не иначе стряслось что-то в городе серьезное, если КПП закрывают так… Но почему только Борисыч? Где усиление от армейцев? Или все совсем плохо? Строимся неровно – в конце концов, строевщины в милиции нет, что бесит и армейцев, и ментов… но пока нас не расформировали, эту вольность мы себе выторговали. И даже такую немыслимую у армейских наглость, как нестройно вопрошать: «Ну что там? Борисыч, не тяни, не на плацу!» – и прочую ерунду. Оглядев нас, Борисыч поднимает чуть ладонь, чтобы, мол, заткнулись, и выдыхает одно только слово:

– Война.

* * *

– Ситуация в целом проста и понятна, – ментовский капитан вызывал какую-то неприязнь прежде всего своим ухоженным видом. Особенно когда, скинув ушанку, поправил прическу – довольно длинную, а не под ноль, как у большинства сейчас – даже бабы стригутся коротко, кто живет на выселках. Ибо гигиена и тому подобное. А у этого еще и шевелюра не выглядит растрепанной или немытой… городской! И форма ладно сидит, и вообще… Но, с другой стороны, нас тут построили не мнение о нем составлять. Наши западные «друзья» после истории с Нарвской электростанцией остались без энергии. А в Кохтла-Ярве у них немалый анклав… Ну, по их меркам – немалый. Замерзнуть им, конечно, не дали… Но соседушки оборзели… Точнее, сначала оборзело наше «Энергетическое Сверхдержало», а уж потом…

– Александр, давай покороче, некогда, – прерывает его Борисыч.

– Да, в общем, сейчас неважно… Дело такое… братцы. – Мы с Витьком кисло переглянулись – если такой пижон к нам в родственники набивается – дело швах… – Под Нарвой стоит лагерем их колонна. Типа, пришла ГЭС отбивать… После их про…ба никуда техника не ушла. А не так давно пришла еще техника. РСЗО, самоходные минометы и даже ЗРК. БМП и БТР и так там до черта по нынешним меркам… хорошо хоть, танков у них никогда и не было. Кто еще не понял: оттуда несколько часов рывком через мертвый Кингисепп, и они выходят на ЛАЭС.

– Там же у них охрана! – не выдерживает кто-то из наших, кажется, старший смены. Капитан морщится, но отвечает:

– Там действительно есть и охрана и техники… чуть. Против такой колонны не сдюжат. Сосновоборские сами так довели, чтоб наших там не стояло. Все «аннексии» опасались. Так что про них речи нет, да и вообще… если техника прорвется до АЭС… В общем, не должна она туда прорваться. Это и обсуждать глупо. Тем более есть мнение, что если техника захватит станцию, то и подкрепления пойдут к ним. В общем, техника не должна дойти до ЛАЭС.

– Так и че? – влез Витек. – С нас-то че?

– С вас… – Борисыч вздохнул. – В городе жопа с войсками. Как всегда. Если коротко – то не успеть собрать что-то серьезное. По… данным, к утру их колонна будет в Сосняке. Ночью выдвинутся – и утром там. У нас есть ночь, но за ночь едва успеют собрать бронегруппу. Вся же техника на консерве, большинство в Каменке. Подушечник после аварии под Выборгом все еще чинят. Вертолетчики свои машины тоже не расконсервируют так быстро. Короче, не успеваем. Есть один вертолет да обычный транспорт. Штук пять по городу соберем бэтээров, которым на глаза эстонским бээмпэшкам лучше не показываться. Ну по частникам по мобилизации что-то соберем… В общем, формируется передовая группа. Надо соседушек подтормозить. Сколько выйдет?

– Сразу скажу – шансов выжить мало, – вмешивается мент. – Потому только добровольцы. Остальные как по контракту, остаются прикрывать блокпосты, и в бой, только если сюда дойдут соседи. А в группу только добровольцы. Агитировать времени нет. Кто согласен – шаг вперед. Остальные – оборонять КПП по красному режиму, усиление из милиции будет через три часа, как соберут.

– Итак, кто желает стать добровольцем – шаг вперед! – подвел итог Борисыч.

* * *

– Какого дьявола ты-то полез? – чуть не орал на меня Борисыч. – Тебе, что ли, больше всех надо?!

– А че такое-то, Борисыч? Вон на Витька ори, он тоже вызвался, и этот, Гринпис…

– Почему «гринпис»? – запнулся Борисыч.

– Зеленый потому что, жрать нельзя, пока не созреет. Че ты на меня вызверился?

– А в самом деле, что не так? – подошел какой-то немолодой армеец, майор по погонам. – Что с парнем не так? Или шибко семейный?

– А что, семейных не берут? – Витек фиксой скалится. – Все, Саня! Нивазмут! Останешься на капэпэ штаны проперживать!

– А вы, уважаемый, так уж рветесь? – не обращая внимания на хамство Витька, спрашивает военный. – Там, вообще-то, не курорт…

– Та не пугай, дядя! – откровенно уже хамит Витек. – Чай, не первый раз, поди в Ропше поинтереснее было!

– Были в Ропше? – заинтересованно смотрит на хамло майор. – А, пожалуй что, я вас припоминаю. Вы, если не путаю, с котом приехали?

Витек мнется, отводя глаза. Была у него привычка на зачистке котейку кидать в опасные места – зомбаки на кошек хорошо реагируют, да и кошки на них тоже. У Витька даже погоняло новое появилось в «Легионе» – Кацап. Точнее, Cat’s Up. Правда, как «Легион» разогнали и кликуха его пропала, тем более что практически в то же время ввели закон о защите полезных животных – то есть тех, что не зомбируются. Котов в том числе. И потому Витьковы фокусы с котейками сразу стали чреваты. А майор продолжает:

– Там еще был какой-то товарищ больной, он, как я помню, самоподорвался с вражеским броневиком. И еще один был…

– Так это я и был! – влезаю в разговор. Отчего-то то, что Борисыч меня решил отсеять или как-то иначе отговорить, действует как красная тряпка на тореадора. Наверное, это и есть те самые приступы неадекватности, про которые Дашка все твердит… вот же, гады, со своим интернетом – что бы понужнее восстановить, так они это! Нет, я понимаю, что полезно и даже самолечение иногда очень нужно – чтоб врачей не дергать на мелочи, но иногда бесит… – Я там тоже был, между прочим, старшим группы. Так что не вижу, отчего бы и сейчас нам вместе не прогуляться.

– Ага! Точно! – тут же принимает мою сторону Витек. – Как в Ропше, дайооошь минаметы! Гыгы!

– Миномет я вам не дам, – совершенно спокойно прерывает ржач Витька майор. – И вовсе не разделяю оптимизма. Я руковожу операцией и не буду скрывать – для многих это билет в один конец. А для передовой группы почти наверняка.

* * *

В помещении повисла тишина. Три десятка с бору по ниточке – военные, милиция, полиция, несколько охотников да гражданских двое, видать, из резерва. Оно и понятно: как-то вот сейчас жить все хотят – это раз. И второе – на самом деле нету лишних людей. Как только выяснили, что при минусовой температуре зомбаки замерзают и абсолютно беспомощны, а потому безопасны, начался просто бум работ во всех областях. В Питере на работах постоянно сейчас едва не треть всего трудового потенциала Кронштадта – и в Петропавловке и Лавре, и на Ржевке народ из Крона вахтует, и еще возникают стихийные временные лагеря – опасаются теперь разве что оттепели, а пока мороз, всем лафа. В подвалы и метро только лучше не соваться, а все остальное, промерзшее, безопасно полностью. Вот и идет демонтаж или консервация того, что может пригодиться или нужно сохранить, а что-то и вовсе чинят – прежде всего электрики сеть восстанавливают да дороги все расчищают. Поначалу бросились зомбаков мерзлых зачищать, да потом опамятовались – искать их долго и сложно, да и немного таких неудачников, – основная масса в метро и подвалы забилась. Плюнули на это дело и, пока холода, ринулись все на восстановление народного хозяйства. И то рук не хватает, постоянно всячески завлекают и агитируют, по области ездят, набирают народ. И какая уж тут армия… Вот и прокололись, похоже.

– А что, тарьщмайор, – спросил я военного, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, больно уж тоскливое молчание вышло. – Вы думаете, мы вот этим количеством в принципе остановим гадов? Жидковато как-то…

– Мне приказано не остановить, а лишь задержать их колонну, – холодно бросает майор – Задержать любой ценой. Потому здесь только добровольцы. Остальные будут сражаться тоже, но тут по сути смертники. Кого ситуация не устраивает – выход вон там. И никто никогда не посмеет по этому поводу что-то сказать – и я тоже, так как я в бой тоже не иду. Идете вы. Кто передумал – не поздно отказаться.

Отказавшихся не было. Все, по-моему, смотрели себе под ноги, а я вот еще думал: а мне оно на кой хрен надо? Да и… если в самом деле край (что оно край – я не верю все одно… выкручусь, конечно), как-то неудобно получится. Что я Дашке скажу? Ну, то есть не я, но что ей… То есть что скажут – понятно, а вот… Ну, в общем, она же расстроится. Точнее, наверное даже сильно расстроится. Нехорошо как-то. Я же ей обещал. А если на самом деле край? И больше не увижу ее? Грустно как-то, вообще-то… Не, стремно, но все равно не верю я, что пропаду. Поднял голову и посмотрел на майора:

– Так я не понял, чем я-то не устраиваю передовую группу? Что семейный? А почему?

– Компенсацию, поди, платить не хотят, – усмехнулся желчного вида старикашка, один из гражданских. – Ведь положено, а если некому передать, то весь прибыток государству!

– Вы не совсем правы, – отвечает ему майор. – Хотя и не без этого. Но в принципе семейного дома ждут, он должен семью поднимать, а кто один…

– Как перст! – выпятил грудь Витек. – Нет, баб-то много…

– А что за компенсация? – перебил я его. – Много отвалят семье, если что?

– Немного! – сердито ответил Борисыч. – Подкинем что-то по малости. Нету у нас лишнего много. Транспорт, оружие… Жилье… не знаю! Может быть. Если в городе. В Лисьем почти наверняка.

– И пожизненная пенсия семейным, – твердо говорит майор. Пожизненная пенсия – это хорошо. Это есть гут. Это сейчас редко и просто так не дают. Это не деньги или ништяки, это всего лишь означает, что тебе государство не даст сдохнуть с голоду и холоду. Всегда найдет тебе место и миску похлебки. Всегда. Без ограничений. По нынешним временам это ой как немало… А компенсации, конечно, жиденькие стали – это не золотое времечко работы на «Легион»… Ну, хорошо хоть, тогда успел что-то притащить… Жаль, во время налета нам машину сожгли, гады. Но пенсия семье – это ништяк…

– Годидзе! Очень даже. Пишите меня в передовую группу, товарищ майор. Сапер из меня неважный, но с гранатомета стрелять умею, вы сказали – это нужно.

– И меня! – шагает вперед Витек. – Бля буду, за энтим же присмотреть надо, молодой, горячий – а я человек в годах, жизнью битый, – он ненароком словно демонстрирует всем расписанные синевой кисти. – Мы с ним на пару эту чухну знатно попишем…

– Так… Двое есть… еще четверо в передовую – есть желающие? Гранатометчики, сапер хотя бы один нужен…

* * *

Вышли трое, потом еще один. Желчный старикан, заявив, что он сапер, наш Гринпис вылез… по ухам ему, что ли, дать? Еще двое военных. Осмотрев нас, майор кивнул и велел остальным идти на двор принимать вооружение. А мы остались.

– Итак, бойцы. Расклад прост и незамысловат, как секс в деревне. – Майор раскинул на столе карту. – За Нарвой их лагерь, и там началось шевеление. Причем, гады, даже самолет наш едва не сбили – как в Империалистическую, перестреливались с их самолетиком из пистолетов, пилоты… Хорошо хоть, авиации у них, по ходу, другой нет. В общем, скрыть им не удалось подготовку – и то хлеб. Но и медлить они не станут. О ситуации у нас они хорошо осведомлены, у нас же «свободный въезд», развели либерастию, понимаешь… Ну да не о том сейчас. Вот Нарва. После наших морфов мертвее некуда. Но соваться туда смысла нет: почти наверняка в Ивангороде их секреты есть. Да и им там близко совсем. Потому план такой: тормознуть их в Кингисеппе. До Кинга им одна дорога, по Луге севернее мостов уже нет, им не пройти – техника, конечно, вездеходная, но вероятность всяких эксцессов велика. Да и техника у них так себе в плане проходимости. Финские сараи еще ничего, а шведские БМП не шедевр. Особенно если они обратно броню прицепят – так-то ее на склады снимали, дополнительные панели. Правда, с этими панелями и пушкой нашей БМП не возьмешь их. На то рассчитаны. И гранатомет не всякий. Но если с такой броней – точно без дорог не пройдут. Короче, вас бросаем вертухой с кучей мотлаха в Кинг. Там вы сделаете все, чтобы эти уроды потеряли как можно больше времени. Стоять насмерть не приказываю. Город мертвый насквозь, уйти теоретически можно. Практически же… Вы, большинство, не очень представляете себе, что такое рота бронетехники и пехота в атаке. Там пусть и эстонские, но армейцы. А еще у них РСЗО и минометы есть. И зенитка. ЗРК их хорошо бы приголубить… Но задачу такую не ставлю – малореально. В общем, разобьетесь на двойки – одна двойка вперед, с «Агленями», сколько сможете утащить. Занимает позицию в застройке в Новопятницкой – и молотит по колонне, едва достать можно. Не старайтесь попасть, лишь бы эти гады стали разворачиваться для боя. Пуганете, сколько сможете, и отходите. Если получится…

– Ну, это мы с Саней мигом, – толкнул меня в бок Витек. – Точно?

– А то, – буркнул я.

– Хорошо. Далее. Вторая двойка минирует мост. Там три моста, считая железку, но в городе мосты забиты – танк не пройдет. Точнее, танк пройдет и даже БМП, но долго. А им главное – время. Потому пять против одного – они рванут в обход города на трассу. Благо там свободно. Сложность в том, что мост рвать нельзя. Все же… такой теперь не построишь. Да и не надо этого, а то развернутся и в обход как-то рванут. Василий Григорьевич, ты уж постарайся, Тэ-Эм восемьдесят третьих тебе наскребли, сколько нашлось – оприходуй сколько сможешь гадов. Если выйдет на мосту, так чтобы затор создать…

– Не выйдет! – рубанул старикан, – Если там хоть немного не деревянные болваны – не выйдет! Негде на мосту маскировать мину или фугас! А там народу по всяким Иракам помотавшихся хватает, влет срисуют! Там лучше вон тех, что ты выгнал, – с «сапогом» и ракетами!

– Не выйдет ничего, Василий Григорьевич. Снесут тот сапог с первого выстрела, а от ПТУРов у них защита может быть, да и птурщиков у нас нет толковых, меня не пускают… Приедут, но не успеть уже толком, счет на часы пошел. Думали, что двинут они поутру, а похоже, в ночь. Так что постарайся. Не на мосту, так около. Лишь бы подтормозить. Пока вы там их тормозите – автомашинами кинем еще ребят в засады по дороге. Жаль, в темноте вертушкой рискованно, вас бы успеть добросить. А дальше к Воронке уже заслоны с Каменки подойдут. Ну и если зенитки не будет – вертушка наша, и еще одна с Высоцка. Да ополчение в Сосняк попрет прямо сейчас, только у них противотанкового почти ничего, с «коктейлями» разве. А это несерьезно. Только если вовсе край. Так что постарайся.

– Да понял я! – махнул рукой старикан.

– Так, третья двойка – ты и ты! – прямо ткнул в Гринписа и военного помоложе майор. – Берете шестнадцатый РПГ и гранат до дури. И у перекрестка, где к городу и в обход дорога, займите позицию подальше за домами и лупите в белый свет, как колонна покажется. Чтобы в город соваться и не думали. Если сунутся – отходите, толку от шестнашки мало по их броне, если только БТР зацепить сможете. Всем все ясно? Тогда выходите к машине. Через четверть часа обещали вертушку приготовить, а арсенал вам уже туда подвезем. Мать бы его так, говорил же я им, чтобы ми-восьмой оставили, так нет же – этот, мол, экономичнее и ресурс больше… А так едва тонну тянет…

* * *

– Значит, так, пехота, – летун в этом гражданского вида вертолете был один, усатый дядька в кожанке совершенно затертого вида, со здоровенной деревянной кобурой на боку – ни дать ни взять революционный комиссар. – Не бзди, долетим нормально! В полете сидеть тихо, если будем падать – не дергаться! Помочь не поможете и сами не спасетесь – а мне помешать сможете. Потому сидеть и сраться, а помирать молча! Высажу вас на перекрестке, вытряхайтесь быстро. Никакого облета делать не стану, до Нарвы там больше пятнадцати камэ, заметить не должны. А если они уже вышли и нас заметят – то их ЗРК нас завалит на раз. Вертолет-то и я – хрен с нами. Но вас приказано на геройскую гибель довезти любой ценой. Потому на бреющем пройдем прямо на место и там плюхнемся – хоть под огнем выгружайтесь. Всем все ясно? Тогда держитесь!

* * *

Может, этот майор специально так все придумал? После полета в сумерках на вертолете с сумасшедшим Мак-Кряком за штурвалом об опасности, исходящей от эстонских броневиков, как-то уже почти не думалось. Из этой проклятой стрекозы мы в прямом смысле вытряхнулись как мусор из мешка – с одним желанием поскорее уже встать на твердую землю и никогда больше не летать. Вертушка еще не успела толком взлететь, а Гринпис уже сблеванул на снег. Мерзейший свистящий рокот быстро удалился, и мы остались наконец в полной тишине. Тишина была мертвейшая, в полном смысле слова. Живых на километры вокруг нет, а мертвые все замерзли. От этой тишины морозец в каких-то пять градусов словно стал сильнее. Жутковато, уж на что мы у себя в лесу привыкли, а и там Первомай слышно из-за горизонта…

– Ну че, начальничек, – оскалился Витек Василию Григорьевичу, назначенному формально старшим группы (на случай непредвиденного только, так-то у каждого своя задача). – Командуй, штоле, фельдмаршал! А то вон молодежь от страха харч метать вздумала!

– Я не… Меня с детства укачивало! – возмутился Гринпис. – Я в норме!

– Да я вижу, зеленый и снаружи стал! Ты присмотри за ним, ваеный, а то в детсаду его заругают!

– Вы б унялись, – парировал молодой вояка. – Я понимаю – страшно, нервы…

– Че? Это мне-то страшно?! Ха, да я…

– Заткнулись! – гаркнул вдруг пожилой вояка. – Григорьич, не греми!

– А? – недоуменно повернулся наш «командир».

– Хера! – рявкнул вояка. – Тихо всем!

* * *

Мы недоуменно притихли. Сначала ничего не происходило. Но спустя несколько секунд мы все хорошо различили, пусть и на пределе слышимости, рокот дизельных моторов.

– Это что? Уже? – недоуменно воззрился на вояку Василий Григорьевич. – А как же?.. У нас же… Что делать?

– Срать кирпичами, чтоб бежалось легче! – рявкнул вояка и, обернувшись к нам, добавил: – Чего встали? Бегом!

– К-куда? – вылупился Гринпис.

– На муда! Ты приказ забыл? – оскалился военный.

– Так! Прекратить истерику! – вспомнил о своем командирстве Василий Григорьевич. – Концепция меняется, мы всрались. Встречать будем здесь. Вы, как и говорили, вперед, вы – к городу, недалеко. А мы прямо тут начнем. Лесок вокруг способствует. И радиостанцию распакуй, как начнется, выходи на связь, все нашим обскажешь. Не раньше. Двинули!

* * *

Смотанные скотчем по четыре штуки одноразовые гранаты оттянули обе руки, пока бежали. Еще две гранаты на ремнях за спиной, грохают друг о друга, автомат на груди, пара подсумков… Хорошо хоть, бронежилет не стал брать, а то сдох бы давно. На бегу я считал – пятнадцать километров, скорость шестьдесят (не знаю, может столько танк по дороге дать или только «по паспорту», но пусть будет шестьдесят) километров в минуту. Пятнадцать минут. А нам еще позицию занять. И хоть немного отдышаться – а то ведь никуда и попасть не выйдет. Бежать нам километра полтора, по карте если судить – там какая-то хрень, бывшая уже – автосервис, чи шо, напротив поворота на кладбище… Смешно – и далеко тащить не надо будет. Хотя, конечно, не смешно. Никто и не потащит. Мимо кладбища там как раз дорога в сторону моста, на машине на мост не проехать, а вот техникой военной – запросто… Это хреново. Если мы начнем, как планировалось, сразу – то они туда свернут, если вообще сразу так не пойдут. Не должны бы, там же дорога не пойми какая, и неезженая – снегу почти по колено, а тут все же ровное шоссе, снег накатан. Ну а если пойдут? Тогда вся наша засада на перекрестке – мимо. Плохо. Надо что-то придумать. Разговаривать на бегу нельзя, но мы уже и не бежим, а имитируем бег. И выхода другого нет.

– Вить-ка! – выдыхаю, припадая поочередно на каждую из ног – это типа бег такой получается, смешно, зомби и то изящнее передвигаются, особенно шустрики.

– Че-те? – так же выдыхает в ответ Витек.

– Кар-ту пом-нишь?

– Ну? Да стой ты! Хрен с ним, не успеем, так тут сдохнем, какая на хер разница! Говори! – сгибаясь, дышит и отплевывается он.

– Там впереди дорога… в обход… тьфу, с-сука!

– Ну? И че?

– Если они там сразу пойдут… то минеры наши в пролете… расстроятся…

– Ах-ха! И Гринпис не повоюет! Хах!

– Отож! Ты рубишь! Надо… один туда в лесок или на кладбище… если что… хоть как-то… Второй тут…

– Я понял… Кто?

– Давай ты в лес. Только. Это.

– Чо?

– Давай так – в первые не бей.

– Чо так?

– Да толку… Не успеем же ничего сделать. Я видел, как БМП воюет.

– И?

– Да хоть задних пощипать. Как они там говорят – зенитка? Наверное, отличим ракетницу-то? Да эти… ракетные тоже, как их…

– А тема! А они если вперед ломанут?

– Живы будем.

– А если нет?

– Того и надо.

– Идет! Че стоишь, побежали!

* * *

Совсем темно, но это наплевать. Витек ушел направо – занимать позицию на кладбище, – естественно, с шуточками. А я начал обустраиваться в сгоревших развалинах. Жаль перекрытия обвалились, с первого этажа совсем несподручно будет. Подумал: а если они пойдут все же к городу? Совсем же в упор, сколько мне выстрелов сделать дадут? Два, три? А потом? Пробежал – проверил, среди скелетов горелых дальнобоев наметил проход к дальнему зданию, по пути положил вторую связку гранат, заранее подняв прицелы на всех четырех. А дальше как пойдет. Там какое-то кирпичное здание торчит, и даже негорелое, хотя и без окон. Внутри вполне могут быть мертвяки – они сползались даже в такие дома, но бояться их незачем. Если пожара не будет, конечно. А его, сдается, не будет: здание, по-моему, просто недострой – фонариком издалека толком не видно, бежать смотреть уже некогда. Рычание дизелей в звенящей тишине слышно уже вполне отчетливо, хотя и не сказать, чтобы близко. И приближаются небыстро. Я, пожалуй, насчет шестидесяти в час переоценил. И никакого юмора про эстонцев – дорога нечищена, хоть и накатана немного, мы пока бежали и то едва не падали. А тяжелой технике, наверное, и вовсе разогнаться сложно. Ладно, примерно я себе план «войны» наметил: отстрелять первые четыре в упор в хвост колонны, потом бежать ко второй связке – не глядя между домами отбить, и далее ныкаться в кирпичку недостроенную, а там смотреть – может, и дальше рвать, отстреляв последние две трубы. А если к Витьку пойдут… То тут уж судьба. Хватать связку – и бегом, чтобы хоть как-то успеть на дистанцию выйти. Если не пристрелят. По идее от перекрестка до той дороги метров двести пятьдесят – предел по дальности для гранат. И вряд ли я куда попаду… Но ближе не подойти все равно – чистое поле. И так-то уйти, отстреляв, шансов мало. Витьку до «моей» дороги и вовсе триста метров – придется ближе подбираться. Хорошо бы выбежать вперед да заранее глянуть, куда свернут, да, во-первых, могу и обратно не успеть, а во-вторых, нас майор строго предупредил, что всяких тепловизоров у этих гадов полно. А это такая паскудная дрянь, особенно зимой да ночью… Причем касательно зомбей, они совершенно бесполезны, а вот против морфов помогают, те теплокровные вполне, пусть и умеют в спячку впадать тоже. Ну и против людей весьма хорошо. В общем, делать нечего, сидеть и не рыпаться. А это я уже умею. И Витек даром что шебутной, а по своей старой профессии тоже, когда надо, часами ждать может. Еще раз проверил связку гранат, стоящую у простенка, присел на груду мусора у стенки. Ждать, больше ничего не остается…

* * *

Кто разрабатывал соседям операцию, я не знаю, но он все же решил двинуть колонну по шоссе. Скорее всего, кто-то катался тут для разведки и оценил заснеженные и обледенелые склоны насыпи у моста не лучшим маршрутом даже для военной техники. Что колонна идет «ко мне», а не к Витьку, я понял по свету фар. Не стали, выходит, заморачиваться с ночниками. С другой стороны, оно и понятно – не до того уже, а терять технику из-за какой-то глупой аварии… Это, впрочем, не значит, что нет там тепловизоров – этой дряни засветки не страшны… Примостив поудобнее на груди автомат, перевалил осторожно себе на руки увесистую связку гранат, примерился, как бы побыстрее выстрелить все их. Рокот дизелей уже был оглушающим в здешней тишине, и даже вибрация пошла по грунту. Сердце начало увеличивать ритм, в щеках и ладонях кольнуло – попер адреналин, нормально все, дело будет… Как я ни ждал, а первый броневик показался неожиданно. Совсем не так быстро, как мне казалось, хотя и не сказать, что полз – километров тридцать давал. Проскочил – и увидел я уже только его удаляющуюся корму. Высовываться было попросту страшно: если это разведка, то точно с тепловизорами… вообще-то они могут иногда и через стены высмотреть засаду, но только если б я тут часа два просидел. А так хрен там. Однако все одно страшно. Вот пошел второй броневик… нет, БМП – на гусеницах, квадратная, маленькая угловатая башня с тонкой пушкой. За ней, почти сразу, с совсем небольшим промежутком – вторая, за ней третья… все, поперлась колонна! С включенными фарами идут, а первая-то бронемашина в темноте шла. Пора на позицию, благо десанта ни на одной машине нету. Ну, оно и понятно: пятьдесят километров на броне зимой ночью ехать – нет дураков. А из-под брони они меня вряд ли успеют и приборами заметить, чай, это уже не разведка. Сколько уже прошло? Меньше десяти, точно… Пора? Едва выглянув, сразу увеличив себе угол обзора, вижу гораздо больше – вот еще две бээмпэшки, а за ними какие-то огромные, похожие на автобусы, бэтээры на трех осях. Ждать зенитку? Или пес с ними? А чего торопиться – ведь идут прямо куда надо. Витьку и стрелять не придется. Или наши там не успеют? Да ладно, мы тут почти полчаса валандались, а они если никуда бегать не будут, то поставят все, у них там мин штук восемь всего, да пехотные какие-то. Должны успеть. Опа, а вот и она! Точно, если это не зенитка, то я отдам кому-нибудь свой паек! Пааанеслась, родная!

Я вскинул связку гранат, примостив ее на бывший подоконник. Вот так, за спиной места хватит, глуханет, конечно, но ничего. Забор у дороги повален, ничего делать не надо – тут едва пятьдесят метров, просто нажать на спуск…

Сдвоенно грохнули гранаты, уши сразу как ватой забило, из-за спины выметнуло пыль, сажу и снег. Но я даже не обратил внимания. Наплевать. Главное – я попал! На борту несуразной машины с какой-то этажеркой сверху расцвел двойной вспышкой взрыв, не особенно и серьезно смотрящийся на фоне высокого бронекорпуса. Но это уже наплевать, я сейчас добавлю! Пока переворачивал связку – машина, как-то резко замедлившись, остановилась, а потом вдруг в ее средней части вылез робкий язычок пламени. От это да! До оно ж горит! Додумать мысль я не успел – шедший следом за подбитой машиной БТР, едва не воткнувшись в уже буквально на глазах разгорающуюся зенитку, спрятался за нее и затормозил. А следующий с ходу открыл огонь в мою сторону. К счастью, только лишь в сторону, и всего-то из крупняка. Впрочем, если у них так, как на восьмидесятках все, то и с крупняка с ходу толку не будет. Но медлить некогда, жахнув уже даже не глядя на результат в его сторону последние две гранаты из связки, я рванул из развалин.

Бегом-бегом-бегом, на хер из этого рая… Петляя как заяц, уже под грохот пары крупняков, разносивших, похоже, на кирпичи развалины, доскакал до остова сгоревшей фуры, где оставил вторую связку. Подхватил ее, развернулся, осматриваясь.

Однако, судя по фарам и крикам, получилось! Колонна остановилась, по крайней мере ее хвост, и разворачивается к бою. Это хорошо. То есть для меня лично это плохо, а в целом хорошо. Но ждать не надо, надо побольше шума… или попробовать повоевать уже? Как-то неприятно поразил высунувшийся слева в бывший двор бронетранспортер. Нагло, с включенными фарами, уверенно так. Ах ты ж, сука! Дистанция вполне-вполне – ннннна! И вторую! Есть! РПГ, конечно, та еще шняга, но на сто метров промахнуться по такому сараю сложно. Словно в ответ мне вдоль борта задымившего густо бэтээра засверкали звездочки очередей, и тут же запел рикошетами металл вокруг. Отскочил за соседнюю сгоревшую кабину и уже не глядя высадил в сторону дороги остальные две гранаты, тут же бросив пустые стволы в снег. Все, ходу-ходу-ходу!

…А неплохо ведь получилось! Я как-то и не думал, что смогу вот так поджечь БТР! А оно даже как-то просто вышло. А у меня еще две гранаты! Ну, гады, я вам еще покажу… Скинув с шеи автомат, пристроился на новом месте – БТР разгорелся и чуть-чуть подсвечивал местность, правда, колышущееся пламя каждую тень превращало в ложную мишень. Да только эти парни мне сами помогли – зимний камуфляж, пусть и в черных пятнах, отлично выделялся на фоне черных скелетов горелых машин. Даром что присыпаны снегом, а для фона достаточно. Вот так, снизу слева прицел, и короткая, на три патрона – есть! А вот и еще, не успеешь! Минус два, сменить место, теперь не сверху рамы, а чуть в сторону и из-под машины, ага, есть цель! Не иначе как пулемет – то-то… башит длинными, что кабина вся гудит от попаданий. Стреляй-стреляй, ты ж не туда, куда надо, а куда тебе проще целиться… вот так, короткая и еще одна – кушай, не обляпайся! И бежать, бежать на карачках на фиг, на следующий рубеж, по пути магазин сменить…

Все, автосвалка кончилась, и похоже, рубеж у меня последний – кучи стройматериала… как только никто не позарился – видать, далековато. Вот тут между двух поддонов со шлакоблоками – отличное место. Все, тут «принимаю бой» – и в домик… А там уже посмотрим. Две гранаты отстрелять – и рвануть на отход? Так дальше местность – голяк, пристрелят… А в доме сидеть – с гарантией пристрелят. С другой-то стороны, приказ какой? Задержать. А если они будут тут стоять, пока меня гробят… нет, могут, конечно, оставить кого-то, но если немного оставят, то еще посмотрим…

Ага, некогда думать, вот они! Ты посмотри на них, как же, стандарт НАТО, тактическая подготовка. Бегут почти в полный рост, на полусогнутых, пушки у плеча чернеют… Отличные ростовые мишени. Короткая, еще… Идиоты как есть – ну толку, что ты на колено присел? Н-нна, как был мишень, так и есть… И ты такой же? Ай, сука! Все ж попал почти, крошка от шлакоблока резанула по щеке… не зря все же каску надел, хоть она и пластиковая и толком ни от чего не спасет – а вот от такого дерьма как раз. И ведь, сучара, почти нащупал меня быстро. Но не попал, а мишень изображает прилежно, и потому – н-нна! Готов, еще один остался… Ага, ты типа умный, залег? Ну и лежи, а мне пора… Я в домик.

В доме пришлось осмотреться. Нет, увы – подвал не катит. Окон мало и не туда, да и не могу контролить вход – не вариант. И темно совсем – глаза хоть и привыкли, но в подвале придется фонарь включить, а после этого ничего не увижу вовсе. На первый этаж, вот так, тут окна как надо, и стены толстые… Ох, мать его! Справа через частный сектор прет БМП! А как раз в ту сторону ну никак отсюда – стена за спиной близко, контузит отдачей. Придется на второй, хотя стремно, но некогда думать, это вам не шахматы. На втором этаже и стены-то не доведены до верха, тут раздолье, и поскорее – гранаты с шеи, обе. Одну рядом, вторую на взвод… так, тут метров сто с лишним, да я чуть сверху… а, пес его поймет, главное, не забыть «зимним» прицелом целиться… Ну, н-нна! Мать его, мимо?! Низковато взял… Вторую, скорее…

Выстрелить я не успел. С БМП загрохотала пушка – и я, полуослепнув и оглохнув в полсекунды, буквально откатился за недостроенную перегородку. Его ж мать, никогда бы не подумал, что их смешная пушка так может… Граната осталась где-то там, хорошо хоть, автомат при мне. Тут же подумалось: а что ты им против брони сделаешь? БМП дала еще очередь, сверху посыпались обломки кирпичей и крошка. Надо, по ходу, линять, иначе крышка. Проблема в том, что лестница-времянка как раз на той стороне. За перегородкой. Как крыса, выглянув на секунду из-за стены, увидел лишь облако пыли и изгрызенные стены. Надо решаться, но теперь подожду – если сразу еще очередь не даст, больше, наверное, не станет, а в этой пыли меня хрен увидят.

Дождался я совсем другого – в стороне дороги раздался довольно громкий выстрел и знакомый уже скрип-вой. Миномет, так его мать. Плохо, миномет хорош, только когда он за тебя воюет… Грохнуло взрывом в стороне. Это солидно, это не восемьдесят два, это все сто двадцать. Ну да ничего. Если и край, то уже не стыдно. Если меня у…барят аж стодвадцатым – значит, не совсем уж лох последний… Но ждать такого финала не дело – пора и вниз. Вот в таком раскладе подвал – самое оно. В пару секунд на карачках метнулся к лестнице, но наткнулся на куски кирпичных стен, размолоченных бээмпэшкой, и завозился, переползая. Переполз и уже успел поставить ногу на шаткую ступеньку лестницы, как за спиной что-то оглушительно лопнуло, меня кинуло вперед, грудью на край люка, и свет погас.

* * *

Боль была какая-то очень сильная и оттого уже переносилась легко. Ни кричать, ни стонать сил эта боль не оставляла. Боль разлилась по всей спине, словно меня жгли паяльной лампой. Но страшно было не от этого. И даже не от того, что ноги не болели. Точнее говоря, они вовсе не чувствовались, хотя наверняка им должно быть не менее больно. Страшнее всего было то, что я вообще не мог пошевелиться. Меня по грудь засыпало битым кирпичом, досками и черт еще знает чем. Каска с головы куда-то исчезла – наверное, это ремешком так ободрало подбородок и щеку. И даже руками не пошевелить – я попробовал, но кроме усилившейся боли иного результата не было. Хреново, автомат неясно где, да и до тэтэшника мне теперь не добраться. Сделал еще одну попытку, дернулся изо всех сил – и отключился от нахлынувшей боли…

* * *

– Э, живой, что ли? – вырвал меня из блаженного беспамятства чужой голос. Картинка перед глазами плыла, долго не желая фокусироваться. Да лучше бы и не фокусировалась вовсе…

Приплыли. В темноте на фоне припорошенных пылью обломков домика чернела фигура в незнакомой униформе. Черный комбез, берцы, непривычный шлем. Разгрузка с подсумками, на плече короткий автомат. Эмблема на рукаве, в темноте толком не видно.

– Живой, спрашиваю?

– Ты… кто?

– Смерть твоя, русский, – спокойно так отвечает, гад. И по-русски говорит без акцента практически. Жаль, сука, что у меня даже гранаты нет, да и была бы – не дотянуться.

– Пошел ты…

– Быстро помереть хочешь?

– Х…ха, – сплюнул я нехорошо: кровищи полон рот, это плохо…

– Давай, русский, говори быстро – сколько вас тут всего было и какие задачи, и так далее. Скажешь – умрешь. Сразу.

– А если не скажу? – я запрокинул голову, напоследок посмотрев в небо. – Допрашивать станешь? А успеешь?

– Надо больно, – с явным превосходством отвечает, ну что ж, имеет все основания. – Тебе же хуже. Нас вы все равно не остановите. По тем, кто на перекресте был, тоже отработали. Пришлось пакет выпустить, но зато наверняка в кашу. А кто в город отошел, те уже не сунутся. И второго дурака на кладбище уже раскатали. Так что все равно зря вы тут подохли.

– Да пошел бы ты… Тебя там твои уже ждут, наверное. Ехать пора. Вот и ехай.

– Ну и дурак. Ведь так бы сразу помер, я б честно – в башку.

– Ехай-ехай. В плен попадешь – нашим от меня приветы передавай… может, пожалеют тебя, не сразу расстреляют.

– Ах ты ж, сука! – выругался тот, хватаясь за оружие. Ну, давай, давай уже, болит же так, что сил нет терпеть…

Черный вдруг засмеялся, поправил на плече автомат и, насвистывая какой-то мотивчик, пружинисто пошагал по развалинам…

* * *

Закончилось все, конечно же, хорошо. Наши, как и положено, победили. Колонну, изрядно пощипанную в Кингисеппе, еще дважды огорчали засады по дороге (выживших среди засадников было ровно два человека). А когда, про…бав все графики и сроки, умывшаяся кровью эстонская колонна, под утро уже, вышла к Керново, на рубеже реки Воронки, их, как и их предшественников в сорок первом, встретили успевшие наспех окопаться ополченцы. Иллюзий у эстонцев уже не оставалось, но и отступать они не хотели. Неприятным сюрпризом для них оказались вовсе не ПТУРы, расчеты которых эстонцы быстро уничтожили огнем пушек БМП. Самое скверное, что у защитников оказалась пара стодвадцатимиллиметровых минометов и управляемые мины «Грань». Против такого оружия их тяжелобронированные БМП оказались бессильны, да и самоходные минометы быстро были русскими приведены к молчанию. А окончательно исход боя решил подошедший русский танк, с ходу начавший творить беспредел в рядах незваных гостей. Танк эстонцы все же сожгли управляемыми ракетами, но к тому времени было ясно, что жалким остаткам их бронегруппы даже через жидкую оборону ополченцев не пройти. А то, что танк у русских явно не один и остальные на подходе, они тоже понимали. Оставалось одно – отходить. Но, поскольку и вторая самоходная зенитная установка сгорела в бою, далеко уйти им не позволили сразу два боевых вертолета. Оставшиеся в живых сдались в плен.

Почти сразу же «сдалась в плен» Кронштадту и «Сосновоборская Народная Республика»: под давлением вышедших на митинг горожан руководство «республики» торжественно объявило о решении воссоединиться – и тут же ушло в отставку. В Кронштадте, впрочем, тоже произошли немалые перемены и в верхах, да и во всей жизни…

А Дашка в январе родила мальчика (пенсию, кстати, оформили только на нее – ведь ребенок родился позже, ага). Дела и заботы закрутили ее, и тем не менее в погоне за срочно потребной для текущих нужд бронетехникой, хоть бы и битой-горелой, в начале марта она оказалась на месте боя передовой группы с эстонской бронеколонной.

И даже…

…Впрочем, как принято говорить, «это уже совсем другая история».

Тим Волков

Та, что умирает последней

– Людоеды!

Кандида обдало могильным холодом, он вскинул автомат. С трудом поборол желание дать длинную очередь в темноту, чтобы нашпиговать эту чертову неизвестность свинцом; взял себя в руки, начал озираться, напряженно всматриваясь в черные коридоры. В коридорах никого не было. Пусто.

– Пожирание людьми себе подобных именуется каннибализмом. Но каннибалами их неправильно будет считать. Они же не совсем люди, ведь так? Они звери. А как называют зверей, которые едят людей? Правильно, людоеды! – Философ шмыгнул простуженным носом, продолжил свои внезапные рассуждения: – Так что прозовем их так. Людоеды. А зомби – это уже выдумки Голливуда. Первоначально ведь зомби откуда пошли? Есть такой культ вуду…

Кандид выругался. Опустил ствол автомата в пол, рявкнул на спутника:

– Заткнись!

Задетая локтем облезлая штукатурка посыпалась со стены. Кандид вновь напрягся, заскрипел зубами.

– Лучше смотри по сторонам. И будь осторожнее.

Философ придвинул обратно к глазам съехавшие на нос очки, посмотрел на Кандида, не с обидой, но с видом человека, наблюдающего за потешными обезьянами в клетке зоопарка. Тонкие бледные пальцы, словно и нет там костей, одни хрящи, длинные как щупальца, извлекли из наружного кармана платок и промокнули лоб. Философ хмыкнул, отвернулся. Шумно, с присвистом высморкался.

«Придурок! – подумал Кандид, глядя, как спутник косолапо ступает по битому кирпичу. – Ей-богу, прирежу когда-нибудь засранца! И глазом не моргну! Выпрашивает ведь, поганец».

Шли вторые сутки. Отдыхали урывками, в основном не больше часа, ютились на крышах гаражей, ларьков, в дома заходить боялись – однажды едва не угодили в одной пятиэтажке в самое гнездо нечисти, еле ноги унесли. Вторые сутки пути. Как в тумане. Устали до крайней степени. Нервы натянуты, на любой шорох – паника, ноги гудят, глаза болят, мерещится всякое. А тут еще этот Философ со своими рассуждениями дурацкими. Говорить он может долго, очень долго, но в основном невпопад и не в нужной ситуации, и вот ведь что интересно – эта способность никак не влияет на его усталость. Наоборот, придает сил. А силы других пропорционально уменьшает, ибо выслушать всю эту белиберду терпения нужен вагон и маленькая тележка.

– Засранец! – не выдержал Кандид.

– Что ты сказал? – обернулся тот, подслеповато щурясь.

– Здесь, говорю, остановимся. Хватит ходить. Нормальное место.

Философ долго мялся, прежде чем снять рюкзак. Все не нравилось ему окно, из которого, как он полагал, могут полезть людоеды.

– Второй этаж, не полезут, – устало ответил Кандид, закрывая дверь и подпирая ее громоздким старым шкафом. – А если не нравится, то можешь…

Даже договорить не было сил. Кандид неопределенно отмахнулся рукой, давая понять, что ему до беспокойств Философа нет никакого дела, бухнулся на сетчатую кровать, скрипучую как его душа, и заснул в тот же миг таким крепким сном, что хоть стаканы о него бей.

Философ помялся еще немного, больше для порядка, и тоже лег, что-то бубня себе под нос.

Снилось разное. И горячие румяные пирожки с картошкой, и танцующие вальс мертвецы, и самовар, который сам себя раздувает сапогом, почему-то зеленым, с двумя черными полосками на боку, и еще черт знает что, какое обычно снится усталому человеку, который даже во сне не может до конца расслабиться.

Проснулись от шорохов.

За дверью кто-то стоял. Дыхание неизвестного, тяжелое, шумное, словно его легкие забиты соломой, сон прогнало быстро. Кандид показал знаками Философу, чтобы тот не шевелился. Сам аккуратно взял автомат, приставленный к спинке кровати, снял с предохранителя.

– Может, пронесет? – шепнул Философ, глядя из-под очков круглыми как у филина глазами.

«Кровавым поносом тебя пронесет, гад! Что ж ты никак не уймешься?!» – заскрипел зубами Кандид. Показал спутнику кулак.

Но смысла в этом уже не было – их услышали. Дыхание за дверью усилилось, стало резче, незваный гость зарычал, начал пробивать себе путь к еде. Философ пискнул, свалился с кровати, кинулся лихорадочно искать свой автомат, который зачем-то запрятал в самый дальний угол комнаты.

Кандид, наоборот, панике не поддался. Встал, мельком глянул в окно. Никого. Значит, все не так уж и плохо. Возможно, одиночка заявился. Бывают и такие. Возможно…

К первому дыханию добавилось второе, более хриплое, надсадное. Потом третье. Четвертое…

– Что делать, Кандид, а? Что делать-то?! – Философ наконец нашел оружие, вцепился в него двумя руками.

– Не дрейфь, очкарик! Будем отбиваться. По деревьям умеешь лазить?

– Я?! – дал петуха Философ. – Конечно, нет!

Бледные обвислые щеки затряслись, Кандид не сразу понял, смеется попутчик или плачет. Кажется, и то и другое одновременно.

– Тогда придется научиться. Все, отставить разговоры! Оружие к бою готовь.

Шкаф заскрипел, начал заваливаться. Из прорех сразу же показались черные руки, пытающиеся ухватить добычу. Снаружи зарычали голодные мертвецы, затолклись между собой. Хрустнула балка, в щель между заграждением и косяком высунулась перекошенная голова, вся в лохмотьях кожи и запекшихся кровавых коростах. Щелкнули челюсти, пахнуло тухлятиной.

К этому невозможно привыкнуть. Живые мертвецы. Живые-мать-их-мертвецы! И не просто так живые, а желающие сожрать тебя, вцепиться зубами в шею и рвать, рвать, рвать.

Первым не выдержал Философ. Дуло автомата прочертило полукруг, срезая очередью конечности зомбакам. Те даже и не подумали отступать. На место поврежденных рук тут же высунулись новые, с утроенной прытью пытаясь добраться до людей.

«Пятеро, – отметил Кандид. – Шансы есть. Если, конечно, где-нибудь дальше, в коридорах этой проклятой бетонной коробки, не спрятались еще с десятка два людоедов».

Шкаф не выдержал напора, рассыпался на куски. В дверной проем хлынули черные тени. Философ дал вторую очередь – пули распороли мертвецам животы, не причинив особого вреда. Зато скупые одиночные выстрелы Кандида попали точно в цель. У первого зомбака голова с хрустом разлетелась в стороны, второму разорвало шею.

Первая волна оживших покойников легла у порога, загородив остальным дорогу, не давая ринуться в новую атаку. Заминкой воспользовался Кандид. Третьего мертвяка усмирил прямо в дверях, размозжив прикладом голову.

Четвертый оказался проворнее, воспользовавшись свалкой на пороге. В один прыжок он оказался почти у самого носа Философа. Мощным ударом выбил у того из рук оружие, зарычал и вцепился костлявыми пальцами в горло очкарика, уже, видимо, предвкушая знатный пир. Философ толстый, им троих зомбаков можно накормить. Но он человек, хоть и дерьмо. А людей беречь надо, в нынешнее-то время даже таких.

Шлеп!

Приклад угодил мертвецу в висок, пробил кость, увяз в склизкой темной массе нутра головы. Стрелять Кандид побоялся. Слишком близко толстяк, можно задеть.

Шлеп!

Контрольный удар с сухим хрустом превратил голову немертвого в черное месиво.

Теперь разобраться с пятым. А кстати, где он?

Кандид обернулся. В дверях вместе с последним увидел еще – сколько? – раз, два, три, четыре, пять, шесть… а дальше и не видно – темно. Много. До черноты в глазах много.

– Бежим! – крикнул Философу.

Тот, еще не отойдя от встречи с покойником, стоял оторопев.

Кандид схватил его за шкирку, поволок к окну.

– Прыгай!

– Чего?! Я… не…

– Давай, убогий! Второй этаж, ничего с тобой не случится.

– Я…

Кандид наподдал спутнику ногой, едва ли не силой вытолкнул в окно. Тот с криком выпрыгнул, застонал. И пока хлынувшая в комнату волна оскаленных зубов и костлявых рук не захлестнула и его, сиганул в окно следом.

Земля встретила неласково, об асфальт отбило руки и ноги, но обошлось без переломов, а это уже хорошо.

Философ, опомнившись, вцепился в Кандида и начал тормошить, яростно, почти крича:

– Надо уходить! Скорее! Надо уходить!

Кандид поднялся, уже собрался идти, как в пыльной мгле подъезда что-то увидел. Непонятный силуэт. Может, тень от обломка двери? Да нет же, человек! Походка не такая, как у оживших мертвецов – те ходят рвано, шатаясь из стороны в сторону, словно позабыв, как это делается. А тут обычный шаг, почти прогулочный, как у всех нормальных людей. И еще… кажется, силуэт женский.

– Ну, чего ты замер? Пойдем же! Скорее! Они сейчас за нами в погоню пойдут! – поторопил толстяк.

– Там есть кто-то. Живой человек.

– Где? Да показалось тебе! Пойдем! Скорее!

– Нет, постой. Надо проверить.

– Да нас же сожрут!

Держа оружие наготове, припадая на левую ногу, Кандид не спеша направился к девушке.

– Эй, вы в порядке? Не ранены? Мы не зомби.

Рисковать тоже не хотелось. Может, все же мертвяк? А может, сумасшедшая и сейчас как начнет палить без разбора? Такие тоже встречаются. Кто ее знает. Но проверить обязательно надо. Потому что… да хотя бы потому, что она живая. В мире так мало живых осталось!

– Я знаю, что вы не зомби, – тонкий женский голос, почти детский. – Я видела вас.

– В доме мертвецы, надо уходить, и чем скорее, тем лучше.

– Мне они не страшны, – в голосе послышались насмешливые нотки.

Оглянувшись на рычащих из окна мертвяков, Кандид сделал еще три шага вперед, наконец смог разглядеть странную незнакомку: юная девушка, лет шестнадцати, не больше, джинсы, протертые на коленях до дыр, потрепанная майка, рюкзак за спиной.

– Смелая? Это хорошо, но мертвякам на это плевать, жрут всех. Идем с нами!

Девочка некоторое время раздумывала. Потом, поправив съехавшую лямку рюкзака, сказала:

– Хорошо, пошли. Мне уже, признаться, сильно тут наскучило. Отстойное место! А куда пойдем?

Кандид растерялся.

– Подальше отсюда! – ответил за него Философ. Махнул рукой: – Поторапливайтесь же! Они уже на лестничной площадке, скоро здесь будут.

Быстрым шагом миновали улицу, сильно рискуя, вышли на дорогу.

– А вы что же, без машины? – удивилась девочка.

– Без, – кивнул Кандид. Падение со второго этажа оказалось не таким уж удачным, левую щиколотку с каждым шагом прошивала острая боль, не давая нормально идти.

– Ступайте за мной, – сказала незнакомка, увлекая всех к стоящему у обочины старенькому пыльного цвета «фольксвагену».

– Ты умеешь водить? – с плохо скрываемым удивлением спросил Кандид.

– В отличие от вас умею, – язвительно ответила девочка, открывая двери. – Запрыгивайте.

Стерпев, чтобы не ответить что-нибудь этакое покрепче маленькой стерве, он сел в машину. Резон сдержаться есть, и очень сильный.

Под капотом, позвякивая, затарахтело, машина дернулась, медленно тронулась. Даже не сразу поверилось такой удаче. Не на своих двоих, как обычно, на автомобиле поехали!

– Куда путь держите? – спросила девочка, ловко управляясь с рулем и похрустывающей коробкой передач.

– На север, – неопределенно ответил тот.

Девочка не стала уточнять, лишь пожала плечами, мол, дело ваше.

– Меня, кстати, Кандидом кличут.

– Надя.

– Надежда, значит, – высунулся с заднего сиденья Философ. – А по отчеству как?

– Нет у меня отчества. Просто Надя.

– Как нет? – удивился тот. – У всех есть отчество.

– Не-а, – совсем по-кошачьи мяукнула она. – Отчество у тех, у кого отец есть. А у меня никого нету. И не было.

– Да что вы какую-то чепуху несете? – вытянулся в лице Философ, его нижняя губа оттопырилась вниз, начала подрагивать. – Как так не было? Абсолютно антинаучная чепуха!

Кандид хотел его заткнуть, да отвлекся на проплывающие за окном пейзажи. Сколько бы они шли пешком, скажем, вот до этого перекрестка, который сейчас пересекала машина? Часа два ковыляли бы. А на колесах расстояния сжимаются. А значит, и цель ближе.

– Примолкни, Философ, – осадил его Кандид. – А ты что тут делаешь, Надя?

Девочка пожала плечами.

– Просто хожу. А что еще делать?

Действительно, что еще делать в мертвом городе и в безжизненном мире? Или умирать, или гулять. Кандид не нашелся что ответить.

Некоторое время ехали молча. Наконец Кандид не вытерпел, начал разговор, который так не давал покоя все время с тех пор, как они сели в машину.

– Так, значит, ты просто, без цели бродишь?

– Ну да, – кивнула Надя, достала из бардачка пачку сигарет, закурила одну. Кандид удивленно повел бровью, но ничего не сказал. – А вы? Что на севере потеряли?

– У нас там… есть одно дело.

– «Свет» ищете? – в лоб спросила Надя, выдыхая клубы сизого дыма.

Кандид опешил.

– Откуда знаешь про «Свет»?

– Слышала сообщение по радио. У меня же в машине радио есть. Ехала однажды по трассе и включила, не знаю даже зачем, просто включила, наверное, чтобы тишину чем-то заполнить, слишком много тишины кругом стало, не могу переносить ее. Сначала обычные помехи были, какие бывают, когда приемник не настроен на нужную волну. А потом голос сквозь шум услышала.

Да, Кандид помнил его. Этот уставший, чуть дребезжащий голос, как глас самого господа бога, говорящий откровения, от которых у Кандида с каждым сказанным словом сердце начинало биться все сильнее и сильнее, наполняясь теплотой.

«Не все умерли. Есть живые. Всем, кто меня слышит, сообщаю. В трех километрах от Землегорска военные организовали резервацию под названием „Свет“. Незараженные люди, организованное питание, проживание, охрана. Там безопасно. Есть лаборатория. Ведутся исследования. Ученые на заключительной стадии разработки вакцины. Всем живым, всем, кто меня слышит, – идите туда, там вам окажут помощь. Передаю координаты и номера дорог, по которым можно добраться до „Света“…»

– Оттуда и знаю, – прервала его воспоминания Надя.

– Верно, туда путь держим, – кивнул Кандид. – По этому поводу и к тебе предложение есть. Чего просто так бензин жечь, без дела мотаться? Поехали на север, в резервацию? По дороге мы будем за безопасность отвечать, а ты за движение. Услуга за услугу, все честно.

– А от кого ты собрался меня защищать? – искренне удивилась девочка.

– Как от кого?! От мертвецов, конечно!

– Ха! – Надя открыла окно, прицельным щелчком пальцев отправила окурок наружу. – Я их не боюсь, я же тебе говорила об этом. У меня иммунитет.

Кандид почесал затылок, вопросительно глянул на Философа. Тот пожал плечами, тоже не понимая, о чем идет речь. Иммунитет к чему? К мертвецам? Не бывает такого, они всех жрут без разбора.

– Что еще за иммунитет такой?

– Они не замечают меня. А может, и замечают, просто за свою принимают, наверное. Не знаю, как это действует, но меня они не трогают, просто проходят мимо. Как только началось это все, я обратила внимание на это странное их поведение. Всех жрут, а мимо меня проходят.

– Врешь! – не вытерпел Философ. – Докажи!

– Что мне, к зомбакам прыгать в пасть?

– А хоть бы и так!

– Философ, ты пыл поумерь, – холодно сказал Кандид. – Даже если у нее и в самом деле этот иммунитет, у нас-то нет его. Мимо нее пройдут, а нас не пропустят.

– Да врет она все! – обиделся Философ и отвернулся глядеть в окно.

– Ты не переживай, – попытался успокоить девочку Кандид, видя, как та начинает закипать. – Мы никому не скажем, это твое дело.

– Трое могут хранить секрет, если двое из них мертвы. – Надя улыбнулась такой «ангельской» улыбкой, что всем стало не по себе. – Конечно, никому не скажете. Кому говорить-то? Мертвы кругом все.

В затянувшейся тишине было слышно, как воет ветер за окном и натужно гудит мотор машины, иногда покашливая и чихая.

– Ладно, считайте, что уговорили, – наконец произнесла Надя, доставая из пачки очередную сигарету. – Хотя уговорщики из вас так себе. Так уж и быть, довезу вас до «Света», мне спешить некуда, а вы парни веселые, особенно пухлый.

– Я не пухлый! – возмущенно прошипел Философ, но девочка уже не слушала его, чиркнула зажигалкой, глубоко затянулась и, пуская кольца дыма по салону, начала мурлыкать под нос незамысловатый мотивчик.

Ближе к вечеру, когда мертвый город остался далеко позади, решили сделать остановку. Машина тормознула у придорожного магазинчика, давно заброшенного, но с еще целыми витринами. Путники вышли наружу, начали осматриваться.

– Здесь заночуем, – сказал Кандид, разминая затекшую спину. Боль в ноге стихла, осталась лишь гудящая усталость глубоко в мышцах, к которой давно уже привык за столько недель пути пешком.

– Почему здесь? – тут же откликнулся Философ, сморщив нос. – Воняет тут.

– Поблизости не видно мертвяков, само строение хоть и небольшое, но есть где укрыться. В машине резону спать нет.

Философ молча согласился. Зашли в магазин. Внутри пахло пылью и сыростью, в углах пищали мыши, а под потолком разместилась целая стайка летучих мышей. Пронзительным криком Философ их тут же выгнал прочь.

Беглое изучение коробок и витрин дало свои результаты – нашли пачку чая, пакет с макаронами, две вздувшиеся банки кильки. Кильку выкинули сразу, не рискуя открыть, а вот макароны решили сварить.

Развели костерок, приготовили нехитрый ужин. Без аппетита поели. Философ сразу ушел в уголок, обустраивать себе кровать для ночевки, Кандид остался с Надеждой у костра.

– И давно ты одна ходишь? – спросил он просто так, чтобы как-то поддержать разговор.

– С самого начала, как обрушилось Сияние. – Надя достала сигарету, засунула в уголок губ.

– Не рано тебе папиросы смолить? – угрюмо поинтересовался мужчина.

Девочка процедила:

– Не рано, – и глянула исподлобья на собеседника таким волчьим взглядом, от которого стало не по себе. Глаза не ребенка, но старика, повидавшего многое. Слишком знакомый взгляд. Слишком. С первых дней, когда его родные заразились, он стал смотреть на мир так же.

Кандид с трудом сглотнул подступающий ком, заставив себя не думать об их смерти. Больше вопросов задавать не хотелось.

Надя взяла рюкзак, достала оттуда небольшой пакетик с белым порошком.

– Ты чего, еще и этой дрянью травишься?! – не вытерпел Кандид.

Надя не ответила. Отсыпала щепотку на ладонь и в два вдоха снюхала дурман. Кандид выругался.

– Травишь ведь себя! И в чем разница между ожившими мертвецами и тобой под этим делом?

Севшим как будто только после сна голосом девочка процедила:

– Да пошел ты! Это мое дело.

Кандид махнул рукой. Спорить не хотелось. Какая ему разница? Пусть что хочет, то и делает, лишь бы до «Света» довезла, а там…

Кандид нервно сглотнул.

Там ему нужно будет найти ученого, который работает над вакциной, и попросить поделиться. Не себе. Но тем, кто дороже всего на свете. Кандид найдет возможность достать вакцину. Любой способ, пусть даже самый жуткий. Неважно. В мертвом мире и правил нет, как жить. А ученые – тоже люди, со своими слабостями и страхами. За лекарства он не переживал, главное – дойти до цели.

Не ожидая от самого себя, он вдруг, заикаясь, произнес:

– Меня сама резервация не интересует. Среди людей жить нет никакого желания. Отвык я от людей. Мне вакцина нужна.

И внезапно, словно открылся внутри мощный поток, остановить который уже не было сил, да и не хотелось, Кандид на одном дыхании рассказал девочке все. Рассказал про семью, про сына и про жену, про то, как жили они в доме, обустроенном под крепость, чтобы обороняться от людоедов, и про то, как вечерами, после ужина, читали по очереди друг другу романы о Томе Сойере и острове сокровищ, о злых викингах и отважных летчиках, любые книги, которые находили; рассказал, как учил сына держать оружие и стрелять, если с отцом что-то случится; рассказал про то, как делал вылазки за продуктами в ближайший склад, и про то, как однажды вернулся с рейда и обнаружил израненных жену и сына; про то, как от умирающей жены узнал, что, пока ходил за провизией, в дом пробрался мертвяк и покусал родных. Рассказал про то, как уже обращенных в зомби жену и сына связал веревкой и запер на холодильном складе, пообещав во что бы то ни стало найти лекарство и излечить их. Про то, как случайно услышал Голос из невыключенного радиоприемника, вещающий про «Свет» и вакцину. Про то, как шел один, как в бреду, туда, где было спасение, сбившись со счета времени – может, месяц, может, два, – потому что время перестало для него существовать.

Под конец уже, когда голос от долгой беседы осип, поведал про Философа, которого встретил два дня назад по пути к «Свету».

– Нудный тип, – устало улыбнулся Кандид, глядя на свернувшегося в клубок паренька, посапывающего на подстилке из упаковок подгузников и бумажных полотенец. – Все время норовит какую-нибудь умность выдать. Обнаружил его в одном кондитерском магазинчике – он просроченные пирожные уплетал за обе щеки. Думал послать его куда подальше, да пожалел. Помощь с него хоть и мало-мальская, но есть. Стрелять научил его, бывает, прикрывает меня.

Надя слушала молча, прикрыв глаза, и лишь иногда кивала головой, слабо улыбаясь, словно вспоминая какие-то свои моменты из прошлой жизни.

Кандид зачем-то спросил:

– Как думаешь, разработали ученые лекарство?

– Разработали, – кивнула девочка. – Конечно. Столько времени уже прошло, должны были изобрести. Голос же сказал, что совсем чуть-чуть осталось. А теперь и подавно сделали.

– Это хорошо, – выдохнул Кандид. На душе стало легче. Неужто они просто так сидели? Искали. И, наверное, уже нашли вакцину. Поэтому и зовут всех в резервацию, чтобы привить, чтобы обезопасить оставшихся от заразы. – Это хорошо, – шепотом повторил он и прилег у дальней стены магазина.

Впервые за долгое время Кандид уснул крепким, без тревог, сном.

* * *

…Проснулся оттого, что кто-то его тряс.

– Эй, слышишь меня?

– Чего тебе, Философ? Сколько времени? Что случилось?

– Пять утра. Нам надо уходить.

– Куда? Почему в такую рань?!

Кандид протер глаза ото сна, взглянул на бледную, испуганную физиономию парня.

– Эта попутчица наша, Надежда, она очень странный человек. Да и человек ли вообще? Может, она какая-то разновидность зомби, эволюционирующих, которые маскируются под людей? – зашептал Философ, озираясь. – Она всю ночь не спала! Я сам видел.

– Ты тоже, что ли, всю ночь не спал?

– Спал. Но я просыпался. Установил будильник через каждые полтора часа и наблюдал за ней. Она как была в своей позе, так и осталась.

Кандид оглянулся, но на том месте, где он в последний раз разговаривал с Надей, никого не было.

– А где она сейчас?

– Ровно без десяти пять она встала и пошла на улицу. Ковыряется в машине, кажется, чинит там мотор. С ней что-то не так, и это меня тревожит.

– Это с тобой что-то не так, Философ. Не все люди ночью спят. Есть такая вещь, как бессонница. Знаешь?

– А как же тот факт, что ее не пытаются съесть зомби?

– А вот это как раз и не факт, Философ. Ты это сам видел? Нет. И я не видел. А сказать можно все, что угодно. Да и к тому же день назад ты сам в это не верил, а теперь выдаешь за чистую монету.

– Не нравится она мне. Очень странная. Кандид, а вдруг она нам ночью глаза вырежет? Или по горлу бритвой полоснет?

– Что за бред?! Какие глаза? Какая бритва? Ты опять просроченные консервы ел?

– Ничего я не ел! Подкрепиться, кстати, не мешало бы. Я просто хочу сказать… – Философ задумался. Мозг напряженно заработал, пытаясь подобрать нужные слова. Узкие плечи сутулились – видимо, одолевала дремота. – Давай сбежим? Оставим ее здесь, пусть идет себе с миром. Дойдем мы до твоей резервации пешком, ничего нам не сделается. И я обещаю: жаловаться и ныть не буду.

Кандид поднялся, положил руку на плечо парнишки.

– Что-то я тебя совсем не понимаю. Ты же с пеной у рта убеждал меня в том, что резервация – это миф, а голос, который передал информацию, всего лишь чья-то плохая шутка. Дело, конечно, твое, я тебя насильно никуда не тащил, но в итоге ты все же согласился идти со мной до резервации.

– Согласился, – с явной неохотой подтвердил Философ. Тихо добавил: – Просто один оставаться не хотел, боялся.

– Ну вот. А теперь говоришь, что Надежде верить нельзя.

– Нельзя! – с жаром воскликнул Философ. – Конечно, нельзя! Надежда – не спасение.

– Но и без нее мы не можем. Без Надежды никак. У нее есть машина. А значит, в пути мы будем гораздо меньше времени, и рисков тоже, значит, меньше. Доберемся до резервации, к людям, там и останешься, найдешь себе новых знакомых и будешь им свои теории толкать. Ну, чего загрустил?

– А ты не останешься?

Кандид устало взглянул на Философа.

– Ты же знаешь, что нет. У меня есть другое дело.

Тот замялся, размышляя, говорить или нет. Все же сказал:

– Ты же понимаешь, что это необратимо? Даже если и создано лекарство, то только для нормальных людей, чтобы в случае укуса отрава не проникала в кровь. Тем, кто превратился в зомби, спасения уже нет и…

– Прекрати, – остановил его Кандид. – Мы уже говорили на эту тему. И повторяться я не желаю.

– Ты слушать просто меня не желаешь!

– Не доводи до греха, – в голосе Кандида зазвенела сталь, на лице заиграли желваки.

Философ вновь тяжело вздохнул и еще больше сгорбился.

– Посмотри на это трезво.

Кандид поднялся, давая понять, что разговор окончен. Уже выходя наружу, бросил:

– С тобой или без тебя, я все равно доберусь до резервации и достану это лекарство. А потом спасу своих.

Философ лишь неопределенно кивнул головой.

* * *

…Выехали рано, еще не было семи. Гнали по одинокой пыльной дороге, не жалея машины, иногда делая небольшие остановки, чтобы сходить по нужде и размять затекшие спины. В дороге Философ пространно рассуждал об эволюции и пытался подвести научную базу под появление оживших мертвецов, Надя часто курила, иногда споря с ним, Кандид все больше молчал, отвернувшись в окно. Когда ближе к вечеру выехали на ответвление дороги в Землегорск, все порядком устали.

– Привал бы устроить, – робко предложил Философ.

Но его сразу же осадил Кандид.

– Никаких привалов, – голос заметно дрожал. – Уже почти добрались. Оружие лучше проверь.

Философ хотел спросить зачем, но, увидев вдалеке косолапо бредущие тени, промолчал. Все сильнее чувствовалось общее напряжение, и лишь Надя продолжала курить, не обращая внимания на происходящее или делая вид, что ей все безразлично.

В город въехали окольными путями, опасаясь мародеров и бандитов. Пару раз останавливались, сверяя координаты с картой. Наконец, порядком измученные, приехали на огромный пустырь, окруженный двойным сетчатым забором. За оградой располагалось четырехэтажное здание, бывшее когда-то, судя по вывеске, районной больницей. На крыше, развеваемый ветром, колыхался огромный белый флаг, на котором было угловато выведено черной краской: СВЕТ.

– Добрались, – выдохнул Кандид и, не веря собственному счастью, рассмеялся.

* * *

Дверь тихонько скрипнула, в проеме показался невзрачный человек – плюгавый, узкоплечий, кривоногий, болезненно худой старик.

– Чего вам? – спросил он, внимательно изучая гостей.

Сердце у Кандида забилось быстрее. Он узнал этот голос. Да, тот самый голос, что подарил ему желание жить дальше.

– Мы ищем резервацию, – стараясь не выдавать волнения, ответил Кандид.

– Уже нашли. А мы – это кто? – нахмурился старик, заглядывая за спину гостю. – Вы с кем-то пришли? Где они? Прячутся? Учтите, у меня оружие есть, а на крыше охрана стоит, и вы у нее на прицеле! Без шуточек давайте!

– Нет-нет! – поспешно замотал головой Кандид, поднимая руки. – Мы ничего плохого не хотим. Мы просто ищем резервацию. Искали. Мы поймали радиосигнал и пошли по указанным координатам.

– Мы – это кто? – выделяя каждое слово, вновь спросил хозяин.

«Странный какой-то дед, с прибабахом», – подумал Кандид, но вслух терпеливо пояснил:

– Мы – это я, Философ и Надежда.

– И где они сейчас, эти люди?

Кандид не понял вопроса, но переспрашивать не рискнул. Ответил:

– Они стоят рядом со мной.

«Наверное, подслеповат», – озарила мысль.

Старик посмотрел на Кандида так пристально и тяжело, что тому стало не по себе. А потом, будто что-то поняв, улыбнулся, взгляд его оттаял, он мягко сказал:

– Понимаете, под старость плохое зрение стало. Вы мне пальчиком ткните на своих друзей.

«В самом деле, слепой совсем», – только и смог подумать Кандид, указывая на своих спутников.

– Это Философ. А это Надежда.

– Что ж, – потер ладони пожилой мужчина и расправил плечи. – Все понятно. Проходите внутрь. Только прежде оружие оставьте здесь, – он указал на железную коробку, стоящую у дверей. – Таковы правила. Да вы не беспокойтесь, вас тут не обманут.

– Хорошо, – кивнул Кандид. И не стерпел, спросил: – Скажите, в том сообщении вы говорили, что вакцина скоро будет найдена. Уже нашли?

Собеседник не ответил, лишь махнул рукой в сторону темного коридора:

– Туда проходите, пожалуйста.

Вышли в накопитель. Хозяин долго изучал Кандида на предмет укусов мертвецов, однако к Философу и Надежде даже не повернулся.

– А их не будете смотреть? – спросил он у старика.

Тот коротко ответил:

– Нет.

Наконец зашли в комнату, регистрационную, судя по скудной мебели и большому письменному столу, на котором покоился огромный журнал, раскрытый на середине.

– Запишем вас, а потом врачу надо показаться.

– Зачем? – не понял Кандид. – Зачем к врачу? Мы же не ранены, вы сами нас сейчас осмотрели.

Старик долго подбирал слова, прежде чем ответить. Наконец произнес:

– Понимаете, иногда, скажем, при сильной усталости, нервном истощении или при некоторых кхм… психических и неврологических заболеваниях, могут возникать галлюцинации.

– И при чем здесь я? – искренне удивился Кандид.

Собеседник почесал ершик бородки, покряхтел.

– Давайте я лучше вам покажу. Так понятнее будет.

– Что покажете?

– У нас на входе мы установили камеры. Чтобы видеть уже издали, кто к нам идет, мертвецы или простые люди. Безопасность, понимаете ли.

Он завел Кандида в небольшой закуток, где на крохотном столике стоял такой же крохотный телевизор. Рядом сидел солдат. Завидев старика, солдат подскочил как ужаленный, вытянулся по струнке и даже, кажется, перестал дышать, превратившись в статую.

– Вот видите, – указал старик на монитор. – Сейчас показывает картинку в реальном времени, вот двор, вот вход. А если прокрутить на десять минут назад…

Он нажал на кнопку прокрутки, и выцветшая картинка начала отматываться назад.

– Вот, смотрите, это вы подошли, – он нажал на «Вкл».

– Как это… – только и смог произнести Кандид, глядя на одиноко стоящего самого себя у порога резервации. Рядом никого не было.

– А здесь вы показываете на своих друзей, когда я вас спросил. Помните? Я уже тогда догадался, в чем дело.

– Но… – начал Кандид и не смог закончить – слова застряли в горле.

– Да, они видятся совсем как живые, – кивнул старик. – Это частое по нынешним меркам явление. В резервацию каждый месяц приходит порядка двадцати человек. У семерых из них проблемы, подобные вашим. Это такая самозащита организма. Чтобы не свихнуться от одиночества, чтобы выстоять, мозг генерирует галлюцинации, создает костыли, чтобы измученный разум не упал. – Довольный придуманным сравнением, старик скрипуче хохотнул. – После отдыха и лечения эти люди начинают осознавать, что в резервации они не одни, и фантомы исчезают.

Кандид глянул на стоящих в углу напарников.

– Я давно намекал тебе, – пожал плечами Философ. А потом как-то разом осунулся, сгорбился, будто из него вытащили стержень, начал оседать на пол. – Но разве ты меня слушаешь!

Философ кашлянул, побледнел и упал замертво. Кандид дернулся было к нему, но остановился. Не зная, что сказать, посмотрел на девочку. Та спокойно стояла, прислонившись к стенке, и молчала.

– А лекарство, доктор? Вакцина, она готова? – только и смог прошептать Кандид.

Старик нахмурился.

– Какая вакцина?

– В том послании вы говорили, что почти изобрели вакцину…

– Я такого не говорил, я точно помню свои слова. Да вы их сами можете еще раз прослушать, если мне не верите, радиорубка с передатчиком и антенной у нас на верхнем этаже находится. Мы транслируем этот сигнал круглосуточно. Благодаря ему многих и спасаем. – Старик легонько похлопал Кандида по плечу. – А насчет вакцины это уже слуховые галлюцинации, такое тоже бывает, часто в сопровождении с визуальными фантомами.

– Но как же…

– Я предлагаю вам отлежаться у нас. Вы очень устали. Вам надо отдохнуть. Хороший сон, еда, отдых – и вы сами все прекрасно осознаете. Я не могу вас заставлять – наша резервация построена на принципах непринуждения, – поэтому лишь спрошу – вы хотите остаться, чтобы прийти в себя?

Кандид глянул на мертвого Философа, опустил голову и тихо ответил:

– Да, я остаюсь.

* * *

В комнате было тихо, тепло, уютно. Окна хоть и зарешеченные, но чистые – их каждый день протирает санитар.

– Умник Философ мертв, и это хорошо – будет легче идти.

– Тебя ведь нет на самом деле? – прошептал Кандид, косясь на девочку.

– Ну и что с того? Ты ведь есть. И ты меня видишь. – Надя закурила сигарету, оценивающе посмотрела на Кандида. Чеканя слова, проинструктировала: – Сейчас придет санитар, принесет еду. Отвлеки его разговором, а сам в это время незаметно возьми вилку. Как только он отвернется, вонзи вилку ему в шею. Да рот не забудь заткнуть, чтобы не орал. Потом найди ключи от своей палаты.

– Что?! Зачем убивать?! Я ведь могу просто уйти, старик говорил.

– Не можешь. Резервацию организовали военные. Тебя просто так уже не выпустят, пока не излечат. А потом ты уже и сам не захочешь никуда идти. Потом ты уже ничего не захочешь. Ты просто превратишься в овощ, в живого мертвеца, душа умрет, останется только оболочка. И чем ты будешь лучше тех, кто ходит за периметром в поисках новой жертвы?

Кандид хотел возразить, но не нашелся что сказать.

– Внизу, на первом этаже, есть оружейная комната. Но там охрана. – Надя прищурилась, высверливая взглядом дырку на лице Кандида. – Охрану тоже надо убрать. Бери оружие и выходи на улицу, там стоит машина, в ней я и буду тебя ждать.

– Я болен. Не в порядке, – прошептал Кандид, обхватив голову руками.

– Это не имеет значения. Ничего в этом мире теперь не имеет значения, кроме одной вещи. Вакцина. И ее здесь, в этой душной больнице, нет. Все эти врачи сдались, они не ищут спасения, они лишь поддерживают жизнь. Но надолго ли? – Надежда придвинулась так близко к нему, что он почувствовал запах ее кожи – давно выветрившийся бледный аромат цветочного мыла и более явственный – пота, и от этого стало еще труднее поверить в то, что ее не существует на самом деле. – Все мы смертны. Поэтому надо найти вакцину, пока не поздно. Тебе решать, как поступить – остаться здесь или идти дальше, за спасением для своей семьи. Выбирай.

– Философ говорил, что их уже не вернуть, – вяло попытался возразить Кандид.

– Философ мертв. Надежда жива.

– Ну да, она всегда умирает последней, – невесело улыбнулся Кандид.

– Верно, – кивнула девочка и пошла прочь, сквозь стены и двери, как призрак, прямиком на первый этаж и на выход, туда, где стояла их машина, оставляя его наедине со своими мыслями.

* * *

…Когда санитар убирал пустую посуду с тумбочки Кандида, вилки на разносе не было.

Ася Михеева

Во имя Петра и Павла

Анна Александровна спала, когда они подъехали. Но от звука, с которым пила-болгарка взрезала железную дверь круглосуточной аптеки, проснулся бы и мертвый. Если они вообще спят, мертвые, кто их знает.

Окна у аптеки были бронированные – от наркоманов-то, но все-таки прозрачные. За месяц Анна Александровна нагляделась в окошко очень разного. Так что на всякий случай заползла под крепкий, сваренный еще в девяностые из какого-то могучего уголка прилавок и там притаилась. Щелок между фанерками, покрывавшими железную раму прилавка, было достаточно, чтобы подглядывать.

Дверные петли хрустнули. Эх, будь дверь поновее, понадежнее, – потосковала Анна Александровна. Аптека, конечно, не лучшая на свете спасительная капсула, но за окнами показывали совсем уж лютое кино. Даже когда на улице целыми днями ничего не происходило, о том, как оно, нонеча, не давала забыть застрявшая меж прутьев решетки кисть руки. Ее уже доедали опарыши, но кости пока не собирались распадаться.

Зашли двое. Оба в каких-то щитках и бронях, оружейные дула внимательно рассматривают комнату. Лиц, считай, и не видно.

– Проверь коридор, – сказал звонкий, почти мальчишеский голос.

Анна Александровна тихо легла на спину, сложила ладони трубочкой у рта и четко сказала вверх в эту трубу:

– Там никого нет.

Что толку? Прямо над ее головой из стены полетели куски штукатурки, на ноги посыпалось стекло. Очередь захлебнулась, послышался вскрик. Все тот же молодой голос злобно рявкнул:

– Чего ты палишь? И, твою мать, куда?

Второй голос что-то пробормотал, Анна Александровна не расслышала. На руки, прикрывавшие лицо, насыпалась колючая крошка, но двигаться она боялась.

– Где именно никого нет? – громко спросил молодой голос.

Она осторожно приподняла руки ото рта.

– По коридору направо две складские комнаты и налево туалет, дальше дверь в подъезд, она толще этой и заперта. За ней кто-то ходит. А тут никого нет, – она помедлила, – кроме меня.

– Никак живая, – удивленно сказал голос постарше.

– Не твоими трудами, – злобно добавил молодой.

– Ты мне прикладом чуть руку не сломал.

Захрустели шаги, один из них вышел в центр комнаты.

– Тетенька, что вы ели последний месяц? – спросил он как-то неестественно ласково.

– Диабетическую еду и витамины.

– А пили что?

– Ну, тут и минералки, и просто в бутылках еще даже искупаться пару раз хватит.

– А ни на что странное не тянуло?

– Повеситься пару раз, – горько ответила Анна Александровна неожиданно для себя.

Оба голоса понимающе хмыкнули.

– Живая, – решил окончательно молодой и велел: – Вставайте. Сань, узнай пока у Китайца, как там.

Пока она выпутывалась из осколков витрины и поднималась на ноги, второй протопал к дверям. Анна Александровна медленно обошла прилавок и остановилась посмотреть своему освободителю в лицо.

Примерно ее роста, для мужчины мелкий. Глаза между шлемом и корявым щитком серые, ледяные.

– Ансанна? – вдруг спросил он.

– Что?

– Ансанна? Вы ж у нас были медсестрой, нет?

Из школьного медкабинета Анна Александровна ушла в ночные дежурные уже года три как. Но гляди-ка, кто-то вспомнил.

Он повернулся, не отводя внимательного взгляда от женщины.

– Сань?

– А?

– Я вот думаю, мне докладывать Моисеичу, что ты нам чуть медсестру не застрелил, или смолчать?

– Сука, – неопределенно отозвался Саня.

– Если тихо, давай мешки таскать. Ансанна, думайте, что тут ценного в первую очередь и во что лучше паковать. Времени у нас полчаса в лучшем случае.

Анна Александровна кивнула и кинулась вытаскивать коробки покрепче. Только потом она сообразила, что подчинилась не автомату, все еще направленному в ее сторону, а твердому деловому тону.

Он прошел мимо нее к дальней двери, постоял там, прислушиваясь. Заглянул быстро в каждый из микроскладов и только тогда повесил автомат за спину.

Саня заходил, брал упакованные Анной Александровной ящики и утаскивал наружу.

Она выгребла всю перевязку, что была в аптеке, и начала сыпать уже все подряд. Желудок, простуды, печень, диабет… Для потенции, ха-ха. Нет, этот ящик пусть остается. Она наклонилась, вытряхивая упаковки антигистаминных с полки прямо в коробку.

– Эй, бери-ка второй конец, – скомандовал парень у нее за спиной.

– На хрена? – удивился Саня.

– Мы ее в кузов, че, прям на виду посадим?

– Думаешь, кузова не хватит?

– У тебя че, до фига медсестер?

Саня закряхтел. Они выволокли в дверь тот самый прилавок, под которым от них пряталась Анна Александровна, и молодой вернулся один.

– Еще что-то важное тут есть?

– Вода бутылками, наркотики в сейфе, ключа нет. Так, в общем, примерно все. Памперсов еще всяких шкафа три.

– Уходим.

Прилавок стоял в кузове полуразвороченной грузовой газельки, закрытой стороной к дыре. Вокруг прилавка, закрывая его, громоздились ящики.

– Ансанна, лезьте, – скомандовал молодой, – ногами вперед, и я вас ящиком задвину. Вас не видно будет, если чо.

– Если что, мне уже пофиг будет, – желчно сказала Анна Александровна, забралась в кузов и с трудом впихнулась под прилавок.

– Это верно, – согласился парень и застегнул поверх сломанной двери «газельки» ременную застежку.

* * *

В себя Анна Александровна пришла, сидя на земле. Вокруг толклись чьи-то ноги, за ними серел бетонный забор. Она потерла голову, пальцы испачкались красным.

– Сейчас, сейчас, – сунулся кто-то с пачкой влажных салфеток. Она отмахнулась, кое-как поднялась на ноги. Полуразгруженная «газель» стояла рядом. Железные ворота крепко заперты на засов и пару гаражных замков. Анна Александровна медленно, очень медленно выдохнула. Неужели все-таки спасена? Вокруг стояли люди без брони. В железках только один мужчина, невысокий и рыжебородый, который с несчастным видом разглядывал ее, крутя в руках шлем.

– Да не казни ты себя, Китаец, – спокойно сказал молодой голос у Анны Александровны за спиной, – ну сообразил бы ты запасной шлем дать, ей бы на жопу че упало. Приехали, живы, работаем дальше.

Рыжий Китаец криво улыбнулся, Анна Александровна хотела было повернуться, но покачнулась и передумала. Парень обошел ее сам. Шлем он снял, а броню стащил только с рук – на торсе у него продолжала красоваться нелепая конструкция, что-то вроде кольчуги, надетой на ватник, с проложенными там и сям металлическими бляшками.

– Вы как?

– Петя? – недоверчиво спросила она.

– Ну.

Анна Александровна не выдержала и засмеялась.

– Ну отлично, – сказала она, – кто бы сомневался.

* * *

Вечером она сидела в комнатке хозяина убежища – Михаила Моисеевича. Моисеич был отставным погранцом, дом этот охранял на зарплате, а то, что ему выдали вместо табельного оружия, – содержал в порядке. Когда народу в доме стало прибавляться, Моисеич скрепя сердце вскрыл хозяйский сейф и достал оттуда автоматы и все прочее. Мафия, она, конечно, не одобрит, если узнает – да жива ли та мафия? Опять же, лучше достать да дом удержать, чем доэкономиться.

Анна Александровна слушала. Было ясно, что Моисеич не делился до ее появления своими сомнениями ни с кем. А тут кто-то близкий по возрасту.

– А народ откуда? – спросила она.

– Петька с пацанами просто через забор перелезли. У меня еще камеры не сдохли, я их увидел, ну и… побежал палить, за ними же… гнались.

– Эти через забор не могут?

– Мальчишки же приволокли с собой бревно, лезли по нему. Потом бревно сбросили. Эти… побились, побились о забор, я боялся, поднимут бревно, думал будем палками спихивать, у меня ж только пистолет тогда был, а их толпа, голов сто, может. Но нет. Тупые.

– А остальной народ? Тут же человек десять?

– С вами, Анечка, семнадцать, – веско сказал Моисеич, – и всех до единого привел Петька. Четверо с ним пришли, но девочку, Марусю, спасти не удалось. Это отдельная история, с телом пришлось обойтись… довольно жестко. Потом Шон и Даня, ну то есть Дэн, но Даня, два здоровенных парня, кажется геи, но мне, честно говоря, плевать. Они охотники, вышли из леса со всем своим оружием и с патронами, Петька их где-то выловил на окраине. Они по-русски немножко блекочут, но так, с напряжением. Игорь и Саня, и с ними малой подобранный, года три, может, четыре. Они его Сенькой зовут, у Игоря сынок был… Вот на малыша, Анечка, вам надо будет очень-очень внимательно посмотреть, нехорошо с ним. Жанка, Светка и Рахмет – ну, бывшие шмары с водителем, эти сильно натерпелись, больше недели на втором этаже в таком же вот коттедже отсиживались. Ванька Китаев… ну рыжий такой, вез вас… Олег и Ринат, рыбаки, те в лодке спасались, Петька их тоже как-то выцепил, позавчера привел – Олег слаботочник и грозится нам тут радио наладить.

– А те, которые сначала с Петькой пришли, они тоже из коррекционки?

Моисеич задумчиво посмотрел на нее.

– Коррекционка?

– Я работала раньше в школе для трудноуправляемых детей. Пятидневка. Устала, да и годы мои давно уж как пенсионные, сколько можно с этими зверятами. Ушла вот в аптеку соседнюю по ночам дежурить. Ну, Петька еще три года назад звездой был. Убегал каждые три дня. Ухоронки какие-то рыл. Хижину на крыше построил, еле нашли его…

– По ночам, поди, орал? – с нехорошим прищуром потянул Моисеич. – Людоедов боялся?

– Орал, – задумчиво сказала Анна Александровна, – орал по ночам. И снаряжением вечно запасался. Первую настоящую пушку у него лет в девять отобрали.

– Если у тебя паранойя, – пробурчал отставник, – это не значит, что за тобой не охотятся… Но мне тогда понятнее, отчего он такой готовый. Я-то думал, обычные отморозки, а вот оно как… Как по вам, – сменил он тему, – у нас вопрос с медикаментами решен или их еще разок в рейд послать?

– Да я ж никого не смотрела толком, – хмуро ответила Анна Александровна, – один парнишка подходил, что глаз гноится, ну я ему сказала, в каком примерно ящике капли поискать.

– Завтра начните с маленького. Он Игорю неродной, они его с матери сняли.

– С мертвой?

– Да как сказать, уже ползла. Повезло дуракам невероятно. Ну, две недели с мальчишки глаз не спускали ни днем, ни ночью, все-таки вроде бы чистый. Но конечно… Тяжелый он после всего этого.

* * *

Увидев Анну Александровну, мальчик икнул, бросился к ней, повис на ноге и зарыдал. Отцепить и взять на ручки его удалось не сразу, зато, схватившись за шею, ребенок внятно сказал, между рыданиями:

– Баба!

Дядька, который его привел, облегченно вздохнул.

– Все-таки заговорил.

– А у вас тут женщины есть, – уточнила Анна Александровна, – они что?

– Э, – ответил дядька, – они обе блонды, как его мама, он их, когда видит, сразу в истерику…

– Баба? – сказал мальчик подозрительно, заглядывая Анне в лицо.

– Баба, – вздохнула она и ткнула пальцем ему в нос, – бибип! Бииип! Это у нас кто?

– Паса, – сказал мальчик и снова заплакал.

– Паша? А мы Сенькой звали, – огорчился дядька.

* * *

Ночью Анну разбудили стрельба и крики. Осторожно сняв с шеи Пашины ручонки (он и во сне держался за обретенную бабушку, как клещ), Анна высунулась из комнаты на балкон. Вдоль забора на высоких деревянных козлах стояли люди, вспыхивали огоньки выстрелов. Что происходило за забором, Анна не видела, но легко могла предположить.

– Анечка, идите спать, – крикнул снизу Моисеич, – это обычное дело, ночью не одна, так другая толпа набежит.

Утром она собиралась посмотреть, как дела у того паренька, у которого гноился глаз, но выяснилось, что на обеих рабочих машинах почти все мужчины уехали. Шон и Дэн остались дежурить на заборе, Олег копошился в мансарде, пытаясь из наличных деталей собрать радиоприемник, Саня помогал девушкам на кухне.

– Где все? – спросила Анна Моисеича, который с автоматом на коленях сидел на крыльце.

– По патроны поехали. Нехорошо, когда мало их остается.

– А почему такой толпой?

– А как еще? Это ж не аптека. В военную часть уехали. Собственно, в аптеку-то я их погнал в рамках подготовки. А то оно с бинтами-то получше все же, чем без.

Анна узнала у девушек, как обстоят дела с водой (с водой было не очень, но полведра для малыша нагрели), и на нагретом солнцем бетоне вымыла Пашу, завернула его в одеяло и посадила рядом, пока постирает его одежду. Мальчика разморило, он уснул, а Анна мрачно полоскала в мыльной воде детские вещи и думала о страшном.

* * *

Уже начало смеркаться, когда Шон крикнул сверху не по-русски, Дэн кубарем слетел с насеста над забором и кинулся открывать ворота. С визгом затормозив чуть ли не в стену, влетела «газель», за ней джип, из «газели» вывалился Петька с криком «Закрывай!» и вместе с Дэном навалился на ворота. Шон уже стрелял, из джипа выскочили двое и поднажали на ворота, засов щелкнул, кто-то уже стоял на второй стороне ворот и тоже стрелял.

– Ансанна, – обернулся Петька, – сюда, Рахмета ранило…

Анна, увидев рану, едва не потеряла сознание – не то чтобы она боялась крови, но ранение в живот в этих условиях… Все же оказалось, что Рахмет – большой счастливчик. Осколком – или кто его там знает чем – ему пропороло вскользь кожу, жир толстенького водительского брюшка и мышцу под ним, но не до конца. Рахметовы кишки можно было почти разглядеть в ране, но, о счастье, они все еще оставались целы и там, где им положено быть.

С антисептиками у Анны Александровны было получше, чем с обезболивающим. Так что Рахмету дали два стакана водки и палку в зубы, пока она очищала от бетонных крошек рану, радуясь, что в заначке аптеки были не только пластыри. Шить было все равно нечем, просто сблизила края раны, так, чтобы не затруднять отток. Ну, будет шрам во все пузо. Лишь бы выжил.

– Уносите его, – скомандовал Петька, едва Анна Александровна разогнулась, – в дом, куда, Ансанна?

– На теплое и твердое, – ответила она и оглянулась в поисках Паши.

– На теплое и твердое? – повторил Петька и нахмурился. – Освободите ему лежанку на кухне, только постелите пару одеял. Ансанна, сможете со мной и Моисеичем еще поговорить, дело есть?

– Угу, – ответила она, глядя, как четверо мужчин уносят Рахмета на широкой доске в дом.

* * *

Враз постаревший Моисеич сидел над свежим радиоприемником и исписанным ворохом бумаги.

– Короче, так. Отсюда в семидесяти километрах живая военная база. Они завтра снимаются и уходят на северо-запад, будут пробиваться, как я понял, к морю.

– Зачем к морю?

– Мертвые мыши, – ответил старик, – крысы, собаки и чертовы зайцы.

– Птицы? – быстро спросил Петька.

– О птицах ничего не сказали, наверное, нет. А то и от моря был ли толк.

– Надо собираться, – сказал Петька, – пойду ребятам скажу, что куда.

– Погоди.

– Что?

– К той базе напрямую не подойти. У них и днем перед воротами стоит давка, как в сраный мавзолей.

– И?

– Отвлечь надо будет. Я поеду вперед на джипе и отманю, а вы на «газельке» проскочите.

– И как ты назад?

– Какое назад? Там же уже мертвецы-то старые, бойкие, будут по следу тянуть, пока бензин не выжгу.

– А может, прорвемся? – уточнил Петька. – Все ж смотри, нормально вооружились же.

– Прорветесь, я думаю, – сердито ответил Моисеич, – ты думаешь, я всех оттяну? – Он ткнул пальцем в бумагу перед собой: – У них там тысячи! Тысячи!

– Моисеич, – нехорошим голосом сказал Петька, – что ты задумал? Зачем тебе Ансанна?

Бывший погранец скривился, потер лицо.

– Петро, если тебя вдруг сожрут, ты кого за себя оставишь?

– Меня не сожрут, – злобно ответил тот.

– Ногу сломаешь! По другому делу в другую сторону поедешь! Кто твой заместитель?

– Так ты ж, – недоуменно ответил Петька.

– Меня нет. Кого?

– Хм. Рахмета.

– Вот именно. Рахмета нет, ну, как боевой единицы, я, Анечка, в вашу работу верю, но сейчас его нет. Кого?

– Ох… Шона.

– Шон, чуть что не так, переходит на свой английский, и его один Даня понимает.

Петька нахмурился и долго молчал.

– Тогда похрен кого. Хоть Светку, хоть малого, одна фигня.

– Мне на джипе нужен второй. Я хочу мертвецов не просто отманить, я хочу их запереть. Чтоб вы с вояками ушли спокойно. А в одного там не обойдешься. Я думал Рахмета взять, он бы смог.

– А я?

– А на тебе пятнадцать человек!

– Ансанна медик!

– Медиков-то на базе найдется, – с досадой сказал Моисеич, – надо, чтоб человек надежный был.

– Уж такая я надежная, – саркастически сказала Анна Александровна.

Моисеич как-то очень нехорошо на нее зыркнул.

– Ох, Анечка. А скажите мне, что вы сегодня, как мелкого искупали, такая смурная ходите?

Анна Александровна отшатнулась.

– Шрамы, поди, нащупали? На затылочке, под волосами?

Она молча кивнула.

– Что за шрамы? – вмешался Петька.

– Укус у него там, Петро, – серьезно сказал старик, – меньше месячной давности. И зубы человечьи.

Петька сжал зубы и невольно положил руку на оружие.

– Сынок, сколько у Маруси времени прошло от покусов до смерти? – быстро спросил Моисеич.

– Часа три.

– Ну, а остальных, кого ты сам видел?

– Да тоже так же.

– А мелкого мужики сколько с собой таскали, пока еще к тебе прибились?

– Говорили два дня… – протянул Петька.

– И тут уже сколько живет. И смотри-ка, имя свое вспомнил. Так что беречь его надо как зеницу ока. Всю команду по дороге положишь – ничего не скажу, а вот малого должен докторам показать. Прикинь, если это правда иммунитет?

Петька тяжело оперся о стол. Глаза его стреляли то в одну, то в другую сторону, как у пойманного зверька.

– Так что, Анечка, вашу неболтливость и способность делать выводы я проверил, – мягко сказал старик, – а они без мужества редко встречаются…

– Моисеич, – перебил его Петька, – ты, как я по карте смотрю, мост подрывать собрался?

– Вот зараза. Ну конечно. А то толку, если вся массовка через два часа вернется.

Анна Александровна невольно зашла за спину Моисеича. Петьку в этом состоянии она видела: один раз, когда он за пятнадцать секунд выпутался из смирительной рубашки и ушел в окно вместе с рамой; другой – когда его пыталась защемить компания из четверых таких же буйных. Только тогда Петька был на голову ниже и без заряженного автомата.

– Так. Ансанну от пацана забирать нельзя. Он ее признал, она исчезнет – у него вовсе башню сорвет, – сквозь зубы сказал Петька. Анна Александровна невольно кивнула, соглашаясь. Видывала она в интернате таких, у которых отбирали последнюю надежду.

– Заменить ее, по чесноку, некем, все валенки. Тут ты прав. Значит, вы с ней должны вернуться.

– И как? – иронически хмыкнул Моисеич.

Петькино лицо потеряло всякое выражение, взгляд метался по карте.

– Взорвете два моста. Вот этот – видишь? И вот этот. Чтоб массовка и не вернулась, и за тобой не ушла. И уедешь на запад. Бензина возьмешь, патронов возьмешь, радио это возьмешь. Отправлю щас бегом Олежу пробить у вояк их примерный маршрут, и договоримся, какие метки оставлять, чтобы знать, кто кого обогнал. А мы вывезем Рахмета и Пашку. По рукам?

– Дрозд ты реактивный, бомбонесущий, – ругнулся Моисеич, глядя в карту, – смотрел же я на эту старицу, почему не додумался, что там остров получается?

– Ансанна, взрывчатку наладить, чтобы она ахнула только через минуты две-три, мы точно сможем. То есть я смогу, – Петька улыбнулся знакомой страшной улыбкой, – а Моисеич проверит. Но вам придется открыть машину, аккуратно выставить мину на мост, нажать кнопку, а за вами в это время будет валить толпа мертвяков.

Анна Александровна медленно, лениво сказала:

– Я представлю себе, что это тебя тащат и кричат «давай галоперидол».

Петька сверкнул в нее глазами.

– Точно!

– Свят-свят, – сказал Моисеич.

– Я к Олегу, – сказал Петька, сгреб приемник и карты и исчез быстрее, чем два пенсионера успели рты открыть.

* * *

– Мостов я тех не знаю, – продолжил Моисеич хладнокровно, – значит, исходим из того, что их гранатой не подорвать. Противотанковая у нас одна, и та без детонатора, но это сделаем. Вторую соберем, есть из чего, Рахмет успел сообразить, где что хранится. Вот только… Они килограмм по пятнадцать будут, каждая. А то мост бетонный можно и не попортить, как надо.

– Эх, Михаил Моисеич, – ответила Анна Александровна, – сразу видно, что вы не дачник. Ящики-то с рассадой выставлять надо аккурааатненько. И не два. А полную машину.

* * *

Рассвет следующего дня еле брезжил сквозь тучи.

– Это хорошо, больше толпа будет у ворот стоять, а то они от солнца все же нет-нет да прячутся, – таким голосом, будто лично заказал погоду, сказал Моисеич с водительского места. Джип шел ровно, упруго, не то что потрепанная «Хонда» Аниного зятя.

– Чем же хорошо-то? – буркнула Анна Александровна сзади.

– Больше отманим, Петьке меньше останется, – пояснил старик.

– Ох, Петька нашел себя в жизни, – пробормотала Анна Александровна.

– Быстро думает, никаких тормозов и на зомби повернут, – с удовольствием сказал Моисеич, – это раньше он у вас псих был. Сейчас, если успеет опыта набраться, будет генералом.

– Какая жизнь, такие офицеры, – желчно сказала Анна Александровна.

Моисеич хохотнул.

– Осталась пара километров, так по указателям вроде. Как неудобно без навигаторов! Готовьтесь, Анечка.

* * *

Пока она еще раз внимательно оглядывала две связки взрывчатки – за что держаться, как переставлять, на что нажать, – джип вдруг затормозил, резко развернулся и забибикал. Забибикал еще.

– Вот, епт, – злобно сказал Моисеич, – нейдут!

Анна Александровна выглянула в заднее стекло. Насколько открывалось из-за деревьев вдоль дороги, стена военной части была полностью окружена буроватой колеблющейся массой.

Моисеич посигналил еще.

– Нейдут, ага, – согласилась Анна Александровна, опустила боковое стекло, высунула голову и визгливо заорала матом.

– Аня, мать твою! – в унисон взвыл Моисеич. Но голос живого человека расшевелил толпу у ворот. Ровным потоком бурая масса развернулась, появились бледные пятна лиц, и поток хлынул в их сторону. Анна спрятала голову и торопливо поднимала стекло. Моисеич еще бибикнул для надежности и тронул машину.

– Только больше так не делай, больше так не делай, это тебе не от клубники дроздов гонять, ты уж соображай, пожалуйста, – бормотал Моисеич, легонечко ускоряя автомобиль – так, чтобы и не оказаться в плотной массе, и не оторваться, а то кто их знает, потеряют интерес.

– Бибикать не забывай, – сварливо сказала Анна.

Мертвые оказались ходоки не промах – может, и не все, но дорога была полна толпой, сокращавшей дистанцию. Джип взрыкнул и ускорился до сорока. Расстояние перестало сокращаться, но не увеличивалось.

– Так идем еще километр, потом я до моста дуну, как смогу, а на мосту встанем и задудим. Там и ори, охота если.

Анна Александровна откашлялась.

На мост они взлетели и резко остановились в верхней точке.

– Давай, Анечка.

Она распахнула дверцу, бережно выставила мину на бетон. Перед тем как нажать, глянула сквозь стекло дверцы назад. Бегут. Хорошо. Но далеко.

– Бибикай еще, Моисеич, – буркнула она, поднялась на дверце и замахала руками.

– Сюда! Сюда, красавчики! Ауууу!!! Бу!!!

Первые ряды достигли начала моста. Анна спустилась на заднее сиденье, опустила руку, нажала детонатор, захлопнула дверцу. Моисеич газанул, услышав хлопок, так, что Анну отшвырнуло на спинку.

– Три минуты, Анечка.

– До второго с километр же?

– Да. Но там надо будет еще быстрее слинять, там до детонации сто секунд, а тротила как у дурака махорки.

* * *

Когда Анна выставила и запустила вторую мину, у Моисеича заглох мотор. Он даже не ругался и, кажется, вовсе не дышал секунд двадцать, пока джип неожиданно не пришел в себя и не рванул вперед. Они чудом вписались в поворот, Анну швыряло, как мешок с картошкой. Она сползла пониже и накрыла голову руками. Успели ли перебежать второй мост мертвые, было не так важно, как то, выдержит ли заднее стекло, когда бухнет.

Оно, кстати, и не выдержало.

* * *

Своих они нагнали не скоро. Пока нашли на замену машину с целыми стеклами, на ходу и без дряни в салоне (последнее оказалось самым сложным), пока удирали от каких-то мародеров, пока искали чистую воду (медикаментов Анна с собой запасла), в общем, колонну из девяти больших машин они догнали почти через неделю уже совсем близко к Балтийскому морю. Пашке стало хуже, он трясся и кусал себе руки; Петька, наоборот, уже считался среди вояк кем-то вроде младлея.

* * *

– Уже Ленинградская область, – пробурчал Моисеич, когда Анна Александровна, с Пашкой на руках, уселась рядом с ним на переднем сиденье «Дэлики», – вояки с Кронштадтом договорились, пришлют нам на чем перебраться.

Анна погладила всхлипывающего мальчишку по голове (пальцы тревожно зацепились за неровности шрама) и неожиданно для себя тихо сказала:

– О святии апостоли Петре и Павле, не отлучайтеся духом от нас, грешных раб Божиих, да не разлучимся вконец от любве Божия, но крепким заступлением вашим нас защитите, да помилует Господь всех нас молитв ваших ради.

– Аминь? – непроизвольно добавил Моисеич.

– Сам ты аминь, не помню дальше!

Моисеич захохотал, и Пашка вдруг тоже засмеялся.

– Баба, – сказал он, – деда.

Николай Берг

Презент для Шустрилы

Новая команда, в которую назначили Ирку, встретила новенькую, в общем, благожелательно. Без особого восторга, приглядываясь пока. Рассказала о своих похождениях после Беды кратко, не рассусоливая. Но то, что рожать в этом анклаве негде, сразу настроило Ирину на убегательный лад. Надо отсюда сваливать. Хватит, насиделась в глухомани, теперь, если есть выбор, надо искать что поцивилизованнее.

Ирку из задумчивости вывел голос десятника, который сказал:

– Забавно, впервые беркемоид встретился – выживший. Столько их перед Бедой было, а из них всех вот только ты и есть.

– С чего это я беркемоид? – возмутилась Ирина. Потом тут же уточнила: – И что это такое, беркемоид? – потому как разумно решила, что, прежде чем ругаться, надо б сначала понять – может, это вовсе и похвала какая-то. Слово ей было явно незнакомо.

Сидевшие за столом ухмыльнулись как по команде, каждый по-своему, кроме, пожалуй, кудлатой напарницы. Нет, судя все же по выражению лиц, не похвала это ни разу.

– Писатель был такой до Беды, Беркем-аль-Атоми звали. Ужасы писал, почище, чем Стивен Кинг. Вот у него был такой персонаж – выживать взялся в одиночку, каждый сам за себя, один бог за всех. Ну и кончилось все плохо, разумеется, – угробили этого персонажа превосходящие силы противника, то есть сюрвайверство такое одиночное писателем…

– Говорят, что Атоми была женщиной, – вставил худощавый очкарик.

– …выведено было, как проигрышное изначально, – игнорируя вставку, продолжил десятник.

– И при чем тут я? – твердо решила довести до логического завершения непонятную и неприятную ей сценку Ирина.

– При том, что после прочтения книжки тысячи читателей сделали совершенно противоположный вывод: надо спасаться в одиночку, делать схроны и чуть что – прятаться в глуши. Твой муж случаем эту книжку не читал? – посмеиваясь одними глазами, спросил десятник.

– Не видела такого. Вот фильм «Дрожь земли» часто смотрел, нравился он ему. Ну, то есть и сейчас, наверное, нравится, но в деревне без электричества не шибко посмотришь, – немного путано пояснила Ириха.

– Понятно, сюрвайвелист, значит. Это, пожалуй, лучше, чем беркемоид.

– Да что ты прицепился – другие на футбол ходят, а мой вот такую себе дачу завел. И мы тоже хлебнули, много всякого было. Вам-то в городе проще было – и жратвы дармовой от пуза, и оружия тоже, и всего разного, – а у нас все по счету и всего не хватает. Соли с сахаром до зимы в лучшем случае хватит, а потом только вискас кошачий и останется. Огороды вон посадили. Так ни удобрений, ни семян в достатке… И работнички – курам на смех.

– Заткнись! Много вы там хлебнули! – зло сказала кудлатая брюнетка, резко встала из-за стола и почти бегом выскочила из комнаты.

– Чего это она? – искренне удивилась Ирка.

– У нее вся семья погибла. Каждый день по человеку. За неделю она одна осталась. Потом попала к нехорошим людям. Потом вот к нам прибилась, потому ты поаккуратнее с ней – она хорошая девушка, и сравнивать ваше сидение в лесу…

– У нас тоже и зомби, и бандиты! И до херища! – огрызнулась Ирина.

– Твои родные живы? – обрезал ее десятник.

– Нет, я их задолго до Беды схоронила, так что не надо мне тут…

– Ладно, проехали, – мудро решил старший.

– А как оно тут у вас было? – тоже сбавила градус накала чуткая Ирина. Она вспомнила слышанные ранее от соперницы правила обращения с мужиками и решила прикусить язык. Ругаться сейчас было и бесполезно, и даже вредно. Не время и не место. С одной стороны, ясно, что она в случае чего и к другой команде сможет записаться, но «от добра бобра не истчут» – как говорила, забавно коверкая слова, покойная мама. Здесь в принципе и снабжение ничего, и боеприпасами она разживется, и сотрудники вполне гожи, да и она себя уже показала с хорошей стороны. Не стоит все рушить.

– По-разному, – охотно отозвался десятник, очевидно, тоже решивший не накалять зря обстановку, тем более имея дело с женщинами.

– Два дня по всему городу сигнализация выла. Пока аккумуляторы не сели. Мертвяки ж на шум подтягиваются, вот у каждой сигналящей машины они очень быстро скапливались. Много народу так до своих машин и не добрались. И собаки выли. И лаяли как заведенные, – заметил очкарик и поправил привычным движением очочки.

– Собаки точно полезные, – согласилась Ирка, вспомнив спасшую ее от морфа брехолайку Сюку.

– Когда живые – да. А дохлая стая у нас два дома угробила, – мрачно заметил крепкий конопатый парень.

– Они ж дверь взломать не могут, – искренне удивилась Ирина такому факту.

– А им не надо было взламывать. Они атаковали каждого, кто выходил из подъездов. Потому скоро к собакам добавились мертвяки. Некоторые покусанными успевали обратно в подъезды вернуться. Там вставали на лестницах. Мы когда туда прибыли, никто на обращения по громкоговорителю не отозвался. Два мертвых дома. Пятиэтажки. В окнах люди появились на наш шум, но ни одного живого.

– Долго ехали? Голод, жажда?

– Паркуры и джамперы. Они очень быстро появились, кто ж знал, ни в одном фильме такого не было, – пояснил парень, но яснее не стало.

– Стенолазы, прыгуны – две разновидности мутантов, особенно опасных для выживших в многоэтажных домах. Стенолазы ухитряются сигать с балкона на балкон и по вертикальной стенке дома ползают как приклеенные. Из окна в окно. Ну а прыгуны… – стал пояснять очкарик.

– Прыгунов видела, – кивнула, благодарно улыбнувшись, Ирина.

– Ишь как, я думал в глухомани вашей и мутантов-то не с чего было развести, – удивился десятник. Попутно достал трепаный блокнотик с карандашиком, что-то пометил, а потом спросил: – Еще кого встречала из продвинутого мертвечья?

– Один лысый такой, здоровенный в спортивном костюме – атаковал нас, когда мы на машине ехали. Прыгнул на капот и выбил стекло лобовое…

– Панчер явный, – кивнул крепыш, и остальные не стали возражать.

– Ишь ты, – с уважением посмотрел на Ирку десятник. – И как вы от него отделались? В половине случаев панчеры успевают оглушить тех, кто на передних сиденьях, и либо шеи ломают, либо черепа раздавливают.

– Муж сразу дал по тормозам, но скорее помогло то, что у него на голове была старая ушанка – когда этот лиловый его за голову схватил лапой, то ушанка и соскочила с лапой вместе. И с половиной волос с макушки. А я стреляла, но не пробило картечью ему бошку…

– Мужу? – съехидничала смешливая девчонка, сидевшая в торце стола, и тут же стушевалась под неодобрительными взглядами остальной компашки.

– Нет. Этому, фиолетовому. На нем спортивный костюм был фиолетовый, – пояснила терпеливо Ирина, решив не поддаваться на подначки.

– А как завалили? Или просто смотались? – стали спрашивать одновременно внимательно слушавшие ребята.

– У нас ручной пулемет был. Дегтярев. От бандитов в наследство достался, – пояснила Ирка, немного погрешив против истины, – муж мне велел повизжать, он на визг и явился. Ну, одного диска ему и хватило.

– Небось попер буром, как кабан? – ухмыльнулся крепыш.

– Да, а что? – удивилась Ирка.

– Видно, не встречал этот ваш панчер сопротивления раньше, вот и оказался простоват. Первый парень на деревне! А в деревне один дом! Те мутанты, которые под обстрелом были, потом хитрят – бегут не напрямик в лоб, а либо зигзагами, либо вообще вбок и потом тебе за спину.

– Это зачем? Целиться сложнее?

– Точно. Особенно если влево кидаются – сильно дело усложняют. Вообще мутанта завалить – та еще задачка, не зря за них хорошо платят. Еще кого видала?

– Еще попалась собака здоровенная. Но я ее чудом завалила.

– Одна? Кабыздохла мутировавшего? Ну, ты мать сильна! – раздались удивленные возгласы. Ириха даже чуток смутилась.

– Мне повезло, если честно, – призналась она.

– Это всем, кому пофартило в одиночку мутанта грохнуть, счастливый билетик выпадает, – ответил крепыш.

– И таких, надо сказать прямо, очень немного, – с уважением добавил очкарик.

– Мне остается только щеки надуть и нос задрать, – засмеялась Ириха, – но у меня там другого выхода не было, иначе бы не рассказывала. Да и если честно – пока эта сволочь мою собаку жрала, мне как раз хватило времени понять, что ни пристрелить ее из ружья, ни удрать я не успею. Патронов извела к автомату почти все, всего пять осталось. И опять же атака была напрямки, в лоб. Тоже деревенщина, видать, – подмигнула она крепышу. Тот заржал.

– А с прыгунами когда встретились? – пометив что-то в блокнотике, дотошно осведомился десятник.

– Мы в доме были. Вот пацан мелкий с земли почти до чердачного окна прыганул. Но пацан был мелкий, так что особенно не в счет, – призналась Ириха.

– Прыгуны почти всегда мелкие, худые. Толстомясомым прыгать несподручно, – отметил десятник очевидное.

– То есть ничего нового я вам не рассказала? – чуточку огорчилась Ирина.

– Если по мутантам – то да. Тут в городе у них отожраться возможностей побольше, потому и разновидностей до черта, другое дело, что нам в команде человек, справившийся с мутантом в одиночку, очень к месту. Да и сегодня ты прилипалу очень вовремя засекла.

– Прилипалу? Мне сказано было, что таких умниками называют.

– Названий много. Общего руководства еще и сейчас считай нет. А у выживших, кто смог справиться, по общинам каких только прозвищ не напридумывали. Другое дело, что основные группы мутантов все же похожи – есть, конечно, и единичные, но редко. В основном все же общее есть, так что по группам и видам.

– И кого еще можно увидеть? – всерьез поинтересовалась Ириха. Мертвяки теперь стали и частью окружающего мира, и весьма серьезной угрозой, потому времени и сил для того, чтобы быть готовой к встрече с упырями, не было жаль.

– Если коротко, то есть еще несколько часто встречающихся видоизменений… – начал десятник. Он кивнул сидевшим рядом ребятам.

– Фризы, – начал крепыш.

– Ждуны, – перевел очкарик. И добавил, поясняя: – Это те, кто стоит, или сидит, или лежит совершенно неподвижно. Особенно в темноте опасны.

– Понятно, – кивнула Ирка.

– Лазуны – это те, что могут забраться не по стене, а по дереву, по лестнице пожарной, в подвал просочиться, по вентиляции. По дренажным трубам, некоторые умеют даже двери открывать, хотя и редки такие.

– Климберами их еще называют, – подтвердил крепыш. И тут же продолжил: – Вейтеры опять же есть.

– Засадники. Очень толково специализируются на устройстве засад. Эти совсем поганцы, нас как раз такие и причесали, – грустно кивнул головой очкарик.

– Погодьте, – удивилась Ирка, – а эти, которые стоят-то неподвижно…

– Ждуны, – серьезно подсказала смешливая девчонка с торца стола.

– Вот-вот. Они же тоже как в засаде стоят?

– Нет. Они ожидают. Просто тупо ждут. А вейтеры – они часто действуют парой или даже большей стаей, роли распределяют меж собой – кто что делает, в общем, они думают. Те, кто охотой занимался, толковали, что чисто так же волчья стая охотится, или там гиены, или прайд львиный. Видишь, даже и тупяков ухитряются науськать, как у нас было. А мы пока с тупяками разбирались – они сзади и выскочили. Это уже очень серьезно, сама же знаешь – с одним-то мутантом употеешь справляться. А уж с несколькими, да разом…

Смешливая девчонка вдруг захлюпала носом, замахала руками, чтоб не утешали. Стала сморкаться в бумажную салфетку. Остальные тоже, видно, вспомнили тот гадкий денек, нахмурились. Новобранцы последовали примеру старичков. Несколько минут молчали.

– Вообще-то вейтер по-английски – официант, – нерешительно сказал один из новичков, пришедших в группу после понесенных потерь, невысокий щуплый мужичок лет тридцати.

– Угу. И обслужит, и накормит. А еще вейтер – поднос. А еще – ждущий. Хотя вообще-то и впрямь не очень удачно, – критично заметил крепыш.

Ему явно нравились эти англицизмы, он даже немножко щеголял ими. Ирину вообще удивило, с чего тут так по-английски базарят, и она тут же об этом спросила.

– А черт его знает. С одной стороны, коротко получается, во время драки длинные слова не успеешь выговорить, а тебя уже слопали, английские покороче все же. Опять же многие в компьютерные игры рубились, может, от этого. А скорее всего, это потому, что первыми стал собирать данные и как-то классифицировать бывший сисадмин – он у вояк прижился, вот значится, и систематизировал, что бойцы сообщали. В общем, названий много навыдумывали. Но у нас в команде 85 так прижилось.

– Еще краулеров надо бы припомнить, – заметил крепыш.

– Ползуны то есть, – перевел и это очкарик.

– Они ползают, на асфальте, конечно, не угроза, а вот там, где хлама много, или в траве – там опасно.

– А с чего ползают-то? – удивилась Ирка.

– Ну, это когда стало ясно, что зомбаки отжираются на упокоенных своих собратьях, многие решили, что не стоит упокаивать, надо перешибать ноги. Вот и увлеклись. В итоге куча краулеров появилась. Они резвые, заразы, и малозаметные. Конечно, на руках бегают не так быстро, как на ногах, но вполне себе носятся.

– Так тоже мутанты они, что ли?

– Любой зомбак, который мяса нажрется, мутирует. Только с разной скоростью, смотря какое мясо. Краулеры ничем не брезгают, а на земле много чего валяется. Вот если видишь беленький, чисто обглоданный скелет или вообще кости вразброс – то точно рядом краулер есть. Они все подбирают. Им не до выбора.

– А мы так поняли с мужем, что вот фиолетовый самоубийцу сожрал и потому такой был мощный. И поменялся весь – особенно башка с челюстями. И зубы. А до того к нам бабенка из леса приперлась – так она мордой почти не изменилась, нормальная вроде харя у нее была, но она вот крыс ловила.

– Мерзость какая, – передернула плечиками все еще сморкающаяся в салфетку девчонка.

– Вот, кстати, а крысы как? Мы так поняли, что они тоже зомбаками становятся, когда дохнут. А вот мутируют?

– В природных условиях такие не отмечались, – сказал десятник.

– А в 36-й команде? – несогласным тоном вопросил очкарик.

– А в 36-й команде был, скорее всего, упокоен бультерьер. Просто эта тварь похожа издаля на крысу, вон в Москве такой удрал в метро, бегал по тоннелям, потом пошли рассказы о чудовищных крысах, – весомо возразил десятник.

– У нас была пара случаев, что крысаки своих задохлых спецом выводят на людей. И задохлые у них такие же тупые, как и свежие зомбаки. Идут прямо под палку. А живые крысы за этим наблюдают с безопасного расстояния.

– В общем, вот такие пироги с глазами. Их едят, а они глядят, – невесело пошутил десятник, посмотрел – чищено ли оружие у подчиненных, приказал убрать со столов и первым вышел из столовой. Остальные потянулись следом, побрякивая оружием, обсуждая кто что, Ирина не слушала их. Услышанное впечатлило сильно. Теперь стоило все это обдумать, чтоб вжиться. И стоит помириться с соседкой. Врагов тут заводить не надо.

В спальне ее соседка ничком лежала на застланной кровати, уткнувшись лицом в подушку. Ирка присела на скрипнувшую койку и тихо сказала:

– Ты зла не держи. У меня кроме мужа живых родичей не осталось. Да и что такое попасть к бандитам, тоже знаю. Довелось по глупости.

Ириха подумала, может, тронуть напарницу рукой, потом заколебалась – за плечо или за спину тронешь, а та еще больше разозлится, решила руки не распускать. Брюнетка пошевелилась, сквозь волосы блеснул глаз, и она глухо пробубнила:

– Забей… проехали.

– Лады, – с некоторым облегчением сказала Ирка.

Помолчали. Ирка чувствовала себя глуповато. С одной стороны, напарница могла быть полезной, да и так вроде не вредная она девка. С другой – так молча сидеть… Это хорошо с давно знакомыми, близкими людьми, когда ничего нового по определению рассказано быть не может, но вместе сидеть – уютно и душевно. Тут как раз наоборот – было неуютно, а вот информации важной получить хотелось. Ирина заметила, как стушевался весьма уверенный в себе десятник, как только речь зашла о родовспоможении. Ясно, что и здесь с этим делом было туго. Может, и получше, чем в деревне, но тоже не фонтан. А не фонтан означал, что получится дикий риск – и для ребенка, и для нее. Нет, определенно стоило уточнить, что да как тут. Ирка прекрасно понимала, что в общем ей везло все время и попасть в компанию вменяемых людей – это тоже удача. Другое дело, что смущало известие о том, что их будут направлять на куда как более опасные задания, это пока они в себя приходят после разгрома. И эта передышка вряд ли будет долгой.

– Кто у тебя был первый? – вдруг спросила напарница.

– В каком смысле? – встрепенулась Ириха. Вопрос был странноватым, и Ирка сначала подумала о том, кто ее девственности лишил, нагловатый пацанчик по имени Валерик… Вот уж о ком ей совершенно было неинтересно ни вспоминать, ни рассказывать. Такая она дура была, стыдно самой. Даже сейчас.

– В смысле твой первый мертвяк, – пояснила все так же глядевшая из-под волос напарница.

– А, это… Один из бандюганов, к которым я попала. Муженек хоть и припозднился, но, в общем, успел вовремя. Живых бандюганов он положил, а мне пришлось их окончательно успокаивать. Но они в меланхолии полной находились, короче, не о чем особенно говорить.

– Типа стрельбище?

– Ага. Подошла – стрельнула, подошла – стрельнула. С остальными живыми бандюганами солонее пришлось.

Тут Ирка вспомнила легенду о том, как ей попали пистолет и автомат, и, выдержав паузу, добавила предусмотрительно:

– Но для меня это уже новостью не было, мы еще когда из города убирались, на трассе мертвяков видели. Вот с ментов мертвых сняли пистоль и укорот. Но там я не смотрела, как их муж угомонил.

– Ты выпить хочешь? – не слишком слушая ее, спросила кудлатая.

– Нет, наверное, не стоит, как бы малышу не повредить, – осторожно отказалась Ирка.

– А я выпью, – с вызовом в голосе заявила брюнетка. Достала из-под подушки маленькую, блестящую серебром фляжечку, щелкнула крышкой и приложилась. Чуть поморщилась – пойло во фляжке было крепким. Глянула на Ирку, пояснила:

– Ром. Хороший. Напоминает мохито. Мне нравилось мохито. А тебе?

Ирка подавила желание спросить о том, что это за питье: слыхать о мохито она слыхала и даже видала пару раз бутылки зеленоватой газировки в супермаркете, но по телевизору речь шла не о газировке, а о навороченных коктейлях в клубах, потому, чтобы не попасть впросак, она воздержалась от ответа. Просто пожала неопределенно плечами. Соседка снова хлебнула из фляжечки.

– И фреш. А ты как относилась к фрешу утром? У нас это было в обычае, – заметила напарница.

– Не, я утром чай. А так… Я вообще стараюсь не пить всякое. Тем более крепкое.

– Опасаешься, что понесется по кочкам? – понимающе хмыкнула кудлатая.

Ириха смутилась. Ну и это тоже… Родители-то перед глазами стояли. Разговор этот не шибко нравился ей. Толку от него никакого, а становится неудобно, что она даже не знает, что такое фреш. Или там это, как его – «махита». Иронично поглядывая на Ирину, кудлатая приложилась к своей фляжечке. Видать, хорошо приложилась – фляжечка граммов на сто явно опустела, потому напарница вытрясла последние капельки в открытый рот, с сожалением закрыла крышечку и сунула фляжку обратно под подушку. Глаза у кудлатой повлажнели, она странно поглядела на собеседницу и вдруг отрывисто заговорила:

– А у меня первый мертвяк – мамита мия. Мамочка моя. Самая любимая. Она и сейчас в нашей квартире ходит. Мне повезло, что она запнулась. Они вначале плохо ходят. Сама знаешь.

Кудлатая покивала головой.

Ирина с сочувствием слушала, но в глубине души ей было совершенно безразлично, что да как происходило у ее напарницы. Этих историй она уже наслушалась от души: почти у всех, кто попал в рабы креативным бандосам, за спиной были обернувшиеся друзья, жравшие других друзей, восставшие родичи-умертвия, и все это было до крайности однообразно – Петю укусили на улице, он пришел домой, почувствовал себя плохо, уснул. А потом укусил Васю, а Вася убежал к Мите и перекусал у Мити всю семью с детьми, и когда дедушка Толя приехал за ними, то внучки на него напали и загрызли, а потом загрызли бабушку Виолетту и ее соседку Генриетту, а те, в свою очередь, перекусали полподъезда, и в этом им помогали дворничиха-таджичка и алкоголики со второго этажа… А Митю свезли в больницу врачи «Скорой помощи», у которых все руки были забинтованы, а там вообще был кошмар, и так далее и тому подобное. Как правило, все эти рассказы про обрубаемые генеалогические древа были скукой смертной, перечисление неведомых людей, словно в телефонном справочнике или на плите здоровенной братской могилы, вызывало уже зевоту, а жуткий трагизм первых дней скорее смотрелся с вершины полученного опыта как непроходимый идиотизм, дремучий и невероятный. Идиотов же не жалко.

Нет, умом-то Ирина понимала эмоции рассказчиц, да и сама отлично помнила, как ледяным ознобом прошибло от затылка до пяток, когда она увидела разодранные портки Витьки и струйку его крови, текущую по дрожавшей ноге. И волнения ночью, и ожидание деревянной шаркающей походки в тишине после оборвавшегося храпа, и радость, когда храп возобновлялся с еще бóльшим энтузиазмом. Никогда до той ночи в мертвой деревне заливистый храп Витьки не был таким приятным звуком. И радость от вороха рассыпанных Витькой матюков, когда утром он спросонья воткнулся в специально выставленную охранительную табуретку. Ирка тут легонечко ухмыльнулась, подумав, что ее муженек, и не будучи тупым зомби, все равно воткнулся в преграду. Потом нахмурилась. А тут еще и вдруг вылезшие воспоминания о Верке… Та небось тоже мохито хлестала в ночных клубах. Ее бы упоминания об этом чертовом фреше не смутили. Одного поля ягоды. Но все это никак на физиономии Ирихи не отразилось. Уж что-что, а выглядеть внимательно слушающей она умела – частенько доводилось так воспринимать длиннющие повествования Витьки о всякой лабуде вроде техники или оружия. Нет, кое-что она и слушала, и запоминала, но вот тонкости настройки карбюратора, специфика устранения люфта рулевой колонки и нюансы снаряжения патронов разного рода пулями ей были совершенно не интересны. Она же не учила Витьку, как посуду мыть или борщ варить? Есть мужские дела. Есть женские. Заставить Витю, например, мыть посуду можно было б, только если… Да никак не заставить, в общем. А если хочется мужу покрасоваться ученостью – пускай красуется, от нее не убудет. В конце концов, для того он – муж – и нужен. Карбюратор регулировать, люфт устранять и патроны снаряжать. Ну а то, что болтать и поучать любит да ночью храпит, – это сопутствующие товары. Вот теперь Ирка так же внимательно слушала быстро опьяневшую напарницу. Пусть выговорится. Потом можно будет поговорить и о нужном Ирке. Все пока шло в рассказе, несколько путаном и рваном, по накатанной колее – странности первых дней, невнятица в сообщениях, первое недоумение от услышанных слухов, совершенно идиотских на первый взгляд, несмотря на кучу книжонок про зомби и фильмов про них же. Первый контакт с бешеными сумасшедшими – издали, разумеется. Кто контактировал вблизи, как правило, потом ничего не рассказывал. Первое ужасное понимание того, что происходит, неоднократная нелепая попытка найти этому кошмару другое, приемлемое объяснение, провалы этих попыток, срыв телефонной связи, без которой куча народу растерялась совершенно, привыкнув трендеть по мобилкам постоянно, стремительное умножение странных медлительных фигур на улицах, дикие пробки и массовый исход из умирающего города, не пойми куда девшееся правительство, непонятно куда пропавшие милиция и армия и постоянный морозный страх, животный, первобытный. Не знакомый страх перед всякой фигней, типа с работы выгонят или парень бросит, а шкурный, нутряной – перед чужими безжалостными зубами, которые в любой момент могут бездушно, но жадно впиться в твое собственное тело, и само-то тело воспринимается в такой ситуации совсем иначе. Не в смысле «лишних 10 килограмм убрать надо!», а как самое ценное сокровище, в котором и грамма лишнего нет, все свое и все крайне нужное. Начавшиеся потери среди друзей и близких, паника, мешающая сообразить что делать дальше, совершенно неожиданные предательства хороших знакомых, вроде бы надежных слуг, жестокие и чудовищные, что страшно удивляло богатых людей – среди Иркиных рабынь была пара таких, богатеньких по Ирининому мнению. Во всяком случае, у них были домработницы. Но у семьи кудлатой рассказчицы доходы были куда выше, жила ее семья в пригороде Москвы, известном своими миллионерами и высокопоставленными лицами. Впрочем, это ненамного изменило суть рассказа, только добавив вполне ожидаемых деталей. Отец кудлатой – очень важный и влиятельный человек, – узнав нечто, что заставило его побелеть лицом и непривычно зло потребовать от домашних сидеть дома и носа не высовывать, рванул в Москву с телохранителем. Мамита отзвонилась своему психологу, проконсультировалась с психоаналитиком, потом ее окончательно убедил никуда не вылезать для шопинга адвокат, что-то тоже уже узнавший. Все было так странно, так неожиданно, впрочем, ничего хорошего «вэтойстране», как привычно выговорилось у кудлатой, ее семья и не ожидала. Тем не менее охрана коттеджного поселка по-прежнему охраняла, видеокамеры на заборе периметра мерно поворачивались, и нечто, происходившее в Москве, не слишком пугало. Сейчас папачос провернет очередные свои дела – как всегда успешно, и можно будет дернуть в безопасное, спокойное место. Благо таких мест у семьи было достаточно, не нищие совки же. Потом все пошло наперекосяк – отец в Москве пропал бесследно. Вместе с телохранителем. Домработница следующим утром не пришла на службу, и мамите пришлось поручить уборку и готовку горничной. Соседи справа и слева как испарились в одночасье, укатив в страшной спешке, двери в коттедже справа даже остались открытыми нараспашку. Сама кудлатая отсыпалась все это время после затяжного недавнего драйва и фана, а вот мамита была сильно напугана всем происходящим. Она была неглупой женщиной, но тут просто не знала, что делать. Попытки добиться какой-то помощи от хороших знакомых ничего не дали – всем было не до нее, про мужа никто ничего не мог сообщить, и даже весьма обязанный многим ментовский начальник пока еще вежливо пояснил, что прислать ментов для охраны не может. С охранниками тоже творилось что-то непонятное – вышколенные и вымуштрованные чоповцы, ранее назаметные и корректные, не стесняясь, забирали что хотели в покинутых хозяевами коттеджах – действуя совершенно открыто. Это было настолько неправильно и невероятно – а мамита отлично знала, что за ЛЮДИ жили в коттеджах, что становилось еще страшнее. Никогда эти охранники не посмели бы так себя вести. Потом охранников стало еще больше, появились какие-то дети, бабы, явно не соответствующие по уровню меркам поселка, и они нагло селились в брошенных коттеджах, которых становилось все больше и больше, чистая публика эвакуировалась, ее замещала если и не гопота, то всяко «не те». Исчезла горничная, попутно захватив всякие пустяки: сейфы ей вскрыть не удалось, но те ценности и деньги, которые не были в сейфе, – исчезли вместе с горничной. Все эти дни творилось то, чего быть не могло в принципе. Затыкались навсегда знакомые и партнеры. Пропадали со связи родичи. Брюнетка, отоспавшись, хотела встретиться со своими друзьями, но никого не смогла вызвонить, что ее обескуражило.

Ирка слушала горячечно вываливаемые клубком не очень связанные между собой предложения и старательно раскладывала по полочкам – так ей было привычно. Она вообще была аккуратисткой. Витька раньше злился, что если он идет ночью в туалет пописать, то по возвращении у него кровать уже застелена. Впрочем, Ирка подозревала, что отчасти Вите такое импонировало, он и сам был повернут на порядке и всегда выполнял намеченное по пунктам. Услышанное сейчас сильно удивляло – кудлатая девчонка жила вроде и в одной стране с Иркой, но то, что проскакивало в ее пьяной исповеди, делало напарницу словно иномирянкой из параллельного измерения. То есть в той, добедовой жизни Ирка и кудлатая никогда бы не пересеклись и не встретились, даже если бы жили в одном городе. Что-то злое ворочалось в глубине души у Ирихи. Даже не злое, а злорадное, когда кудлатая вскользь рассказала, как они летали на частном самолете в Париж и Лондон на шопинг, причем это было так же естественно и обыденно, как для Ирки поход в супермаркет, когда проскользнуло про выбор, куда лететь спасаться – в Испанию (там папачос по дешевке скупил половину курортного поселка) или на острова в Грецию, потому как мамита не решалась спасаться в Швейцарии, – она подозревала, что купленное шале в горах нечем будет топить в таком-то хаосе, а со счетами у нее было небогато, пропажа мужа выбила сразу бóльшую часть финансового благополучия. И холод мамита не любила. Купленный недавно дом на острове Аруба, что на Антилах, еще не был отделан, да и далековато было все же туда. Мадейра с тамошним домиком не нравилась кудлатой своей провинциальщиной, а особняки в Лондоне и Париже явно были еще менее безопасны, чем подмосковная резиденция. Пока не рухнул инет, убедиться в этом было легко. Культурная светлая идеальная Европа обваливалась в кошмар куда быстрее «этойстраны», в которой худо-бедно, но нашлись бронетранспортеры и спецназ для защиты серьезных людей и их семей. Впрочем, внутрь периметра эти придурки в смешных зеленых колпаках и с ружьями не лезли, с охранниками практически не контактировали, но их присутствие мамиту почему-то успокаивало. Вот когда зеленые гробики восьмиколесные собрали на себя пятнистых гоблинов и укатили в неизвестном направлении – тут мамита заистерила не на шутку, перепугав дочку до икоты. Сроду такой свою мамиту она не видела, мамита вовсе не была из породы моделек-однодневок, соображала она всегда быстро и точно и чутье имела замечательное. А теперь она, дикая, растрепанная, сидела на полу и выла в голос. К тому времени из всей прислуги остался только садовник. Когда перепуганная кудлатая прибежала к нему, он только руками развел, ну не знал этот бобыль, как женские истерики лечить. Раньше по первому же звонку прилетела бы куча народу во главе с домашним доктором – благообразным и благоухающим профессором одной из серьезных клиник, а теперь мама с дочкой были одни совершенно. До кудлатой наконец дошло, что ее папачос был не то что каменной стеной, а четырьмя стенами с крышей, вместе взятыми, а мать воет потому, что поняла окончательно – муж не вернется, теперь все изменилось. И что теперь делать – они обе не знали. Кокон связей и денег, надежно защищавший от окружающего быдла, испарился, и девчонке стало по-настоящему страшно, куда страшнее, чем во время ночных гонок на суперкарах по ночной Москве. Теперь это быдло вело себя не так, как ему было положено, оно шлялось по улицам и жрало любого, кто оказывался рядом, не разбирая толком, какой крови это мясо, голубой или быдляцкой. Кудлатая гордо сказала, что она – княжеского рода, из Рюриковичей и папачос даже имел на эту тему официальный документ от Дворянского собрания, на что Ирка кивнула, про себя заметив, что по внешнему виду эта брюнетка к Рюриковичам совершенно никакого отношения иметь физически не может и происхождения она явно не княжеского, но капиталы папачоса, конечно, позволяли купить и не такое.

Оброненная кудлатой фраза о том, какие бестолковые официанты были в Москве, как они, в отличие от вышколенных французских и швейцарских, путали заказы, и главное – вскользь упомянутые стоимости простых завтраков в тех «забегаловках», где кудлатая столовалась, Ирку удивили. Получается, что легкий завтрак кудлатой стоил как вся месячная зарплата Ирихи. Разумеется, такой анахронизм, как классовая антипатия, Ирке был незнаком. Но вот чувства кудлатая вызвала своим рассказиком явно недобрые. Не то чтобы Ирка ей завидовала – судя по тому, что они оказались напарницами, завидовать особенно было нечему, – но, впрочем, и завидовала. Да таких деньжищ, которые девочка тратила на один парижский поход по бутикам, ей бы на две жизни хватило! А то, что девочке нравилось покупать обувку десятками пар – по примеру зарубежных звезд, а потом она ее не носила, потому что вкусно было именно покупать, тоже симпатии не прибавило. У Ирки кошелек был всегда нетугим, да и у Витьки доходы были нежирные, к тому же все уходило на создание бункера в лесу. У Ирке в голове не укладывалось, как можно иметь два десятка особняков в разных странах, как летать «для оттянуться» на другое полушарие и что из себя представляет бутылка вина стоимостью в двадцать тысяч долларов, и главное – зачем это все? Для нее, практичной и трезвой, все это было в разряде «с жиру беситься». Впрочем… Она бы не отказалась побеситься ровно так же. И то, что бесились другие, а не она сама, все-таки раздражало. Хотя… Вот интересно было бы прикинуть – каково оно, когда в доме столько прислуги? Для ребенка – кормилица и нянька, для себя – домработница, горничная, кухарка. Да, еще охрана и садовник. Шоферов двое. Врач личный. Ну, без адвоката сейчас можно обойтись, психоаналитика себе тоже Ирка с трудом представляла, потому тоже из мысленного списка его вычеркнула. Мда, многовато чужого народу в доме. Но с другой стороны, у других-то получается. Ненароком Ирина прикинула такую ситуацию на свою вотчинную деревню. Опять вдруг вспомнила разлучницу Верку и передернулась от злости. Нехер им дома торчать, неумехам, перед мужем жопами вертеть, пусть идут огороды копать и сорняки полоть! Рука поневоле сжалась в кулак, потом Ириха заставила себя отвлечься и стала опять слушать текущий взбудораженным ручейком рассказ о злоключениях напарницы. Та уже и не замечала, слушают ее или нет, видно, ей нужно было выговориться, да и фляжечка тормоза сняла. То, как в особняк заявилось несколько человек, из которых только один был мутно знаком – вроде как из старой охраны, и в итоге за полчаса мать с дочкой были ограблены подчистую и выселены в домик к садовнику в чем были, Ирина прослушала даже с некоторым удовлетворением. То, что тем же вечером двое поддавших новоселов пригласили на полном серьезе обобранных ими на новоселье, – тоже. Вмешавшийся было садовник получил такой зубодробительный удар в челюсть, что свалился без памяти, только треск пошел. В их собственном доме был устроен пир горой, а кинутых хозяев даже к столу не позвали, так, поглумились только, причем в этом первую скрипку сыграл соседушко, оказавшийся в компании за столом, живший через два дома известный теле-, радио- и так далее актер, зарабатывавший на корпоративах солидные бабки. Ну, до уровня папачоса он все же недотягивал, потому при общении был несколько преувеличенно подобострастен, а папачос по-соседски несколько раз устраивал этому шуту гороховому нехилые заказы. Теперь этот звезда экрана вдоволь поглумился над соседками, и пошлостей сальных от него и мать и дочь наслушались досыта. Его предложение об исполнении приглашенными к барскому столу стриптиза встречено было вполне с одобрением – даже бывшие за столом бабы это поддержали, что удивило обеих бывших хозяек дома, да и Ирку тоже. Мамита гордо уперлась, она еще не до конца понимала, что рухнула уже с Олимпа не то что на землю, а уже в самую преисподнюю, дальше некуда. И ее в этом быстро убедили – народишко за столом собрался незатейливый, но в некоторых областях человеческой жизнедеятельности весьма опытный. Рванувшегося было бить мамите морду за непослушание бугая быстро остановили, заявив, что ему вполне хватит на сегодня изуродованного садовника, а за мать с дочкой принялись основательно и спокойно, даже с некоторым дружелюбием, весело и изобретательно. Застолье продолжилось как ни в чем не бывало, а дочка с матерью убедились на собственном примере, что электрошокер – это очень неприятно, когда выкручивают руки – это больно, а хлыстик для верховой езды в умелых руках чудеса творит, вызывая искры из глаз, что сопротивляться двум мужикам сразу не получается никак и что сосед, гнида платяная, неистощим в сальных шуточках и подлых приколах, за что, видно, его и держали в компании. Впрочем, к концу первого часа издевательств дочка смекнула, что его держат на шестых ролях, как шута. Ее плевок ему в морду компания за столом восприняла с восторгом, и вожак даже разрешил кудлатой поплеваться еще, сколько слюны хватит. Остальные ржали как полоумные, особенно когда актер неумело попытался отвесить кудлатой пару оплеух, а она выдрала у него несколько прядей и так не шибко густых волос. А вот когда она попыталась так выразить свое отношение к другим участникам представления, то получила сразу несколько разрядов от слабоватого, но очень болезненного шокера – и по мокрым от слюны губам, и в промежность… После этого зрелища мамита сломалась и безвольно, без всякого сопротивления стала с искательностью исполнять все дурацкие требования изрядно поддавшей за столом компании. Это зрелище и ясно понятое – боль будет только усиливаться, а все мучения без толку, потому как публике за столом это все в радость, – заставили и кудлатую прекратить топыриться. Что особенно удивило Ирку, так это одобрение сидевших за столом баб всему последовавшему – мать с дочкой заставили делать мужикам по очереди прилюдно минет, а потом тут же растянули прямо в соседней комнате. Хорошо еще, что любовнички были сильно датыми, успели курнуть травки, покорность жертв им понравилась, и они перестали изуверствовать. Еще и выпивки поднесли в промежутках между сеансами. По стакану пойла, слитого из всех бокалов и приправленного с подачи актера горчицей и уксусом. И даже отвергли злопамятное предложение актера помакать обеих тварей башками в унитаз. Его самого туда макнули. Чем вызвали дополнительно ржач на полчаса и заботливые пояснения опущенному автору идеи, что он-то им минет делать не будет, а вот телушки еще понадобятся. Зато зашедшие после мужиков бабы – те поступили иначе, оттаскав от души за волосы обеих пострадавших и скинув их с крыльца пинками.

В домике садовника за время их отсутствия явно был обыск, все было перевернуто вверх дном, сам хозяин домика как упал после зуботычины, так и лежал без сознания, закатив глаза и дыша с хрипом. Мамита, трогая распухшее лицо, на котором отпечатался багровый рубец от хлыста, неожиданно трезвым голосом сказала, что надо бежать. Тут жизни не будет. Куда бежать – да хоть в квартиру к дочке, которую купили, чтобы ей можно было привыкать к самостоятельности. Пока ее драли в два смычка, она ухитрилась взять ключи от этой квартиры – дочка как приехала в последний раз, так и бросила их на столик. Вот мамита их и прибрала, пока насильники были заняты своими ощущениями. Удрать из охраняемого периметра было непросто. Рассчитывать на то, что их выпустят, было смешно. Сверхновые русские, как шутливо называли себя пришедшие на замену хозяева жизни, только входили во вкус. Значит, дальше еще хуже будет. Хотя куда вроде бы хуже.

Впрочем, кудлатая призналась, что тогда они недооценили обстановку и что хуже есть куда. Потом она не раз задумывалась, что зря они удрали, ухитрившись забраться в грузовик-мусоровоз. Ну, минет. Ну трахнули… Не впервые. Но в тот момент им показалось, что хуже быть не может. Болело все тело, после электроразрядов было особо омерзительное ощущение, словно все клеточки тела тряслись на манер промокшей дворняжки. Да и побоев никто никогда не наносил ни дочке, ни мамите. Это все было настолько страшно, что ужас, ждавший их за периметром, уже не казался ужасом. То, что ближе, всегда кажется страшнее. Вот и тут – показалось. Спрятаться в мусоре было не слишком оригинальной идеей, но под утро грузовик, добрав еще кучу мешков с дурнопахнущим хламом, в том числе и несколько длинных, тяжелых, странно знакомых по американским фильмам чернопластиковых, бодро выкатился за ворота, никто его не обыскивал. Проехал мусоровоз совсем недолго, минут пятнадцать, если не меньше, и вывалил все содержимое кузова в неряшливую кучу. Когда его шум затих, обе беглянки осторожно вылезли на свет божий. Ленивый водила не заморачивался доставкой груза на помойку. Просто отъехал по трассе подальше и вывалил все на обочину. Неподалеку было еще штук пять таких же куч, то есть как началась Беда, так водила и облегчил себе работу. Сама трасса выглядела пустынной, к облегчению женщин никаких силуэтов с валкой походкой не было рядом, да и машин не было видно. Разве что наподалеку, сунувшись рылом в кювет, стоял красный «Ниссан». Только сейчас до беглянок дошло, что до квартиры надо еще добираться, а пешком это сделать затруднительно, тем более что удрали они как и были – то есть в неглиже или, как изысканно выразилась мамита, в дезабилье, босые, а тут и асфальт ледяной, и холодрыга. Сапоги, взятые у садовника, и какая-никакая одежонка помогали мало. Они за ночь-то озябли до костей. Пеше не получится. И не привыкли они ходить ногами. Да и не пройдешь мимо упырей – хоть квартира и в тихом престижном районе, а все равно. После вчерашнего развлечения обе не слишком рассчитывали на свою силу и быстроту.

Красный «Ниссан» был издырявлен пулями, внутри сидел мертвец, не упырь, а вполне нормальный мертвец, такой обычный, тихий и спокойный. Ключи были в замке, потому женщины, посоветовавшись, решились – открыли дверь, потыкали сидящее тело палочкой, убедились, что не шевелится, и выволокли тяжеленный окоченевший труп вон. А дальше дело не пошло – машина стояла таким же трупом, как и ее водитель, повороты ключа ничего не давали. В таинственном нутре машины ничего не отозвалось.

Ирка сумрачно подумала, что вот, попали фифы даже не в реальную жизнь, а куда похлеще. Тут и злорадствовать не хотелось. И серьезные люди в хаосе Беды не выжили, а эти две куколки балованные вообще шансов не имели. Правда, дослушать все более путанное повествование все же стоило – и из вежливости, завтра не хотелось бы получить мстительную пулю в спину, да и, может, польза какая найдется. Кудлатая все-таки вот лежит, живехонькая. Вроде засыпает, только слаба она на выпивку. Но еще бормочет, все путанее и путанее… Ириха успела еще из вороха обрывков понять, что все-таки одна из машин, перших по трассе метеорами, остановилась, подобрав двух чучел с размазанным макияжем в драных чулках, чужой мужской одежонке и обувке с чужого плеча. Ирина представила, какой запашок от мамиты с дочкой был после ночевки в куче мусора, тихонечко про себя хмыкнула. Хороши были богачки, чисто плечовки после неудачной ночи. Ан все же их подобрали и даже подвезли аккурат в нужное место. Повезло, конечно, что хоть кто-то остановился и не те люди в машине оказались, что веселились на новоселье. На свою беду мамита с дочкой выбрали не самый лучший стиль поведения, добросердечные попутчики, оказавшиеся весьма простецкими парнями «не их круга», были сильно удивлены накатившей на обеих женщин волне высокомерия и, видно, посчитали их слегка тронувшимися умом. Да оно и впрямь так было, после веселых развлечений-то. Короче говоря, их высадили в нужном месте, сделали ручкой и поехали по своим делам, сказав, наверное, потом: «С дурами поведешься – сам дураком станешь!» Подъезд дома был на счастье мамиты с дочкой совсем пустым. Правда, лестница была густо завалена всяким барахлом – видно, потерянным в ходе эвакуации, – но и живых и мертвых не было. Дверь в дочкину квартиру была аккуратно взломана, внутри был хаос, но что странно – водопровод работал, электричество было, и даже по городскому телефону удалось связаться с одним из дочкиной компании. Не самым лучшим. Чего уж, совсем не самым лучшим, бывшим в компашке на самой низкой ступеньке. Сдуру кудлатая даже обрадовалась знакомому голосу и тому, что вот – человек из их круга, не быдло какое-то… Вот он потом и приехал с дружками…

Кудлатая захлюпала носом и, горько поплакав пару минут, вдруг вырубилась. Словно ее выключили. Ирка не слишком удивилась: она помнила, что сама так вырубалась в детстве после плача. Подумала немного, потом накинула покрывало на спящую. Та вдруг отчетливо произнесла, не открывая глаз:

– Поспорили они, как – лопнут силиконовые имплантаты в груди от ударов или нет.

– Лопнули? – удивившись такому внезапному ходу событий, ляпнула Ирка.

– Нет. Один лопнул, а второй загнали под мышку, а не лопнул, – удивительно серьезным и трезвым голосом ответила, по-прежнему не раскрывая глаз, кудлатая и тут же опять вырубилась.

– Забавники, однако, у тебя в друзьях были, – неприязненно подумала Ириха. Потом встряхнулась. Своих проблем хватало, нечего чужие еще себе заморачивать…

А на следующий же день Ирина поразилась тому, как страшно побледнела ее напарница, проходя мимо компании каких-то чужих мужчин. И просьбе – жаркой, лихорадочной, узнать, что это за чужаки, – тоже удивилась. Но почему не узнать? Тем более оказалось это легче легкого. Но вот зачем кудлатой это нужно?

– Узнала, кто это такие? – спросила кучерявая задумчивую Ирину.

– Охрана и купцы с конвоя. Собираются на Питер идти. А что у тебя с ними связано? Я тебя такой бледной не видела ни разу.

Напарница облизала нервно острым красным язычком сухие губы. Испытующе посмотрела на Ирку.

– Можешь не говорить, мы не в следовательском кабинете, ты не урка, я не следак, – блеснула знанием телесериалов Ирина.

Кучерявая внимательно и испытующе уставилась на удерживающую совершенно индифферентный вид новенькую. Больше разговоров не последовало.

Сборы на работу прошли молча, Ирина думала о том, как бы ей все-таки утечь отсюда, потому на свою напарницу особенного внимания не обращала.

Работенка предстояла достаточно скучная: опять дербанили какие-то склады, им досталось место с краю – стоять на самом крайнем пакгаузе и контролировать зажатый между тремя корпусами замусоренный и заброшенный двор с несколькими здоровенными деревянными ящиками, не пойми зачем оставленными почти посередине двора, огораживающий склад забор с пустырем за ним – в общем, рутина из рутин. Скукота. Ирина, как человек, привыкший делать все как следует, залезла первой на крышу, сразу же запачкала перчатку в растопившемся на солнце битуме и чертыхнулась. Все вокруг безжизненно и пусто. Окликнула кучерявую, чтобы та тоже залезала. Помахала рукой прикрывающему два двора – этот и соседний – пареньку со снайперской винтовкой, тот лениво помахал в ответ.

Недалеко отсюда кипела работа, а здесь слышны были только отзвуки, но, хотя и разморило на солнышке, Ирка старалась все же бдеть. При этом старательно обдумывая, как свалить отсюда. Эта мысль занимала ее все больше и больше. Это определенно. Оглядела пустырь. Все тихо. Повернулась к напарнице – все-таки узнать, какого черта она увидела, что так побледнела и испугалась.

Напарница хмуро выслушала вопрос. Вздохнула, оценивающе оглядела Ирку и нехотя ответила:

– Один из них Шустрила.

Ирина помолчала. Эта кликуха ей ничего не говорила.

– Именно тот мой знакомый, что приехал ко мне в квартиру. Тот самый.

Несколько секунд Ирка судорожно вспоминала, какой именно «тот самый» может быть, незнакомый ей парень с панибратским прозвищем Шустрила. Опыт общения с Витькой не прошел даром – на лице своем Ириха смогла удержать маску вежливого внимания. Даже добавила чуточку участия. Вспомнить не получилось, потому как по старой привычке оставлять в памяти только нужное ей по жизни всю остальную информацию Ира не запоминала вообще, «чтобы чердак не захламлять». За последнее время она наслушалась столько разных историй, которыми грузили ее знакомые и малознакомые люди, и все эти истории были словно зерна гречки из одного пакета. Картофелины по индивидуальности и то круче всех этих нудных россказней, как погибали всякие идиоты и идиотки. «И тут Жорик укусил Ростиславика в задницу, а тот не смог вырваться, и Жорик ему все задницу сгрыз…» Нудная тоска!

Но собеседница ничего этого не почуяла, Ирка отлично умела притворяться замечательной слушательницей.

– Ты ведь отсюда уехать хочешь? – спросила кучерявая.

Ирина кивнула.

– Мы могли бы помочь друг другу! – осторожно заметила напарница, внимательно глядя на физиономию Ирины.

– Если меня замочат за мокруху, то я отсюда никуда не уеду, – заметила Ирка равнодушно.

Кучерявая дернула недовольно щекой. Ей не очень понравилась проницательность деревенской простухи.

Там, где шла работа по чистке складов, щелкнул выстрел. Снайпер на соседнем пакгаузе встрепенулся и стал таращиться туда через прицел. Пальба усилилась, теперь работало несколько стволов, правда, одиночными.

– Что у вас? – буркнула кучерявая в рацию.

Выслушала ответ, отрепетовала Ирихе:

– Группка тупяков приперлась. Голов двадцать. Сейчас зачистят. Я могу посодействовать, чтобы ты попала в конвой. Есть некоторые возможности, – внимательно глядя в лицо Ирке, размеренно произнесла напарница.

– Это хорошо, – твердо глядя в глаза кучерявой, произнесла Ирина. Некоторое время они мерялись взглядом, потом напарница усмехнулась:

– Я не собираюсь все сваливать на тебя. Это мое дело, я хочу его сама уделать. Но мне в одиночку это не прокрутить, он меня сразу узнает. И чикаться не станет, более подлого мерзавца я за свою жизнь не видела.

Ирина кивнула. Верить своей напарнице она не собиралась, зная, что и в меньших делах подставляли люди друг друга по-черному. С другой стороны, делать тут нечего. Время поджимает, рожать здесь неинтересно совершенно. И опасно в придачу. Конечно, расчет невелик, но хоть кто-то знакомый – уже хорошо. В этом Ирка за свою не шибко долгую жизнь уже успела убедиться.

Но предложение кучерявой было и неожиданным, и опасным. Правда, еще Витька говорил, что опасное оплачивается лучше. Но сам же и добавлял, что иной раз заплатить могут совершенно неожиданно – путевкой в рай. В санаторий Святаго Петра. Знать бы еще, что у напарницы на уме: все-таки девочка из Рюриковичей и круг общения у нее специфичный. Тот же Шустрила, тут Ирка вспомнила, что кто-то из приятелей этой самой напарницы и спорил с дружками, как при битье кулаками по женским грудям поведет себя силиконовый имплантат – лопнет или нет. Милые, добрые люди с невинными забавами. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Ухо надо востро держать, вот что.

Но, тем не менее, вроде как брюнетка не врала. Толковал давно уже Ирихе муж невенчанный, что лгущий человек будет глаза отводить, рот рукой прикрывать. Теребить себя за нос и еще всяко показывать, что врет. Тут вроде бы собеседница не врала. Хотя что тут может быть враньем? Угробить старинного приятеля она явно хочет. Но кто ж их, элитных, разберет, может, там другие счеты, всякое может быть. Поможешь обстряпать мокрое дело, а тут тебе же и прилетит. С другой стороны, переехать в Кронштадт, про который тут уже всякое разное сказочное толковали, хотелось сильно.

Выстрелы по соседству стали не то чтобы затихать, а как-то вошли в ритм. Ясно было, что получается обычное дело – сначала сунулась кучка любопытных мертвяков, а теперь на шум остальные подтягиваются. И пока в зоне слышимости выстрелов не кончатся все зомби – так и будут тянуться по одному, по два и мелкими кучками. С одной стороны, нудно и тошно, с другой – зона будет очищена, и после боевых бригад можно будет присылать просто грузчиков с мизерной охраной, опасности уже особой не будет. Звуки выстрелов были уже привычны, но Ирку что-то словно царапнуло легонечко, словно холодным дуновением в шею принесло.

– Ну, так что ты скажешь? Пойдет так на так? Ты мне – я тебе?

Настойчивый вопрос отвлек внимание, Ириха, словно дернутая за шиворот, встрепенулась.

– И что, уже знаешь как?

– Он мою мамиту зомбанул, а я хочу, чтоб он сам таким же стал. План? Нет, плана нет. Пока. Но будет. Мне нужна твоя помощь!

Ирка на секундочку отвела взгляд в сторону: что-то там мешало ей, не понять что, но как-то встревожило.

Напористая кучерявая дернула Ириху за рукав, привлекая к себе внимание.

Ирка взглянула на покрасневшее перекошенное лицо напарницы и про себя подумала: «А нехороший у нее взгляд, как бы она меня тут не угробила, если откажусь!»

– Ты со мной?

– Погоди ты! – рассердилась Ирка. Что-то мешало, была какая-то не то чтобы заноза, но вот что-то не нравилось. Огляделась вокруг – нет, все в порядке. Саднит что-то в сознании, словно звоночек далекий тилибонит. Непонятно и неприятно и не прекращаясь.

Напарница стояла, плотно сжав губы, сопела носом, и тонкие хрящеватые ноздри зло раздувались.

– Я не против помочь, только… – выговорила негромко Ирка.

– Что?

– Не знаю я, чего от тебя ожидать. Понимаешь, о чем я?

Курчавая невесело скривила губы вроде как в усмешке, тусклой и неприятной:

– Не доверяешь, получается?

– Не в этом дело. Раз ты у меня напарница – доверяю. В обычных делах. А тут ты предлагаешь серьезнее работенку. Не то что это твой приятель, – тут верю. Так лицом побелеть, как ты, и актриса бы не смогла, весь вопрос – а какая тебе радость потом обо мне заботиться? Ты ж мне не мама, не папа, да и вообще никто и звать никак. Положишь рядом в виде алиби – и все.

Звоночек вроде как погромче задрендел. Ирка зло скосила глаза и чуть не ахнула.

Снайпер на соседней крыше все так же стоял, глядя в прицел, а со спины к нему на четырех ногах вроде бы и медленно, но неслышно и непреклонно кралось существо, явно бывшее когда-то человеком, слишком большое для простого зомби, слишком ловкое, и расстояние между дураком со снайперской винтовкой и тварью быстро сокращалось.

Ахнув, Ирина судорожно рванула с плеча автомат, не отщелкивая приклад, сбросила предохранитель, и оставшееся между этим скрадывающим и снайпером малое расстояние брызнуло пыльными облачками и кусочками вара и рубероида. Не попала сгоряча ни разу ни в одну, ни в другую фигуру, но внимание растяпы привлекла.

Он удивленно посмотрел на стреляющую в его сторону бабенку, секунду тупил, потом резко обернулся, взвизгнул, уронил винтовку и рванул как спринтер. Тварь дернула за ним валкой, медвежистой побежкой, но тут загрохотал и автомат кучерявой. Ирка шарахнулась в сторону – ей показалось, что стреляют в спину, но сразу поняла – ошиблась.

Хищно оскалившись, кучерявая била короткими очередями и, в отличие от заполошной и бестолковой пальбы Ирихи, лупила прицельно, плотно вжав приклад в плечо. Очереди достали тварь, которая не чем иным, как морфом, быть не могла, сбила ее рывок за снайпером и заставила вертануться в сторону стрелявшей. Ирка добила магазин, повернулась к напарнице и второй раз ужаснулась, прямо за спиной кучерявой увидев мертвую синюшную харю, вроде бы местами и человеческую, но карикатурно и гротескно извращенную. Второй морф был совсем рядом, незаметно за шумом стрельбы забравшись к ним на крышу. Ирка кинулась в сторону, сбивая кучерявую с направления удара мертвой туши, но получилось совсем паршиво, потому как потерявшая равновесие кучерявая улетела прочь с крыши и громко там внизу шмякнулась. Ирина выронила свой автомат и чудом по-кошачьи извернулась на самом краешке крыши, едва удержавшись от падения. Нехорошо, но от души обрадовалась, что морф кинулся вниз за кучерявой.

Напарница хоть и упала не очень удачно, но, тем не менее, шустро рванула за ящики, стоявшие посреди двора. Ирина теперь всерьез ужаснулась, потому что за эти считаные секунды смогла понять, что дело очень и очень плохо. Морф кинулся за напарницей и скрылся за ящиками, а автомат кучерявой остался валяться внизу – выпал из рук при падении.

– Не поможет она мне уехать, – мелькнула в голове не к месту мысль, пока Ириха подхватывала свой АКСУ, меняла в нем магазин, ломая ногти на пальцах и с тоской ожидая предсмертного вопля брюнетки. Вместо этого за ящиками ослепительно замельтешил пронзительно-синий тонкий луч, черканувший по противоположному пакгаузу неприятным для глаза кобальтовым пятнышком.

Это было совершенно неожиданно, и Ирка чудом не застрелила выскочившую из-за здоровенных ящиков брюнетку. Кучерявая неровным галопом, прихрамывая на левую ногу, кинулась к своему автомату и завозилась, вставляя новый магазин. Морф вывалился следом, но почему-то взял неверный курс – причем двигался как-то неуверенно. Расстояние было смешное, и тут уже Ирка не промахнулась, да и напарница помогла: от мертвого здоровяка в отрепьях грязной одежды полетели клочья, струи пуль от двух автоматов сошлись на полулысой голове монстра – и тот как-то неожиданно покорно завалился на спину и даже не дернулся. Тем не менее брюнетка завопила истерически и опять кинулась за ящики.

– Только не это! Второй! Забыла совсем про него! – всполошилась Ирина, легкомысленно высадившая все тридцать патронов одной залихватской очередью. Тот мертвяк, которому помешали порвать снайпера, оказался слишком близко, и обе молодые женщины совершенно не рассчитывали встретиться с ним.

Еще один ноготь сломался, когда магазин встал на место и лязгнувший затвор загнал патрон в горячий ствол.

А стрелять и не пришлось. Морф тупо рухнул на четвереньки, попытался обернуться и обессиленно ткнулся харей в асфальт. Ирина дернулась на замеченное краем глаза движение, с трудом удержала палец на спусковом крючке – все-таки этот балбес-снайпер вернулся и сверху, со своего поста, отстрелялся, добив второго морфа. Сил что-либо делать не было, и Ирка плюхнулась на теплую крышу, переводя дыхание.

Парнишка со снайперской винтовкой уже подбежал к вылезшей из-за ящиков брюнетке, и та спустила на него всех собак. Впрочем, переводившая дух после такой внезапной драки Ирина и не такую брань слыхала, потому ничего интересного не попалось. Разве что странными показались оправдания растяпы-снайпера, вякавшего что-то непонятное в ответ на заслуженные претензии брюнетки.

– Я не мелишный дедешник, а ренжевый, – пузырился снайпер.

Но это отмечалось Иркой как-то отстраненно. Наконец снайперу в голову пришла отличная идея – связаться с командиром бригады и сообщить, что тут такое творилось, а заодно попросить подмоги.

Брюнетка фыркнула, но прервала нападки на сопляка и потянулась за рацией.

Ирка через силу поднялась на ноги – все-таки дело было не закончено, мало ли кто опять полезет. А потом стало очень многолюдно, потому как прибежала чуть ли не половина бригады. Ирку о чем-то спрашивали, хлопали по плечу, одобрительно говорили что-то, но она воспринимала все, словно кино смотрела на чужом языке. Ей страшно хотелось спать, и все клеточки организма словно бы мелко дрожали.

* * *

– Меня потому джедайкой и прозвали, что у меня световой меч! – сказала Ирине вечером брюнетка. И показала короткий цилиндр непонятного назначения.

Ирка зевнула, потянулась и не без интереса глянула на удобно лежащий в тонкой ладошке напарницы агрегат.

После удачно отбитого нападения стаи морфов девахам дали отдохнуть и поспать, предварительно выставив по полстакана коньяка. И обе отрубились, только коснувшись головами подушек. Теперь, перед ужином, их разбудил шумный говор товарищей по отряду в соседней комнате – те вернулись позже, чем освобожденные за свой подвиг от дальнейшей работы девицы.

– И что это?

– Лазер. В Таиланде купила, так у меня дома и валялся.

Она щелкнула кнопкой – и синий луч толщиной с вязальную спицу засверкал режущим глаза светом. Яркая точка заплясала на стенке, и Ирихе показалось, что в том месте, где точка задерживалась чуть дольше, появлялся дымок.

– А, так вот такими вроде летчикам глаза слепили, – вспомнила Ирка шумиху на радио, слышанную вскользь еще в той, прошлой жизни. Посмотрела на штуковину не без уважения, видна была мощь.

– Да, на несколько километров достает, – кивнула не без гордости хозяйка «меча».

Перевела луч на тумбочку – и точно, дымок пошел.

Ничего себе!

– И значит, если по глазкам полоснуть, то и мертвякам не нравится? – заинтересованно спросила Ирка.

– Да. Меня это и спасло – помрачнев, ответила кудрявая. Ирина кивнула, не стала расспрашивать дальше. Понятно было, что не один раз спасло, не только сегодня. Видно, когда весельчаки засунули в комнату обреченной дочке умирающую мамиту, сообразила кучерявая, чем отбиваться. А что, вполне себе интересная штуковина, надо будет такой разжиться и научиться пользоваться, вишь, даже на мутанта действует отлично, а всего-то мазнуть лучом по морде так, чтобы глаза зацепить. И ни шума, ни выстрелов, ни гниющих трупов.

– Слепнут при попадании или на время? – деловито уточнила, провожая взглядом ослепительное кобальтовое пятнышко, выписывающее на голой стене узоры.

– Не проверяла, не в лаборатории же. Главное, что больше не лезут, отворачиваются и уходят в другую сторону, – пожала плечами напарница, выключив лазер и заботливо пряча его в кармашек куртки.

– Отличная вещь, – проводила цилиндр взглядом Ирина.

– Есть и еще не хуже, – многообещающе заинтриговала курчавая и стала собираться на ужин.

С настырным разговором напарница приступила на следующий день. И стала опять давить всеми возможными способами. Видимо, для себя уже все решила и нужна была ей только поддержка.

– У тебя нет плана, – напомнила Ирина, старательно озираясь. Ей очень не хотелось опять пережить такую беготню по самому краешку бытия. К счастью, место было спокойным, и даже обычных зомби не было видно. Вполне внятные склады с хорошим обзором.

– Теперь есть, – твердо сказала брюнетка, которая, видать, все время себе напоминала, что месть местью, а вот оглядываться нужно. И поэтому вертела головой, словно сойка какая-то.

– Тогда слушаю, – кивнула Ирка.

– Послезавтра они уезжают обратно. Так что перед самым отъездом его и надо утешить. Тут такое дело, что задерживать караван из-за потери одного человека не будут, бизнес. А нашим тоже особо ломать голову неинтересно, потому как он чужой, а экзит будет некриминальный.

Ирина скептически поджала губы.

– Точно, точно, – сказала кудлатая.

– Интересно, как это ты собираешься устроить, – скептическим же тоном спросила Ирина, удивляясь тому, что вообще это слушает. С одной стороны, грохнуть шутника, развлекающегося со знакомыми дамами и девушками так, как развлекался этот Шустрила, стоит. Просто в плане обеспечения банальной безопасности для себя и своего ребенка. Когда такие люди рядом ходят – жизнь слишком уж напряженной становится. С другой, лезть в мокруху – не слишком веселое решение. Нет, не потому что надо кого-то грохнуть, это Ирку не смущало совсем, а не попасться, вот что главное было.

– Расскажу, если ты в теме. Ты готова?

– Погодь. Я скажу, что готова, а ты предложишь его пристрелить прилюдно. Или под вашими чертовыми видеокамерами – я ведь видела, что они тут у вас есть. Скажем так – я не против тебе помочь. Если это останется между нами и ты мне поможешь свалить в Крон.

– Сказала же, что помогу, – зло блеснула глазами кудрявая.

– И какие мне гарантии, что ты меня не подставишь и не кинешь? – спросила Ирка.

– Гарантий я дать не могу. Не страховая компания. Но папачос всегда говорил, что взаимовыгода – лучшая основа для бизнеса.

– И твой папачос никого не кидал и не подставлял? Ну, знаешь, как в фильме – ничего личного, только бизнес? – внимательно посмотрела напарнице в глаза Ирина.

Та взгляд не отвела, пожала плечами:

– Я не в курсе его дел.

– То-то и оно.

– Но знаю, что всякое было. И я знаю, что пара ребят с известными навыками на него работали. И с конкурентами случались всякие неудачные происшествия. Никак не криминальные. Один, помню, пьяный утонул, другой под фуру влетел. И да, у них тоже были такие специфичные помощники. Как говорят американцы, силовое решение – часто лучший вариант. Короче, мне выгоднее, чтобы ты была в Кроне, а я навещала бы могилку Шустрилы… периодически. И ты мне нужна не как киллер, а как приманка и опять же напарница. Я сама все сделаю, компренде?

– Нечем мне приманивать. Автомат да что на мне – и все сокровище. Да и по внешности я не модель, – пожала плечами Ирина.

– У меня есть рыжье. Немного, но достаточно, чтоб Шустрилу заинтересовать. Ты подходишь к нему, желательно без свидетелей, топчешься с ноги на ногу, типа такая вся лохушка, просишь помочь.

– А он сразу кидается помогать? Аж из ботинок выскакивая? – фыркнула Ирка, которой не очень понравилось быть лохушкой, как-то очень уж уверенно у напарницы это определение с губ слетело.

– Типа того. Есть два момента. Первое – он очень жадный. ОЧЕНЬ! Из нашей компашки он самый нищеброд был, мы над ним стебались поэтому, а он старался не очень плакать. Эх, я ведь тогда вполне могла с ним сделать что угодно, если б знала! – Тут кучерявая задумалась, взгляд стал отсутствующий.

– Эй, не отключайся!

– А? Да я не отключалась, так, взмечтнулось. Проехали! Второй момент: ему самый кайф воспользоваться доверием – и обломать лоха, кинуть и поглумиться. Вот это для него просто ураганный оргазм был. Специально для нас разыгрывал всякие такие ситуации с разными людьми, нам тупым смешно было на очередную подставу смотреть…

– Так он рыжье возьмет, а меня без автомата в гиблом месте выкинет.

Кучерявая некоторое время думала, потом решительно замотала головой:

– Нет, так он не сделает. Он, в-третьих, трусоват и потому вряд ли пойдет на такое при свидетелях. А со своими придется рыжьем делиться, а ему проще себе палец отрезать, чем делиться с кем бы то ни было. Он тебя тут бросит. Точно.

– Предположим, что так. И что я должна делать, когда рыжье отдам? – важно сказала Ирка.

– Вот тут самое сложное. У меня есть добротный электрошокер. Тайзер. Тебе главное – ему попасть в морду. После этого он минуту-другую будет в отключке. И я все успею сделать.

– Что именно?

– Что надо, – мрачно ухмыльнулась каким-то мертвенным оскалом напарница.

– Ну, предположим. А что дальше? – спросила Ирина.

– Дальше я возвращаю себе рыжье и договариваюсь о твоем отъезде. Есть у меня тут подвязки и зацепки, так что получится.

– Я хотела бы убедиться. Что этот шокер работает, – решилась Ирка.

– И каким образом? В меня разрядишь? Чужих-то никак привлекать нельзя. А я могу и притвориться, если что. Хотя сразу скажу – ни разу мне под шокер вставать не охота. Потому не пойдет. Тут тебе опять же придется мне поверить.

– Слишком уж много и часто мне это делать приходится, – буркнула Ирина.

Кудлатая пожала плечиками.

– Мне тебе тоже доверять приходится. Ты с моим золотишком задашь лататы – буду я в пролете.

– А откуда золото-то?

– Бабушкино наследство, – отрезала курчавая.

– И много бабушек расщедрилось? – усмехнулась Ирка.

– Да немало. Там с полкило набралось. Короче, это мое золото, и я тебе его доверяю, – обрезала брюнетка.

Работа в этот день прошла гладко, без единого выстрела, и вечером напарница передала Ирке маленький, но тяжелый кожаный мешочек и странный агрегат, который ничего общего с виденными раньше Иркой трещалками-шокерами не имел. Скорее он был похож на детский игрушечный пластиковый пистолет.

– Это что такое? – удивилась Ирка.

– Тайзер, – гордо ответила кудлатая.

– И для чего эта штучка? – удивилась Ирка.

– Шокер. Непонятно? Дает разряд тока – такая тема, что клиент тут же брякается и валяется пару минут, может только мычать, косодрючит его и колбасит не по-детски. Тут две фиговины на проволочках вылетают, вот они и шарашат. Электроды такие. Влепи ему в шею или морду – и все, целуйте веник!

Ирина не без интереса осмотрела странную штуковину, глядя на нее уже другими глазами. За последнее время она привыкла уважать любое оружие.

– А он заряжен? – спросила она.

– А то! Под самую крышечку. С гарантией!

– Ты так говоришь, словно проверяла и знаешь, что да как. Я такое и в руках не держала.

– Проверяла. И знаю. И не свети им, сейчас-то всем пофиг, но вообще он из запрещенных, мощный потому что. Слишком мощный.

– Ну, ладно. А что не свети? Он еще и как фонарик работает? – удивилась Ирка, помнившая, что были такие фонарики у американских полицейских, которыми работали как дубинками, в кино видала не раз.

– Не в том смысле. Типа не надо его публике показывать. Так как-то.

– Поняла, – сказала Ирка, внимательно разглядывая опасную штуковину.

– Включается вот так, – брюнетка щелкнула выступающей пимпой – и на стенке напротив появилось светящееся красное пятнышко.

– Лазер? Тоже как синий? Только красный? – невольно вспомнила «Звездные войны» Ириха, действительно ее напарница джедайка.

– Типа того. Короче – наводишь куда надо и нажимаешь вот здесь. Лучше на открытую кожу… чтоб попало. Вылетают два электрода на проволочках, так что лучше не дальше чем пять метров стреляй. Попадет туда, где лазерная точка будет, потому руками не дергай.

– А дальше? – спросила Ирина.

Тут кудлатая помялась немного, потом все-таки ответила:

– Дальше зависит от того, как ты попадешь, и от того, как Шустрила отреагирует. Ну, по-разному выходит. Некоторые, слыхала, вообще на месте дуба рубят, но это редко, некоторые вопят и корчатся, некоторые пластом лежат. Короче. Это все может получиться и легко, и сложно. Ты потому, короче, готовой будь ему и по репе засветить.

– Вот здорово! Я не японка карате ногами махать. А он повыше меня будет. И поздоровее, – заметила Ирина.

– При попадании этих электродов в мясо никто на ногах устоять не может, – уверенно заявила кудрявая.

– Так уж и никто?

– Практически да! Ты главное – попади! – твердо заявила напарница.

Ирка с сомнением покачала головой.

– А если вдруг не получится? Что тогда?

Теперь задумалась напарница. Потом неохотно сказала:

– Живым я его не выпущу, когда еще так повезет увидеться? Тогда я его стреляю, куда деваться. Потом ты будешь подтверждать, что он меня узнал и пытался убить ножом, напав в тихом месте. А зашли мы туда, потому как ты обещала – ну вот, например, купить эту пару перстней.

– Это если он нас и впрямь не угробит, – вздохнула Ирка.

– Это вариант Б. И нам до него доходить не надо совсем. Может, удастся съехать на самообороне, а может, и нет. Забей, настраивайся на успех. Короче, после того как попала, его еще можно пару минут бить током. Эффект слабее, но встать и драться у него не выйдет. А я успею и раньше. Не боись – все будет пучком! – несмотря на уверенный тон и блестящие глаза, вид у говорившей был отнюдь не победный, и как-то это Ирину не воодушевило.

Впрочем, отступать было некуда. И на следующий же день Ирка улучила момент, когда этот самый Шустрила не спеша шел из кафушки по тропинке к машинам конвоя.

– Извините, можно вас на минутку? – достаточно робко и искательно глядя ему в глаза, подскочила Ирина. Она старательно пыталась выглядеть спокойной, но это никак не получалось, и волнение у нее было, что называется, написано на лице. Как ни странно, самым серьезным ее опасением было попасть в одну из имевшихся на территории лагеря видеокамер, и перехватить Шустрилу надо было как раз в «мертвой зоне». Вроде получилось.

– Чего нужно? – свысока глянул «объект» на невзрачную бабенку.

– Вы ведь с конвоем на Питер пойдете?

– И что с того? – убавив высокомерия, заинтересовался Шустрила.

– Мне очень надо в Питер, помогите мне, и вы не останетесь внакладе, – выпалила Ирка заученную до того фразу.

– Нам не рекомендуют брать попутчиков без ведома местных начальств, – уже совсем по-дружески сказал парень. И посмотрел с интересом.

«Симпатичный. И улыбка хорошая. А при том сволочь распоследняя», – подумала про себя Ирка и вслух сказала веско и с толстым намеком:

– Я здесь чужая, а могу заплатить, вот.

– Гм… Нам вообще-то запрещено…

– Вы не будете внакладе! И мне в Питер надо очень! – надавила интонацией Ирина.

– Но такой красивой девушке грех не помочь. Давайте мы встретимся через часик – вон там, за развалюхами. Посмотрю, что можно сделать, поговорю с начальством. Годится такой расклад? – намекающе подмигнул красавчик.

– Конечно, годится! – обрадовалась Ирка.

– Вы с собой прихватите то, что платить собираетесь, мне ведь подмазать надо будет кое-кого.

– А вы меня не обманете? Доставите в Кронштадт?

– Мы ж не в церкви, – еще более ослепительно улыбнулся Шустрила.

Вот если бы не слова кучерявой напарницы – вполне могла бы и купиться, мелькнуло мимолетно в голове у Ирины. Обаятельный мерзавец, не отнимешь. И располагает к себе прямо мастерски. Ведь знаешь, что подлец, а веришь против воли. Как продавец пылесосов прямо.

Место встречи вполне годилось – сильно захламленные задворки, где раньше был дополнительный лагерь для беженцев. Причем то местечко, где были отхожие места. Но теперь там никто не жил, периметр в принципе держал зомбаков в отдалении, так что там было относительно спокойно, хотя и здорово грязно. Начальство местное пока не видело, чем территорию занять, но и сдавать ее тоже не собиралось, так что пока это мусорное место с двумя недостроенными цехами, заброшенными еще в перестройку, стояло в виде выморочного участка. Патрули там не ходили, так что всякий, кто совался на этот загаженный пустырь, действовал на свой страх и риск. Впрочем, риск был невелик – все-таки чистка от зомби была проведена качественно, а после того как практически каждый стал таскать с собой ствол, особых хулиганств и не было.

Ирка понимала, почему ее пригласили в эту зону – и безопасно, в общем, и свидетелей никаких. Камеры там раньше повесили, но теперь часть демонтировали, а те, что остались, были отключены от оператора и не работали. Не за чем тут следить.

– Ну как? – жадно спросила ее компаньонка, как только Ириха вошла в комнату.

– Договорились. Через час, то есть уже через сорок восемь минут. За цехами, где сортиры у вас были. Ты-то готова? Я ж не знаю, что ты придумала.

– Я готова, – ответила кучерявая и вытянула из-под подушки серебряную фляжечку.

– Вот не надо бы, а то тепло, развезет еще. Лучше потом, – нахмурилась Ириха.

Брюнетка недовольно сморщила носик, но спорить не стала, покрутила фляжку в руках, сунула обратно. Потом с неудовольствием посмотрела на свои пальцы, которые ощутимо дрожали, порывисто встала и сказала:

– Все, я пошла. Буду там ждать. Ты вот что – стой за первым цехом. Там еще катушка от кабеля валяется. Я сяду на втором этаже в цехе.

– Стоп! А как я пойму, где это ты сидишь?

– Говно вопрос! Вот эта тряпка будет из окна свисать. Если я на подходах замечу его приятелей, я тряпку уберу. Тогда уходи. И еще – держи рацию на передачу, – показала краешек какой-то зеленовато-красной хламиды, спрятанной в сумке кудрявой.

– Ты гляди, все продумала!

– А то ж! Ты только не зассы! – внимательно поглядела в глаза напарница.

– Ишь ты как, прямо по-рюриковски сказала, – поддела кудлатую Ириха.

Но та шутку не приняла, встала, забрала автомат и сумку, быстро и резко из комнаты вышла.

Полчаса для Ирки тянулись и долго и медленно. Успела посмотреть и что в мешочке – ожидаемо оказалось золотишко во всех видах, в том числе и в виде странно мятых комочков. Когда дошло, что это сплющенные и смятые золотые коронки, от греха подальше завязала мешочек – ясно ж, с какой «бабушки» наследство, черт его знает, как обработано потом это золотишко, подцепить что заразное не хотелось вовсе. Проверила еще раз свое снаряжение, оружие, прислушалась к себе. Вроде бы было и немного страшно, и немного волнительно, хотелось почему-то зажать ладошки между колен и так посидеть. Но и только. При этом никаких угрызений совести по поводу того, что придется ухлопать – ну или помочь ухлопать – живого человека, не было вовсе. Странно, но пальба по зомби сильно помогла, теперь Ирке было пофиг, лупит ли она по ковыляющему мертвяку или по клиенту, еще не омертвяченному. Силуэт-то один – и все тут. Остальное привычка. И еще ей вдруг подумалось, что на пути к роддому она ради еще не рожденного ребенка готова не то что стрелять, а зубами рвать любого, если понадобится. И никак это ее не волнует. Единственно, что волнует, – это как бы «объект» не успел за пистоль схватиться. С шокером раньше Ирина дело не имела, потому не вполне доверяла этой технике. Хотя лазер смог у нее на глазах сбить с толку морфа, что вполне повышало акции кудлатой.

Пришла на точку встречи чуть пораньше, походила, посмотрела. Обнаружила катушку от кабеля, огляделась по сторонам. Наконец нашла взглядом свисавшую из окошка линялую тряпку знакомых цветов, одобрила решение напарницы: и видит оттуда со второго этажа все, и в случае чего успеет добежать быстро – лестница рядом.

Ветерок шевелил неприлично яркие и блистючие обертки от сожранной беженцами всякой съедобной фигни. И да, нагажено и намусорено было изрядно. Походила вокруг, шурша фантиками под берцами, присмотрелась, что да как. Пустынное место, только железобетонные коробки недостроя и потрескавшийся старый асфальт, густо присыпанный всяким мусором. Хотя, если заорать, услышат, как раз на КПП. Но это если громко заорать. Значит, Шустрила заорать не должен. Проверила, удобно ли спрятала Тайзер. Удобно. Ну, все, можно ждать.

«Объект» появился с небольшим опозданием, но улыбнулся так радужно, что у любой особи женского полу сердце потекло бы молоком и медом. Хорошая такая улыбка, душевная.

«Обаятельный, сука», – ответно улыбаясь ему, про себя подумала Ирка. Ей не надо было прикидываться обрадованной и чуточку взволнованной. Клиент пришел один, и потому сейчас Ирка смотрела на него, как на билет в Питер.

– Итак, вам надо в Питер. Точнее, в Кронштадт. Чем готовы поступиться? – вежливо и доброжелательно спросил Шустрила.

– Вы говорили, что вам это запрещено?

– Говорил. Каждый запрет имеет свою цену. Так что вопрос в цене, – кивнул дружелюбно «объект».

– У меня есть вот это, – протянула ему мешочек Ирка.

Шустрила не спеша подкинул мешочек, взвесил его словно. Потом развязал завязки и сыпанул себе на ладошку в перчатке содержимое.

– Неплохо. Правда, если считать, с кем придется делиться, получается сильно меньше.

– Но я думаю, что хватит? – неуверенно спросила Ирина.

– Хватит. Если добавите и свой автомат. В Питере, конечно, небезопасно, но мы идем на Кронштадт, там вполне с пистолетом жить можно.

– Васенька, ну еще капельку, – не удержалась от шпильки Ирка.

– Так дело ваше – это же вам надо ехать. Я ведь и так еду, – опять улыбнулся приятственно Шустрила.

– Хорошо. Отдам, – развела Ирина руками.

– Вот и ладушки. Тогда так – вы знаете, когда мы уезжаем?

– Знаю.

– Прекрасно! За час до нашего выезда встанете у дальнего КПП. На том конце зоны, знаете? Там еще БТР пятнистый дежурит.

– Знаю, бывала там.

– Совсем хорошо. Оденьте только платочек на шею поярче – желтого или красного цвета, чтоб заметно было. Есть такой у вас? – очень проникновенно спросил Шустрила.

– Есть, оранжевый, – кивнула головой Ирка.

– Замечательно. Подъедет мусоровоз. Подойдете к водителю, скажете, что едете на свалку. Садитесь к нему в кабину и едете, – начал инструкцию «объект».

– Но это же в другую сторону! – удивилась совершенно оправданно Ирка.

– Совершенно верно. Мое начальство не хочет, чтоб на нас всех собак повесили, это ведь справедливое желание? – терпеливо, как маленькой девочке, объяснил Шустрила.

– Ну да…

– Потому не стоит связывать ваше отбытие с нашим конвоем.

– Но как тогда я попаду в Кронштадт? – искренне удивилась Ирина.

– Правильный вопрос! Я с ребятами на паре грузовиков выезжаю пораньше – нам надо заскочить, забрать детали к одному агрегату, и мы как раз мимо свалки поедем. Вы, главное, мусоровоз не пропустите и не забудьте с собой свои вещи взять. И еще – этот разгильдяй на мусоровозе ездит весьма неаккуратно, потому не удивляйтесь, если он опоздает. Мы вас подождем, даю слово! – с потрясающей теплотой и искренностью сказал Шустрила.

Ирина с удивлением почувствовала, что почти поверила этому приятному и душевному человеку.

– Спасибо! – с чувством сказала она и улыбнулась.

– В Кронштадте скажете, – отозвался он, приветливо кивнул, сунул мешочек в карман и не спеша пошел прочь.

Он успел сделать несколько шагов, когда Ирка опомнилась от наваждения, зло закусила губу и выдернула шокер из-за пазухи. Красное пятнышко стремительно скользнуло по грязному асфальту, по ноге Шустрилы, его спине, и как только оказалось на затылке чуток выше воротника, Ириха нажала спуск. Щелкнуло совсем негромко, руку чуть дернуло, и что-то сверкнувшее на солнышке мелькнуло, перечеркивая пространство между ней и «объектом». Успела испугаться, что не попадет, не сработает или не хватит длины проволоки, но в этот момент «объект» странно выгнулся и завалился как стоял, лицом в землю, успев сказать только что-то вроде: «Ыыыыхр!»

Окатило радостью, но что делать дальше, было неясно. К счастью, кудлатая в тот же миг опрокидью вылетела из подъезда, благо там и дверей не было, и на манер олимпийской чемпионки по спринту рванула к упавшему. Шустрила между тем начал шевелить руками, поворачивать голову – пока еще заторможенно, вяло, но это встревожило Ирину.

– Быстрее! – крикнула она напарнице.

Та поддала еще пуще и уже через пару секунд со всего маху грохнулась коленками об асфальт, благо щитки смягчили удар.

– Руку его давай сюда! – негромко рявкнула брюнетка.

Ирка схватила левую руку парня, попыталась завести ее за спину, но почувствовала сопротивление – оглушенный объект явно начал приходить в себя. Напряглась, рванула как следует – и справилась, видно было, что ошарашенный током еще в себя не пришел. Кудрявая тут же стянула руки Шустриле высоко, в локтях, странной пластиковой стяжкой, вроде в прошлой жизни Витя такими в своем раздербаненном компе подтягивал жгуты проводов.

– Чт… чт эт значт? – непослушным пока языком начал спрашивать пострадавший. Договорить не успел, напарница рывком перевалила его тяжелое тело на спину и быстро, даже умело впихнула в рот лежащему странную фигню – явный женский чулок, только набитый чем-то с одной стороны. Шустрила явно узнал своего палача, завозился, замычал, но без особого успеха.

– Хай, мазафака! – пропела, сверкнув глазами, брюнетка. Парень завозился уже более осмысленно, попытался порвать стяжку – неудачно, замычал громче, пуча глаза.

Несколько секунд мстительница наслаждалась зрелищем, и ее ноздри чувственно раздувались, потом Ирка пихнула ее в плечо, – и напарница опомнилась. Потянула из своей сумки-торбы, к удивлению Ирины, жестяной футляр из-под бутылки виски, не без опаски сдернула крышку и приложила открытым концом к физиономии лежащего. Тот бешено замотал головой, забился.

– Прижми ему башку! – лютым шепотом велела брюнетка, прыгая словно лихая всадница на выгибающемся под ней дугой теле. Ирка, не раздумывая, тут же придавила ботинком коротко стриженную голову к асфальту. Раструб опять прижался к лицу Шустрилы, и тот отчаянно взвыл, пытаясь освободиться. Брюнетка неуклюже, враскоряку, соскочила с лежащего мужчины. Футляр остался у нее в руке, а Ирка отпрыгнула в сторону, передернувшись от омерзения – в губу парню вцепилась здоровенная, но какая-то странная крыса. Хорошо вцепилась, потому как попытки лежащего освободиться от этой твари не привели ни к чему, он отчаянно мотал головой и приглушенно выл, но отвратительная тушка моталась из стороны в сторону, никак не отцепляясь.

Ирку передернуло: крыс она терпеть не могла.

– Держи периметр, – тихо, но зло рявкнула брюнетка.

Ирка, стараясь держать боковым зрением Шустрилу и напарницу, быстро отскочила к кабельной катушке, изготовилась к стрельбе, потом опомнилась – атаки вроде не предполагалось, а стрелять по всем, кто появится в поле зрения, было явно опрометчиво. Закинула автомат на спину, удивляясь тому, что почему-то это делать неудобно, только тут заметила, что в левой руке держит пустой Тайзер, сунула его в карман, спешно стала сматывать волочащиеся тоненькие проволочки.

Глянула на брюнетку – та стояла рядом с корчащимся и бьющим каблуками об асфальт телом. Передернулась от странного ощущения – словно ведьма пьет душу умирающего, настолько хищным был вид кудлатой. Чисто вампирша. Упырица.

При укусе зомби в губу человек помирал очень быстро – буквально за минуты. В методичке это было написано четко, другое дело – не указывалось, как разнится по мощности укус крысозомби или человекозомби. Ирине было крайне неуютно, словно она голая стояла на Дворцовой площади. Что, если будет чертов Шустрила дохнуть полчаса-час? Да за это время все нервы перегорят! Вот по закону бутерброда точно кто-нибудь припрется, будь они все неладны.

Ирка страшно вспотела – оно, конечно, и жарко было, но и страшно тоже. Все так же отвратительно мычал умирающий, шуршал по асфальту затылком и стучал каблуками. Напряжение дошло до такого градуса, что Ирка уже и за пистолетом потянулась – пристрелить сукина сына к чертовой матери, – но тут шум сбоку прекратился. Бросила взгляд – ноги Шустрилы судорожно дернулись и расслабленно вытянулись. И мычание это осточертевшее закончилось.

– Все? – спросила она кудлатую.

Та не ответила.

Ирина окинула взглядом пустое, залитое солнцем пространство, не увидела никого живого или мертвого и отлепилась от катушки. Тронула брюнетку за плечо, стараясь не очень смотреть на пирующую странно сплющенную крысу, но и не выпуская ее из виду. Кудлатая вздрогнула, словно проснулась.

– Как все? – повторила Ирка чуть громче.

Напарница перевела дух, вздохнув странно, словно загнанная лошадь, со всхлипом.

– Эй, ты тут истерику не вздумай устраивать! – разозлилась уставшая до чертиков Ирина.

– Как думаешь, сдох? – спросила медленно приходящая в себя кудлатая.

Ирка внимательно глянула на лежащего. Умирающих ей за последнее время видеть довелось куда больше, чем хотелось бы, и тут она уверенно сказала:

– Готов. Дальше что?

– Точно?

– Ты сама смотри – обмочился и расплющился. И морда осунулась, – сказала Ирка твердо.

– Надо стяжку снять и кляп…

– Так давай! – нетерпеливо сказала Ирина.

Кудлатая с удивлением посмотрела на свои трясущиеся руки.

– Не ожидала, что меня так замандражит, – странным голосом сказала она Ирине.

Та выругалась и, с опаской нагнувшись, дернула кончиком ножа торчащую на локте покойника полиэтиленовую полоску. Паскудная крыса не обратила на это никакого внимания, жрала в три горла, кромсая зубами человеческую нежную мякоть.

Ирка резко дернула стяжку, та не без натуги выскочила из-под Шустрилы. Его левая рука, странно вывернув ладонь, выскользнула из-под тела. Брюнетка, немного придя в себя, дернула конец чулка – и мокрый кляп, потревожив крысака, вывалился изо рта покойника. Подхватила кровавый комок футляром от крысы, закрыла крышкой. Пихнула в карман поданный Иркой Тайзер.

– Уходим, – поторопила напарницу Ирина.

– Сейчас! Еще что-то… Погоди…

– Некогда годить, он сейчас уже вставать будет!

– Ага, вспомнила! Заглушки от Тайзер где-то тут валяться должны. Вот, есть! Все, сваливаем отсюда!

Кудлатая подняла с асфальта два маленьких прямоугольничка из желтой пластмассы, глянула в последний раз на своего старого знакомого, тряхнула гривкой черных волос и быстрым шагом пошла прочь. Ирке не понадобилось особого приглашения, она поспешила следом.

Выглянули из-за угла пустого цеха. Пусто.

– Я иду влево, а ты двигай вправо.

И пошла неторопливой прогулочной походкой. Ирка глянула вслед и, стараясь идти так же непринужденно, пошла по дорожке, судорожно думая, а зачем она, собственно, туда может идти. Взгляд упал на палисадничек с более-менее бодрыми цветочками у желтого фургончика, на самописную корявенькую вывеску «Парикмахер». Пару секунд прикидывала, потом пошла к двери.

Прической осталась недовольна, деваха, взявшаяся ее стричь, явно не совпадала по вкусам с Ириной, да и с цветом при мелировании не угадала, возилась долго, но взяла за работу недорого, и это несколько примирило Ирину с происшедшим.

– Клевый причесон! – одобрила изменения в имидже Ирихи хмельная напарница. Она сидела на лавочке у казармы и прикладывалась к своей фляжечке.

– Что, и вправду нравится? – удивилась Ирка.

– Вполне. Куда лучше, – кивнула брюнетка.

– А мне показалось, что парикмахерша там от слова «хер», – заметила Ирка, присаживаясь рядом.

– Сойдет для сельской местности, – ответила кудлатая и опять поднесла фляжечку к губам. Ирина подумала, стоит ли обижаться на сельскую местность, решила проигнорировать и взяла быка за рога:

– Как с моей поездкой?

– Завтра явишься за час до убытия конвоя к начальнику охраны – место знаешь, у КПП. Фамилия его Филимонов. Сутулый такой. Там скажут, куда садиться – в какую машину. Ну и фьють отсюда.

– То есть как? Ты когда вопросы прорешать успела? – удивилась Ирка.

– Вчера. Есть у меня тут наколки, договорилась.

– Не побоялась?

– Чего? – подняла бровки домиком напарница.

– Если б сегодня все провалилось?

– Если бы да кабы, то во рту росли б грибы и был бы не рот, а чертов огород, – выдала задумчиво брюнетка. На памяти Ирины она впервой выдала поговорку. Задумалась, что ли?

– С крысаком ты меня удивила, – призналась Ирка.

– Да шла, было дело, смотрю – это ползет. А сзади ворона ее за хвост дергает. Знаешь, мне ее жалко стало. В смысле крысятину. Вспомнила, что этих зверюшек звали комнатными собачками дьявола. Я и подумала: а что бы мне не завести себе комнатную собачку признанной породы и от серьезного производителя? Как раз у меня этот вискарь в руках был. Бутыль в карман, зверька – в футляр. Обрадовалась эта комнатная собачка сильно, не противилась даже, и сапогом пихать пришлось совсем чуть-чуть.

– Ты ее тогда и помяла?

– Нет, оно уже сплющенным ползло.

Брюнетка отхлебнула из фляжечки, вытерла тыльной стороной ладошки припухшие губы, задумчиво сказала:

– Вот и пригодилась скотинка. Сослужила службу.

Ирка усмехнулась:

– Я тебя недавно знаю, но что-то шибко сомневаюсь в твоем альтруизме. Хочешь сказать, что подобрала тварюшку, как тот эстонец из анекдота? Типа «мошшетт пригодиццо»?

– Хочешь сказать, что я бездушная стерва? – покосилась кудлатая.

– Насчет души не знаю, но что деловая – это вижу. Ты когда что делаешь – то всегда с выгодой. И с прицелом на будущее.

– Это гены и папачос так воспитал. Твой этот эстонец – это который через год приехал, выкинул дохлую ворону обратно «нне приготиллась»? Так он прибалт, что ж ты хочешь, – спокойно ответила кудлатая.

– Погодь, это ты о чем?

– Папачос говорил, что на любой товар всегда есть покупатель. Всегда! Вся проблема только найти этого покупателя. А прибалты – они бестолковые, ни посторожить, ни украсть, а уж продать что… Потому у них толку не будет, хоть дохлую ворону им дай, хоть тонну золота. Нет ума – считай калека, – и снова глотнула из фляжечки.

Помолчали. Брюнетка хмыкнула и призналась:

– Ну была мысль, что пусть эта собачка мое бухло охраняет. А если кто позарится без моего ведома – пусть на себя пеняет. Хорошо, не позарились.

– Ой! – вскинулась Ирка.

– Ты чего подскочила? – лениво удивилась курчавая.

– Мы же твое золото не забрали, оно у него в кармане так и осталось!

– Ужасная потеря! – равнодушно заметила брюнетка.

– Тебе что, своего рыжья не жалко?

Напарница как-то уж очень умиротворенно отсалютовала кому-то невидимому блеснувшей фляжечкой, словно тост произнесла, и опять глотнула. Посидела, глядя перед собой странным взглядом, потом усмехнулась:

– Ладно, черт с тобой. Это не мое золото. Я его сперла у очень неприятного человека. Теперь этому поцу станет известно, что его обнес пришлый Шустрила. А приятелям Шустрилы станет известно, что какие-то делишки были у Шустрилы с этим поцем. У них начнется взаимно выгодное сосуществование, или как оно там называется, когда жаба гадюку фачит. Пусть веселятся.

– Не жалко золота? – глянула ей в глаза Ирка.

– Жалко. Но папачос мне говорил, что за все надо платить. Не платят только очень богатые, а я пока еще наверх не вылезла. Ну, жизнь продолжается. Возможно, папачос мной гордился бы. Комбинация простенькая, но идет успешно. Шустрилу уже, к слову, упокоить успели, пока ты стриглась. Он выперся аккуратно на патруль. Так что понеслось по кочкам расследование, преследование, туе-мое.

– А я и не слышала стрельбы!

– Патрульники с арбалетом ходят, кроме автоматов. Лупить очередями в лагере давно уже отучились. Это вначале психовали. Сейчас уже пообтерлись.

– Ты не боишься, что разберутся быстро? – Ирка побледнела, потом испугалась еще больше, вспомнив про собак и прочие детективные приемы.

– Забей. Тут на всякое публика насмотрелась. Приезжего укусила крыса. Это бывает. К тому же он эпилептик. Картина ясна, и понятно, рыть носом землю наши не будут. Не до того, знаешь ли, тут тебе не совок. Никто и не почешется, а его дружкам суетиться золотишко помешает и завтрашний отъезд. Ты, короче, язык на привязи держи, не трепись сдуру. И все будет пучком. Тебе ведь неинтересно трепаться? – остренько глянула кудрявая.

– Шутишь?

– Нет, не шучу. И потом не вздумай чего-нибудь про шантаж думать или еще что. Мы ведь друг друга понимаем?

– А то ж! – вполне искренне сказала Ирка. И потом спросила: – Слушай, ты вообще в курсах, тут когда мусоровоз на свалку ездит?

– После обеда, часа в два. Иногда раньше, в час. Ты это к чему? К тому, что ты должна была с ним на свалке встречаться?

– Ага, ты ж слушала, о чем мы говорим.

Брюнетка захихикала:

– Хорошо бы ты смотрелась на свалке. В оранжевом шарфике и с вещами.

– Вот же подлец! – искренне возмутилась Ирина.

– Рада, что ты оценила юмор и приколы покойного, – глотнула снова из фляжки брюнетка.

К удивлению Ирки (и некоторому огорчению тоже), никто не стал уговаривать ее остаться. Получила от бригадира бумажку с откреплением от отряда. Сходила, получила на КПП пропуск на выезд с конвоем.

Держались все отстраненно, и потому она утром собрала вещички, стараясь не забыть ничего своего, и ушла, даже не позавтракав. Нетерпение жгло пятки и стесняло дыхание. Конвой, к ее удивлению, еще не собрался полностью, машины стояли враскоряку, грели двигатели, и в воздухе воняло соляркой, несколько мужиков бегали и переругивались довольно громко. Остальная публика сидела по кабинам или курила на свежем воздухе, позевывая и поплевывая.

Она не стала вникать в суть перебранки, постаралась разобраться, кто тут главный (высокий и сутулый), сунулась было к нему, но он слушать не стал, махнул рукой в сторону потрепанного «КамАЗа» – дескать, сядь туда и не отсвечивай. Странный был «КамАЗ» – на грязном брезентовом верхе четко была видна нарисованная бело-красная круглая мишень. Чистенькая, словно мытая.

В кабине сидел жилистый поджарый мужик в ментовском камуфляже. Поглядел очень неприязненно, потом спросил:

– Чего тебе? – и глянул, как ножом отрезал.

– Филимонов сказал сюда сесть. Меня зовут Ира!

– Твою ж мать! – с чувством выругался культурно мужик и плюнул в открытую форточку. А потом выскочил из кабины и куда-то быстро сдернул, прихватив из кабины автомат.

Тронулся конвой только через три часа. Курсом на Питер, на Кронштадт.

Ирка глядела в окно, и вся эта операция с покойным весельчаком Шустрилой таяла, словно вчерашний сон. Впереди были новые проблемы, но на сердце стало спокойно.

Дмитрий Манасыпов

Кувалды по акции!

Город, середина осени… Ветер срывает желтые листья в парках и скверах и заодно крышу у тех, кто предрасположен. Унылая пора, воспетая при творческом (только ли?) запое «нашего всего» в деревне Болдино. Недели абсолютного нежелания мыть машину, начинать ремонт, делать годовой отчет и… и все остальное на свете делать, ведь просто лениво. Дни, когда цинично-меркантильным старшеклассницам и студенткам хочется стихов и глупой любви от френд-зоны, а сотрудникам ППС – отпустить молодого подозрительного кавказца… просто так, как в советском мультфильме про переходящий букет. Период обострения инфекций, ослабления иммунитета и повышенной нервной чувствительности.

Сентиментальное, романтичное, опасное и красивое время года. Осень в городе полна многим… прозрачным воздухом с паутинкой, засыпающими деревьями, мягким желтым светом ночных фонарей, так подходящим для прогулок, детским смехом во время прыжков в груды опавших листьев… с прячущимися в них битыми бутылками вперемешку с использованными шприцами-инсулинками.

Чего только не может случиться осенью, чего только не может произойти! Кто-то, брошенный девушкой, пойдет и найдет ей замену, а кто-то возьмет нож и отправится на ночные улицы… Кому-то, вдохновленному полетом желто-оранжевых волн осеннего лиственного шторма, захочется сесть в парке и написать шедевр маслом, акварелью, гуашью, да хоть темперой. А кому-то давно осточертело жить на оклад, тупить ночами в Сети, завидовать Сереге из соседней квартиры – и придет в голову идея ограбить инкассаторов… Да, много чего может произойти осенью, вернее – могло бы произойти раньше, не сейчас. А сейчас…

…Гера щелчком отправил наполовину скуренную сигарету в кусты. Сейчас можно не бояться возгораний и прочих лесных пожаров – дождик накрапывает…

Но Гера зачем-то встал, дошел до еще дымящегося бычка и втоптал его носком ботинка в землю. Повернулся с виноватым выражением на своей подвижной физиономии, развел руками в ответ на незаданный вопрос:

– Да стыдно чего-то стало…

– Стыдно, у кого видно. – Резинкина хохотнула, пинком отправив банку из-под колы вниз. – А тут чего?

– Я знаю? Кустик жалко стало… – Гера вздохнул.

Вот, блин, с утра весь из себя какой-то расстроенный и чуть ли не плаксивый.

– А жалко у пчелки, – протянула нахальная малолетка, поправив смешную шапчонку. – А пчелка…

– Дура.

Друг развернулся и пошел в сторону «Капута», чуть ссутулившись. Ремень винтовки свободно болтался на плече, и ему, сразу видно, было на это глубоко наплевать.

– Хреновастенько вышло… – Резинкина почесала кончик носа и вприпрыжку – невысокая, с плотненькой фигурой, смешная – побежала за ним, извиняться.

Вмешиваться в разговор никто не стал. А извинения проходили как-то странно. Гера стоял, прижавшись лбом к холодному «Капуту», снова дымил, а Резинкина скакала рядом, размахивала руками, изображая флотского семафорщика. Такие вот дела, нервы на пределе. И немудрено, учитывая все произошедшее. И просто тяжело, сейчас всем нам тяжело.

Срывы случаются постоянно, только успевай реагировать, если сам, конечно, в норме. Вот сегодня по какой-то совсем мелкой причине с самого утра приплющило именно Геру. Надо было развеяться, отвлечься, но не сегодня. Сегодня не до того, вопросы решаем серьезные. Ладно, помирятся, никуда не денутся. Оглянулся, охватив взглядом всю панораму, которую с «вертолетки» видно хорошо. Хотя в дождь город не такой четкий, как обычно, когда погода хорошая.

Октябрь, но солнце палит, как в июле. Плохо, что скоро зима, а время ушло. Но по-другому явно никак бы и не вышло. Можно подготовиться к войне за собственное выживание так, как сейчас? Последние полтора месяца показали единственно верный ответ: нет, нельзя. И думается, что все и везде вышло одинаково. Недоверие, неверие, опоздание, осознание и только после всего этого милого набора выживание.

Результат этой срани стоял на бывшей вертолетной площадке, всей своей вытянутой и остроносой махиной. Еще два месяца назад это показалось бы бредом. А сейчас норма, для нас, во всяком случае.

БТР «восьмидесятка», выкрашенный в защитный цвет и с еще свежей золотистой полосой хитрой вязи по корме и бортам: «Железный Капутъ». На броне сидела хмурая Сова, ковырявшаяся складной вилкой в банке корнишонов. Корнишоны попались ядреные, запах уксуса пробивался даже через дождевую свежесть. Срок годности заканчивался, а Сова их любила. От этого тоже становилось грустно. Такая мелочь, стеклянная банка с надписью «Дядя Ваня», а уже в прошлом.

Остатки беседок и легких домиков, летом выраставших здесь как грибы после дождя, чернели обгоревшими остовами. Неделю назад здесь рубились одичавшая толпа местных и отделение спецназа, прилетевшее за инженерами цехов завода имени Кузнецова. Сегодня нам еще пришлось отстреливать десяток «топтыгиных», бродивших по округе. А у меня здесь свадьба была. Уже давно, в жизни, которая осталась далеко позади, закончившись чуть больше шести недель назад.

Вечер последнего дня сдохшего мира

Кондиционеры в кабинете работали хорошо. Хотелось вообще не выходить из офиса, остаться прямо здесь, смотреть онлайн-трансляцию футбольного матча, предварительно сходив за пивом. Но желание – это одно, а вот его реализация…

Солнце палило абсолютно нещадно, видимо решив наверстать упущенное. Первый летний месяц дарил нам исключительно эксклюзивное ощущение тропиков и сезона дождей. Иногда с неба вместо ливня вниз опускалась настоящая живая стена. Один шаг из машины в сторону подъезда или крыльца – и все, словно искупался.

Однако стоило начаться июлю – ситуация резко изменилась.

Просыпаешься рано утром, желая вдохнуть свежего и бодрого утра, а получаешь тычок объемным кулаком духоты. На! И осознав, что жалюзи вчера вечером не опустил, плетешься в сторону душа. Липко, влажно, б-р-р-р, пот сразу по спине. Так что июль с августом свое взяли, превратив нашу область в филиал пустыни Гоби… или Сахары… Жарило так лихо, что из одежды хотелось надеть в лучшем случае шорты, да и то лишь выходя на работу. Но мы ж серьезная организация…

Пятница? Пять ноль-ноль? Все, валим!

Хорошо, что маялся от жары не один, а то бы точно скопытился. Гера нагрянул внезапно, свалился тем летом как снег на голову. То ли Москва его достала, то ли еще чего, но компания на время двухнедельного одиночества мне оказалась обеспеченной. Так уж совпало – ему вдруг взбрело в голову нагрянуть точнехонько в тот день, когда мне отпуск не подписали… в отличие от некоторых.

Жара… елки ты палки, вот ведь дела. Порадовало одно: не успел выйти из офиса, сбоку прогудел знакомый сигнал. Светлая «Калина» уже ждала, стоя у бордюра. Из-за опущенных стекол, по Гериному обычаю, грохотал «клубняк». Дружбан от этого дела тащится, а над моими «металлическими» пристрастиями угорает. Даже смешно порой становится, как дети малые, честное слово. А ведь далеко уже не дети, вполне взрослые мужики. Хотя когда познакомились, то песни слушали очень похожие. Как эта:

На Моздок, на Моздок,

Две вертушки улетают…

И что-то там еще, про офицеров, провожавших дембелей… И дальше с тем же смысловым набором. Романтика, одним словом, песни войны и крутых техасских рейнджеров.

– Твою ж туда! – Гера высунулся в окно и совершенно непотребно покрыл какого-то лихого велосипедиста на инвалидном «Стелсе». – Смотри, куда едешь, гастер хренов!

* * *

В самом конце проспекта Кирова, там, откуда до нового моста рукой подать, есть железнодорожный переезд. Гастарбайтер Равшан, опаздывая с утра на работу, крутил педали купленного на «птичке» велосипеда очень и очень быстро. До свиста в ушах практически. По сторонам головой не крутил, боялся. В детстве такого велосипеда у него не было, пользовался древним «Уральцем». Там тормозить можно было только педалями, а на этом, с надписью «Stels», приходилось пользоваться теми, что на руле. Не привык, потому и ехал пусть и быстро, но с опаской.

Перед переездом ему пришлось притормозить: с разгона перепрыгнуть через рельсы точно не выходило. Если бы он сидел за рулем хотя бы неделю, то прожил бы дольше. Но Равшан оседлал железного коня вчера вечером, тормозить толком не умел – и свалился, проброздив асфальт.

Стая двортерьеров, тусовавшаяся у переезда, велосипедистов очень любила… В смысле любила кусать. И внесла свою лепту в набор мелких физических повреждений, полученных Равшаном. К врачам он не обратился, просто смазал укусы зеленкой. Зря…

Утро первого дня мертвой эры

Порой холостяцкая жизнь – непередаваемый кайф. Именно лишь порой, не подумайте чего плохого. Всем иногда хочется побыть наедине с собой любимым, ну, или с собой любимой, кому как выпало. Нам с Герой выпало куковать в пустой квартире вдвоем. Так уж вышло: мои уехали отдыхать, Герыч же, неожиданно оказавшись в гостях, помогал скрасить скучные дни с вечерами.

Двум старым добрым друзьям, познакомившимся во время службы имперскими штурмовиками, кормившим кавказских комаров и перекидавшим земли как маленький экскаватор, много ли надо от жизни? Да не особо. Главное, чтобы с утра нашлось из чего яишню с колбасой пожарить, а чай можно и вчерашний, да сигарет хотя бы на пару раз покурить.

– Димыч, у тебя масла нет.

Да ну на хер…

– В шкафу.

– Твою дивизию, Димыч, кто яйца жарит на растительном?

Здрасьте, приехали, вот они, плоды нормальной и обеспеченной жизни, подсолнечное ему уже не катит.

– Кончилось, значит. Это не устроит?

– Ну на хер, а?..

Отож, все не так. И сигареты кончаются. И…

– Мне вон ту хрень надо повесить.

«Та хрень» – коллаж из четырех рамок с акварелями и пастелью – ждала своего часа давно. Так давно, что иногда даже становилось стыдно за собственную лень. Моя попросила, уезжая: ну повесь хоть теперь, а? М-да…

– И че? – Гера критически осмотрел коллаж, но явно не понял связи между ним и сливочным маслом.

– Говорю, пошли в «Космопорт», заодно саморезы куплю. Вешать не на что.

Само собой, не на что, вот такой я раздолбай. У нормального мужика оно как? У него все всегда есть. И после вопроса: «Сосед, а нет ли случайно перфоратора с битами по армированному бетону?» – немедленно достается искомое. Само собой, из гаража.

– Чет лениво… – Гера тоскливо покосился на «свой» любимый диванчик. Тот стоял, по его же словам, по фэн-шую, и дрыхнуть на нем Гера начинал минут через пять после приземления.

– Да пошли уже.

Сказано – сделано, там идти-то всего ничего. Шагали минут десять – за трепом ни о чем, за никак не кончающимися воспоминаниями. Зато сигареты закончились. Вредно курить, кто спорит, только не бросить никак. Никого из наших не знаю, кто после службы взял бы и завязал с куревом.

– Помнишь Горагорск?

– Ну… – плохо помню, если честно.

– Я ж тогда с комполка был. Сидел на водонапорке… лежал. И еще пацаны с этого, с армавирского спецназа.

– Ну?

– Ему туда кресло подняли, раскладное, ему и комдиву. Сидят, в бинокли смотрят. А наши, как муравьи, по всему городу туда-сюда, туда-сюда…

Чую, жаждет Гера поделиться чем-то интересным, что запомнил из нашей штурмовой службы, да уж. Давай, друг, не томи.

– И, кароч, вызывает он к себе комбатов, комдив. Те поднялись, стоят, один ушами как таракан шевелит, другой потеет… третий… не помню, че третий.

– Гер!

– Ну че? Кароч, он им и говорит…

– Кто?

– Еп, ты будешь слушать?

– Буду-буду.

– Комдив и говорит – вы че, вожди… сука, столько лет прошло, как сейчас помню, как у них рожи вытянулись. Вы че, грит, вожди, маму потеряли, а? Чего у вас воины тыкаются-пыкаются, как говно над унитазом, никак не могут устаканиться? Чего они у вас…

Люблю вспоминать службу, все мы любим, чего врать? Только уже пришли.

– Ты куда? – Гера недовольно косился в сторону пыхтящих ребят-азиатов, старательно грузящих стройматериалы в несколько «газелек».

Выглядели гастеры, кстати, как-то нехорошо: бледные, несмотря на жару, потеют, как футболисты на поле. И вобще пошатываются, хотя вроде выпивать в рабочее время у них не принято… Хотя кто толком знает, как они живут, что едят-пьют…

– Куда, куда… За саморезами.

– Да пошли сначала за маслом сходим. И сигареты кончились.

– Потерпишь, потом забуду.

– Так давай в «Ашане» купим, там же…

– Гер, а?!

В чем основа дружбы? В согласии и в этой странной привязанности к человеку, не родному по крови, но такому близкому. И спорить часто не хочется… особенно если не спорят с тобой.

– Хрен с тобой, Самоделкин херов, пошли.

Ну вот, другое дело! Пошли.

В нашем огромном строймаркете летом хорошо, климат-система справляется. Иногда думаешь: лишь бы не простыть, лишь бы не продуло. Заходишь с пекла – и вау, как же клево! Вот прям как сейчас…

– Хорошо-о-о…… – Гера, налив уже третий стакан халявной воды из кулера, пил не торопясь, с удовольствием.

И с не меньшим удовольствием косился на охранника, явно решившего, что пора бы ему завязывать глотать бесплатную водичку. И с чего все охранники такие из себя рачительные к хозяйскому добру?

Возле бара-кондитерской сидела уйма народу, стащив туда все стулья, найденные в округе. Батюшки мои, а эти-то чего? На вид такие же, как гастеры на улице: белые, мокрые и сопящие… Что за хрень, может, вирус какой в городе или, не приведи Ктулху, дизель… дизентерия то бишь?

Это дерьмо мы проходили, только-только попав в имперские штурмовики. Попьешь водички из-под крана и срешь дальше, чем видишь, да пополам с кровью. Мерзко? Еще как, но жизнь вообще не сахар, если честно. Чего только не случается.

Пока Гера прихлебывал и довольно вздыхал, мне пришло в голову оглядеться. Да, неладно что-то вокруг, много слишком задумчиво-бледных людей в магазине, и вообще… Так, надо бы быстрее дела сделать и винтить домой, захватив для дезинфекции… ну, все знают, как и чем на Руси-матушке нутро дезинфицируют. Главное, консервов не брать, и замороженных пельменей, и пиццу, и… в общем, не полениться и самим сготовить закусь, своими руками.

Так… мил друг, печено яблоко, закончил ты водопой? Если закончил, пошли в метизы, выбирать нужное. И быстрее…

– Чет мне как-то не по себе… – Гера, остановившись у стойки с акционными шуруповертами, оглядывался, говоря тихо-тихо. – Ты видишь, сколько таких… Буря, небось, магнитная.

– Ага. – Твою мать, когда же отучусь агакать, а? Дружок мой, московский седой орел-бородач по имени Миша, так и тычет каждый раз при встрече этим «ага», а я никак не отвыкну.

Строймаркет – настоящий лабиринт. Но мы нашли Ариадну с менеджерским бейджем и пошли, как она растолковала, до пятого поворота, затем в проход между десятой и одиннадцатой секциями. Стеллажей там было до самого потолка. Чуток не дошли, когда началось.

Заорала тетка.

Где-то неподалеку, слева, и вопила так, будто режут. Что-то глухо стукнулось о стеллаж, и тот, охренеть не встать, аж содрогнулся. Мощный такой стеллаж для стройматериалов ходуном заходил.

Вопль резанул по ушам еще раз, пробирая, как драчевым напильником.

Тетка орала, не затыкаясь, секунд десять, пока крик не перешел в отрывистое бульканье.

– Твою-то мать… – протянул Гера.

Ну поорала, ну перестала, рядом с ней и без нас людей много. А вот с чего вопить так – вопрос отдельный, и отдает этот самый вопрос чем-то мерзковатым. Потому и смотрим мы сейчас в разные стороны, как почти… охренеть как много лет назад, смотрим в оба, ищем опасность, стоя уже на полусогнутых и готовясь к какому-то дерьму.

– Твою-то за ногу… – снова протянул Гера.

Бывают моменты, когда не надо ничего говорить. Все ясно и понятно сразу: что и как делать и почему не стоит долго раздумывать. Особенно хорошо, если рядом не просто друг, если с тобой тот, с кем на пару довелось повоевать.

В общем, не удивляться, не паниковать, действовать по обстоятельствам и прикрывать друг друга. А дальше кривая вывезет. Что еще? А, да… чуть не забыл.

Рядом торчала стойка, основательная такая… солидная. Сверху большими буквами по желтому: «Кувалды по акции!»

Суровые и солидные инструменты: с длинной пластиковой рукоятью и остроносым клевцом на конце. Да еще и называются «Штурм», о как! А на хрена нам, спрашивается, кувалды?

Все просто: нас собрались жрать. Натурально, как в фильмах про зомби. Хватать и тупо жрать.

Сука… как в кино…

Два брата-азиата, только что еле-еле катившие огромную тележку с гипсокартоном, все из себя бледные и вытирающие рукавами лица… преобразились, скажем так. Рожи бело-пористые, творожно-резиновые и с непроглядно черными буркалами глаз. И…

Клац-клац-клац… это их зубы, стуча кастаньетами, сообщали о готовности позавтракать нами. Ну-ну.

Прорезиненная рукоять так и просилась в ладони, манила. Не стоит отказывать себе в простых желаниях, особенно в такой сложной ситуации. Вот-вот, именно так и подумалось, пусть и не так вычурно.

В фильмах да книгах таким тварям поначалу нужно немного времени, чтобы потупить, прикинуться умирающим и лишь затем активизироваться и начать ловить живых и пожирать их.

Эти же, строймаркетовские, порушили к чертям собачьим все каноны, обратившись неуловимо и сразу. Хреновы зараженные мертвяки.

Лишь бы не как в «Двадцать восемь», лишь бы не…

За спиной раздались смачно-жуткий хруст и липкое чавканье. Оглядываться не стал, Гера, судя по всему, уже на тропе войны. И мне пора, причем давно. Хватит думать, пора действовать.

Правый братец рванул вперед, хищно и быстро, прижавшись к полу, передвигаясь на четырех мослах, как обезьяна. Черные зеркала глаз, растянувшаяся пасть… зубы клац-клац, слюна летит каплями. Кисти рук громадными пауками белеют на бетоне, быстро-быстро перебирают лапками-пальцами, гипнотизируют, притягивают взгляд… сука-а-а…

Законы физики – штука суровая и необратимая. Бьешь кувалдой килограммов в семь весом, на длинной рукояти, так не вспоминай учебник за восьмой класс, толку никакого. Следуй своему телу, слушайся себя. И не маши ей, как клюшкой для гольфа, устанешь. А этого нельзя.

Кувалда, качнувшись маятником снизу вверх, острым концом клюнула второго, подкравшегося почти вплотную. Сломала челюсть, заодно перещелкав сколько-то там позвонков. Мертвяк ты или нет, а с башкой, болтающейся у лопаток, хрена поохотишься.

Успел повернуться почти вокруг себя, замахнувшись сбоку, наискосок, перехватив «Штурм» поперек и крутанув бедрами, добавляя вес к силе удара. Перевернуть клювом вперед не успел, ударил молотом. Точно в бледно-скалящуюся морду с жадной разинутой пастью. Вбивая кости, зубы и нос со всеми хрящами внутрь, ломая и круша. Шагнул, крутанув кувалду, и добавил, чтобы наверняка, тупым же концом по башке, со стуком впечатавшейся в бетон. Твою-то… еле успел лицо отвернуть, а вот футболка вся в мозгах!..

– Димыч! – Гера, с мясницким хаканьем добивший недавнюю школьницу, вытер пот. – На выход никак. На-а-а!

Огромная бабища, колыхающая свиноматочными телесами, выскочила из-за стойки с обоями, и, сука, удивительно быстро. Гера только и успел, что шарахнуться в сторону, сумев ударить по жирному колену. И зря.

Чертова бегемотиха в розовом сарафане, само собой, хрустнула суставом, разлетевшимся в крошку, упала. Прямо на Геру, придавив того неподъемной тушей.

При этом что-то скрипнуло. И что-то утробно заворчало… Или кто-то?..

Метатель молота из меня, как из козьего ануса саксофон. Но что оставалось? Верно, только самому погибать, а товарища выручать. Так что, «Штурм», прости и прощай, судьба лютая разлучила…

Кувалда не свистела в полете, да и не с чего, в конце концов. Крутанулась, подлетая к жирухе – та ворочалась на Гере и неуклюже пыталась откусить у него кусок ляжки. Но лишние полцентнера сала и в прежней жизни ей мешали, и сейчас не добавляли ловкости.

Хрусткое приземление «Штурма» я лишь услышал, отвлекшись на другое…

Высокий тощий дед, одетый со стариковской аккуратностью – клетчатая рубашка и брюки со стрелками, – махнул рукой, почти дотянувшись до моей груди. Пальцы были длинные, сильные, по-пролетарски мозолистые, но сейчас скрючились, как от артрита, и напоминали когти хищника. Экс-пролетарий тянулся, желая зацепить человечинки. Он уже причастился: от его пасти с челюстью-протезом и до пряжки ремня тянулась подсыхающая кровавая дорожка.

Я увернулся, отпрыгнул к тележке с листами гипсокартона и толкнул ее на деда. Тот рванулся вперед, ни на что не обращая внимания, – и схлопотал удар выступающим краем листа. Ровнехонько в глотку. Позвонки хрустнули, лист откликнулся схожим звуком, ломаясь, и выбросил белое облачко. Разлетевшаяся пыль осела на дедуле, припудрила его, но кровь тут проступила, окрашивая «пудру» багрово-красным. Сюрреализм…

Сука… Голова дедка теперь нелепо кренилась набок, но плотоядных амбиций не убавилось.

Под руку подвернулся пакет сухой смеси… тяжелый, зараза… Лови, подлюка! Упаковка лопнула, буквально взорвалась, выбросила облако серовато-белой пыли. Я выдал мощный пинок тележке, не жалея ни ее, ни себя.

Есть контакт! Дед, смутно видимый за пылевой завесой, упал, остановив тележку. Гипсокартон по инерции соскользнул на него, припечатал к полу листами – они только на вид тонкие, а вместе весят ого-го…

Так, что там с Герой?! Е-мое…

Гера сегодня явно пользовался нездоровой популярностью у некогда прекрасного пола. Едва спасся с моей помощью от домогательств мерзкой толстухи – и снова влетел, в проходе слева его зажала троица девчонок-школьниц. Они-то что позабыли здесь в выходной? Друг отмахивался, сломав руку одной и удачно засветив в грудь ее подружке. Надо бы помочь…

Клац-клац-клац… что такое? А это неугомонный дед выбрался из ловушки. Я-то надеялся, что он там успокоится навсегда, словно кленовый лист, высушенный между страницами книги.

Старикан, не пожелавший стать экспонатом гербария, рванул ко мне. А у меня за спиной только обои, мать их! До стойки с кувалдами точно не добраться, – с той стороны, подволакивая обгрызенную ногу, тащился продавец. И его коллега Ариадна, по самые колени залитая кровью из выдранного горла.

Не знаю, как работает механизм этой заразы, но мертвяков, или кто они там, становилось все больше и больше. Прямо сраная геометрическая прогрессия, мать ее… лезут и лезут, как тараканы, отовсюду. Прут дуром, накидываясь на нормальных людей, и, чего уж, прямо-таки побеждают.

Вон невесть как забредший сюда гаишник дергается на полу, страшно и смешно лягая правой ногой, причем так и не выпустив покупку – коробку с большим фонарем.

А на менте, оседлав, склонилась к его лицу красотка в платье-ночнушке – и скачет, и дергает задом, словно трахается в позе наездницы. От ее движений так и летят вокруг красные и склизкие ошметки…

Большой усатый дядька, худой как скелет, отбивается нехилым гаечным ключом от двух гастеров – возможно, тех самых, грузивших на входе стройматериалы. За его спиной дочка и жена, сразу видно – орут под руку и не помогают. Жалко мужика, да и дурочек его тоже жалко.

И…

Пришлось драпать, именно рвать когти к чертовой бабушке, иначе абзац. Мимо дико клац-клац-клацающих трех упырей, так и желающих отхреначить от меня кусок меня же. Спасибо усатому, отбил своих двоих в сторону, и поскакал я прямиком в отдел инструмента. Правильно поступил? Да еще как.

Выход из отдела перекрывала поломоечная машина, столкнувшаяся с самым натуральным погрузчиком-штабелером. Да еще, вот беда, рога у него оказались подняты и держали нехреновый такой паллет, перекосившийся точнехонько над единственным выходом из секции. И оттуда, прорвав пленку и наполовину высунувшись, торчали длиннющие сверла для перфораторов. Охренеть, не встать…

Сотрудник маркета, тощий длиннорукий детина в бело-зеленом, уже ждал меня. С распростертыми, сволочь, объятиями – раскинул руки, багрово-склизкие по локти, аж подтекающие жирными каплями. Уборщицу, кроху-таджичку в униформе, он этими самыми грабками только что выпотрошил, как рыбак пойманную рыбу. Вот падла…

Главное оружие в любом бою не ствол, не кулак и не подхваченная саперная лопатка. Главное оружие в любом бою – только ты сам. Сзади подпирают желающие человечинки упыри, а их товарищ, поблескивая агатовыми глазами, все шире разевает резиновую пасть? Думай и действуй, не бойся и не жди помощи. Ты, мужик, лучшее оружие, созданное природой, а дополнительное, за неимением клыков, брони, когтей и рогов, найдешь… если захочешь. И вовсе не обязательно впадать в боевое безумие, фильмы же смотрел? Так точно, трщ майор, зырил, кусать и драть себя позволить нельзя.

Разводные ключи сейчас делают такие, что любо-дорого, особенно профессиональные. Это к чему? Да просто пользоваться нужно тем, что бог послал.

В каждую руку по ключу – я теперь, мать вашу, боевой сантехних! Спецназ из канализации!

Взмах! Присесть, обмануть туповатую, пусть и хваткую, тварь. Хрясь! – головкой ключа по колену, ломая его в хлам.

Хрясь! – вторым по тазобедренному суставу, паршивый перелом, не всякий ортопед возьмется за починку…

Лишившись подпорок, тварь завалилась вперед, гулко рыча, – и подставила затылок.

Хрясь-хрясь! – двумя ключами сразу – и черепушка развалилась, плеснув в стороны склизко-липко-розово-красным.

Метнул ключ в лицо почти догнавшего мертвого деда. Своротил ему нос на сторону, заставив споткнуться. Сломал руку подобравшемуся с фланга хромому менеджеру, перебив почти у локтя. А потом взял за шиворот – и лицом во-о-он на тот рог погрузчика, с размаху, чтобы полбашки внутрь вогнулось.

Сзади обдало рыком и лютой вонью… а, его товарка, Ариадна Батьковна приковыляла, таща за собой раздавленные и порванные собственные кишки, они и воняли.

Тянула лапищи с выгнутыми пальцами, щелк-щелкала зубищами – куда там до нее крупной собаке! Вслепую нашарил на стеллаже рукоять какого-то инструмента, схватил. Длинная монтажная отвертка… так себе оружие… но ничего, длинная же!

Тварь, направившая нас с Герой в этот лабиринт, радостно ухнула, словно и впрямь меня узнала… Раззявила пасть, вытягивая шею…

Получи!

Глаз склизко лопнул под отверткой, брызнул липким и мерзким, в глазнице что-то скрежетнуло, но инструментальная сталь вошла удачно, не остановилась, скользнула дальше, впиваясь прямо в мозг, в то, что от него осталось. Ариадна рухнула.

Растопыренная пятерня едва не вцепилась в лицо… еле-еле успел дернуться в сторону. Это оказался снова чертов дед, все тот же… Наверняка при жизни был неугомонным активистом-общественником, ходячим кошмаром для ЖЭКа и для чиновников, ответственных за работу с населением…

Общественник лишился глаза, половина его лица – кровавая каша. Но не унимался… Кося уцелевшим буркалом, махнул второй рукой, заехав мне в живот.

Ох-х-х…

Внутри вспыхнуло что-то обжигающее. Внутренности сжались в болезненном спазме. Что ж так в глазах темно… ох, е-е-е… расклеился с одного удара, да что со мной?

Чья это рука локтем стукнулась об пол? Никак моя?.. Дед не додумался (нечем было!) добить упавшего ногами, медленно клонился ко мне, а я…

Я тянулся к лицу затихшей Ариадны. Вернее, к ручке отвертки, надеясь вытащить и сделать хотя бы что-то.

Вой перекрыл дикий рык седого упыря-активиста, а потом прямо на меня брызнуло горячим. Гера, злющий, с перекошенной рожей, резал дедка садовой электропилой. Кромсал, как мог, явно понимая – аккумулятор тут так себе. Не время валяться, подонок, пришлось заявить самому себе – и встать, и дотянуться до ножовки с лихой надписью «Теща», и помочь другу отделить голову активиста от шеи. Уф… у нас получилось. Неугомонный общественник угомонился-таки.

– Гер?

– Че?

– Хрен ли ты так долго?

Гера вместо ответа не то хрюкнул, не то хохотнул.

– И где, мужчина, моя кувалда?

В моем кармане зарокотал телефон. Гера, повертев головой, довольно кивнул и полез в стеллаж, вынырнув с немаленьким таким ломиком. С двумя ломиками.

– Да? Шилов, здорово. Где ты? По Полевой поднимаешься? Аварии… ну да, странно иначе. Ты один, что ли? А с кем… понял, не знаю… да… Да ну на хер! Да, с ним, да… хорошо, попробуем пробраться к выходу у фуд-корта, да. Здесь… не, здесь не сможем выйти. Понимаю, что увидим и услышим. Все, давай.

Гера, крутанув ломик, смотрел задумчиво и несколько печально-выжидающе. Да, дружище, не вернуться, видать, тебе в Москву. Гера, приподняв бровь, послал немой вопрос.

– В общем… надо нам с тобой через внутренние ходы-выходы пробираться к фуд-корту.

– Рисково… Но и здесь торчать нельзя.

Он прав. За погрузчиком, намертво застрявшим, уже урчали, и тот даже качался. В соседнем проходе, отсюда слышно, пока держали оборону, а вот через один все закончилось, и победители вовсю нажирались свежей, мать ее, плотью.

– Смотри, – Гера кивнул на полку по соседству, – ни разу бы не купил. А щас…

Это верно. Нам дай волю и возможность – сейчас обвешались бы подсумками, разгрузками и кучей снаряги с боеприпасами. А тут… а тут рабочий пояс с кармашками под инструменты. Ну и хрена ль привередничать? Верно, самое то, эдакий подходящий сейчас патронташ, осталось только взять, надеть и попробовать набить нужным. Мы, вот умора, прямо сельские злодеи-реднеки из слэшеров про американскую глубинку.

Два больших садовых ножа-раскладушки. Молоток с прорезиненной ручкой. Отвертка моя, рыбонька, тоже сюда. Стамески, кстати, весьма пойдут, вон те, треугольные. И… топор бы. Или кувалду, эх…

– Димыч?.. – протянул Гера. Странно так как-то протянул.

– А?

Етишкин ты свет…

Мы замерли, разделенные с толпой мертвяков несколькими метрами прохода, как две мыши перед стаей кошек.

– Валим! – Гера подтянулся, уже стоя на полке и готовясь нырнуть внутрь стеллажа. Хорошая идея, чего уж.

Успели ли мы? О да, мне повезло, даже остался с кроссовкой на ноге, хотя ногу чуть не оторвали. Паскуды, хрюкая и клацая, лезли за нами, пауками распластавшись внутри огромной конструкции. Им-то накласть на самих себя, им добраться бы и вгрызться, больше ничего не волнует, а нам каково? Мне в особенности: Гера тощий, он лезет и лезет вперед, как салом смазанный. Мне же мое сало жуть как мешает. И пояс этот, и ломик… А вот на лом зря грешил, лом-то пригодился, и очень скоро.

Подобравшуюся тетю в когда-то элегантном летнем костюме лом встретил фехтовальным выпадом. Вошел прямо в пасть и застрял, войдя сантиметров на тридцать. Прочно застрял, заклинился.

Елки-моталки, что ж так не везет-то сегодня?!

Ворочаться и драться в тесном проеме ужасно. Даже хуже, чем… черт знает, и сравнить-то не с чем.

От паренька в футболке с туповатой надписью «Трэшер» пришлось отбиваться одной из стамесок, воткнув ему в горло и кое-как удерживая на расстоянии. Молоток, зацепившийся за что-то в кармашке, никак не выходил наружу, сволочь. А сбоку, хлипко посапывая, подбирался мужичонка с бородой, сплошь покрытой красной коркой. Тетка с ломом в глотке, навалившись на мои ноги, не давала выбраться. И даже наваливалась сильнее… Сильнее?!

Чьи-то тонкие окровавленные пальцы вцепились в ее голову, плечи, впились сильнее, – наверх подтягивался мальчонка лет семи в когда-то белой майке. Сука… как же это…

Я замер, глядя на его изгвазданную мордашку, растянутую в жутком оскале. А пацан уверенными движениями перевалился через мешавшую тетку…

Молоток прыгнул в руку, разорвав кармашек, затем впечатался острым и искривленным концом-гвоздодером в мальчишечью макушку, войдя до рукояти. Черт… Меня скрутило, заставив лежать вот так, с поднятой рукой, и не выпускать хренов молоток. Лицо в крови, не своей, его, и смотрим глаза в глаза, как будто можно что-то изменять. Выхода не было, и не ребенок он уже, но…

«Трэшер» все хрипел, неловко ворочая одной рукой. Дальней от меня, к счастью, потому как другой у паренька не случилось, вернее, болталось что-то непонятное на ошметках мышц. Бородатый подползал все ближе, хрипел, тянулся, пасть как заводные челюсти: щелк-щелк-щелк-щелк. А я тут лежу, смотрю в бездонные провалы на лице этого вот, что в конечной смерти своей…

Так и не стал похож на ребенка. Просто тварь. А я дурак.

Бородатый уже почти дотянулся, вцепившись мне в штанину. Пришлось дергать на себя молоток, но тот застрял в черепе.

Хана мне, похоже.

Гера так не думал. Чуть не пропоров мне ухо, рядом мелькнул длиннющий карниз для гардин из натурально толстой трубы и острого латунного завитка на конце. Вошел, как нож в масло, в горло бородатому. Тот задрал башку и оставил попытки до меня добраться.

– Ща!

Гера рванул меня, вцепившись в подмышки, и, дико косясь на стаю, лезущую за нами внутри стеллажа, крикнул какую-то дичь. Типа:

– Давай!

Кому он кричит, я понял, уже спрыгнув вниз, на бетонный пол. «Давала» крепкая рыжая мадам нашего возраста, уверенно расставившая ноги и метнувшая внутрь стеллажа уже третью бутылку с каким-то дерьмом: растворителем или полиролью. Каждая чадила наскоро сделанным фитилем. Шандец, что сейчас будет… Так и вышло.

Стеллаж полыхнул рыже-черным пламенем. Сильно запахло горелым мясом, палеными волосами, кожей и одеждой – но букет мерзких запахов показался мне приятным. Стеллаж занялся так быстро, будто там хранили пересушенную на солнце макулатуру.

– Спасибо.

Рыжая покосилась на меня, как на идиота.

– Пошли с нами, – предложил Гера. – Мы будем вон там выходить.

И ткнул в двери на дальнем конце торгового зала, ведущие во внутренние коридоры и склады.

Она согласилась, поправив на боку еще две бутыли. Запасливая какая, а?

– Тебя как звать-то?

– Алена.

Вот и познакомились.

До дверей добрались нормально. Народа рядом с ваннами, унитазами и прочей сантехникой утром топталось не очень много, повезло. До поры до времени. Дверь нам пришлось выбивать, раскачивая небольшую детскую ванночку. Повезло, оказалась она не акриловая, а кондовая, по советскому ГОСТу сделанная – из эмалированного чугуния. Только вот…

– Мальчики, к нам гости… – Алена достала бутылку, подожгла кончик фитиля. – Из «обоев» прут. Штук десять.

Гера хакнул, дико кося в ту сторону взглядом. Мне смотреть было совершенно неудобно, да и толку. Дверь наконец-то поддалась, распахнулась, звонко ударившись ручкой об стену. Ну вот…

– Мальчики…

И что тут еще?

Вот как, значит…

Ее укусили в самом начале. Молчала, испугавшись, как еще-то? Пот, кожа пористая и белая, сосуды в глазах лопнули, раскрасив белок красным. Хорошо, что не черным.

– Вы бегите… – Она улыбнулась, смелая и незнакомая женщина с коктейлем Молотова. – Давайте уже, вдруг испугаюсь и предумаю?

Гера еле-еле успел прикрыть дверь, когда Алена швырнула бутылку себе под ноги, уже окруженная набегающими мертвяками. Дверь загудела всем своим противоударным пластиком, нагрелась, даже вспучившись в паре мест пузырями.

* * *

В коридорах, в чертовой паутине ходов внутри огромного ТРК, никто не бродил и не носился с утробным рыком. Спокойное место оказалось. Поначалу.

А вот то, что творилось ближе к нужному нам выходу, напоминало уже виденное в торговом зале… Найденный по пути пожарный щит пришелся кстати, багор с топором нам пригодились. А потом…

До наружных дверей осталось метров десять, но столько же было до преследователей, а на улице, за стеклами, стояла еще одна кучка, так же жадно зыркающая вокруг в поисках мяса.

– Хреново, – Гера, тяжело дыша, вытер лицо. – Ну, че, братишка, повоюем напоследок?

– Ага… – прицепилось же!

Вой мы услышали оба. И даже мне пришлось удивиться, хотя, казалось бы, включи логику – и все сразу вставало на свои места.

Где нас должен забрать Шилов? Верно, прямо здесь.

Где служит Шилов? Верно, в нашем местном ментбате, контрактником и водителем спецсредства.

Могли ли ментбатовцы, уходящие вчера на сутки в город, натащить с собой укусов и порезов от постоянно разыскиваемых гастеров, с которых сегодня все и началось? Еще как.

Плохо ли поступил Шилов, выбравшийся к нам на своем транспорте? Не знаю, меня в ментбате не было, а его появлению я просто рад.

Что не так в моей логике, Гера, что ты такой удивленный? А, да… забыл рассказать тебе про Шилова, ну, ты уж прости.

Гера выматерился, когда, раскидав кегли мертвяков на тротуаре, рассыпав вокруг алмазную крошку вынесенных дверей, к нам заглянуло дружелюбное стальное вытянуто-крокодилье рыло бэтээра, на котором и служил Шилов. Да, чудеса, как и дерьмо, случаются.

На пол мы повалились оба, вполне понимая, чего ждать. Так и вышло. ПКТ ударил прямо над головой, воя от злобы и кроша надвигающуюся толпу. Лязгнул люк, выпуская Сан Саныча, корчащего рожу:

– Вы че развалились, бараны?! На борт, епта!

Поди не послушайся такого.

Шесть недель спустя

Вот как-то так оно все и сложилось. Рассказывать про творящееся в городе? А зачем, и так все понятно, хорошего мало. Что остается делать?

Вот по поводу «что остается» со мной спорили все. Даже Гера. Хотя сам Гера мучился так же, как и я. И, думаю, уже все понял и решил – и, скорее всего, в путь я двинусь не один. Осталось только морозов дождаться.

На кой ляд мне морозы? Ну, вы даете, аяяй…

Первое – на морозе эти твари не должны быть такими быстрыми. Особенно здоровущие паскуды, откуда-то появившиеся в последнее время.

Второе – способ передвижения без постоянного использования автомобилей. С топливом уже беда. А по льду можно и санки с барахлом за собой тащить.

Третье – Волга выведет на юг. Туда-то мне и нужно.

Зачем?

Ну и вопрос… Там все мои. Помните, один же в городе остался, как раз перед…

Такие дела.

Юрий Уленгов

Все, кто может держать оружие

Собаки рвали трупы на части. Сосредоточенно, не отвлекаясь, не обращая внимания на потенциальных конкуренток. Хотя конкурировать здесь смысла не было – тел у ворот аэропорта хватало на всех. И что характерно, причина смерти у всех была одна – пуля в голову. Впрочем, в последние дни эта причина преобладала над любыми другими. Ну, почти. Все трупы, виденные Михаилом за эти безумные дни, были либо с огнестрелом в голову, либо представляли собой начисто обглоданные костяки. И какая смерть была страшнее, еще стоило разобраться.

Одна из собак подняла голову и посмотрела прямо на него. Встретившись с ней взглядом, Михаил вздрогнул.

– Ох ты ж мать твою… – выдохнул мужчина и похвалил себя за то, что не стал сразу выходить из машины.

Вся левая сторона собачьей морды представляла собой сплошную рану. Вымокшая в крови шерсть застыла безобразными пучками, сквозь дыру в коже виднелись устрашающего вида клыки. Часть шкуры на боку висела, открывая взору мышцы и мясо.

Собака была мертвой. Причем давненько. И остальные не обращали на товарку абсолютно никакого внимания, из чего логично следовало, что они живыми также не были.

Рука Михаила непроизвольно легла на рукоять пистолета. Мертвых собак ему видеть еще не приходилось. Те мертвецы, что еще недавно были людьми, представляли собой медленные и неуклюжие мишени. Если, конечно, не считать той твари, что ворвалась в холл отеля и устроила кровавую мясорубку, пока ее не прикончили двое копов с дробовиками. И далеко не с первой попытки. Но хотелось думать, что это было исключение, которое только подтверждало правило, а значит, расстрелять собак, высунув руку с пистолетом в окно, не составит труда. А если нет? Успеет он поднять стекло? А если успеет, выдержит ли оно?

Проверять собственную меткость и реакцию не пришлось. За сеткой, огораживающей территорию аэропорта, показались две фигуры в форме охраны. Посмотрели несколько секунд, а потом выставили стволы коротких автоматов в ячейки сетки и открыли экономный, деловитый огонь одиночными.

Ближняя к сетке тварь сдохла сразу же, поймав головой пулю, две другие последовали вслед за ней. А вот та псина, с которой Михаил играл в гляделки, очень резво отскочила в сторону. Неестественно резво. Один из охранников выругался, перенес прицел и выстрелил короткой очередью. В этот раз удачнее: пули перебили собаке позвоночник, и она, не издав ни звука, распласталась на пыльном асфальте. Однако двигаться не прекратила. Подтягивая за собой задние лапы, она ползла вперед, норовя спрятаться за машиной. Такого Михаил тоже еще не видел: обычно трупаки были тупыми и перли на рожон до последнего, не пытаясь найти укрытие. Охранник за забором снова принялся целиться. Михаилу это не понравилось – слишком уж близко собака была от его машины. Сняв пистолет с предохранителя, он опустил стекло с водительской стороны, выставил руку с оружием и два раза быстро спустил курок.

Обе пули попали собаке в голову, тварь дернулась и замерла. Мужчина огляделся по сторонам, убедился в отсутствии опасности и, сунув пистолет за пояс, выбрался из машины. Постаравшись нацепить на лицо свою самую добродушную и приветливую улыбку, он повернулся к охранникам:

– Привет, я Майкл. Как дела, парни?

Охранники оторопели. После секундной заминки один из них с чувством сплюнул в пыль, а второй заливисто расхохотался.

– Ты спрашиваешь, как дела? Просто отлично! Не видно, что ли, – отсмеявшись, охранник кивнул в сторону трупов, валяющихся у ворот.

– Ну, это выглядит гораздо лучше, чем то, что я видел с той стороны реки, – развел руками Михаил.

Охранник сразу стал серьезнее.

– Ты из города? Как там?

– Все очень плохо. Там бойня. И пахнет значительно хуже, чем здесь.

– Это пока, – хмыкнул охранник. – Свежие. Скоро запахнут.

Михаил только кивнул. Из кондиционированного салона авто он выбрался меньше минуты назад, а тело под легкой рубашкой поло уже успело покрыться потом. Во что под таким солнцем превратятся к вечеру трупы, предположить было несложно.

– Как ты выбрался? С той стороны мало кто приходит, разве что через реку, да и то очень редко. Хорошо, что твари в воду не лезут. Так бы, наверное, уже и нас сожрали бы.

– Повезло, – пожал плечами Михаил и тут же отвернулся, чтобы скрыть от собеседника гримасу, исказившую его лицо.

Ему-то повезло, да. А вот Фитцу, Джеку и Стэну – не очень. Оплата за проезд оказалась высокой. Три человеческие жизни за разобранный затор. Хотя и в этом, если вспомнить кейс, лежащий на заднем сиденье, для Михаила можно было найти положительные стороны. В конце концов, ребята Итальянца ему близки не были, и в итоге он же еще и в наваре остался. Но думать об этом ему сейчас не хотелось.

– Это, – охранник показал на глубокие царапины и вмятины на бортах и капоте «Шевроле Тахо», – на мосту?

– Да, там, – Михаил посмотрел на машину. Пригони он тачку в таком состоянии обратно в «Хертц» еще три дня назад – и пришлось бы выкладывать кругленькую сумму, несмотря на страховку. Но, судя по оскалившейся битым стеклом стене конторы по прокату авто, претензии ему предъявлять никто не станет. Внутренние помещения павильона отсюда отлично просматривались, и было видно, что там не осталось ни одной машины. Когда Михаил забирал «Тахо», там стояли еще несколько пикапов и пара «Субурбанов». Видимо, нашлись те, кому машины были нужнее. И несложно догадаться, кто именно экспроприировал транспорт.

– Ну а к нам с какой целью? – продолжил расспросы охранник.

Михаил немного помялся и решил говорить правду.

– С той стороны я заметил на поле большой самолет. И, судя по тому, что возле него второй день копошатся люди, в ближайшее время он поднимется в воздух. Мне очень хотелось бы оказаться на его борту в этот момент.

– А ты глазастый, – охранник помрачнел.

– Я смотрел в бинокль, – развел руками мужчина.

– Ясно. Стой там. Мне нужно доложить.

Охранник взялся за висящую на плече рацию и принялся что-то в нее говорить. Много времени переговоры не заняли. Охранник окликнул Михаила и махнул рукой:

– Сейчас откроем, заезжай.

Заскрежетали засовы, и ворота медленно открылись. Не заставляя себя упрашивать, Михаил вернулся в машину, перевел рычаг в положение «драйв» и медленно заехал на территорию аэропорта. Охранники тут же заперли ворота, и один из них двинулся к машине.

– Поехали, покажу, где парковаться, и проведу к главному, – он дождался, пока Михаил разблокирует пассажирскую дверь, и проворно забрался в салон.

– Ух, хорошо здесь у тебя, – охранник смахнул со лба пот и протянул руку для приветствия: – Рой.

– Майкл, – ответил на пожатие Михаил.

– У тебя какой-то странный акцент, Майкл. Откуда ты?

– Из России, – нехотя отозвался он. – Вообще-то меня зовут Михаил, но у вас, американцев, сложности с произношением русских имен.

– Из России… – присвистнул Рой. – А здесь что забыл?

– Бизнес.

– Не вовремя тебя сюда занесло…

– Здесь, там – какая разница? Судя по тому, что я видел в интернете, пока он еще работал, везде одинаковая задница.

– Родных нет?

– Нет. С этим повезло. Приходится только о себе думать.

– Да, так легче, – согласился Рой.

– Вон туда подъезжай, – показал охранник на парковку, на которой стояли несколько автомобилей. В том числе пара пикапов и «Субурбан», которые Михаил видел в «Хертц».

– Много тут народу?

– Четыреста десять душ, – мрачно ответил Рой. – Было больше, но этой ночью с крыши спрыгнула какая-то тварь. В итоге двадцать трупов. Ночь, все спали, пока разобрались…

– Убили тварь?

– Нет, ушла. Ты не удивляешься. Уже видел такую?

– Видел что-то, быстро двигающееся на четырех конечностях и очень сложно убиваемое. Быстрое и страшное. Подходит под описание?

– Наша в основном на двух ногах бегала и походила на гориллу. Но двигалась тоже невероятно быстро. Я лично всадил в нее полмагазина – твари хоть бы что. Вынесла окно и спрыгнула на бетон с третьего этажа, после чего смылась.

– Плохо, – нахмурился Михаил. – Значит, может где-то рядом бродить.

– Надеюсь, что нет. Не хотелось бы еще раз с ней столкнуться. Есть идеи, что это такое вообще? – охранник с надеждой посмотрел на русского.

– Откуда? – хмыкнул Михаил. – Мне, знаешь ли, в последние дни не до размышлений было.

– Ну, да. Приехали. Глуши тачку и пошли, познакомлю с главным.

Михаил заглушил мотор, подхватил с заднего сиденья кейс и выбрался на улицу.

Отсюда хорошо было видно малую взлетную полосу и площадку, на которой стояли несколько двухмоторных самолетов. Михаил прищурился: почти все они были изрядно побиты пулями. Как, собственно, и само здание.

– Это что еще? – поинтересовался он у охранника.

– Шеф расскажет. Пошли, нечего на улице маячить.

Михаил не стал спорить и вслед за Роем вошел в здание аэропорта. Там Рой попросил Михаила подождать и куда-то убежал. Русский отошел в сторону, оперся о стену и осмотрелся.

Внутри все выглядело еще унылее, чем снаружи. И без того небольшое помещение казалось еще меньше из-за заполнивших его людей. Люди были повсюду: сидели и лежали на полу, на подстеленных вещах, разорванных упаковках и редких спальных мешках, за стойкой регистрации, на ступенях, ведущих на второй этаж. Здание заштатного аэропорта, обслуживающего небольшое количество пассажиров, было совсем не готово к тому, что четыреста человек устроят лагерь на его территории.

– Пойдем, шеф ждет, – Рой показался из незамеченного прежде проема и поманил Михаила за собой.

Далеко идти не пришлось. Тот, кого Рой называл шефом, расположился в комнате охраны. Мониторы на стенах, некоторые выключены, но большинство все еще выводит картинку с наружных камер. Несколько камер с разных ракурсов показывают большой синий «Боинг», стоящий на взлетной полосе. Стол подковой, на котором раньше тоже стояли мониторы, только поменьше, внутреннего наблюдения. Сейчас их на столе не было. На гладкой поверхности лежал лишь короткий автомат, такой же, как у Роя и его молчаливого напарника, «плейт-карриер» и бейсболка с логотипом охранной фирмы. За столом сидел усталый мужчина лет сорока, с короткой стрижкой, «тактической» бородой и темными кругами под глазами. В руках мужчина держал большую кружку с кофе. Михаил потянул носом воздух, и рот наполнился слюной: кофе был хороший, если судить по запаху. Русский любил бодрящий напиток, но последний раз он его пил несколько дней назад, еще до того, как начался весь этот апокалипсис.

– Финч, это Майкл. Майкл, это Финч, – представил Рой мужчин друг другу. – Финч у нас за главного.

– Спасибо, Рой, – мягко проговорил главный, – можешь идти пока.

Тот кивнул и вышел. Финч показал Михаилу на стул, дождался, пока он усядется, и заговорил.

– Рой сказал, что ты выбрался к нам из города. Что там?

– Все плохо, – пожал плечами Михаил. – Эпидемия началась ночью, мало кто оказался к такому готов. Насколько я понял, в местную больницу привезли много пострадавших – где-то за городом столкнулись два автобуса с туристами. Дальше по логике. Кто-то умер, кого-то укусил, тот пришел домой, обратился, покусал семью, и так далее. К утру обратилась уже добрая треть города. На тот момент об эпидемии и способах борьбы с ее последствиями какая-то информация уже была, но народу, способного спустить курок, оказалось не так много, как тварей на улице. В итоге город пал. Мы с несколькими знакомыми и другими выжившими оборудовали неплохое убежище в отеле, но, после того как к нам в окно запрыгнула какая-то тварь и порвала часть людей, стало ясно, что нужно уходить. Мои друзья предлагали прорваться до пристани, найти там какую-нибудь посудину и сплавиться по реке, но, как показали наблюдения, такая идея пришла не только нам в голову. Пристани либо пустые, либо сгорели. Тогда-то я и рассмотрел в бинокль самолет у вас на взлетке. Увидел патрули, отсутствие тварей, какие-то осмысленные движения вокруг «Боинга» и предложил двигаться к вам. Выехали вчетвером, добрался я один.

– Ехали через мост?

– Конечно, а как иначе?

– Затор разобрали?

– Ну да… – Михаил не понимал, к чему Финч задает вопросы, ответы на которые очевидны.

– И опять мост не заблокировали после того, как проехали? То есть теперь вся нечисть с той стороны легко к нам доберется, да?

Михаил растерялся. Об этом он не думал. Хотя… Какого черта?

– Трое моих товарищей остались на мосту. Я не смог даже забрать их оружие. Как вы считаете, я смог бы сам поставить на место то, что с трудом растащили трое?

– Ладно… – Финч махнул рукой. – Это неприятно, но не смертельно. Все равно, если все пойдет как надо, завтра мы уже отсюда свалим.

– Могу поинтересоваться, куда вы планируете перебраться с помощью самолета?

– В Мексику, – пожал плечами Финч. – Нас там ждут. У нашей компании там крупный объект, мы связывались с ними, у них все под контролем. Берег океана, закрытая территория, много вооруженных мужчин, ресурсов… Там будет безопаснее, чем где-либо еще.

– Я правильно понимаю, вы не из охраны аэропорта?

Финч усмехнулся.

– Правильно. Мы из частной компании, охраняли тут одну контору, которая решила поискать драгоценные камни в этих краях.

Михаил едва заметно вздрогнул.

– Нашли?

– А черт их знает, мы только лагерь успели оборудовать, когда все это началось. Двинулись к аэропорту, а тут как раз птичка эта села – что-то с двигателем, барахлит. Охрана местная вообще никакая была, разбежались, народ тут чуть не сожрали. Ну, мы худо-бедно отбились, вот теперь ждем, пока птичка будет полностью готова, чтоб убраться отсюда наконец. Основной контингент вон, сам видел, так что мы тут рады всем, кто может держать оружие.

– Не всем, судя по следам перестрелки, – ухмыльнулся Михаил. Финч поморщился.

– Я так понял, кроме живых мертвецов и бродящего где-то неподалеку неубиваемого монстра у вас имеются еще проблемы?

– Имеются, – скривился Финч. – Не все из нас захотели лететь в Мексику. Тут была мутная компания, мелкие гангстеры. Они надоумили часть моих людей отправиться в Вегас. Там сейчас нечто вроде гангстерского анклава, во время заварухи там оказались несколько крупных криминальных деятелей со своей свитой, мафия. Приехали решить свои вопросы, ну и остались. Власть взяли. Эти ублюдки так все расписывали, что народ категорично решил отправиться именно туда. Ну и… Мы немного повздорили. Им в итоге пришлось убраться с территории, но я думаю, что они околачиваются в окрестностях и с наступлением темноты попробуют отбить самолет.

– Кто-то из них может пилотировать «Боинг»? – с сомнением спросил Михаил.

– Один из парней водил транспортники, как он сам сказал, здесь все даже проще. И младенец управится.

– А у вас такой младенец есть?

– У нас оба пилота, техники с аэродрома и даже стюардессы есть. Полный набор.

– Я видел на полосе несколько бизнес-джетов. И, как понимаю, до начала ваших разборок они были в порядке. Почему та часть команды не взяла один из них? Человек двадцать туда вполне поместится. Или их больше?

– Нет. Не больше. Сейчас их осталось человек пятнадцать – кое-кого мы успели подстрелить. Но им нужен именно «Боинг».

– Зачем?

– Они хотят забрать с собой всех женщин.

– И что плохого в том, что они хотят эвакуировать выживших?

– Не выживших, Майкл. Только женщин. Исключительно. И это не эвакуация.

Михаил помрачнел.

– Поэтому мы наладили тут оборону, патрулирование, понемногу мочим мертвяков и надеемся успеть взлететь до того, как наши коллеги вернутся.

– И сколько же тут осталось боеспособного народу?

Финч посмотрел в глаза Михаилу.

– Десять человек. И еще пять человек гражданских. Правда, на них в основном мало надежды. Морпех-инвалид, пара клерков, знающих, с какой стороны браться за пистолет, да двое охотников-любителей. Медленных мертвяков пострелять – нормальная команда, вести боевые действия… – Финч отвернулся и сплюнул в мусорное ведро.

– А у противника?

– Морпехи, бывшие копы, профессиональные охранники… Те парни воевать умеют. Потому я и нервничаю. У нас, конечно, позиция более выгодная, но черт его знает, что у них на уме. Ты сам-то кто?

– Бизнесмен, – хмыкнул Михаил. И, увидев страдальческую гримасу Финча, поспешил продолжить: – Но обузой не буду. Если дашь мне нормальную пушку, помогу, чем смогу. В конце концов, я тоже заинтересован в том, чтобы самолет нормально взлетел.

– Умеешь обращаться? – Финч кивнул на автомат, лежащий на столе. Михаил подошел ближе и, дождавшись разрешающего жеста, взял оружие в руки.

«Heckler & Koch», «G36 Compact». Хорошие машинки. Не зря их не только частники в Штатах любят, но и копы используют. Да и не только в Штатах. Мягкая отдача, точный бой, практически идеальная эргономика, если не считать некоторых мелочей вроде неудобной кнопки фиксации приклада. На длинной планке Пикатинни коллиматорный прицел, и вроде как неродной. Михаил извлек магазин, выбросил патрон из казенника и прицелился в стену. Удобно. На короткие дистанции то, что нужно.

– Похоже, что умеешь, – оценил Финч. – Если не только целиться можешь, но и попадать – вообще прекрасно. Скажу Рою, даст тебе пушку и кое-что из экипировки. Пока можно отдохнуть, осмотреться, ближе к вечеру, вероятно, заступишь с кем-нибудь на охрану периметра. Техники заканчивают ремонт движков и осмотр других систем, потом нужно будет дозаправиться – и можно отсюда убираться. Тебя, насколько понимаю, Мексика в качестве конечного пункта назначения устраивает?

– Меня устраивает любое место, в котором есть порядок и безопасность. Сюда я прилетел из Нью-Йорка, но даже представлять не хочу, что там сейчас творится. Бизнеса у меня больше нет, родственников тоже, так что для меня, по большому счету, конечная точка маршрута значения не имеет. Мексика так Мексика. Там, по крайней мере, есть большая вода. Что-то не понравится – найду лодку, найду людей и двинусь дальше. На море с мертвецами, думаю, дела обстоят значительно проще.

– Ну да, – Финч кивнул. – В общем, договорились. Я тогда зову Роя, он тебя попробует обустроить и накормить по возможности. Постарайся отдохнуть как следует, ночью потребуется смотреть в оба.

– Не вопрос.

Рой явился через несколько минут, кивнул Михаилу и выслушал Финча. После чего призывно махнул рукой и сам быстро пошел вперед.

– Могу предложить спальник, падай, где удобно. Из еды – китайская лапша, может быть, остались сэндвичи, но я бы на это сильно не надеялся. Подойди к Меган, вон, видишь, за стойкой? Она у нас заведует припасами, – Рой хмыкнул. – Ну, если это можно назвать припасами, конечно.

Они подошли к двери, ведущей в какое-то техническое помещение. Рой порылся в карманах, достал ключ и отпер дверь.

Внутри оказалась небольшая подсобка. Рой подошел к полке, взял с нее такую же «G36 Compact», как у Финча и самого Роя, протянул Михаилу:

– Держи. Финч сказал, обращаться умеешь.

Служил?

– Да. Срочка, потом контракт, потом немного был вашим коллегой, уже здесь, в Штатах.

– Это хорошо. Да, кстати. Я бы на твоем месте не стал рассказывать всем вокруг о твоей национальности. Народ разный, а эта дрянь все-таки откуда-то из ваших краев пришла, если верить тому, что показывали по ящику и на Ютьюбе. Понятно, что ты не при делах, но сам понимаешь. Нам только еще с этим проблем здесь не хватало.

– Да понятно, не вопрос.

Рой вручил Михаилу «плейт-карриер» песочного цвета и пять алюминиевых магазинов. Михаил потрогал пальцем багровое пятно на плитнике и вопросительно посмотрел на Роя. Тот хмыкнул.

– Ты же не думаешь, что мы с собой притащили грузовик экипировки? Это Джека шмот, его ночью порвала эта тварь. Ты из брезгливых?

– Да нет, – ответил Михаил. – Нормально. Я бы и обувь сменил, если честно.

Рой посмотрел на легкие кожаные туфли Михаила и понимающе кивнул.

– Обувь мы с трупов не снимали, как-то совсем это нехорошо, но у меня есть запасные ботинки, личные. У тебя размер какой?

– Одиннадцатый.

– Отлично! – Рой даже обрадовался. Кажется, он действительно хотел помочь новичку. – Иди тогда, располагайся, принесу. Держи мешок.

– Спасибо.

* * *

Место в зале он выбрал по центру. Достаточно далеко от окон с обеих сторон и близко к стойке, за которой выдавала припасы рыжая Меган. Расстелив спальник, Михаил уселся на него и принялся инспектировать полученное имущество.

Винтовка ничем не отличалась от тех, что использовали Рой, Финч и другие парни из охраны, которых он уже успел увидеть. Короткий ствол, коллиматор на планке Пикатинни, дополнительная, «штурмовая» рукоять под цевьем. Под стволом укреплен лазерный целеуказатель. Убедившись, что оружие разряжено, Михаил включил целеуказатель и направил оружие на стену. На пластике показалась хорошо различимая зеленая точка.

Коллиматор тоже работал. Михаил проверил магазины, поставил оружие на предохранитель и положил его рядом. Осмотрел «плейт-карриер», надел, подогнал ремни, рассовал магазины по подсумкам. В одном из подсумков обнаружилась универсальная кобура. Михаил прикинул ее к своему «Глоку», который достался ему в наследство от «омертвячившегося» копа, и остался доволен. Кобуру он пристегнул на грудь.

Подошел Рой и поставил на пол пару ботинок песочного цвета.

– Держи. Не новые, уж не обессудь, но лучше так, чем в туфлях.

– Все нормально, спасибо, – искренне поблагодарил Михаил.

– Я смотрю, ты уже экипировался? – чуть усмехнулся охранник.

– Подогнал пока под себя, насколько смог. Лучше сделать это заранее, чем по тревоге, – серьезно ответил Михаил. Рой только кивнул.

– Отдыхай пока. Через пару часов, как темнеть начнет, позову. Финч поставил нас с тобой в пару. Прокатимся по полю, посмотрим, нет ли дырок в сетке, ну и вообще – все ли спокойно.

– Принял.

– Да, еще. Вот, держи. Умеешь пользоваться?

Рой протянул Михаилу стандартную рацию с гарнитурой.

– Да, конечно.

– Отлично. Батарея заряжена, частота выставлена. В случае чего позову. Все, отдыхай.

Ботинки оказались впору. Михаил заправил штаны в берцы, затянул шнурки, потопал, попрыгал… Идеально! Ну, теперь и правда отдохнуть можно.

Он принялся стягивать с себя жилет, когда поймал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, Михаил увидел мальчишку лет семи в джинсах, белых кроссовках и футболке с изображением Спайдермена.

– Привет! – поздоровался мальчишка. – Я – Дэнни. А тебя как зовут?

– Привет, Дэнни, – буркнул Михаил. – Меня зовут Майкл.

– Привет, Майкл. Ты нас будешь теперь защищать?

– Надеюсь, что это не понадобится.

– Монстр больше не придет? – Малыш смотрел на него так, что внезапно захотелось его успокоить.

– Думаю, что нет. А если вдруг придет – сильно об этом пожалеет. Видел, какая штука у меня есть? – Михаил показал мальчику винтовку. – И у нас таких много. Монстру это не понравится. Так что не переживай.

– У дяди Джека тоже был автомат. Но монстр не испугался. И теперь дяди Джека больше нет, – мальчик говорил очень серьезно. – А дядя Джек был крутой. Он спас нас с мамой. Ты тоже крутой?

– Конечно, – Михаилу хотелось подбодрить парня.

– Круче дяди Джека?

– Не знаю. Возможно, – разговор начал ему надоедать.

Мальчик окинул его оценивающим взглядом и выдал наконец вердикт:

– Нет, дядя Джек был круче. У него была крутая форма и татуировка вот тут, – мальчик показал на правое плечо. – У него там была собака в каске. С большими клыками. У тебя есть татуировка?

– Нет, татуировки у меня нет.

– Тогда дядя Джек был круче. Значит, ты точно умрешь.

Михаил аж поперхнулся от неожиданности.

– Ну, спасибо!

– Пожалуйста, – вежливо ответил мальчик и, потеряв интерес к Михаилу, достал из небольшого рюкзачка планшет. Мужчина хмыкнул и, закончив с жилетом, растянулся на спальном мешке.

Мексика… Ну, лучше, чем сожранный зомби Джефферсон, однозначно. И в разы лучше, чем Нью-Йорк, на последних кадрах любительских съемок на Ютьюбе походивший на декорации к какому-нибудь фильму ужасов про живых мертвецов. Михаил подобных фильмов не любил и представить себе не мог, что когда-нибудь окажется на месте героя одного из них. Где-то в Нью-Йорке остался Луи, отправивший Михаила в эту глушь за грузом. Интересно, сумел он спастись или его тоже сожрали твари? В принципе, у Луи была крутая бригада, стволов хватало, да и за городом имелись пара-тройка мест, где можно было отсидеться. Вопрос в том, смог ли он добраться туда? Впрочем, даже если и добрался – проверять это Михаил не собирался. Особенно когда у него в руках оказалось то, что поможет ему начать жизнь с чистого листа, пусть и в абсолютно обезумевшем и ставшем вдруг смертельно опасным мире. Деньги, которые он передал парням Итальянца, сейчас ничего не значат и в ближайшем будущем тоже вряд ли снова обретут цену. А вот то, что Михаил должен был взамен доставить в Нью-Йорк…

Да, первое время люди, выжившие на руинах рухнувшей цивилизации, ни в чем нуждаться не будут. Выживших мало, материальных благ, оставшихся от человечества, в разы больше. Но рано или поздно ситуация изменится. Продукты испортятся, средства гигиены и лекарства закончатся, запасы готовой одежды тоже небесконечны. Оружие, боеприпасы, опять же. Как только минует переломный момент, люди придут в себя и примутся снова насаждать государственность, пусть и в формате анклавов, обязательно найдется кто-то, кто подомнет под себя добычу ресурсов, что остались в съеденных городах. Хотя бы для того, чтоб регулировать их распределение. Снова появится торговля. И, хоть она и будет преимущественно меновая, в новом мире все равно будет то, за что можно будет купить практически что угодно. Что-то, что всегда ценилось выше напечатанных на государственном принтере бумажек с портретами мертвых президентов. И он, Михаил, к этому моменту будет готов. Мексика? Да ради бога. Лишь бы порядок был и безопасность. А потом, позже, для него будут открыты все пути. Он сможет сам выбирать, где ему жить и чем заниматься. Главное – не лезть на рожон и дожить до этого момента.

Он бы и сейчас, были б обстоятельства чуть другими, прикинулся пугливым банковским клерком или ни на что не способным городским жителем, заблудившимся туристом, которому просто повезло. Такая линия поведения была бы даже предпочтительнее. Если не маячишь в первых рядах, гораздо меньше шансов поймать пулю или быть сожранным мертвяком. Однако в этой ситуации билет на самолет придется отработать от и до. Иначе слишком велика вероятность вообще никуда не улететь.

Он сам не заметил, как задремал. Сказалась усталость, накопившаяся с того дурного дня, когда мертвые встали и пошли по земле, чтобы питаться от живых.

Из забытья его выдернул Рой. Охранник стоял над ним, жуя сэндвич. Второй держал в руке.

– На, подкрепись, и пошли. Темнеет, нужно объехать поле, посмотреть, что и как вокруг. Техники практически закончили, если все хорошо – ночь продержаться, и свалим отсюда.

– Это хорошо, – пробормотал Михаил, потягиваясь. – Спасибо, – он взял протянутый сэндвич и впился в него зубами, одной рукой натягивая «плейт-карриер».

– Я там кофе приготовил, в машине ждет. Так что можешь на ходу дожевать, там запьешь.

Михаил благодарно кивнул с набитым ртом, подхватил автомат и вдруг замер.

Кейс! Куда его деть?

С собой не потащишь – подозрительно и мешать будет, оставлять здесь – тоже не дело. Михаил огляделся по сторонам.

Дэнни все так же сидел, поджав под себя ноги, и листал какой-то комикс. Михаил покатал в голове появившуюся мысль, оценивая ее, и, не найдя лучшего варианта, кивнул сам себе.

– Рой, давай на улице встретимся? Нужно в туалет еще забежать, – обратился он к охраннику.

– Давай, не вопрос. Только побыстрее, – охранник развернулся и пошел к выходу, а Михаил подсел ближе к мальчишке и заглянул ему через плечо.

На страницах комикса герой, увешанный оружием, крушил зомби. Михаил только головой повел. Во дает малец! Вокруг ему тварей мало, что ли?

– Эй, Дэнни!

Мальчишка поднял голову, оторвавшись от комикса.

– Можно попросить тебя об одолжении?

Пацан серьезно кивнул.

– Я с дядей Роем иду охранять вас от зомби. Но у меня тут есть важная штука, которую мне не хочется оставлять без присмотра. Покараулишь?

– А что за штука?

Михаил подтянул кейс поближе.

– Вот. Там много разных вещей, которые для меня очень ценны. Давай я у тебя оставлю, а когда вернусь – заберу. Договорились?

– Что тут происходит?

– Мам, это дядя Майкл. Он будет нас защищать от зомби. Вместо дяди Джека.

Михаил поднял голову и увидел ту самую рыжую Меган, что стояла на раздаче припасов за стойкой.

– Все в порядке?

За Дэнни ответил Михаил:

– Все отлично, мэм. Мы с Дэнни познакомились и немного подружились, а сейчас я ухожу патрулировать территорию и хотел попросить его присмотреть за моими вещами, – мужчина показал на кейс.

– А что в нем?

– Ничего особенного. Кое-какие бумаги по работе. Понимаю, что выглядит глупо, но бумаги очень важные, и если вдруг все образуется, мне не хотелось бы рассказывать руководству, как я их потерял.

– Вы правда верите, что все еще может образоваться?

Михаил пожал плечами.

– Не знаю. Но верить очень хочется.

– Дядя Майкл крутой, – вмешался Дэнни. – Правда, не такой, как дядя Джек, у него татуировки и формы нет. Потому он, наверное, умрет.

– Дэнни!

– Все нормально, мэм, – усмехнулся Михаил. – Я не суеверный. Так как, можно оставить это у вас?

– Да, конечно. Ты ведь присмотришь за дипломатом дяди Майкла, Дэнни?

– Присмотрю, – очень серьезно ответил мальчишка.

– Отлично. Спасибо. Теперь я спокоен.

Михаил передал кейс Дэнни, сразу же сунувшему его под свой спальник, подхватил автомат и, потрепав мальчишку по голове, поспешил к выходу.

Рой стоял, облокотившись о крыло пикапа, и пил кофе из пластикового стаканчика. Его автомат лежал на капоте. Увидев Михаила, охранник большим глотком опустошил стакан, бросил его в урну и мотнул головой, приглашая русского садиться. Дождавшись, пока Михаил усядется, Рой выдал ему еще один стакан, налил кофе и, спрятав термос, завел машину.

– Сейчас поедем вокруг ограждения, нужно убедиться, что нигде нет прорех. Вчера несколько секций упали, когда эти ублюдки драпали от нас, но их быстро поставили на место. Вообще, забор очень выручил, на территории пока не было ни одной твари, кроме этой гориллы. По крайней мере, с тех пор как мы тут обосновались, до того ужас был, декорации к ужастику. Так вот. В основном твари слишком тупы и медлительны, чтоб перелезть через забор, свалить его или сделать подкоп. Хотя утренние собачки мне не понравились. Особенно та, которую ты застрелил. Чересчур шустрая. Остается только надеяться, что тварям хватит еды в Джефферсоне и сюда они не попрутся. Финч сказал, что мост теперь разблокирован?

– Да. Когда прорывались, как-то не подумали, что затор может сдерживать тварей. В принципе, можно туда съездить и заблокировать мост снова – для этого всего-то несколько машин понадобится.

– Ага. И все наличные силы. А наши приятели тем временем воспользуются моментом и займут аэропорт. И придется уже нам его штурмовать. Не самая лучшая перспектива.

– Тогда нужно хотя бы посадить кого-то на вышку, чтоб следил за подходами с той стороны. Чтоб предупредил, если твари вдруг полезут.

– Есть там пост. И за мостом приглядывает, и в целом за окрестностями. Местность здесь такая, что не подберешься просто так, машину издали засечь можно. А вот когда стемнеет… Одна надежда – на луну. Ночных биноклей и прицелов у нас нет. Теперь нет.

– Ты же не хочешь сказать, что они есть у плохих ребят?

– Не хочу, но придется. Да, они забрали машину с арсеналом, так что экипированы и вооружены они получше. Зато у нас позиция более выгодная.

Михаил скептически хмыкнул.

– А еще их больше, и мы не знаем, с какой стороны они попрут. Если у них есть башка на плечах, они запросто могут ночью подобраться без машин, и мы узнаем о их присутствии, только когда они захватят самолет. Верно?

– Да, – нехотя признал Рой. – Потому мы птичку пока и не заправили. Если они захватят самолет – у нас будет о чем поторговаться.

– Смотри! – перебил Роя Михаил. – Что это?

Рой притормозил и посмотрел в указанном направлении.

– Черт, мертвяки. Откуда они тут взялись? До моста далеко, да и с вышки никто ничего не передавал. Проморгали, блин. Давай подъедем поближе и разберемся с ними, пока твари не наворотили дел.

Машина подъехала практически вплотную к сетчатой изгороди и остановилась. Михаил опустил стекло со своей стороны и выставил автомат в проем.

В сгущающейся темноте мертвецы выглядели особенно жутко. Потрепанная, испачканная одежда, оскаленные, окровавленные рты и эти их взгляды. Пустые, без эмоций, но бросающие в дрожь. Как будто сама преисподняя таращится на тебя.

Ближе других к Михаилу стояла толстая негритянка в белом фартуке, сейчас перепачканном грязью и кровью. Жирные пальцы вцепились в ячейки сетки, из раскрытого рта капала слюна. Негритянка издала утробный хрип и принялась раскачивать сетку. Через несколько секунд ее примеру последовали и остальные. Изгородь угрожающе заскрипела.

– Похоже, проклятые твари умнеют! – воскликнул Рой. – Вали их, Майкл!

Михаил включил целеуказатель и навел зеленую точку на переносицу негритянки. Большой палец правой руки перевел предохранитель в режим стрельбы одиночными. Вжав приклад в плечо, Михаил утопил спуск. Негритянка дернулась и медленно сползла на землю.

Выстрел был не таким уж и громким, но твари, услышав его, как с цепи сорвались. Будто кто-то команду «фас» отдал. Мертвецы с дикой злобой принялись бросаться на изгородь, исступленно хрипя и брызжа слюной.

Михаил хладнокровно расстрелял полмагазина, промахнувшись всего дважды, когда зомби неожиданно дергались в сторону. На земле остались лежать восемь окончательно упокоенных трупов.

– Откуда же они приперлись? – Рой тронул машину с места, неспешно ведя пикап вдоль изгороди.

– Теперь нужно быть еще внимательнее. Если твари здесь смогли подобраться незамеченными, то и в любом другом месте тоже могут.

В этот момент заговорила бортовая рация.

– «Кукушка» – «Гнезду». К воротам приближается черный «Субурбан». Внутри два человека. К антенне привязан белый флаг. Это машина из тех, что вчера ушли с боем. Они прислали переговорщиков.

– «Гнездо» – всем, – послышался голос Финча. – Смотрите в оба, ребята. Это может быть отвлекающим маневром. Пойду с ними пообщаюсь.

– Твою мать! – выругался Рой. – Эти ублюдки точно что-то затеяли. Едем на другую сторону, я не удивлюсь, если они сейчас попробуют там прорваться.

Как именно Рой планировал сдерживать прорыв в темноте, Михаил спрашивать не стал, просто закрыл окно и ухватился за ручку над дверью. Рой разогнал пикап, и русскому стало страшновато – лично он дороги совсем не видел: чтобы не выдать себя, Рой не стал включать фары и гнал машину практически вслепую.

Остановился он, только когда перед самым капотом выросла изгородь. Рой вывернул руль, ставя машину бортом к изгороди, чтобы, если вдруг придется спешно улепетывать, не пришлось разворачиваться, заглушил двигатель и прислушался, опустив стекло.

– Вроде бы тихо.

Михаил поморщился.

– Слушай, а тебе не кажется, что мы поступаем несколько глупо? Если у тех парней есть ночные прицелы, то, может быть, мы делаем именно то, что им и надо?

Рой замер.

– Ты хочешь сказать…

Что он хотел переспросить, Михаилу узнать уже было не суждено. Откуда-то из-за изгороди раздался хлопок, боковое стекло сыпануло осколками, а Михаилу на лицо брызнуло чем-то теплым, почти горячим. Прервавший фразу Рой безвольно завалился на Михаила, и русский понял, что охранник мертв. Михаил не стал ждать, пока невидимый стрелок сменит прицел, а открыл дверь и выпал из машины. И тут же снова захлопали выстрелы. Раздался звон стекла, противный визг рикошетов: по машине палили сразу из нескольких стволов. Матерясь сквозь зубы, русский укрылся за капотом, надеясь, что двигатель станет достаточной преградой для пуль, снял оружие с предохранителя и попытался оттереть лицо от крови и ошметков мозгов Роя.

Позиция была незавидная: нападающих он не видел, им же, едва он высунется, ничто не помешает нашпиговать его свинцом. Бежать он тоже не мог: плоская, как стол, местность отлично просматривалась с позиции нападающих. Единственное, что ему оставалось, – вызвать подмогу и молиться о том, чтоб она приехала раньше, чем парни с той стороны забора подберутся к нему вплотную, возьмут в клещи и банально расстреляют.

Он поднял автомат над машиной на вытянутых руках и несколько раз выстрелил, не целясь, просто чтобы заставить нападающих залечь и выиграть немного времени. Блин, что ж он так расслабился, не высказал здравую мысль в самом начале, когда Рой только собрался мчать в темноте на другой край взлетного поля? Привык за последние дни, что противником могут быть только мертвые твари, не отличающиеся умом и сообразительностью, и вляпался. Мать твою.

– В канале Майкл. Попытка прорыва с северной стороны поля. Рой мертв, меня прижали, нужна помощь!

По рации ему не ответили. Зато он услышал стук пулеметных очередей с той стороны, где располагались административные здания. В солидный, отрывистый лай вплетались хлопки «G36». Черт, ну и дела. Похоже, действительно происходит то, чего опасался Рой. На аэропорт напали, и ребятам с той стороны не до русского, встряпавшегося здесь в говнище по самые помидоры.

– Майкл, здесь Хук. Не можем помочь, попробуй добраться к нам самостоятельно. У них там снайпер, он не даст нам добраться до машин.

– Охранники, блин! – сплюнул Михаил и продолжил, уже в гарнитуру: – Принял. Будьте осторожны, пойти могут с любой стороны.

Он высунулся из-за пикапа, и тут же землю рядом с ним взбугрили пули. Михаил ответил двумя короткими очередями, ориентируясь на вспышки, и с удовлетворением отметил, что с той стороны кто-то вскрикнул.

Однако это успех временный. Нужно было срочно что-то придумать, чтобы свалить отсюда как можно быстрее.

Пришедшую в голову мысль спасительной назвать было нельзя, но за неимением лучшего…

Он нашел в разгрузке перевязочный пакет и достал из него бинт. Разорвал упаковку, скатал бинт в длинный, тугой жгут. Огляделся, прикинул последовательность действий, глубоко вдохнул и, высунувшись из-за авто с правой стороны, дострелял магазин несколькими короткими очередями. Дождавшись ответного огня, рванул, пригибаясь как можно ниже, вдоль кузова, нащупал крышку бензобака и, откинув ее, запустил внутрь жгут бинта.

На то, что машина заправлена, что называется, «под крышку», он обратил внимание еще в кабине. И сейчас это должно было сыграть ему на руку.

Щелчок зажигалки, один, второй – бинт нехотя занялся, постепенно разгораясь. Взвизгнул рикошет, частые удары забарабанили по кузову – его заметили. Убедившись, что бинт загорелся как следует, Михаил снова высунул ствол автомата, выстрелил несколько раз, а потом, стараясь постоянно держать между собой и атакующими машину, на четвереньках рванул в темноту.

Машина взорвалась, когда он успел удалиться от нее метров на пятьдесят. Михаил упал в траву, прикрыл голову руками. Над головой свистнул осколок, стрельба стихла – нападающие, судя по всему, были просто ошарашены. А еще они, скорее всего, потеряли его из виду. Они сейчас вообще ничего не должны были видеть – особенно если пользовались ноктовизором или ночными прицелами. Эх, сейчас бы вернуться, обойти их по дуге и ударить в спину… Но нельзя. Он не знает, где именно залегли плохие парни, и нет никакой гарантии, что его не заметят. Потому он приподнялся, отбежал в сторону и, пригнувшись, побежал по направлению к самолету, практически полностью растворившись в ночной темноте.

Неожиданного нападения у плохишей не вышло. Характер перестрелки, звуки которой доносились от административных зданий, указывал на то, что завязался позиционный бой – то, чего сам Михаил на месте нападающих опасался бы. Штурмовать аэропорт, даже такой, как Джефферсон-Сити Мемориал, сложно: открытые пространства, все как на ладони, укрытий практически нет, а обороняющиеся к тому же еще и за стенами. Непонятно, на что надеялся противник. Разве что у них есть еще какой-то хитрый план в запасе.

– Майкл, здесь Финч. Что у тебя за взрыв? – ожила гарнитура.

– Пришлось взорвать пикап. Ухожу в сторону самолета. Прикройте по возможности. Я в кого-то с той стороны попал, но там ерунда, скорее всего.

– Обозначься, как нам тебя не зацепить?

– Не зацепите, я самолетом от вас прикрываюсь. За ориентир берите пикап.

– Принял.

Откуда-то со стороны зданий застучал пулемет. Трассы выстрелов потянулись туда, где еще совсем недавно прятался за машиной Михаил, а сам он, воспользовавшись прикрытием, выпрямился и рванул к самолету уже всерьез.

Когда он присел за шасси, сердце готово было выпрыгнуть из груди, а легкие раздувались, как кузнечные мехи. Заржавел, заржавел, ничего не скажешь. Нечасто ему в последние годы бегать приходилось, солидным, блин, стал, серьезным. Надо воскр, как пригодятся. Но для начала не мешало бы выпутаться из этой заварухи.

– Они отступают! – раздался чей-то голос в наушнике. – Уходят, не выдержали.

– Техники говорят, птичка готова. Как только эти ублюдки отойдут – начинаем заправку и погрузку. Готовьте людей! – это уже Финч.

Михаил сменил магазин, уселся прямо на асфальт, опершись спиной на шасси. Что-то в ситуации ему казалось неправильным, как-то все просто очень. Не могут нападающие быть такими тупыми, чтобы просто наобум попытаться штурмовать, не могут – и все тут. Как-то все напоказ слишком, нахрапом. Михаил на месте плохих парней действовал бы не так. Им же даже стрелять по их с Роем пикапу не нужно было, можно было уйти в сторону, перебраться через забор и тихонько пробраться к самолету. Ну да, с фронта можно было и пострелять по зданиям, чтоб внимание оттянуть и заставить свет выключить – Михаил обратил внимание, что прожекторы, до этого освещавшие самолет, погасли: их выключили, чтоб не делать «Боинг» слишком легкой мишенью, мало ли что у атакующих на уме. Но нет, они поперли на рожон, вскрыли свои позиции… Нечисто здесь что-то, можно правую руку на это поставить.

Зарычал двигатель, в темноте показалось большое пятно, двигающееся к самолету. Заправщик. Так, а самолет вообще кто-то охраняет? Если да – то нужно бы обозначиться, как бы его свои же не привалили, приняв за диверсанта.

– Здесь Майкл. Я у самолета, вижу заправщик. Не пристрелите меня ненароком.

– Здесь Хук. Я тебя давно срисовал, вижу. Я у трапа. Там и сиди. Поглядывай по сторонам. Скоро людей поведем, нужно будет их прикрыть.

– Принял, Хук. Остаюсь на позиции.

Дьявол, что же замыслили эти ублюдки?

Техники подогнали машину к самолету, размотали шланги и под прикрытием Хука принялись наполнять баки.

И тут раздалось несколько практически синхронных громких хлопков, после которых послышались скрежет и звон металла. Точно определить источник звука было невозможно, Михаилу показалось, что хлопки донеслись одновременно с нескольких сторон. Он завертел головой, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в темноте, кажущейся еще гуще из-за фонарей, горящих по периметру.

Видимо, хлопки слышал не только он. Снова зажглись прожекторы, ярко осветившие взлетное поле, и Михаил охнул.

По полю, с трех сторон, к самолету двигались мертвецы. Много мертвецов. Какие-то из них еле волокли ноги, какие-то шли дерганой, пошатывающейся походкой пьяных, какие-то ковыляли довольно бодро. Привлеченные ярким светом, стрельбой и шумом двигателей, они все шли в одну сторону: к самолету и зданию аэропорта.

– Твою-то мать, да их здесь несколько сотен… – по-русски пробормотал Михаил.

Теперь природа хлопков, как и странности нападения на аэропорт, стали понятными: нападающие дистанционными взрывами взорвали изгородь, открыв мертвецам путь на поле аэропорта. А нападение преследовало только одну цель: привлечь сюда заскучавших в сожранном городе зомби. Прущих к аэропорту через растащенный Михаилом и ребятами Луи затор на мосту.

Скорее всего, план изначально таким и был. Отвлечь внимание, побить прожекторы, освещающие подходы, и натравить на обороняющихся мертвецов. Рой с Михаилом на подрывников, судя по всему, и наткнулись. Те решили, что их раскрыли, и открыли огонь. Нелепая случайность, стоившая охраннику жизни и едва не ставшая последней в жизни самого Михаила. А те твари, которых Михаил перестрелял у решетки, были лишь авангардом дьявольского полчища, наступающего на аэропорт из темноты.

Михаила захлестнула волна дикого ужаса, тело покрыл липкий пот. Отбиться от такой толпы вдесятером? Прикрывая безоружных? Нереально! Черт, какого хрена он вообще сюда сунулся? Нужно было уходить, едва он услышал про проблемы с бывшими соратниками охранников. Теперь-то, черт подери, уже поздно!

Все эти мысли промелькнули в голове за какие-то секунды, а потом Михаил опомнился, взял себя в руки, схватил рацию, забыв про гарнитуру, и практически закричал в нее:

– Зомби! Зомби на территории! Срочно нужно подкрепление!

Какого подкрепления хотел – он не знал и сам. Слишком мало людей, слишком мало оружия, слишком мало патронов. Слишком много перепуганных гражданских, которых нужно не просто защитить, но и провести по стремительно заполняющемуся мертвецами взлетному полю к самолету. Медлить со взлетом нельзя: еще немного, и твари попросту отрежут людей от последней надежды на спасение.

Он положил автомат на стойку шасси, тщательно прицелился. Метров триста, наверное, предел, как для его автомата, так и для стрелковых способностей самого Михаила. Он глубоко вдохнул, прикинул на глаз поправку и выстрелил. К своему удивлению, попал. Первый из мертвецов, почему-то в кожаном плаще и теплой толстовке посреди жаркого лета, качнулся и упал на бетон. Темные ошметки, вылетевшие из его головы, забрызгали идущих следом, но они не обратили на это никакого внимания. Он перевел прицел и выстрелил снова. И снова. И снова.

Откуда-то от трапа застучал второй автомат: к нему присоединился Хук, прикрывавший заправщиков. И тут же стало понятно, что их двоих слишком мало, чтобы остановить армию зомби, которая, не обращая внимания на потери, перла вперед.

За спиной взревел двигатель, по толпе тварей мазнули фары, и тут же солидно загавкал пулемет: Финч все же выслал подмогу. Но пулемет против зомби оказался малоэффективен: длинные очереди сбивали мертвецов с ног, едва не разрезая некоторых пополам, но те вставали и, шатаясь, продолжали наступление. Стрелок, будто не замечая, что его стрельба практически не приносит пользы, продолжал молотить длинными, истеричными очередями по корпусам тварей, не пытаясь взять выше. Паника. Черт, только паникующих пулеметчиков не хватало!

Михаил на редкость хладнокровно и прицельно расстрелял магазин, промахнувшись всего дважды или трижды, перезарядился и снова открыл огонь. Упал еще один мертвец. И еще. Но в общей массе потери мертвецкой армии были практически незаметны. Мертвецов, в отличие от патронов, меньше не становилось. Откуда-то из самых глубин естества стал подниматься липкий страх, загоняемый на дно подсознания все время с начала этого кошмара и грозящий превратиться в захлестывающий ужас, а после в панику. Что-что, а паниковать сейчас точно было нельзя.

Тщетность усилий осознал и Хук, ведущий такой же скупой, экономный огонь одиночными от трапа. В наушнике послышался его голос:

– Финч, давай людей в самолет! Мы не удержим тварей! Их слишком много! Быстрее!

Финч плачевность ситуации понял чуть раньше: не успел Хук договорить, как от здания аэропорта отъехал пикап с людьми в кузове. Машина на полной скорости пересекла взлетное поле и лихо, с визгом покрышек и черными полосами на бетоне, оттормозилась перед трапом. Из кузова выпрыгнул мужчина и стал помогать выбираться женщинам и детям. Отвлекшийся на миг Михаил успел увидеть перепуганного Дэнни, поднимающегося по трапу со своим рюкзачком за спиной и с его кейсом, который мальчик крепко прижимал к груди.

– Быстрее! Быстрее! – орал водитель. Не успел последний пассажир покинуть кузов, как он резко сорвал машину с места и погнал ее обратно к зданию аэропорта.

Михаил оглянулся: многие не стали ждать транспорт и просто бежали через поле, надеясь успеть к самолету раньше, чем зомби.

Послышался топот, тяжелое дыхание. Хук – рослый парень в форме охраны, «плейт-карриере» и с автоматом в руках, опустился рядом, стукнув наколенником в бетон.

– Держи. Нужно хотя бы попытаться притормозить этих уродов.

Охранник что-то бросил Михаилу, тот поймал предмет и с радостью опознал в нем подсумок. Внутри было несколько магазинов к автомату.

– Мы не сумеем вдвоем. Где подмога?

– Держит периметр. Финч боится, что эти ублюдки нападут, воспользовавшись суматохой.

Михаил тяжело вздохнул, сменил магазин и снова открыл огонь. До ближайших зомби оставалось не больше ста пятидесяти метров.

И в этот момент сзади раздался истошный женский крик, сразу же подхваченный еще несколькими голосами. Михаил обернулся через плечо и в ужасе замер.

На краю крыши ангара замерла большая, сгорбленная фигура. Нет, не замерла! Приготовилась к прыжку! Чувствуя, как в жилах застывает кровь, русский увидел, как эта фигура легко оттолкнулась от крыши…

…и приземлилась в самую гущу бегущих людей.

– Мутант!

Тварь двигалась невероятно быстро. В движениях чудовищного тела, умершего, ожившего и сумевшего каким-то образом измениться, превратившись в настоящий ночной кошмар, прослеживалась даже какая-то грация. Дикая, первобытная и смертоносная. Взмах могучей лапы – и по земле покатилось практически обезглавленное тело. Резкий разворот, удар – еще на одного бегущего стало меньше. Не считая тех, кого монстр сбил с ног и придавил своим телом, приземляясь после прыжка.

Поняв, что через несколько секунд среди бегущих спасать будет совсем некого, по мутанту заработал пулемет из кузова пикапа. Пули задели кого-то из людей и ударили в бок монстра.

Знакомство с пулеметом тому не понравилось. Прижавшись к земле, чудовище совершило какой-то совершенно нереальный скачок, уходя от огня, припадая на левый бок, отбежало в сторону и одним прыжком снова скрылось на крыше ангара.

Оцепенение спало, русский выругался и повернулся к взлетной полосе. Зомби были совсем рядом.

– Отходим, Хук!

Пригнувшись, как под обстрелом, и пятясь назад, Михаил стрелял, уже практически не целясь. Самообладание рвалось и дергало пока еще сдерживающие его цепи, норовя сорваться и умчаться вдаль, толкая Михаила в жаркие объятия подступающей паники.

– Все в самолет, живо! – орал кто-то на ухо.

Михаил выстрелил несколько раз, свалив еще двоих зомбаков, и прижался спиной к трапу. Откуда-то из-под брюха самолета рванулась быстрая тень. Действуя на одних лишь инстинктах, русский резко развернулся, взял упреждение и вдавил спусковой крючок. Пули попали шустрому мертвяку в спину, перебив позвоночник и швырнув тело на бетон. Еще одной короткой очередью Михаил снес твари голову.

Над головой послышался шум, набирающий силу и постепенно перерастающий в глушащий все остальные звуки рев: пилоты, добравшиеся до кабины, запускали двигатели.

– Нужно отогнать заправщик! – крикнул кто-то. Хук, ведущий огонь с колена в нескольких метрах от Михаила, оглянулся, посмотрел на русского каким-то совершенно безумным взглядом, вскочил и бросился к машине.

Звук заработавшего двигателя заправщика утонул в реве самолетных турбин. Большая машина сдала назад, сбив нескольких мертвецов, развернулась и, медленно набирая скорость, покатила вперед…

…в самую гущу мертвяцкой армии.

В атакующем порядке зомби показалась огромная прореха, оставленная бензовозом. Грузовик пер напролом, подминая под себя десятки мертвых тел. Вот машина развернулась и пошла на второй заход – сюрреалистический комбайн, собирающий кровавый урожай.

Возле трапа остановился автобус. Из него высыпали люди. Михаил поймал в прицел бодро ковыляющего к ним зомби и двумя выстрелами разнес ему голову.

– Быстрее! – не своим голосом заорал русский.

От толпы отделились несколько бойцов в форме, заняли позиции и открыли огонь по мертвецам, уже окружающим самолет. Люди бежали по трапу, спотыкаясь и падая. Снова застучал пулемет, и Михаил, никогда не бывший набожным, взмолился про себя, упрашивая кого-то неведомого, чтобы это не означало вновь появившегося на поле мутанта.

Откуда-то из-под трапа выскочил шустрый мертвяк, сбил с ног одного из стрелявших и вцепился зубами в его незащищенное горло. Фонтаном брызнула кровь, кто-то из товарищей раненого двумя быстрыми выстрелами сбил с него тварь, но все было уже кончено: ноги охранника несколько раз дернулись в агонии, и боец замер. В поле зрения снова появился бензовоз: Хук продолжал свою жатву. Решетка радиатора грузовика, как рождественская елка, была увешана внутренностями, бампер в крови, и даже свет фар машины стал багрово-красным от залившей их жидкости. Вдруг машина дернулась, проехала по инерции еще несколько метров и замерла. Михаилу показалось, что сквозь рев турбин он различает скрежет вхолостую проворачивающегося стартера. Еще несколько секунд – и дверь грузовика распахнулась, и на землю спрыгнул Хук. Прижав приклад к плечу, вертясь во все стороны и отстреливая ринувшихся к нему зомби, охранник побежал к самолету. Михаил сменил магазин и принялся выцеливать мертвецов, опасно приближающихся к бойцу.

Хуку оставалось добежать до трапа не больше десятка метров, когда тело, лежащее на земле, вдруг вытянуло руку и схватило пробегающего бойца за ногу. Охранник потерял равновесие и упал, со всего размаху приложившись лицом о бетон. Михаил перевел прицел, сбил с ног ближайшего к Хуку зомби, выстрелил еще несколько раз. Хук поднялся на четвереньки, и в этот момент ему на спину навалился еще один мертвец. Еще двое подскочили сбоку. Миг – и боец скрылся под навалившейся на него массой.

– Отваливаем! – крикнул мужчина в сером пиджаке, высунувшийся из дверей самолета. – Больше ждать некого! Все, кто летит, – внутрь!

Михаил рванул по трапу вверх, сзади застучали еще чьи-то шаги.

Он уже вваливался в салон, когда от здания аэропорта раздался взрыв, застучали автоматы. В наушнике возник голос Финча, неожиданно спокойный и беспристрастный. Только сейчас Михаил понял, что не видел его среди других бойцов. Он что, остался?

– Ублюдки идут на прорыв. Выгнали на полосу пару джипов. Парни, они не дадут взлететь самолету. Гражданские должны улететь. Мне тут нужны все. Все, кто еще достоин называться человеком. Все, кто не совсем потерял совесть. Все… Все, кто может держать оружие. Делайте, что хотите, но уберите с полосы эти чертовы джипы!

Михаил замер. Черт, что происходит? Ведь все уже практически закончилось! Какого хрена?

На трапе произошла заминка. Два бойца, бежавшие последними, как по команде развернулись и рванули обратно. Помедлив секунду, за ними дернули еще двое. Гулко бухая подошвами по трапу, мимо Михаила пробежал коренастый мужик в джинсах, красной клетчатой рубахе и жилетке. В руках мужик сжимал дробовик.

Русский в растерянности замер.

Самолет стоял уже на взлетной полосе. Рулить никуда не надо. Закрыть люк, сесть в кресло, дождаться, пока кто-нибудь разберется с этими долбаными джипами, так не вовремя появившимися на полосе, пока многотонная махина пробежит по бетону, оттолкнется от земли и прыгнет в небо. А там…

Там Мексика. Защищенная база. Никаких мертвяков, никаких сожранных подчистую городов. Затаиться. Дождаться. И благодаря содержимому кейса начать новую жизнь, по меркам нового, мертвого мира обеспеченную и спокойную. Он сможет купить оружие, нанять людей, быть может, кто знает, найти хорошую лодку и, чем черт не шутит, вернуться домой. Добраться до Сибири, например, забраться в места, где зима-мама вморозит мертвяков в грунт, не давая им шансов на продолжение этой отвратительной не-жизни, забыть все, как страшный сон.

Забыть копа из Джефферсона, убитого ударом ножки стула ради «Глока» и трех магазинов к нему. Забыть ребят Итальянца, брошенных на мосту, когда через разобранный затор хлынули неожиданно резвые мертвяки. Взгляд Фитца в зеркале заднего вида, одной рукой волокущего за собой окровавленного Стэна, другой отстреливающегося от тварей и ежесекундно озирающегося в тщетной надежде, что черный «Тахо» с Михаилом за рулем сдаст назад и заберет оставленных товарищей, выдернет их из-под самого носа у смерти, принявшей самое отвратительное из всех возможных обличий.

Забыть этих едва знакомых охранников. Роя, поймавшего пулю в голову по собственной глупости, но действовавшего из лучших побуждений. Хука, своей выходкой с бензовозом подарившего им несколько драгоценных минут. Безымянного бойца с разорванной артерией. Финча, оставшегося в здании аэропорта, в одиночку отбивающего атаку обезумевших бывших подчиненных. Вот этого мужика в красной клетчатой рубашке…

«Дядя Майкл крутой. Он будет нас защищать от зомби. Вместо дяди Джека».

– Эй! Что замер? Ты идешь?

Михаил помотал головой, отгоняя наваждение, и вернулся в реальность. Перед ним стоял парень лет двадцати трех. С виду типичный офисный планктон. Черные брюки, сейчас измятые и порванные, покрытые пылью черные же кожаные туфли, окровавленная рубашка, выбившаяся из-за ремня. В руках – пистолет.

– Ну?!

Пауза. Парень взглянул в глаза Михаилу, и его лицо вдруг скривилось в презрительной гримасе.

– Дай сюда! – парень протянул руку и взялся за автомат Михаила. – Давай, говорю. Он не подходит к твоей юбке.

Михаил повернул голову и посмотрел в салон.

Женщины. Дети. Много. Рыжая Меган, что-то говорящая соседке по креслу, Дэнни, с виду совсем не напуганный, вертится во все стороны: то смотрит в иллюминатор, то дергает мать за руку.

Решение пришло само собой. Неожиданное и, наверное, единственное верное за несколько лет жизни. За последние дни – так уж точно. Чувствуя невероятное облегчение, Михаил сунул руку в карман и нащупал плоский стальной ключ с хитрым рисунком вырезов.

– Эй, Дэнни! – голос Михаила перекрыл гомон, царящий в самолете, и в салоне на миг воцарилась полная тишина.

– Лови!

В воздухе блеснула цепочка, прикрепленная к ключу, мальчик ловко поймал ее и непонимающе посмотрел на русского.

– Мой кейс. Откроешь, когда взлетите. Понял? Только не раньше.

Мальчик кивнул головой.

– А ты, дядя Майкл? Ты с нами не летишь?

– Нет. Дядя Майкл идет защищать вас от зомби.

Михаил подмигнул мальчику, развернулся и толкнул в плечо так и держащегося за его автомат клерка.

– Ну, че стоишь? Пошли!

* * *

– Мам! Мам! Ну мам!

Меган постаралась вытереть слезы, так, чтобы Дэнни их не увидел, и убрала ладони от лица.

– Да, сынок?

– Мам, а дядя Майкл умер, да?

Меган тяжело вздохнула. С одной стороны, ее пугала непосредственность, с которой сын говорил в последние дни о смерти, с другой… С другой стороны, наверное, это и к лучшему. Гибкая психика, все такое. Сейчас это как нельзя кстати. Так что, наверное, так лучше, да.

– Мам, дядя Майк погиб?

В ее памяти всплыли последние минуты перед взлетом. Территория аэропорта, увиденная не в боковой иллюминатор, а из пилотской кабины, куда она, не в силах сидеть на месте, пошла узнать, почему самолет до сих пор не взлетает. Сотни зомби, столпившихся вокруг самолета, и два больших джипа, замерших посреди взлетной полосы. Джипы пригнали те, кто атаковал аэропорт, чтобы не дать самолету взлететь. Огненные росчерки выстрелов, свет прожекторов, и в этом свете трое мужчин, кажущихся отсюда маленькими фигурками, детскими игрушками. Фигурки пробиваются к джипам. Одна в красной клетчатой рубашке под жилеткой, вторая в белой офисной навыпуск. И третья – с автоматом, в разгрузочном жилете, надетом поверх легкой рубашки поло.

Вот фигурка в белом падает, фигурка в красном пытается ее тащить, но тоже валится поверх нее. И фигурка с автоматом, упорно идущая вперед, перечеркивающая пространство перед собой трассирующими очередями. Дядя Майкл, как его называет Дэнни.

Вот фигурка добирается до одной из машин, забирается внутрь. И тут же из темноты выскакивает еще одна, темная, быстрая, сгорбленная. Она успевает протиснуться в приоткрытую дверь, Меган не видит, что происходит внутри, но легко может себе представить. Слишком часто за эти дни она видела подобную картину.

Через какое-то время, показавшееся Меган вечностью, в салоне джипа что-то вспыхивает, и сгорбленная фигурка выпадает на бетон. А машина трогается с места, бьет вторую и отталкивает ее с полосы.

Пилот поворачивается, кричит Меган, чтоб она шла на свое место, а она все ждет, пока человек с автоматом выберется из машины, может даже, побежит к самолету. Но секунды идут, а он все не показывается. Самолет начинает разбег, проносится мимо машин… Больше она ничего не видит, но от всей души желает удачи фигурке с автоматом.

Меган встряхивает головой, волосы рассыпаются по плечам.

– Да, Дэнни. Я думаю, что дядя Майкл умер.

Дэнни шмыгнул носом.

– Но он все равно крутой, да, мам?

– Да, Дэнни.

– Мне кажется, даже круче дяди Джека. Он крутой, как… Как Бэтмен! – находит подходящее определение мальчик.

– Да, Дэнни. Как Бэтмен, – сквозь слезы кивнула Меган.

– Мам, а он мне подарил свой чемоданчик, ключ от него и сказал открыть, когда мы взлетим. Мы же уже летим, да, мам?

– Летим.

– Так я открою?

– Открывай, – Меган тяжело вздохнула.

Ключ повернулся в замке, и мальчик удивленно распахнул глаза.

– Мам, посмотри, что это?

Она взяла кейс из рук мальчика, заглянула внутрь и изумленно захлопала глазами.

– Мам, что это? Что это, мам?

– Тихо, Дэнни! Замолчи.

Меган посмотрела по сторонам, убедилась, что на них никто не смотрит. Женщина, севшая сначала рядом с ними, пересела к какой-то своей знакомой, из остальных пассажиров на них никто не обращал внимания.

– Мам, это камешки?

– Да, Дэнни. Камешки.

Она не смогла удержаться и снова заглянула в кейс. В кейс, набитый прозрачными пакетиками с небольшими темно-зелеными изумрудами.

– Мам, это нам пригодится? Это что-то ценное?

Женщина захлопнула кейс и положила его себе на колени, крепко сцепив поверх него руки.

– Да, сынок. Я думаю, это нам пригодится. Еще как.

Меган откинулась на спинку кресла и на миг прикрыла глаза.

Самолет набрал нужную высоту и лег на курс, унося выживших из негостеприимного штата Миссури в Мексику. На защищенную базу, туда, где люди будут пытаться сначала выжить, а потом возродить какое-то подобие сгинувшей цивилизации.

Туда, где она обязательно найдет, как правильно применить нежданный подарок «дяди Майкла».

Упокой, Господи, его душу.

Вадим Волков

Мы – Карьяла, нам все Похьяла!

Интернет-издание «Листай. RU», май 2018 года

«Жители Огайо жаловались на енотов с подозрительным поведением.

В течение последних трех недель жители американского штата Огайо более десятка раз обращались в полицию с жалобами на агрессивное поведение енотов. Животные приходили к домам, вставали на задние лапы и начинали устрашающе рычать. „Изо рта капала слюна, глаза были красными“, – сообщил один из местных жителей, Дэйв Уэббер.

Копы вместе с ветеринарной службой отлавливали странных енотов, но, по неподтвержденным данным, несколько раз были вынуждены применить оружие, когда обезумевшие животные раз за разом бросались на блюстителей порядка. О пострадавших пока не сообщается. Также неизвестна реакция „зеленых“ на происходящее. Причины столь агрессивного поведения енотов выясняют ученые».

Россия, Республика Карелия, аэропорт «Бесовец», июнь 2018 года

Самолет приземлился по графику. Это было приятно, поскольку все друзья наперебой утверждали, что в России «по графику» не делается НИЧЕГО. Сэма стращали российскими «ужасами» всю неделю перед поездкой – говорили, что русские очень агрессивны, пьют все, что горит, и бьют все, что двигается. Что иметь дело лучше с сомалийскими пиратами, чем с ними, – пираты хотя бы знают, чего хотят. А куда вывезет кривая «русской души» – одному богу ведомо. В качестве доказательств Сэма закидали в мессенджерах ссылками на Ютьюб с драками русских футбольных фанатов, арестами русских чиновников за взятки, разгонами митингов, демонстраций и прочим. Жена так вообще плакала навзрыд последние пару дней, и Сэм еле отговорил ее ехать в аэропорт – не хватало еще сцен на людях.

Сам он относился к своей командировке спокойно, справедливо полагая, что слухи всегда преувеличивают правду процентов на двести, а беспорядков, драк и банального раздолбайства хватает что в Америке, что в Европе, что в России. Тем более что на волне «очень мудрой» политики президента Трампа и его свиты многие американцы воспринимали Россию чуть ли не как главное мировое зло. Сэм, кстати, за «плохого эпизодного актера с плохой прической» не голосовал.

Сэм Уорд был инженером-технологом, специализировавшимся в цветной металлургии. Он работал в корпорации «Aeronca Aircraft Inc», которая раньше занималась производством самолетов, но с середины прошлого века вошла в состав более крупной компании и стала поставлять детали и авиадвигатели для таких гигантов, как «Boeing», «Lockhid» и «Northtrop». Некоторое время назад в российской глубинке обнаружилось развитие новейшей технологии, позволяющей в разы удешевить несколько этапов производства деталей из авиационного алюминия. В Карелии, в поселке с непроизносимым названием «Nadvoitcy», на крупном алюминиевом заводе нашелся «samorodok», как говорят русские, – очень способный специалист, который опробовал несколько новых идей и подходов. Ему сопутствовал успех, и бывший гендиректор завода, ныне губернатор, дал «зеленый свет» этим проектам. Позже глава республики сумел подключить свои связи в Москве, и топ-менеджеры компании «Российский алюминий» увидели возможность неплохо заработать на сотрудничестве с крупнейшими американскими корпорациями. Так Сэму и выпала возможность воочию посмотреть эту «crazy Russia».

Перелет из Москвы в Карелию был недолгим. В российской столице Сэм успел отдохнуть, так что чувствовал себя отлично, разве что немного зудела и чесалась правая рука чуть выше кисти под повязкой – за день до командировки во дворе своего дома ему пришлось защищаться от енота. Животное вело себя странно – рычало, стоя на задних лапах, брызгало слюной и печенек почему-то не просило. Сэму не удалось спугнуть его ни криками, ни граблями – после нескольких замахов грабли сломались, а проклятый енот неожиданно резво прыгнул на человека и вцепился острыми зубами в руку. На помощь кинулся сосед – Дэйв. Вдвоем мужчины с трудом оторвали верещащую тварь от Сэма и закинули зверя в сарай. Енот успел цапнуть зубами и Дэйва, к счастью, несильно, но обоим потребовалась медицинская помощь. Потом были копы, медики, прививки от бешенства и несколько сообщений в интернете и по ТВ о похожих случаях по всему Огайо. Но впереди была Россия, так что Сэм не стал забивать себе голову странностями поведения енотов – ему еще с медведями пить vodka, ха-ха. Он подхватил сумку с ноутбуком и документами и направился к выходу из самолета.

Петрозаводск, столица Республики Карелия,

набережная Гюллинга, офисное здание,

июнь 2018 года

Я проснулся от громкого стука в дверь. Тело затекло от неудобной позы – я прикорнул на пару часов на нашем маленьком офисном диванчике после почти суток на ногах. Вчера позвонила напарница, невнятно предупредила о плохом самочувствии и попросила меня выйти на полные сутки. Обычно мы их делили, но тут, воленс-неволенс, пришлось согласиться. После работы я остался покемарить в офисе – несколько часов промучился с глючившим оборудованием, и ехать домой смысла уже не было. Жену предупредил по телефону, а вот напарница трубку не брала – наверное, спала.

Зевая как кашалот, я с трудом сел на диване, пытаясь понять, кто долбит в дверь офиса, не воспользовавшись звонком. Причем долбит как-то странно – как будто бьет чем-то тяжелым с определенной периодичностью в центр двери. Что за дичь? И почему, кстати, в офисе нет никого? Я бросил взгляд на часы – 9:27. В это время уже половина наших должна быть на месте, рекламщики вообще к девяти приходят. Фигня какая-то…

Заставив себя встать, я поплелся к входной двери. У нас их две: первая внизу, перед лестницей, вторая наверху, обе на мощных магнитных замках – нижняя почти всегда открыта, а верхняя открывается или изнутри, или ключом-«таблеткой» снаружи. Рядом с ней висел видеодомофон. Черт его знает, что меня дернуло его включить – обычно не пользуемся, клиенты сплошь лояльные. Недосып ли сыграл свою роль, странность происходящего, этот стремный стук – не знаю, но я ткнул кнопку включения. Через пару секунд черно-белый монитор включился, и я отпрыгнул назад с криком «Твою мать!!!».

В голове фейерверком взорвались мысли: «Что???», «Кто здесь???» «Нет!!!», «Не может быть!!!». С меня моментально слетели остатки сна, ладони вспотели, сердце забилось куда-то в район глотки и пыталось перекрыть дыхание.

На экране домофона я увидел НЕЧТО.

Нет, конечно, раньше это существо я видел и даже знал, как ее зовут. Это была Нина Сергеевна, бухгалтер швейного ателье «Макошь» с третьего этажа, миловидная женщина за сорок, вежливая и тихая. Но сейчас она выглядела как чудовище.

Волосы всклокочены и измазаны чем-то темным. Глаза лезут из орбит, белки все в черных прожилках, а зрачки – огромные, и плещет из них… каким-то первобытным ужасом. У меня зашевелились волосы на затылке, я судорожно сглотнул. Ее лицо было исцарапано, вокруг рта тоже что-то темное. И почему-то я был уверен, что это ни хрена не помада. Одежда местами порвана и испачкана, левый рукав легкой кофточки оторван с мясом. В буквальном смысле – на плече была глубокая рваная рана.

Меня парализовало на несколько секунд. Пытаясь восстановить дыхание, я старался подавить панику. Что за хрень тут происходит???

Нет, конечно, я не дурак. Джорджа Ромеро всего пересмотрел, «Обитель зла» – одна из любимых франшиз, «28 и дней и недель спустя» – вдоль и поперек, но чтобы вот так??? У меня, блин, на работе? Под моей дверью – Нина, мать ее, ЗОМБИЕВНА??? Вся в кровище и с глазами, как у демона из преисподней??? Я оперся рукой о стену. Мозг отказывался принимать происходящее. Фильмы, игры про зомби – это понятно: стреляй в голову, собирай патроны, аптечки и хабар, да не забывай сохраняться. Но в реале? Как так-то? Ждали, ждали, дождались? То-то будет весело…

Так, чувак, соберись. Несколько глубоких вздохов – до гипервентиляции легких. Унять дрожь в руках. Выключить на хрен монитор. Аккуратно закрыть дверь на еще один замок, помимо и так работающего магнитного. И на цыпочках – в свой офис, там телефон и ноут. Попробуем выяснить, что, твою мать, происходит.

Петрозаводск, столица Республики Карелия,

набережная Гюллинга, офисное здание,

июнь 2018 года. Спустя полчаса

Стук в дверь прекратился минут двадцать назад. Невероятно, но за это время я почти успокоился. Примем происходящее как данность. Эмоции отключить. Время действовать, рефлексировать будем потом.

Пошарив в интернете, я вскоре уложил в голове картину происходящего. И выглядела она трендец как страшно. Судя по всему, инфекция стала расползаться по миру из США. Точную причину пока никто не знал, на видео из новостей мелькали лица ученых, которые что-то невнятно мямлили про взбесившихся енотов, обезьян и других животных, про какую-то африканскую лихорадку и прочую дичь. На кадрах, снятых с вертолета, в одном из городов Огайо уже был ад. По улицам метались напуганные до смерти люди, за которыми гонялись разъяренные зомби. Догоняли, рвали, жрали. Оператор не поскупился на ближние планы – местами меня даже замутило. Слышались выстрелы, и из автоматического оружия тоже, некоторые здания уже полыхали. Паника, дым, трупы на улицах – в общем, начало апокалипсиса во всей красе.

У нас тоже все было плохо. Я нашел несколько видео из Москвы и Питера, снятые в основном на камеры смартфонов: мужик упал на асфальт возле супермаркета, подергался, вскочил, вращая бешеными глазами, и вгрызся в горло тетке, вышедшей из машины. Кровь, хрипы, рычание. Истошные крики, вой сирен и хлопки пистолетных выстрелов. Добро пожаловать в Зомбиленд, господа. Только Вуди Харрельсона вам тут не будет.

На новостных сайтах сообщалось о вспышке какого-то очень опасного заболевания, быстро превращающего человека в агрессивную тварь. Рекомендовалось сидеть дома, никому не открывать дверь и ждать инструкций от властей. Ага, дождешься от вас. Свои жопы спасете, а о людях даже не вспомните, суки.

Сайт МЧС не загружался – видимо, был перегружен запросами. В соцсетях вообще творилось что-то невообразимое – куча фото и видео с нападениями на людей, паника, призывы покаяться в преддверии конца света и так далее. Короче, все ясно. Я захлопнул крышку ноутбука. Интернет и сотовая связь пока работали – мой мобильник показывал уверенный прием сигнала, – но я был уверен, что долго это не продлится.

Итак, сказал я себе, что мы имеем с гуся?

Во-первых, зомби-апокалипсис настал, как ни крути, и с этим придется жить. От заражения вирусом через укус до превращения в исчадие ада проходило, по разным данным, от суток до часа – видимо, зависело от особенностей конкретного организма. Во-вторых, помощи от властей, живя в нашей стране, не дождешься. Значит, надо спасаться самому. В-третьих, нужны оружие, патроны, еда, транспорт, топливо и место, где можно будет укрыться на первое время, пока не устаканится паника и первая волна нашествия зомбачья. И, в-четвертых, самое главное – вытащить мою семью: жену и дочку. Ну, и Бегемота, само собой. Это котэ наш безразмерный.

Но сначала надо выбраться самому. Не думаю, что Нина Зомбиевна передумала позавтракать мной и ушла на маникюр.

Я взял телефон и набрал жену. Ольга взяла трубку почти сразу.

– Привет, вы же дома? – с замиранием сердца спросил я.

– Привет, да, конечно, еще не вылезали никуда, – ответила она. – Слушай, тут во дворе какая-то фигня происходит. Мы проснулись от криков, и я выглянула в окно, а там драка, мужик окровавленный за другими людьми гоняется, все орут. Взбесились, что ли, или наркоты обдолбались?

– Да, любимая, примерно так и есть. А теперь слушай меня внимательно и не перебивай, – в моем голосе звякнул металл.

Ольга у меня умная. И понятливая. Дочь майора ФСБ, погибшего при исполнении, она прекрасно воспринимала интонации и умела собрать волю в кулак за секунды, если надо. Я вкратце обрисовал ей происходящее. Конечно, сразу поверить в такую дикую историю ей было очень сложно, но минут через пять я уже перешел к четким указаниям.

– Значит, так. Собери все деньги и наши документы. Немного одежды на первое время, особенно для Вики. Продукты из холодильника – то, что можно хранить подольше: консервы возьми, там, по-моему, пара пачек сосисок есть, макароны, крупы, еще что-то должно быть… Воды обязательно. Бегемоту сухого корма, и переноску его найди. В шкафу возьми фонарик, на кухне в столе – батарейки, все, что есть. Там же спички охотничьи были вроде, тоже кинь. В общем, почти как на природу собирайся, – я попытался пошутить.

– Ага, за пивком сейчас еще сбегаю, и поедем, – подыграла жена.

– Самое главное – найди «Грозу» и патроны, заряди и держи под рукой вместе с мобильником. Двери, понятное дело, никому не открывать. Ждите меня, я скоро буду.

– Вадя… – Ольга сделала паузу. – Я люблю тебя. Будь осторожен.

– А я – вас. Держите оборону. Будет угроза – стреляй, не раздумывая. Пока.

Я нажал клавишу отбоя. В принципе, они пока в безопасности. У нас квартира на четвертом этаже, входную дверь недавно сменили на более мощную, современную, такую даже полицейский «молот» не сразу возьмет. Плюс есть «Гроза», если точнее – травматический револьвер «Гроза Р-06С», предмет моей маленькой гордости. Выполнен из высококачественной оружейной стали, ствол длиной шесть дюймов, шесть патронов в барабане. Калибр – 9 миллиметров, резиновые пули, быстрая перезарядка при помощи клипов. Я, держа его в руках, ощущал себя как минимум Беном Уэйдом в исполнении великолепного Рассела Кроу из фильма «Поезд на Юму». Ничего не имею против героя Кристиана Бейла, но Кроу так удаются роли обаятельных и неотразимых негодяев…

«Грозу» я купил себе в качестве подарка на день рождения, много упражнялся в стрельбе, да и Ольга от меня не отставала. Ее отец еще школьницей таскал с собой на стрельбище, так что опыт у нас был. Табельный «ПМ» отца к одиннадцати годам она могла разобрать и собрать с закрытыми глазами. Я после службы в погранвойсках частенько ездил с друзьями на охоту, так что с какой стороны браться за автомат Калашникова или за ружье – представление имел. Как говорится, вдруг война – а ты уже стрелять умеешь. Весомый плюс как-никак.

В общем, должно мое семейство продержаться ближайшие час-полтора, пока я разберусь с Ниной Зомбиевной и доеду до Древлянки – спального района, где мы жили. Но оставался открытым вопрос: а дальше куда? И поэтому я позвонил Витале.

Виталя Кириллов, он же Карел, был моим другом. Сначала вместе служили, потом начали дружить семьями. Моя Ольга и его жена Ирина быстро подружились, старший сын Артем и их младшая дочь Эвита были не разлей-вода с нашей Викой. В общей нашей компании были еще несколько семей с детьми, мы часто выбирались всей толпой на пикники, на несколько дней на карельские лесные ламбушки или на Ладогу. Короче, нужно было собирать банду.

Виталя со временем дорос до должности главы местного филиала одного из сотовых операторов «Большой тройки». Что характерно, не скурвился, всегда помогал, если нужно было, но внешними атрибутами «красивой» жизни обзавелся. Выстроил себе двухэтажный коттедж в поселке «Карельские просторы», в получасе езды от города, купил «крузак», несколько отличных охотничьих ружей, ну и так далее. Дом его был просторным, крепким, без излишней вычурности в угоду надежности и безопасности – сейфовые двери с распорами, высокий кирпичный забор и толстые металлические ворота, которые не всякий мусоровоз на таран возьмет. Большая баня, свой глубокий колодец с хорошей системой очистки воды, пара добротных хозпостроек со снегоходом, дизель-генератором и мотоциклом внутри – в общем, все, о чем мечталось в юности. В этой крепости легко можно было перекантоваться первое время всей нашей честной компании.

– Здоров, бродяга! – привычно рокотнул в трубке Виталин бас. – Видал, что за п… на улицах творится? В курсе, что к чему?

– Да, брат, уже знаю. Ты где?

– Еду в сторону дома, мои все там. Леха сейчас подъедет с семейством, у них пока без потерь, Григорьевы со вчерашнего дня у нас зависали, прикинь, совпало? А вот Сане не повезло, – Виталин голос предательски дрогнул. – Танька успела Ирке позвонить, но уже поздно было.

– Саня? – охнул я.

– Да. Ирка финал по телефону слышала, до сих пор в истерике, ее Наташка коньяком отпаивает.

– Твою мать… – я стиснул зубы в бессильной ярости. Саня был душой нашей компании – заводила, хохмач и безнадежный оптимист, его все обожали. Танюха… Я выругался.

– Вадь, ты-то где? Когда вас ждать? Помочь чего? Я еще недалеко отъехал и «Бенелли» у меня с собой. Как знал, с прошлой охоты из машины так и не достал…

– Карел, двигай домой и организовывай оборону. Всех к делу приставь, вооружи по возможности. Мы скоро будем. Связь пока работает… Кстати, как думаешь, долго еще этой роскошью нам пользоваться?

– День, максимум полтора, – ответил он.

– Понял, до связи, – я отключился.

Так, все, пора выбираться. Я проверил ключи от машины – мой черный «УАЗ-Патриот» был припаркован во дворе, почти у выхода. Еще немного везения: вчера я заправился под пробку и залил пару канистр – собирались через пару дней ехать отдыхать на Толвоярви, а это почти триста километров в один конец. Ну, и запас карман не тянет, мало ли. Маленькая сумка с документами и прочими мелочами – через плечо. Из вещей все. Я сходил на кухню, взял пару ножей и, прихватив швабру из туалета, вернулся в офис. Поскольку мало-мальски годного оружия у меня с собой нет, при помощи широкого скотча я сделал из швабры и ножа копье. Второй нож акуратно пристроил за пояс. Этим первобытным оружием надо уделать Нину, спуститься по лестнице до третьего этажа. Около лестницы – окно, под которым растет береза. А под березой стоит… Правильно, мой «патрик». Окно – береза – крыша машины – кабина – газ в пол. План прост. Через здание идти – сдохнуть без вариантов, я примерно представляю, что там может происходить. Непонятно, как Нина пробралась наверх через нижнюю дверь – она хоть и не закрыта, но дернуть за ручку у нее ума не хватило, только лбом колотила. Возможно, пришла с первого этажа – там тоже был выход. Если смогла она, то могут появиться и остальные, а мне оно на фиг не надо. Значит, валим как можно быстрее, но осмотрительно. Мне еще семью вытаскивать. Надо выжить по-любому. По семейным обстоятельствам, так сказать.

Я подкрался к двери и включил видеодомофон. Хоть и готовил себя к тому, что увижу ЕЕ, но все равно дернулся. Страшная, зараза. Так и стоит на том же месте, таращась на дверь. Я судорожно вздохнул. Надо прорываться. Потихоньку открыв второй замок, я отступил на пару шагов назад и ткнул наконечником копья в кнопку отрытия магнитного. Как только тот запиликал, сигнализируя об открытии, я рванулся вперед и со всей дури врезал ногой по двери. Повинуясь законам физики, дверь долбанула Зомбиевну, и та отлетела назад, к противоположной стене. Я, выскочив в коридор, ушел влево и попытался ткнуть тварь копьем прямо в висок. Хрен там – промазал. На столкновение с дверью плевать она хотела и, пригнувшись, от стены ринулась на меня. Нелепо всхрюкнув, я двинул ей куда-то в плечо противоположным концом копья, и в следующую секунду эта зараза вцепилась в мою левую руку своими крючковатыми пальцами. От отвращения я заорал и крутнулся волчком, пытаясь выдраться из мерзкой хватки. Наугад махнув копьем назад, я зацепил ее шею, полилась кровь, и зомби отцепилась от меня. Наконец развернувшись, я шагнул вперед и всадил копье ей под подбородок. Кустарное изделие не выдержало, палка хрустнула, и у меня в руках остался кусок швабры. Зомбиевна уставилась на меня адскими буркалами, хрипя и поливая кровью пол. Я пятился назад, выставив перед собой остаток этой чертовой швабры, и пытался вытащить из-за пояса второй нож, который, конечно же, за что-то зацепился. В этот момент тварь рванулась вперед, норовя вцепиться мне в лицо. Я резко присел и выбросил обе руки с обломком швабры вверх. Она напоролась на него грудью, и я перевалил ее тело себе за спину, одновременно встав. Как только она упала на пол, я рванул из-за пояса чертов нож и двумя руками всадил его в глаз твари. Брызнуло, она захрипела и наконец заткнулась. Я медленно выпустил из рук рукоятку ножа. Ноги разом ослабели, и я шлепнулся на задницу, переводя дыхание.

Воняло знатно. Вся лестничная площадка была уделана кровищей, попало и на меня. Я стянул загаженную толстовку и бросил ее на лицо той, с которой здоровался каждое утро. Ладно, проехали… Прислушался. Вроде тихо. На цыпочках спустился на третий этаж. Никого. Выглянул в окно. Вот он, мой вездеход под березой. Вокруг спокойно. Пока. Аккуратно открыв оба шпингалета (зданию нашему лет шестьсот, какие там пластиковые инновации), я потихоньку открыл окно. Береза – рядом, толстые ветки упираются в окно и в стену, даже прыгать не надо. Встал на подоконник, перешагнул на ветку, держась за раму, и полегонечку спускаемся…

Пока все срастается. На крышу «патрика» я попал спустя пару минут. Присел, оглянулся. На парковке – пара машин, но ни единого человека. И нечеловеков тоже не видно. Уже плюс, уже хорошо. Все, сваливаем. Я нажал на кнопку брелока и открыл машину. Этаким молодецким скоком спрыгнул на асфальт и залез в кабину. Тут же заблокировал двери, завел двигатель и рванул с места.

Петрозаводск, столица Республики Карелия,

проспект Александра Невского, июнь 2018 года

От моего офиса до дома езды было от силы минут двадцать. Город у нас небольшой, тысяч триста населения, по данным последней переписи. Выскочив на проспект Александра Невского, я увидел первые признаки начала конца. Машины летели кто во что горазд – какие там на хрен светофоры. Визг тормозов справа – мне в бочину чуть не влетел «Инфинити» с девушкой за рулем. Глаза выпучены, рот распялен в крике – мужик с пассажирского сиденья вцепился ей в плечо зубами. По тротуару бежит полная тетка с пакетом и истошно верещит – ее догоняют двое подростков, причем один из них скачет почти на четвереньках и удивительно резво.

Я утопил педаль газа. Да, вокруг полное днище, но мне нужно вытаскивать своих. МНЕ. НУЖНО. ВЫТАСКИВАТЬ. СВОИХ. Иначе им не выжить.

Я вертел головой на триста шестьдесят градусов. Если сейчас угодить в аварию и повредить машину, то все планы нашему Бегемоту под хвост. А я этого допустить не могу. Впереди полыхнули сине-красные огни. Чуть позже я понял, что это перехватчик ДПС, вставший поперек дороги. Я вынужденно притормозил, пытаясь рассмотреть, что там происходит.

Патрульный «Форд Фокус» перекрывал правую полосу движения, а рядом с ним – какая-то нездоровая движуха. Подъехав ближе, я увидел, что происходит. Один из дэпээсников катался по асфальту, зажимая руками разорванное горло. Второй отбивался от парня-зомби, пытаясь выдернуть из кобуры пистолет. Неудачно. Парень повалил его на дорогу и вгрызся зубами прямо в лицо. Меня передернуло.

Решение пришло внезапно. Я врубил пониженную и вдавил газ в пол. «Патрик» взревел и прыгнул вперед. Переднее правое колесо раздавило, как арбуз, голову уже затихшего «гайца» с разорванным горлом, а силовой бампер впечатал парня-зомби в крыло «Фокуса». Я дернул ручник и, не глуша мотор, выскочил из машины. Подбежал к первому трупу в полицейской форме. Стараясь не смотреть на то, что осталось от его головы, я выдернул из кобуры на бедре «ПМ», снял с предохранителя и дослал патрон. Зомби, прижатый к «Фокусу» моей машиной, естественно, не сдох. Он хрипел, брызгал кровью изо рта и тянул ко мне руки. Я вскинул пистолет, прицелился и плавно, на выдохе потянул спуск. Треснул выстрел. Во лбу парня появилось отверстие, на багажник «патрульки» плеснуло кровищей и мозгами. Зомби на мгновение застыл, а затем упал на мой капот и затих.

Отблевавшись, я быстро обшарил кобуры мертвых дэпээсников и салон патрульной машины. Разжился еще одним «макаровым», тремя обоймами к нему, а на заднем сиденье «Фокуса» обнаружилась «ксюха» – АКС74У, вполне исправный на первый взгляд автомат и два магазина патронов калибра 5,45 мм. На дальняк с таким не поработаешь – низкая кучность, а вот для ближнего боя – самое то. Я быстро закинул трофеи на пассажирское сиденье, один «макаров» запихал за ремень джинсов и дал по газам.

Петрозаводск, столица Республики Карелия,

спальный район Древлянка, июнь 2018 года

Дальнейшая дорога заняла минут десять. Приходилось быть очень сосредоточенным – на улицах начинался ад, автомобили вставали в заторах, метались обезумевшие от страха и от вируса люди и нелюди. Пару раз я объезжал заторы по тротуарам, газонам и еще черт знает как, благо мой «патрик» был лифтован и катался на высоких внедорожных «Гудричах», так что такое движение проблем не вызывало. Заезжая в свой двор, я чуть не врезался в стену дома – прямо на мой капот, видимо, с балкона, прыгнул зомбак. Тощий мужичонка в рабочем комбинезоне на голое тело грохнулся на машину как мешок с цементом, но почти мгновенно уцепился рукой за дворник и оскалил на меня свою пасть. От неожиданности я резко выкрутил руль вправо, чудом увернулся от стены и резко затормозил. Не помогло – этот гад распластался на капоте, как приклеенная свадебная кукла. В момент торможения что-то уперлось мне в живот. Пистолет! Я нашарил рифленую рукоятку за поясом и выдернул «ПМ». Никогда не приходилось стрелять через лобовое стекло автомобиля, еще и собственного, но колебаться было некогда. Прицелившись ему в башку, я несколько раз выстрелил. Пару раз промазал – нервы все-таки не железные, руки подрагивают, но в итоге зомби сполз с капота с дыркой во лбу. Я выдохнул. С грехом пополам унял дрожь в руках, заткнул «макарова» обратно за пояс и подъехал к своему подъезду.

Минуту посидел, успокаивая дыхание, заодно огляделся. Вроде никого рядом. Вдалеке, между панельными домами, пробегали какие-то люди, но здесь, кроме застреленного мной работяги в комбезе, пока никого. Ладно, рассиживаться нечего. Я взял мобильник и набрал Ольгу. Как и в прошлый раз, она ответила моментально. Умница моя.

– Оль, я у подъезда, как у вас обстановка?

– Пока нормально, – немного нервно ответила жена. – Был какой-то шум на лестнице, кто-то орал и бегал, потом – тишина. В глазок смотрела, вроде чисто. Вадя, что-то страшно мне… Что делать-то будем?

– Спокойно, любимая, я уже здесь, прорвемся. Сейчас выйдем и рванем к Кирилловым, наши уже все там должны быть. Как Вика? Вещи собрала?

– Вика уже собрала свой рюкзачок, ждет тебя. Все остальное я покидала в бордовую сумку, осталось только Бегемота в переноску загнать и кроссовки надеть.

– Давай, – сказал я, – загоняй его и обувайтесь. Я сейчас поднимусь, будь готова открыть дверь, позвоню нашим кодом.

– Поняла. Будь осторожен.

Я нажал отбой. Все, вперед. В городе с каждой минутой становится все опаснее, и чем быстрее мы окажемся в Виталиной крепости, тем лучше. Я сменил обойму в «макарове» на полную, проверил второй пистолет – тоже полная. Стрельба «по-македонски», то есть с двух рук из двух пистолетов – не мое, ни разу не пробовал, поэтому рисковать не буду. Один «ПМ» сзади за пояс, «ксюху» – пока под сиденье, второй пистолет – в руку. Еще раз осмотрелся – никого. Открыл дверь, вылез из машины и беззвучно включил сигнализацию. Хорошая функция у «сигналки» – бесшумный режим. Это правильно, нам сейчас шум вообще ни к чему, еще неизвестно, кто припрется на звук моих выстрелов по работяге. Так что вперед!

Короткая перебежка до подъезда. Прислушался. Тихо. Ключ-«таблетка», медленно потянул дверь на себя, ожидая броска твари из полумрака. Повезло. Никого. Оружие держу двумя руками, поводя стволом вправо-влево и придерживая дверь ногой. Глаза чуть привыкли к сумраку подъезда – пока что чисто. А вот запах мне совсем не понравился – пахло какой-то кислой гадостью с металлическим оттенком. Страхом пахло. И смертью. Я на полусогнутых двинулся вперед, стараясь контролировать взглядом все закоулки.

До второго этажа поднялся без проблем. Старался ступать как можно бесшумнее, сжимая пистолет обеими руками. Сердце бухало где-то в горле, по виску катилась капля пота, спина тоже взмокла. И тут я услышал шуршание. Сверху. И еще один звук. Нет, не показалось. Чавканье. Я застыл на месте, прислушиваясь.

Судя по всему, звуки доносились с площадки третьего этажа. Я очень медленно поднялся еще на пару ступенек и, вытянув шею, выглянул из-за перил. Картина, открывшаяся мне, была вполне достойна пера Иеронима Босха как минимум. Окончательно съехавшего с катушек Босха, обдолбавшегося разбодяженным кокаином и пищущего свой шедевр собственной кровью на стене «одиночки» в психушке.

Возле мусоропровода на спине лежал труп. Здоровенная туша соседки с третьего этажа, работавшей кассиршей в сетевом магазине за углом. Она еще почему-то никогда не здоровалась… Живот разворочен, вся площадка в крови и ошметках, а вывалившиеся кишки вместе с их содержимым пожирают бабка из двадцатой квартиры и ее мерзкая псина – мелкая дворняга, которая вечно лаяла на всех. Этакий милый, почти семейный завтрак дохлой человечинкой не отходя от кассы. В смысле от мусоропровода. Запашина стоял такой, что у меня тугой ком из недр желудка моментально подкатил к горлу. Я зажал нос рукавом, сделал несколько глотательных движений. На глаза навернулись слезы. Твою ж мать… Я отступил чуть назад и вниз, благо зомби-собачьему тандему пока было не до меня. Попытался продышаться ртом, но тошнота не отпускала. Захватив пальцами левой руки подол футболки, я сделал несколько вдохов через нее. Вроде помогло. Я собрал силы в кулак. Нужно подниматься выше. Значит, надо как можно быстрее устранить эту жрущую парочку и идти дальше. У меня важные семейные обстоятельства, знаете ли.

Я снова потихоньку поднялся на пару ступенек и внимательно пригляделся к зомбачью. Бабка сидела спиной ко мне и чавкала, веревки кишок валялись на полу, где их трепала и грызла проклятая псина. Я выдохнул и взял на прицел затылок, покрытый редкими седыми волосами. Грохнуло. В замкнутом пространстве подъезда выстрел стегнул по ушам, как плетью. Попал. Седое чудовище завалилось мордой в живот трупа, а псина, сволочь такая, без промедления рванула ко мне. У меня екнуло сердце, в голове вихрем пронеслись картинки – она кусает меня за ногу, вгрызаясь окровавленной пастью в мою плоть, я стреляю, стреляю, стреляю и не могу попасть в эту маленькую вертлявую тварь. От неожиданности я прыгнул вперед через несколько ступенек. Собачонка пронеслась подо мной, а я, приземлившись на площадке, немедленно поскользнулся на кровавых ошметьях и завалился на бок. Пистолет вылетел из руки. Изворачиваясь и елозя по полу, я пытался развернуться к ней лицом и встать, но получалось не очень. Тем временем шавка отлетела от стены, брошенная к ней силой инерции, отскочила, как мячик, и, скребя когтями по бетону, бросилась ко мне. Второй «макаров» вытащить я не успевал.

Бах! Бах! Бах! Я даже сначала не понял, что произошло. В грудь и морду собачонки ударили пули, ее отшвырнуло назад, и еще три негромких выстрела довершили дело. Вместо морды у нее теперь было сплошное кровавое месиво. Я поднял голову. Выше, на ступеньках, стояла Ольга, держа «Грозу» обеими руками. Она перевела взгляд на меня, потом на трупы рядом с мусоропроводом и закрыла рукой рот.

– Молодец, любимая, – прохрипел я. – Ты у меня прям снайпер… Специалист по отстрелу бродячих животных.

– Ранен? – невнятно спросила она.

– Нет, и даже не укушен. Все, уходим.

Я подобрал пистолет, как мог обтер его футболкой и поднялся.

Через минуту мы погрузились в «патрик», и я дал газу. Футболку пришлось содрать и выбросить – вся была в кровище, так что я выглядел впечатляюще: грязные и драные джинсы, голый торс, измазанный местами кровью, на голове черт знает что, зато ствол за поясом и «ксюха» на коленях. Джон, мать его, Рэмбо карельского разлива…

Вику я дотащил до машины на себе, в другой руке держа пистолет. Все, теперь без оружия никуда, даже в сортир – надо себя приучать. Второй «ПМ» отдал Ольге, она пристроила его в боковой карман легкой камуфляжной куртки. В руки взяла сумку с вещами и переноску с Бегемотом. Тот, кстати, вел себя на удивление тихо – видать, понял, что нам сейчас не до него. Только таращил зеленые глазищи из-за сетки. Дочке я приказал закрыть глаза и не открывать, пока в машину не сядем. Молодец, лишних вопросов не задавала и сделала все, как папа сказал. Когда выскочили из двора, я предупредил, что едем к Кирилловым, и она совсем успокоилась, уткнувшись в телефон. Вот сейчас правильно, пусть лучше туда смотрит, чем на улицу.

Петрозаводск, столица Республики Карелия,

Суоярвское шоссе, июнь 2018 года

Лобовое было в дырках от пуль, так что видимость резко упала, и я старался вести машину как можно осторожнее. Промчавшись по Лесному проспекту, на верхнем чапаевском кольце я зацепил задним крылом «Солярис», который двигался по кольцу зигзагами – возможно, водителя жрали. Или он сам созрел кем-то перекусить. Выровняв «патрика», я прибавил газу. Ехать нужно было около получаса, но ПДД уже никто не соблюдал, так что должны доехать быстрее.

– Все нормально, Оль, наши уже почти все у Карелов, с детьми, сейчас доедем, дух переведем и будем думать, что дальше.

Хотя, конечно, ни хрена все не нормально. Про Саню с Танькой я намеренно говорить не стал. Нервы у моей жены крепкие, но пока… Пока не надо. Ольга отстраненно смотрела в окно и молчала. Шок. Скоро отпустит.

Мы проскочили мимо огромного супермаркета «Дельта», расположенного справа от трассы. На парковке около него творилось что-то невообразимое. Бежали люди с тележками, набитыми продуктами и баклагами с водой, тут же дрались за эти тележки, запихивали в машины и с пробуксовкой срывались с места. То тут, то там мелькали зомби, гонялись за жертвами, валили на асфальт и грызли. Хаос, неразбериха и полная дичь. В память врезалась картина: на крыше дорогущего «Лексуса» стоял мужчина в костюме, местами порванном и грязном. В одной руке он держал большую бутылку, к которой прикладывался, а в другой – пистолет. Хлебнул, выстрелил. Выстрелил, хлебнул. Я, помнится, еще успел подумать, что у него закончится раньше – алкоголь или патроны, и мы пронеслись мимо. Вакханалия у «Дельты» осталась позади.

Я протянул руку, открыл бардачок и нашарил там металлическую фляжку – «запаску», как я ее называл. Типа всегда есть небольшой запас, на крайний случай. Вот он, этот случай…

Ольга глотнула коньяку как воды – даже не сморщилась. Я, решив, что теперь только зомби – инспектор, тоже приложился от души. Надо же как-то лечить душевные травмы…

Нам оставалось совсем немного – основные пару заторов из машин мы удачно проскочили по обочине встречки. Впереди уже можно было разглядеть большой указатель с надписью «Добро пожаловать в Карельские просторы! Только здесь настоящая жизнь!». Я немного сбросил скорость и даже чуть-чуть расслабился – видимо, коньяк подействовал. Как оказалось, расслабился я рано.

Метрах в ста от нас, впереди, вдруг пара автомобилей буквально взмыла в воздух, а еще несколько машин разлетелись в разные стороны. Посередине трассы, как по волшебству, возник огромный грузовик – тягач «Вольво» с полуприцепом. Он, как пьяный динозавр, прокладывал себе дорогу среди других машин, разнося их в клочья. Времени на раздумья не оставалось – нас разделяли уже считаные десятки метров. Я воткнул третью передачу и поддал газу, идя внатяг и прикидывая возможную траекторию его движения. Справа от нас проскочила «девятка», ее занесло, водитель не справился с управлением и, как шар в лузу, влетел под автомонстра. «Вольво» подпрыгнул, взревел дизелем и, перемолов легковушку, попер на нас. Я увел «патрика» максимально вправо, на обочину, крикнул своим «Держитесь!!!» и вдавил педаль газа в пол. Был шанс, что мы успеем проскочить до поворота к поселку между грузовиком и лесом. Краем глаза зацепил Ольгу – одной рукой она вцепилась в ручку на торпеде, другой прижимала к себе переноску с Бегемотом, голова повернута назад, к Вике, рот открыт, что-то кричит, но я не слышу.

«Патрик» шел по склону обочины, серьезно накренившись на правый борт. «Гудричи» рвали почву и траву, движок ревел на повышенных оборотах, а я молился, чтобы нам не попался пень или камень. Если перевернемся – все, край, этот шведский монстр нас раздавит. Но… Вывезла кривая. Справился «УАЗ», не подвел. Буквально в сантиметрах мы разошлись с бортом полуприцепа, грузовик в заносе сложился как перочинный нож и рухнул набок. Адский скрежет металла об асфальт, от которого заломило зубы. Снопы искр, разлетающиеся куски обшивки. И как финальный стоп-кадр – надпись на борту: «Мы – Karjala, нам все Pohjala». Автомонстр слетел с трассы в лес и взорвался. В зеркале заднего вида вырос оранжево-черный шар.

Коттеджный поселок «Карельские просторы»,

Республика Карелия, примерно 30 километров

от Петрозаводска, июнь 2018 года.

Спустя два часа

Дети тусили наверху, в комнате Артема, играли в видеоигры на «X-Box». Наши жены пили вино на кухне, а мы с мужиками – коньяк в кабинете у Витали. Все уже немного отошли, помылись-переоделись и даже успели помянуть Саню с Танюхой. Осознание происходящего накрыло всех. Ну, кроме детей. Мы сидели, пили и молчали. Говорить не хотелось. Пришла Ирка, принесла тонко нарезанный лимон на тарелочке, еще одну бутылку коньяка из Виталиных запасов, молча поцеловала сидящего за столом мужа в макушку и ушла. Карел налил всем еще по одной, мы молча выпили, не чокаясь.

– Ну что, мужики, – нарушил тяжелое молчание Виталя, – расклад, в принципе, ясен. Запасов хватит примерно на неделю на нашу банду. За это время нам нужно разжиться еще едой, оружием, боеприпасами и топливом. Это как минимум. Из транспорта не помешал бы хороший микроавтобус – для девчонок и детей, что-то типа «Старекса». Наших внедорожников, думаю, будет достаточно, поместимся.

– Карел, я что-то не понял, – слегка заплетающимся языком сказал Леха. – Мы что, едем куда?

Леху можно было понять – Саня был его лучшим другом, и он переживал больше всех.

– Да, друже. В Мурманск, в порт.

– Ааа, а чего сразу не в Китай? – Леха попытался засмеяться, но подавился и закашлялся. – До Мурманска тыща верст! Как мы такой толпой туда двинем? И главное – на хрена?

– Я звонил брату, – ответил Карел. – Если помните, он капитаном на «Адмирале Колышкине» трудится, это здоровенный рыболовецкий траулер. Короче, его экипаж сейчас собирает свои семьи, запасается всем необходимым и ждет нас. В течение трех дней. Время пошло уже сегодня утром. Доберемся – выживем. Здесь ловить уже нечего. Все будет только хуже.

– Согласен, – сказал я. – Надо собираться и двигать. Морским путем можно много куда добраться. Но главное – уверен, что зомбачье не умеет плавать. Значит, на судне мы будем в безопасности.

– Солидарен, – немногословный, как всегда, Тема для наглядности поднял руку. – Транспортная полиция с вами.

Мы невольно улыбнулись. Сержант Артем Григорьев, двухметровый мужичина с внешностью рязанского рубахи-парня, внушал спокойствие.

– Ладно, значит, порешали, – подытожил Виталя. – На сегодня все тогда. Тема, ты первый дежуришь, я на чердаке уже «фишку» оборудовал, там мой «Бенелли», патроны, короче, разберешься.

Мы разбрелись по дому. Виталя вечером обошел с Темой периметр, проверил ворота и все остальное, и мы засобирались спать, решив завтра, на свежие головы, обсудить насущные дела. Ольга с Викой вырубились быстро, а я долго ворочался – в голове был полный сумбур.

В конце концов я почти приучил себя к мысли о том, что жизнь в корне поменялась. Теперь придется быть в тысячу раз внимательнее, спать с пистолетом под подушкой и отвечать за жизнь родных не на словах. Именно эта ответственность придала мне душевных сил и, как ни странно, спокойствия. Я словно обрел цель в жизни, понял наконец, что нужно делать и в чем мое предназначение. Я за них порву всех зомби этой планеты. Они, мои жена и дочка, – самое дорогое, что у меня есть. И никакой апокалипсис этого не изменит.

Никогда.

Роман Глушков

Свинцовая кровь

У всех патронов есть одно неприятное свойство – рано или поздно они заканчиваются. Чего нельзя сказать о зомби. Они продолжали идти с запада по шоссе и поодиночке, и стаями. А проходя мимо дома старика Макарыча, чуяли его присутствие, злились и испытывали неудержимое желание дотянуться до его глотки своими гниющими пальцами.

Поэтому с зомби у старика был разговор короткий. И шумный. Вернее, сам он с ними не разговаривал – за него это делал Печенег. После чего ходячие мертвецы умирали окончательно, а Макарыч сметал с пола гильзы и хмурился, глядя на то, как пустеют его ящики с патронами.

Раньше ему нравилось жить рядом с оживленной автомагистралью. Макарыч с детства ненавидел тишину, от которой у него всегда противно звенело в ушах. А вид проносящихся мимо дома автомобилей и гул моторов, наоборот, его успокаивал. Но куда приятнее ему было выгонять поутру со двора свой рабочий грузовичок, вливаться на нем в нескончаемый поток машин и ощущать себя частью кипящей вокруг жизни.

К сожалению, однажды привычная жизнь закончилась, вокруг стала царить одна лишь смерть, и дом у шоссе превратился в не самое лучшее место для проживания. Особенно для одинокого и больного старика.

– Ну вот и наступил этот проклятый день, – заметил Печенег, все еще разгоряченный после отгремевшего боя.

– День как день. Бывали и похуже, – буркнул в ответ Макарыч, вскрывая ломиком последний оставшийся у него ящик с пулеметными патронами.

– И что мы станем делать, когда они закончатся? – осведомился Печенег.

– Ты уже спрашивал об этом. И не однажды.

– Но ты так ни разу мне и не ответил.

– Если не ответил, значит, мне просто нечего было сказать, – рассудил старик. – В любом случае мы оба знаем, что счастливого конца у нашей истории не будет. Сначала умолкнешь ты, а вслед за тобой и я… Ну что, остыл? Тогда готовься к чистке. Сколько бы там патронов у нас ни осталось, это еще не повод забить на гигиену.

Говорят, безумец не осознает того, что он безумен. Макарыч же отчетливо понимал, что рехнулся, ведь он целый год разговаривал с собственным пулеметом. А пулемет разговаривал с ним. И если это было не сумасшествие, тогда что? Но старик ведь и не отрицал наличия у себя проблем с головой. А раз не отрицал, означало ли это, что у него еще сохранились остатки разума?

Дабы почаще убеждать себя в том, что он не конченый псих, Макарыч каждый день читал книги и старался осмыслить прочитанное. Когда он усаживался в кресло с книгой, Печенег обычно помалкивал, отвернувшись и глядя из бойницы на улицу. Да и вообще, нельзя было назвать его болтуном. Не затыкался он лишь в бою, а в остальное время говорил кратко и по существу.

Странное было дело: развешанные на стенах семейные фотографии с Макарычем не беседовали. Сколько он ни пытался заговорить с ними, жена и две дочери глядели на него со снимков такими, какими он их помнил – жизнерадостными и улыбающимися, – но ничего не отвечали. Зато бездушная железяка, которая только и умела, что плеваться свинцом, всегда была готова общаться со своим хозяином.

– Тоже стареешь, как я погляжу, – заметил старик, когда недавно разглядел на штоке газового поршня пулемета щербинку, которой прежде не было.

– Лучше за собой приглядывай, старый кряхтун, – ответил Печенег, разложивший перед ним на столе свои детали для чистки. – Не рожа стала, а сухофрукт. И кашель такой, что аж наизнанку тебя выворачивает.

– Кто ж спорит? Есть такое дело, – согласился Макарыч. – Если не зомби сведут меня в могилу, то проклятый кашель доконает, это уж точно.

Ну а что насчет рожи… К зеркалу он нынче подходил редко – только когда брился, а случалось это не чаще раза в месяц. Но всегда, сбривая бороду, он обнаруживал под ней осунувшееся лицо незнакомого человека. Затем пожимал плечами – да и черт с ним! – ополаскивал лицо водой и шел заниматься своими делами.

Макарыч мог бы и вовсе не бриться, кабы не глядящие на него с фотографий жена и дочки, не любившие его колючую щетину. Вдобавок чистое лицо вызывало приятные ностальгические ощущения. А порой даже сны, когда гладко выбритые щеки старика касались подушки, разве что в сравнении с ними та была сегодня уже не такой чистой.

Теперь, когда у него остался всего ящик патронов и любая битва грозила стать для него последней, работы по хозяйству было немного. Вычистив и смазав оружие, он снарядил все имеющиеся у него пулеметные ленты, накачал ручным насосом воды из скважины, сделал кипяток, заварил кастрюлю чая и наполнил им большой армейский термос. А затем взялся готовить бутерброды, которыми в последнее время только и питался.

В отличие от боеприпасов, еды у Макарыча было еще полно. Умерев, он оставит после себя почти целый склад продуктов. И хорошо, если их найдут потом честные люди, а не бандиты, но тут уж кому как повезет. Когда дом-крепость старика падет, он наверняка будет мертв и не сможет проконтролировать, кому достанется его наследство.

Новые зомби начали подтягиваться к дому на следующую ночь после того, как Макарыч откупорил последний ящик с патронами. Когда до него донесся знакомый скрежет пальцев по железу, он лишь отметил, что первые гости прибыли, зевнул, а потом опять забылся тревожным сном.

Пока зомби было мало, они не представляли собой большую угрозу. Все окна первого этажа были заделаны толстыми металлическими щитами. Ими же были усилены двери дома и ворота пристроенного к нему гаража. Сам дом был кирпичный и тоже зомбоустойчивый. А вот забору не повезло – однажды он все-таки рухнул под натиском тварей. И с той поры стены дома были единственной преградой, отделяющей Макарыча от наведывающейся по его душу смерти.

Что только не делал он, стараясь быть менее заметным: вел себя тише воды, ниже травы и готовил еду в подвале, чтобы ее запах не долетал до шоссе. Иногда это помогало – бывало, зомби не беспокоили хозяина по нескольку дней и даже недель. Но однажды все равно наступало то далеко не прекрасное утро, когда твари собирались возле дома и начинали ломиться в окна и двери.

Этим утром зомби было еще маловато для того, чтобы сокрушить железный барьер. Но они продолжали прибывать, и к обеду старику волей-неволей придется открывать бойницы для новой зачистки…

* * *

Война с жестоким новым миром приучила Макарыча экономить патроны. И он предоставлял слово Печенегу, лишь когда каждая его пуля могла снести не одну гнилую башку, а сразу несколько. Все бойницы в щитах были проделаны именно с таким расчетом – примерно на уровне головы взрослого человека. Надо было лишь открыть их и палить короткими очередями до тех пор, пока за окнами не останется ни одной зомбячьей морды. После чего старик поднимался на второй этаж и, уперев Печенега в оконные решетки, добивал уцелевших тварей сверху.

Это была простая, но эффективная тактика, не дававшая сбоев. Тем более что драться с зомби врукопашную Макарыч не мог. Годы были не те, да к тому же почти всю минувшую зиму он проболел. Сначала надорвался на заготовке дров, а затем перенес тяжелую простуду, давшую осложнение на легкие и сердце. Последнее теперь болело при сильном кашле, чьи приступы терзали старика каждый день. И сдерживать их было невмоготу, так что они тоже наверняка привлекали сюда кровожадных гостей.

Как бы то ни было, вести огонь из пулемета с упора Макарыч еще мог. Чем и занялся, когда гаражные ворота заходили ходуном под массой напирающих на них зомби.

– Скоро все это закончится, но пока я стою на ногах, ты уж не подведи, – попросил он Печенега.

– Ты тоже смотри не вздумай помереть до срока, – ответил тот, ободряюще клацнув затвором.

– Договорились.

Макарыч надел шумозащитные наушники – слишком оглушительно грохотал Печенег в стенах дома – и открыл первую бойницу.

Разглядывать сквозь нее полусгнившие морды было некогда. Да и незачем. Без долгих колебаний пулеметчик высунул в бойницу ствол своего орудия и нажал на спусковой крючок. Одна короткая очередь веером, за ней другая… Затем – подождать, пока на месте разлетевшихся в ошметки голов покажутся новые, – и снова две короткие очереди веером…

Это занятие можно было бы назвать рутинным, если бы не сопутствующий ему риск. Всякий раз, открывая бойницу, стрелок мог быть схвачен за горло шустрым зомби, успевшим просунуть внутрь руку. А порой сразу несколько рук просовывалось в отверстие и тянулось к Макарычу, прежде чем он выставлял туда пулеметный ствол. Для подобных случаев он держал под рукой топор. И отсекал им мешающие вражеские конечности, чтобы Печенег мог доделать все остальное.

Переходя от двери к окнам, а от них к гаражным воротам, где также имелись бойницы, старик мало-помалу усеивал двор обезглавленными телами зомби. И лишь когда пулемет расстрелял вторую ленту и твари уже не заслоняли проникающее в бойницы солнце, стало понятно, что работа подходит к концу. Осталось лишь подняться наверх и нанести на это батальное полотно несколько финальных штрихов.

Решетки на окнах второго этажа служили не только упором для пулемета, но и гарантировали, что ослабшие от болезни руки старика не уронят оружие вниз – оно не провалилось бы сквозь прутья. Добивать остатки врагов он не спешил. Пальба по движущимся целям была опять-таки лишней тратой пуль. Вместо этого стрелок дождался, когда последние зомби упрутся в стену дома, и уже потом, хорошенько прицелившись, снес им головы.

Выпустив последнюю очередь, Макарыч поставил оружие на пол и утер со лба пот.

Вроде и работа была несложная, а замаялся он так, будто долбил ломом бетонную стену. От порохового дыма вновь разыгрался кашель, а от него, в свою очередь, закололо сердце. Нет, пожалуй, достаточно на сегодня трудов праведных. Утащить тела в ров можно и завтра – за день с ними ничего не случится. К тому же надо оставить силы про запас – а вдруг на выстрелы сюда сбегутся зомби из окрестных лесов, что не раз бывало прежде?

Переводя дух и попутно наблюдая за окрестностями, Макарыч вдруг насторожился. На западе шоссе шло в гору, и на самой ее вершине, примерно в километре отсюда, стояли автомобили: два внедорожника и бортовой грузовик. Не ржавые или сгоревшие, каких тоже хватало на дороге, а явно исправные. И объявившиеся там совсем недавно, поскольку еще утром их не было.

Живые люди на шоссе мертвецов не считались такой уж редкостью. Но обычно машины или автоколонны проезжали мимо, не задерживаясь, поскольку все городки и поселки близ магистральных дорог давно были разграблены подчистую.

Деревенька, где жил Макарыч, ничем не отличалась от других заброшенных окрестных поселений. И то, что из трубы его дома порой шел дымок – единственная заметная с шоссе примета тлеющей здесь жизни, – тоже не привлекало сюда гостей. Скорее наоборот, отгоняло. Боясь наткнуться на логово бандитов, приличные люди старались поскорее миновать это место. А неприличные, видя закрытые бронещитами окна и изрешеченные пулями окрестные заборы, столбы и постройки, тоже не желали связываться с недружелюбным хозяином дома-крепости.

Почему же вдруг остановилась эта маленькая автоколонна? Наверное, потому, что, въехав на горку, эти люди услышали выстрелы, а потом увидели стаю зомби, осаждающую один из домов. И все бы ничего, но шоссе перед ним тоже попадало в сектор обстрела, вот путешественникам и не хотелось соваться под пулеметный огонь.

На чердаке у Макарыча стоял небольшой телескоп, который он подарил дочкам, когда они учились в школе. В те годы он и сам любил залезть на чердак и полюбоваться на ночное небо, но сегодня использовал телескоп лишь для наблюдения за окрестностями. На звезды же старик давным-давно не смотрел. Потому что для этого следовало быть в душе хоть немного романтиком, а нынче он сомневался в том, что у него вообще осталась душа.

Впрочем, когда он добрался до телескопа, машины уже съезжали с шоссе на проселок. Тот, что шел на юго-восток, в соседнюю деревню. Но путешественники, похоже, направлялись не туда, а просто искали безопасный объездной путь.

Пока колонна не скрылась за деревьями, водитель первого внедорожника, усатый мужик в армейской панаме, угрюмо посматривал на дом-крепость. Макарыч смог разглядеть шофера, поскольку он опустил стекло на дверце. А вот увидеть его спутников не вышло – за поднятые стекла усиленный телескопом взор уже не проникал.

– Тебе не кажется, что мы с тобой нечаянно испугали приличных людей? – спросил Макарыч у остывающего пулемета, когда возвратился с чердака.

– А они взаправду приличные? – усомнился Печенег. – Или тебе просто хочется считать их таковыми? Все еще надеешься, что в мире остались честные люди, а не одни лишь зомби да мерзавцы, грызущиеся за еду и патроны?

Вопрос угодил не в бровь, а в глаз. Это в фантастических кинофильмах про умирающую планету сразу было видно, кто есть кто. Хорошие люди там путешествовали с семьями и со всем своим хозяйством, а бандиты – размахивая оружием и безо всякого скарба. Увы, в реальном умирающем мире отличить одних от других было порой совершенно невозможно.

Многие нынешние бандиты возили с собой жен и детей. Многие простые скитальцы, потерявшие свои семьи и с ними смысл жизни, бродили по свету озлобленные и неприкаянные. Вот и поди определи, на кого глядел в телескоп Макарыч. Да и кем был он сам – старик, переживший всех своих родных и оставшийся единственным защитником своей маленькой крепости?

* * *

А начиналось все далеко не так мрачно.

Пока в городах свирепствовала загадочная эпидемия, царил хаос и по шоссе шли военные колонны, Макарыч и отцы трех других соседских семей решили не поддаваться панике. Узнав из новостей, с какой угрозой им придется столкнуться, они в спешном порядке окружили свои усадьбы общим рвом, укрепили заборы и дома, пробурили свою водяную скважину и приготовились к обороне. Повезло, что один из отцов был владельцем супермаркета, а еще один – заядлым охотником, как и сам Макарыч. Поэтому у них было полным-полно еды, а в сейфах охотников имелись ружья, карабины и патроны.

Дважды к ним наведывались военные и предлагали эвакуироваться, но они отказывались. Военные не настаивали – у них хватало забот с теми, кто не упрямился и сам искал у них защиты.

Телевидение, интернет и мобильная связь вскоре пропали, но по радио передавали в целом обнадеживающие новости. Поэтому никто не сомневался, что кризис скоро минует. Впрочем, оптимизма поубавилось, когда однажды заткнулось и радио. А зомби в окрестностях становилось все больше и больше, тогда как военные проезжали мимо все реже и реже.

За первые полгода община убила примерно столько же зомби, сколько Макарыч убивал сегодня за одну зачистку. Как бы то ни было, к зиме боеприпасы подошли к концу, и мужчины начали делать вылазки. В первую очередь ища патроны и другое огнестрельное оружие, а во вторую – все остальное. Теперь, когда стало ясно, что катастрофа затянулась на неопределенный срок, в хозяйстве было необходимо все, что могло помочь пережить грядущую зиму.

С вылазками начались и первые потери, которых удавалось избегать, прячась за высоким забором. Пали жертвами зомби владелец магазина и старший сын второго охотника. Но это были еще цветочки. Ягодки пошли, когда зараза, превращающая людей в ходячих мертвецов, проникла наконец в крепость.

Кто именно в очередном рейде был укушен зомби и занес сюда вирус, так и не выяснилось. Но в следующую же ночь самая многодетная семья (отец, мать, два сына, три дочери, племянник, племянница, а также две бабушки и дедушка) превратилась в семейство зомби. Остальных спасло лишь то, что все усадьбы были по-прежнему отделены друг от друга заборами. И когда наутро выяснилась страшная правда, зараженные еще не прорвались к соседям, а бродили по своему двору и огороду. Где их и перебили, а потом сожгли, вытащив тела за пределы крепости.

С той поры удача стала редко улыбаться общинникам. Зато горе посыпалось на них, как из мешка.

В декабре повезло наконец-то решить вопрос с оружием. Ушедший как-то в одиночный рейд Макарыч нашел бесхозный армейский грузовик, стоящий на обочине шоссе недалеко от деревни. Машина была сломана, и, видимо, поэтому экипаж бросил ее, потому что вокруг не валялось ничьих останков. Зато в кузове обнаружилось настоящее сокровище: два ящика с автоматами, ручной пулемет и аж целых тридцать ящиков с патронами и гранатами.

Двигайся этот грузовик в составе колонны, никто не бросил бы здесь столько добра. Но, очевидно, он ехал один, и солдаты еще планировали за ним вернуться, раз не взорвали груз. Но они опоздали. Макарыч на своем грузовичке вернулся к их машине гораздо раньше. И за один рейс перевез оружие и боеприпасы в общину.

К несчастью, оружие не защитило общинников от новой трагедии, разыгравшейся прямо в новогоднюю ночь. Это был последний праздник, который Макарыч отмечал в кругу своей семьи. А уже первого января ее не стало.

Так совпало, что забор, на который доселе не было нареканий, рухнул аккурат на Новый год. Вернее, рухнул не весь, а лишь один из его пролетов, что не выдержал натиска зомби, подобравшихся к нему через заметенный снегом ров. Но и этого хватило, чтобы они ворвались в крепость и учинили резню.

К утру их все-таки перебили, но итог вторжения был неутешительным. Кроме пятерых разорванных на части общинников также получили укусы и были заражены обе дочери Макарыча и его жена.

Жить им оставалось недолго и в муках. Вот только у отца не поднялась рука избавить их от страданий, пока они сами не превратились в зомби.

Это были самые горькие и душераздирающие часы в жизни Макарыча; часы, наполненные слезами бессильной ярости и испепеляющей его изнутри безнадегой. Сегодня почти не верилось, что он сумел такое пережить. И что не застрелился сразу, как только прострелил головы своим близким, а потом сжег их тела в огороде и развеял пепел по снегу.

После этого моральный дух в общине был подорван окончательно. Экономя дрова, все выжившие обитали теперь в одном доме – самом крепком доме Макарыча. Но едва весна одарила их первым теплом, общинники стали разъезжаться. Заводили свои машины – те, что были на ходу, – грузили оружие, припасы и отправлялись искать спасения в других краях. А это место было отмечено печатью смерти и не сулило больше никому ничего хорошего.

Макарыч не отговаривал друзей и не задерживал их – он вообще почти ни с кем не общался с самого Нового года. А еще подозревал, что с той поры его считают рехнувшимся – судя по тому, как все теперь на него косились. И как резко порой умолкали разговоры, когда он выходил из своей комнаты. Поэтому ему и не предлагали уехать – зачем кому-то брать с собой безумца в и без того опасное путешествие?

Но все же с ним поступили по совести: забрав у него грузовичок, взамен ему оставили много продуктов и тот самый пулемет, который он нашел в декабре вместе с другим оружием. Также Макарычу оставили семь ящиков пулеметных патронов, которые не успели расстрелять за это время. И которые не подходили для автоматов, распределенных уезжающими между собой.

Пожелав им счастливого пути, Макарыч поразмыслил и не придумал ничего лучше, как продолжать жить в собственном доме. Столько, сколько он еще протянет. В конце концов, постаревший от горя хозяин выстроил этот дом своими руками, прожил в нем самые счастливые годы и развеял прах своей семьи буквально за порогом. Так какое новое счастье и где надо было искать Макарычу, если во всем мире осталось одно-единственное место, в котором у него еще теплилось желание жить?

– Ну здравствуйте, мои девочки! Вот мы и снова вместе. Одни, без гостей, – поприветствовал он жену и дочерей, когда опять заперся в своей маленькой крепости.

Улыбающиеся ему с настенных фотографий родные ничего не ответили.

Макарыч тяжко вздохнул: эх, многое бы он отдал, чтобы вновь услышать их ласковые и звонкие голоса. Затем отступил от стены… и едва не упал, споткнувшись за что-то металлическое, подвернувшееся ему под ноги.

Это был оставленный беглецами пулемет.

– И тебе привет, чертова железяка, – проворчал хозяин, потирая ушибленную ногу.

– Привет, Макарыч. Как дела, как самочувствие? – подал голос Печенег. Довольно неожиданно, но хозяин даже не вздрогнул. Так, словно всегда знал, что пулеметы умеют разговаривать.

– Сам знаешь, бывало и лучше, – посетовал старик, осознавая, насколько усугубилось его безумие, но не испытывая ни малейшей охоты сопротивляться ему.

– Понимаю тебя, – посочувствовал железный собеседник. – Ну ничего, со дня на день пожалуют зомби, тогда и взбодришься. А пока не сочти за наглость, но мне не помешала бы хорошая чистка, а то, гляжу, в этом доме про меня что-то позабыли…

* * *

Новые гости явились вечером того же дня, когда был вскрыт последний ящик с патронами. И это были самые удивительные гости, которых Макарыч видел за очень долгое время.

То, что они не зомби, было заметно невооруженным глазом еще издали. Потому что зомби не ходят взявшись за руки и не носят с собой игрушек. Хотя вид этих двух детей, что шли к дому со стороны шоссе, тоже оставлял желать лучшего – оба были грязные и тощие. Старшему из них, пацану, было лет тринадцать, а девочке, которую он вел, – лет восемь.

Внешность каждого намекала, что они брат и сестра: у обоих были светлые прямые волосы, а также схожие черты лиц. За плечами у мальчишки висел почти пустой рюкзак. Девчонка одной рукой держалась за руку брата, а другой прижимала к груди плюшевого мишку – такого же чумазого, как она сама.

Макарыч увидел их на полпути между шоссе и домом. После чего открыл одну из бойниц и стал пристально наблюдать за ними.

Вот дети перебрались через осыпавшийся и давно бесполезный ров, но дальше идти не рискнули и остановились у разрушенного забора.

– Эй! Здесь есть кто-нибудь?! – срывающимся голосом прокричал мальчик. – Эй, ответьте! Мы знаем, что вы тут – мы видели, как вы убивали зомби сегодня днем!

– Кто вы такие и чего вам нужно? – поинтересовался Макарыч, не видя смысла отмалчиваться.

– Меня зовут Костя, а это моя сестра Люся, – представился пацан за себя и за спутницу. – Мы идем в город искать наших маму с папой. Но скоро станет темно, и мы хотим попроситься у вас переночевать, дяденька. И еще нам бы поесть чего-нибудь. Мы не ели уже два дня. А может, у вас еще найдутся какие-нибудь лекарства? Кажется, Люся простыла, и у нее поднялась температура.

Порыв ветра швырнул через бойницу в лицо Макарычу пыль, и он закашлялся. Потом, уняв приступ, немного постоял, успокаивая дыхание и заколовшее сердце.

– Думаешь, они лгут? – спросил Печенег.

– Как пить дать, – ответил старик. – Детям одним в наших краях не выжить, так что они явно не одни. Полагаю, их прислали сюда на разведку те же люди, что днем свернули с шоссе. Хотят, чтобы я сжалился и впустил этих сопляков внутрь. А потом сопляки дождутся, когда я усну, и впустят сюда своих родителей. Или вернутся к ним утром и расскажут, что я тут один и сколько у меня оружия.

– По-моему, ты стал чересчур подозрительным. Разве дети и правда не могут быть самостоятельными? Разве они не могут научиться прятаться от зомби и избегать с ними встреч?

– Наверное, могут. Но только не эти дети. Кто все время прячется, тот много ползает. А у того, кто много ползает, штаны на коленках протерты до дыр. У этой же мелюзги одежда хоть и грязная, но в земле и глине не маралась, в болотах не мокла и о кусты да камни не рвалась. Девчонка тоже не напоминает больную. Уж меня-то ей в этом не обмануть: я ведь и сам двух дочерей когда-то вырастил.

«И похоронил», – следовало еще добавить, но старик об этом умолчал.

– Что ж, тебе видней, – сдался Печенег. – Желаешь быть злюкой – будь им. Кто я такой, чтобы указывать тебе, что делать.

– Я не злюка, – возразил Макарыч. – Просто не люблю, когда мне нагло врут в глаза. А тем более когда подбивают на это малолетних детей.

– Эй, дяденька, куда вы пропали? – вновь прокричал все еще ждущий ответа Костя. – Прошу, впустите нас! Мы только переночуем и завтра же уйдем, клянусь!

– Не завтра, а прямо сейчас! – отрезал хозяин. – Уходите! И передайте своему отцу, чтобы прекратил подставлять вас под пули. Ваше счастье, что я не стреляю в детей. Вот только не все дяденьки у нас в округе такие добрые.

– Какому такому отцу, о чем вы? Наши папа и мама в городе! Мы здесь совсем одни! – запротестовал Костя. – Умоляю, дяденька, не прогоняйте нас! Мы умираем с голоду! А Люся простыла и замерзнет в лесу ночью!

– Уходите! Живо! – повторил Макарыч. И пригрозил: – А иначе я выпущу собаку!

Прежде чем развернуться и уйти несолоно хлебавши, дети еще немного потоптались на месте, изображая обиду. Что, надо заметить, получалось у мальчишки уже не так искренне, как оправдания. А девочка за это время вообще не произнесла ни звука, не говоря о том, чтобы кашлянула или чихнула для правдоподобия.

Уходили они куда торопливее, чем пришли, – едва ли не бегом. Но вряд ли из-за боязни несуществующей собаки. Не желая терять их из виду, Макарыч подобрал оружие и потопал на чердак к телескопу. Он знал, что его догадки верны, но хотел убедиться в этом своими глазами. А если повезет, то и заметить прячущихся в лесу родителей Кости и Люси. Или Васи и Кати, Пети и Насти, Паши и Гали… эти врунишки могли обозваться какими угодно именами.

Говорят, будто любопытство сгубило кошку. Однако с Макарычем оно сегодня поступило с точностью до наоборот – спасло ему жизнь.

До телескопа он так и не добрался – только до второго этажа. Именно в этот момент снаружи что-то раскатисто громыхнуло. Вздрогнув, старик выглянул в окно и успел заметить, как нечто яркое и стремительное пронеслось по воздуху к дому.

А потом шарахнуло так, что Макарыча сбило с ног и у него заложило уши. Выронив пулемет, он упал, и тут же ему в лицо ударило горячее плотное облако дыма и пыли, ворвавшееся сюда с первого этажа, через лестничный проем.

«Гранатомет!» – промелькнуло в мыслях старика, прежде чем он зашелся в кашле, так как не успел задержать дыхание и вдохнул эту едкую летучую смесь. Не полной грудью, но пыль моментально залепила ему нос, рот и горло, что стало ударом по его слабым легким.

Макарыч старался не кашлять, боясь за свое сердце, но ничего не вышло – он сразу начал задыхаться, а это было еще мучительнее. В глазах пульсировали разноцветные вспышки, голова гудела, а изо рта при каждом выдохе вылетали брызги крови. Ее же солоноватый привкус постепенно заменял во рту вязкий вкус пыли.

Что творилось у него в груди, он боялся даже представить. Казалось, будто там дерется свора бешеных собак, которые отбирают друг у друга сердце, вгрызаясь в него клыками со всех сторон.

Похоже, вот и настала кончина старику. Не та кончина, к которой он больше всего готовился, но та, которая с недавних пор тоже была вполне предсказуема.

* * *

– Хватит разлеживаться! А ну вставай! – услышал он внезапно знакомый голос, даром что у него были заложены уши. – Если собрался издохнуть, так хотя бы возьми в руки оружие, упрямый старик!

– Я… мне… надо… – Он снова выкашлял кровь, но тут же почувствовал, что дышать стало легче и боль в груди ослабла. – Ладно! Ладно, я тебя понял!

Встаю!

Он взвел пулемет, вцепился в него и, шатаясь, поднялся на ноги. Но стоять ровно, да еще с тяжелым Печенегом в руках, не получалось. Поэтому Макарыч уперся плечом в стену и лишь потом осторожно выглянул в окно.

Старик был прав: в дом действительно пальнули из гранатомета. И целились в тот самый железный щит, через бойницу в котором он разговаривал с детьми. Но, судя по разбросанным кирпичным обломкам, граната попала левее, в межоконный простенок, и уничтожила его.

Это тоже было плохо, ведь теперь в фасаде образовалась пробоина величиной с входную дверь. И заделать ее срочно никак не удалось бы.

Но куда больше старика беспокоили люди, что приближались к дому опять же со стороны шоссе. Их было четверо, они бежали пригнувшись, и каждый держал в руках автомат. А вел их знакомый старику усач в армейской панаме, чему Макарыч совсем не удивился. Детей рядом с ними не наблюдалось. Наверное, к этой минуте брат с сестренкой успели пересечь дорогу и скрыться.

– Чертовы подонки! – процедил сквозь зубы старик. И хотел было установить пулемет на подоконник, чтобы ударить по врагам, но Печенег не дал ему этого сделать.

– Не суетись, – сказал он. – Ты слишком слаб для таких перестрелок. Пускай они решат, что ты мертв, и войдут в дом.

Мысль была здравой. Если противники сейчас напорются на встречный огонь, они залягут во рву. И тогда лишь одному дьяволу известно, когда и в чью пользу завершится эта позиционная война. Но если они беспрепятственно вторгнутся на территорию, которую Макарыч знал как свои пять пальцев и где он все еще был полновластным хозяином…

Да, такой расклад виделся ему намного удачнее.

Четверка ринулась на штурм, будучи готовой к сопротивлению, но не встретила его. Это ее воодушевило. Еще утром эти люди, небось, догадались, что с зомби воюет единственный человек – по отсутствию других выстрелов. И если он не палил по врагу на подходе так, как палил по зомби, значит, скорее всего, был или убит гранатой, или тяжело ранен. Врагам оставалось лишь обыскать его крепость и забрать трофеи… Удачный у них выдался денек, что ни говори.

Отсутствие трупа на первом этаже насторожило бы противников, поэтому Макарыч решил дождаться их там же, а не наверху. И залег под грудой тряпья в самой темной комнате, что примыкала к гостиной, в чьей стене зияла теперь огромная дыра.

К счастью, обошлось без пожара, но взрыв все равно учинил полный разгром и хаос. Чтобы отыскать здесь труп – или убедиться, что его нет, – надо было сдвинуть завалы из обломков мебели, штукатурки, половиц и всевозможных вещей. Последние хозяин начал складировать прямо в гостиной, когда остался в одиночестве, и в итоге тоже превратил ее в хранилище.

– Первый… Второй… Третий… – бесстрастно считал Печенег вторгающихся в пролом врагов. Конечно, они его не слышали. Зато могли услышать старика, заговори он вдруг с Печенегом. Макарыч ежесекундно помнил об этом и держал язык за зубами. – Так, а где же четвертый?

Трое захватчиков, включая усача в панаме, рассредоточились у стены для первого, беглого осмотра гостиной. Четвертый их боец все еще был снаружи – видимо, остался на прикрытии. Ждать его не имело смысла. Пока его собратья не разбрелись проверять другие комнаты, Макарычу надо было брать инициативу в свои руки.

– Огонь! – скомандовал ему Печенег, и он, взяв на мушку ближайшего противника, нажал на спусковой крючок.

Стреляя со столь близкого расстояния, он не мог промахнуться. И первой же очередью срезал двоих: тощего хмыря в засаленном спортивном костюме и похожего на байкера пузатого коротышку.

Те даже не успели понять, что стряслось. Пули прошили их насквозь, а хмырь и вовсе вылетел из пролома обратно на улицу.

Пулеметчик мог бы заодно нашпиговать свинцом усача, но тот обладал завидной реакцией. За миг до того, как в стене, возле которой он стоял, пробило несколько дыр, усач прыгнул вперед и укрылся в бывшей гостевой спальне.

Вернее, это он думал, что укрылся от выстрелов за стеной. На самом деле это его не спасло. Макарыч отлично помнил, из чего он делал межкомнатные перегородки – из тонких досок и гипсокартона. И столь же отлично знал пробивную мощь своего оружия.

Развернув его в дверном проеме, следующей длинной очередью старик изрешетил преграду, отделявшую его от врага. Он выпустил в нее столько свинца, что мог даже не ходить и не проверять, поражена цель или нет. Растерзанное пулями и залитое кровью тело усача можно было разглядеть через многочисленные пробоины в стене.

Впрочем, не стоило забывать, что у дома находился еще один противник.

Поднявшись на ноги, Макарыч прижал ствол пулемета к косяку – для устойчивости, – навел его на пролом и стал прислушиваться, не донесутся ли со двора крики.

Они не заставили себя ждать. Выброшенный наружу мертвый хмырь дал понять прикрывающему, что отряд понес потери. А насколько сильные, стало ясно по молчанию автоматов. Тем не менее последний враг должен был удостовериться, что стало с приятелями. А вдруг они лишь ранены и их еще можно спасти?

– Кеха! Мелкий! – позвал он снаружи, не рискуя соваться в дом. – Вы живы?! Кеха, ты как там? Мелкий, слышишь меня? Эй, где вы?!

Разумеется, мертвецы его не слышали. Но до Макарыча сквозь звон в ушах эти крики долетели.

Понимая, что выдать себя за незнакомого человека не получится, он изобразил лишь надрывный долгий стон. Почти не притворный, ведь самочувствие у него по-прежнему было отвратное. Но как знать, а вдруг оставшийся враг клюнет на эту простенькую уловку? Все, что от него нужно, – сунуться в пролом и заработать свою порцию свинца.

Вероятно, так и случилось бы, если бы со стороны шоссе не раздались автомобильные сигналы. Протяжные и громкие, они звучали один за другим, будто тревожная сирена.

Макарыч не видел, что творится на дороге, но ему это тоже было интересно. Стараясь не мелькать в проломе, он прокрался к ближайшему окну и открыл бойницу.

Увиденное снаружи его озадачило. Прячущаяся до этого за деревьями, знакомая ему автоколонна из трех машин неожиданно вернулась на шоссе и призывно сигналила. Выживший захватчик внял ее призывам. И сейчас бежал обратно во все лопатки, забыв о павших соратниках.

– Куда это ты намылился? – проворчал Макарыч, высовывая в бойницу пулеметный ствол. – Не так шустро, гнида! Мы с тобой еще не договорили!

– Не нужно, – осадил его Печенег. – Уходит – и черт с ним! Побереги патроны. Эти ребята неспроста плюнули на все и так резко сорвались с места. Что-то их явно вспугнуло.

– Матерь божья! – воскликнул старик, уже догадываясь, что именно погнало врагов прочь. И поспешил на второй этаж, чтобы убедиться, верна ли его страшная догадка…

* * *

Какое там! Догадка оказалась вовсе не такой страшной, как реальное положение дел.

С запада двигалась еще одна, невесть какая по счету стая зомби. Она казалась бы самой обычной, если бы не ее размер. Сколько тварей там было – полтысячи, тысяча или, может, все три, – поди сосчитай. И где только скопилось это море ходячей гнилой плоти, что прорвало «запруду», которая его удерживала, и хлынуло на шоссе?

Стая была совсем близко. Первые зомби уже гнались за бегущим к машинам человеком. Но ему повезло – он успел вскочить на подножку трогающегося с места грузовика. После чего остатки этой банды, рыча моторами, покатили на восток, горюя о погибших собратьях и одновременно радуясь, что унесли ноги от другой, куда более свирепой угрозы.

А вот у Макарыча поводов для радости не было, хоть он и одержал победу в последнем бою.

– Баррикада! – спохватился он. – Надо заткнуть дыру баррикадой.

– Слишком поздно, – ответил Печенег. – Давай неси сюда патроны и закрывай решетку.

Опять старик был вынужден с ним согласиться. Даже если закидать брешь обломками мебели и половиц, такая орда зомби снесет их за считаные минуты. Да и времени на это не оставалось. Все, что Макарыч еще мог успеть, – это затащить наверх боеприпасы, лампу и дежурный «рюкзачок беглеца» с трехдневным запасом еды и воды. А затем перекрыть лестничный проем решеткой, которую он сварил из арматуры, когда переделывал дом в крепость. Сварил как раз на случай, если понадобится блокировать верхний этаж при вторжении противника.

Зомби добрели до пробитой стены, когда Макарыч нес по лестнице патроны. Кряхтя и выбиваясь из сил, он переставлял тяжелый ящик с одной ступеньки на другую. И затащил его наверх уже на глазах вторгшихся в дом первых тварей. После чего с грохотом захлопнул решетку и запер ее на массивный гаражный замок. И лишь тогда позволил себе упасть на пол и отдышаться.

Да уж, столько зомби ему ни в жизнь не перебить. Иными словами, ну вот и все – финальный бой. Как там поется в песне: «Он трудный самый»? Нет, это навряд ли. Трудным бой бывает для тех, кто старается отчаянно выжить. А у старика нет на это шансов, хоть ты, блин, наизнанку вывернись! Только он, само собой, все равно задешево не сдастся. Пока в его пулемете есть патроны, Макарыч станцует зомби свою прощальную гастроль ничуть не хуже тех, какие танцевал для них раньше.

Незачем было даже подходить к окну – он и так слышал, как зомби стекаются во двор. А затем лезут в пролом, наводняют первый этаж и уже шаркают ногами под лестницей.

Лишь теперь Макарыч понял свою стратегическую ошибку, допущенную при строительстве дома. Да только кто бы знал об этом в те годы! Любитель всего надежного, он построил лестницу максимально крепкой – из бетона. Побоялся, что деревянная невзначай сломается и кто-нибудь пострадает. Зато теперь было бы очень кстати, если бы она сломалась под тяжестью взобравшихся на нее врагов. Это сделало бы последнее убежище старика неприступнее, ведь лазать по стенам зомби не умеют. Но увы, надеяться на то, что они обрушат бетонную лестницу, было глупо – она выдержала бы даже слона, а их выдержит и подавно.

Еще через полчаса на ней скопилось столько зомби, что почти в каждом отверстии решетки торчала гнилая рука, тянущаяся к Макарычу. А уставившихся на него голодных глаз было еще больше. Ну а он, не смущаясь от столь пристального к себе внимания, снарядил все пулеметные ленты, расставил контейнеры с ними, чтобы те были под рукой, а сам пулемет установил на поваленном набок холодильнике. Так, чтобы в решающую минуту ударить по врагам с близкого расстояния и не дать им прорваться на второй этаж.

За окнами тем временем стемнело. Но поскольку отдых и сон зомби не требовались, ночка обещала быть нервозной. Макарыч зажег керосиновую лампу и подвесил ее к потолку на крючок. Огонь лампы отражался в мутных глазах тварей, но старик настолько к ним привык, что не видел здесь ничего жуткого. Наоборот, даже находил в этих отблесках света определенную смертельную красоту.

Возможно, оно и к лучшему, что ожидание худшего все-таки не затянулось.

Прошло еще минут сорок, когда на решетке что-то звякнуло, она выгнулась вверх, а потом задребезжала не переставая. Вскочив с кресла, Макарыч подбежал к ней и увидел то, чего боялся. Безостановочная зомби-давка привела к тому, что приваренные к раме арматурные прутья начали отрываться. И теперь, когда решетка ослабла и зашаталась, ее конец стал неотвратимо близок.

Печенег вступил в дело, когда зомби сломали и отогнули решетку настолько, что уже могли пролезть в образовавшуюся щель. Аккуратно, стараясь не угодить пулями в железо, Макарыч скосил короткими очередями первых тварей. Чем задержал остальных, но ненадолго. Как только обезглавленные мертвецы попадали с лестницы, на их место пришли новые, и все началось заново.

Спустя еще полчаса последние сварные швы на решетке лопнули, и она полностью вылетела из проема.

Теперь один лишь свинцовый дождь мог защитить Макарыча. Сброшенные на зомби кресло и прочая мебель их не остановили. Горы растерзанных пулями трупов, что вырастали на пути ходячих мертвецов, справлялись с этой задачей лучше. Но тоже неидеально. Потому что по трупам шли все новые и новые зомби, а запас патронов улетучивался на глазах.

Взмокшему от пота, оглохшему от грохота и тяжко дышащему Макарычу было не до раздумий. И все же он обдумал мимоходом свою прощальную боевую тактику. Она была незамысловатой и состояла из трех пунктов. Первый: оставить в последней ленте несколько патронов. Второй: сбросить на зомби последний тяжелый предмет на этаже – холодильник. И третий: воспользовавшись короткой передышкой, застрелиться.

План казался неплохим. В любом случае, лучше было умереть так, чем разорванным на куски. Но таким уж невезучим был Макарыч в жизни, что даже его предсмертному желанию было не суждено сбыться.

У него в запасе имелось еще три контейнера с лентами, когда внутри Печенега что-то неожиданно лязгнуло и громыхнуло. Да так сильно, что тот едва не вырвался из рук стрелка. После чего очередь сразу оборвалась, и пулемет умолк.

Ошарашенный старик рванул несколько раз рукоятку перезарядки, но она не поддавалась – оружие заклинило намертво. А зомби продолжали карабкаться по трупам собратьев, не собираясь давать Макарычу тайм-аут.

Иного выхода не было, и он, навалившись на холодильник, спихнул его на лестницу. Тяжелая железная коробка уперлась в тела зомби и застряла, блокировав вход на второй этаж. Но явно ненадолго. Уж коли твари выломали арматурную решетку, с холодильником они справятся и подавно.

Закинув пулемет за спину, подхватив один из контейнеров и сняв с крючка лампу, Макарыч бросился к чердачному люку.

Туда тоже вела прочная лестница, разве что винтовая. Вот только решетки на том люке уже не было. Да и сам он не имел запора – просто старик не предполагал, что однажды ему придется держать оборону еще и на крыше.

Как бы то ни было – пришлось.

Оказавшись на чердаке, он водрузил поверх люка кресло, сидя в котором любил глядеть в телескоп. И оно стало его единственной защитой. Больше здесь не было ни мебели, ни других вещей, пригодных для постройки баррикады.

Поставив лампу на пол, Макарыч сразу же взялся разбирать пулемет дрожащими руками.

– Ну же, не молчи! – твердил он без умолку. – Скажи, что у тебя болит? Говори скорее! Погоди, сейчас я тебе помогу! Потерпи немного, ладно?

Но сколько Макарыч его ни упрашивал, Печенег больше не произнес ни слова.

Впрочем, скоро все выяснилось и без его подсказок. Загвоздка была не в заклинившем патроне, на что надеялся старик, так как эту поломку он мог бы устранить. Все обернулось намного хуже – сломанным штоком газового поршня. И сломался он в том самом месте, где Макарыч обнаружил недавно коварную щербинку.

Вот почему Печенег умолк – потому что умер. И оживить его Макарычу было не под силу. По крайней мере, здесь и сейчас.

– Прощай, – сказал он, погладив оружие по разобранной ствольной коробке и прикладу. – Не думал, что ты уйдешь раньше меня. Но что поделать, раз судьба такая.

Топот и шарканье множества ног на втором этаже дали понять, что зомби захватили и этот рубеж. Как скоро они доберутся до чердака? Макарыч надеялся, что у него есть в запасе хотя бы несколько минут. Затем, чтобы привести в исполнение план «Б», раз уж план «А» пошел-таки прахом.

Выбравшись через слуховое окно на крышу, старик уселся в шаге от ее края. Он не мог позволить себе стать после смерти одним из неупокоенных ходячих мертвецов. А значит, ему придется спрыгнуть вниз так, чтобы с гарантией размозжить голову о бетон. То есть надо будет предельно сосредоточиться. Потому что будет чертовски обидно вместо разбитой вдребезги черепушки отделаться сломанными костями. А затем умереть той же смертью, от которой Макарыч так одержимо убегал.

Ну что – дерзаем? Или все-таки подождать, пока зомби заберутся на чердак? Как-то не хотелось убивать себя, когда враг еще позволял тебе наслаждаться жизнью. С другой стороны, а есть ли резон цепляться за жизнь, в которой давно не осталось ни единого просвета?

Макарыч сделал глубокий неторопливый вдох, потом столь же медленно выдохнул: да, и вправду незачем мешкать – пора. Затем неторопливо поднялся на ноги…

…И тут же плюхнулся обратно на задницу. Вот только колени его подкосились не от слабости или страха перед смертью, а от внезапно грянувшего с небес рева. И тут же над восточной частью шоссе нависла гигантская тень, похожая на снижающийся самолет.

Хотя какого черта – это и был самолет, который снижался прямо на дорогу. Очевидно, заходил на аварийную посадку, ибо с какой еще целью его сюда занесло?

Вспыхнувшие в небе и осветившие шоссе прожектора тоже подтвердили, что Макарыч не ошибся. Самолет был винтовым, с двумя двигателями, и за одним из них тянулся густой дымовой шлейф.

– Ну и дела! – пробормотал Макарыч, устало потирая виски. – Что за безумный мир! И жить в нем не получается, и умереть спокойно не дадут!

* * *

Утро он встретил на чердаке, куда зомби не добрались по той же причине, что помешала Макарычу сброситься с крыши. Совершивший жесткую посадку самолет наделал в округе столько шума, что злобные твари почти сразу забыли об одиноком человеке. И устремились к новому раздражителю, куда более интересному, по их мнению.

А шум на дороге и не думал утихать. Пилоты поступили по инструкции – выбрали для приземления ровный участок шоссе. Вот только они не учли, что покрытие на нем давно уже не было ровным. Едва шасси самолета коснулись асфальта, как сразу же угодили в трещины и вымоины и оторвались. После чего крылатая махина грохнулась на брюхо и покатилась дальше с адским скрежетом и искрами.

В итоге ее стянуло в кювет, где она зарылась носом в землю, но, к счастью, не загорелась. И вообще, можно сказать, приземлилась довольно удачно.

Правда, на этом беды экипажа и пассажиров еще не закончились.

К тому времени, как они пришли в себя и открыли задний грузовой люк, к ним уже стягивались зомби. И снова ночь разорвал грохот, только на сей раз это были выстрелы и взрывы. Бортовые огни самолета продолжали гореть, и Макарыч определил в телескоп, что тот принадлежит военным. Они же, скорее всего, и находились на борту. Было заметно, что эти люди заняли грамотную оборону и сражаются только автоматическим оружием.

И тем не менее даже целое армейское подразделение не сдержало натиск огромной стаи зомби.

После полуночи грохот очередей начал удаляться и звучать тише. Вспышки и взрывы тоже становились все менее яркими. Походило на то, что солдаты оставили позиции и отступают с боем на запад.

К рассвету все стихло. Лишь изредка из-за леса доносились короткие автоматные очереди, уже не похожие на звуки полноценного боя.

Не веря, что он все еще жив, утром Макарыч повнимательнее изучил в телескоп лежащий в кювете самолет и поле отгремевшей вокруг него битвы. Затем покачал головой, озадаченно почесал макушку и, приподняв люк, оценил обстановку в доме.

По второму этажу ползала лишь парочка зомби с перебитыми ногами, не сумевшая уйти отсюда вместе с собратьями. Спустившись с чердака, хозяин размозжил им головы топором, а потом проделал то же самое с пятью тварями, что еще шевелились среди трупов этажом ниже.

Весь первый этаж был завален полусгнившими телами и забрызган их ошметками. Но сейчас Макарыча волновала не генеральная уборка и не ремонт стены. Прихватив в гараже тачку и заткнув за пояс топор, он отправился на место авиакатастрофы.

Вокруг самолета также валялись сотни расстрелянных зомби, но ходячих не наблюдалось – наверное, всех их увели за собой отступающие солдаты. Заглянув в грузовой отсек, Макарыч обнаружил там развалившиеся штабеля знакомых зеленых ящиков – как целых, так и разбившихся при жесткой посадке. Из последних высыпалось столько патронов, что их можно было собирать с пола лопатой.

Боясь, как бы к нему не подползла недобитая тварь, Макарыч снова огляделся. И вдруг застыл как вкопанный, уставившись на тело молодого солдатика, изрядно поеденного зомби. Солдатик пал в бою, но в зомби не превратился, потому что товарищи оказали ему последнюю услугу – пустили ему пулю в лоб. Однако не он как таковой привлек внимание Макарыча, а то, что мертвец все еще продолжал сжимать в своих закостенелых руках.

Это был пулемет. В точности такой же, с каким старик попрощался минувшей ночью у себя на чердаке.

Ослабевшее сердце Макарыча затрепетало от радости – чувства, которое он не испытывал так давно, что от непривычки из глаз у него потекли слезы.

– Привет, железяка! – обратился он к пулемету и помахал ему дрожащей от волнения рукой.

– Привет, Макарыч! – отозвался Печенег с не меньшей радостью. – Ты все-таки пришел! Я знал, что ты меня здесь не оставишь.

– Ну а как же иначе? Как же иначе-то, а? – закивал старик, разжимая мертвые солдатские пальцы и вынимая из них оружие. После чего, ласково прижав Печенега к груди, пообещал: – Не волнуйся, теперь все у нас будет хорошо. Пойдем домой, сынок…

Виктор Точинов

Земля живых

1. Не каждая лошадь кобыла, но каждая кобыла – лошадь (аудиозапись)

Передо мной на столе лежит пистолет – не копия-пневмашка и не газовик, – боевой, хотя закон о короткостволе так и не приняли, а теперь принимать уже поздно, да и некому… Но мой «иж» вполне легальный, получен в ОВД[1] при убытии в командировку, и номер на вороненом металле вполне соответствует цифрам, записанным в моих удостоверении и лицензии.

Рядом с пистолетом лежит диктофон «Олимпус». Тоже вполне законный. Не замаскированный под авторучку, пуговицу или под визитную карточку (последний писк моды и хит сезона), хотя у нас в агентстве с избытком хватает таких игрушек, запретных для простых граждан.

Но диктофон выглядит именно как диктофон. Он мой личный, приобретенный за кровные денежки. Хотя и служебный у меня сохранился, выглядит он как банковская кредитка. Но запись, сделанная на кредитку, наверняка пропадет. Кого теперь заинтересует кредитная карта, лежащая на видном месте? От бумажных денег и то больше проку. Их можно использовать для растопки, например. Или для подтирки.

Смешно, но совсем недавно я надеялся, что именно этот «Олимпус» поможет мне обеспечить безбедную жизнь по окончании нынешней службы. Вернее, многочисленные записи, сделанные «Олимпусом» и не сданные вместе со служебными отчетами…

И вот как все обернулось. В последнее время жизнь мне обеспечивал исключительно «иж». Не то чтобы совсем безбедную жизнь, но все же…

Теперь не будет обеспечивать. И даже если бы сегодняшняя вылазка завершилась иначе, не обеспечил бы.

Потому что в «иже» остался один патрон, последний. Очень жаль. Собирался еще за неделю до отъезда зайти в салон, прикупить пару коробочек «маслят» и в тир заглянуть – давненько не бывал, да так и прособирался… А если бы и собрался, из Москвы лишние патроны сюда бы не повез… Не ожидалось здесь перестрелок, да и закон неодобрительно относится к людям, таскающим с собой более двадцати положенных патронов на ствол, второй раз прищучат – прощай, лицензия.

В памяти «Олимпуса», наоборот, свободного места до хрена. Больше, чем требуется: тридцать два часа с минутами. Тридцать из них я бы с легкой душой обменял на пару патронов. Ау, нет желающих совершить ченч? Желающих нет, в квартире я один. Это была шутка. Несмешная. Что-то не то с моим чувством юмора… И не только с ним.

Ладно, проехали. Расскажу по порядку, с чего для меня лично все началось. А чем все закончится, вы услышите в конце записи.

А если… В общем, если вы меня сейчас слушаете, быстренько загляните в конец этого аудиофайла. И если не услышите звук выстрела, хватайте диктофон и уносите ноги. Потому что я могу быть где-то рядом… И могу быть опасен. Вернее, не совсем я. Но все равно опасен…

Итак, будем считать, что все в порядке, выстрел вы услышали. Продолжим.

…«Сапсан» прибыл в Питер утром двадцать второго июня, в половине одиннадцатого, но мы всей компанией сидели в своем втором вагоне еще сорок минут – режим усиленной безопасности, не шутка. Чужих в вагоне не было, все билеты выкупили, и с десяток мест пустовало, но нашим принципалам десять пропавших билетов пустяк, семечки. В общем, все свои. Вся головка и верхушка – Мясистый, Чемпион, Рукоблуд, Тортилла, Матрасник, Распутин… Из московских авторитетов только Сумчатый с нами не поехал. Он, по слухам, напрямую из Америки прилетел, его в Пулково встречали. Остальные все тут. Кроме Кобылы, разумеется. Ее, как виновницу торжества, сюда первой доставили. В цинковом ящике.

Они, принципалы, и не знали, что такими оперативными псевдонимами – вроде Кобылы и Рукоблуда – их называют не только в разговорах чоповцев, но и в наших внутренних документах. А знали бы, не расстроились, брань на вороту не виснет.

Доехали весело. Мы-то не пили, на службе нельзя, а наниматели наши не то чтобы в лежку, но маленько расслабились… И в памяти «Олимпуса» новая интересная запись появилась. Я тогда считал, что интересная… А теперь… Все дохлой Кобыле под хвост.

Наконец выпустили и нас на перрон. Все встречающие-провожающие уже рассосались, полицейское оцепление осталось да люди с телекамерами. Оцепление, кстати, не только ради нас выставили: все прибывшие через кордон узкой струйкой просачивались; чуть кто на вид подозрительный – тут же на медобследование. Режим усиленной безопасности, РУБ в сокращении.

Вытряхнулись на перрон, и мы по инструкции тут же внутреннее кольцо, журналюги объективами целятся, принципалы морды лица от них отворачивают, потому как помяты слегка и некиногеничны. Но мой-то, Распутин, мимо камер пройти не мог. У него рефлекс условный, как у собак Павлова. Толкнул речугу небольшую, я особо не вслушивался, все тот же малый джентльменский набор, что и на московском перроне, перед отъездом: не забудем, не простим (Кобылу и ее погубителей соответственно), РУБ – предпоследний шаг к фашизму и генеральная репетиция тридцать седьмого года, ну и прочая лабуда… Все как всегда. Разошелся, в глазках черных и блестящих бесенята прыгают, совсем как у Ефимыча первого и настоящего, – насколько я того по фильмам представляю, разумеется. В вагоне куда как интереснее про смерть Кобылы говорил, про «Олимпус» не зная. А на меня и внимания не обращал, что для них охрана – так, предметы меблировки.

Вокзал обошли через какой-то боковой проход, тоже оцепленный, ладно хоть через санкордон просачиваться не заставили. Расселись по машинам, поехали. Прощание в Манеже уже шло, но наши для начала в гостиницу – надо же над помятыми физиями визажистам дать поработать, прежде чем под камеры выставляться. И тут все как всегда.

А вот город, пока ехали, непривычно выглядел. Пустынно. Москва, наоборот, в те дни на муравейник походила, куда кто-то ацетона плеснул и вот-вот спичку поднесет. А здесь улицы-проспекты пустые, если не считать патрулей и постов. Машин мало, прохожих почти нет… Но это в центре, а что в спальных районах творилось, я тогда не знал.

Еще дней десять назад совсем по-другому Питер выглядел. Распутин последний год повадился сюда постоянно мотаться, каждые две недели, а то и чаще. А мне на руку: жена в Москве, а в Питере – Люська, как с дежурства сменяюсь, не в гостинице ночую, у нее… Обжился там немножко, вещички кое-какие завел, ключи себе от ее квартирки сделал. Но без обязательств. Поутру все четко: служба, дорогая, труба зовет. Она, наверное, планы какие-то в отношении меня строила – развести, окольцевать… Но кого теперь волнует, какие у нее были планы. Лучше б у нее была пара банок тушенки в холодильнике. Потому что последние часы я провел именно в Люськиной квартире, и жрать поначалу хотелось не по-детски. Теперь уже не хочется…

Но что-то я не о том… Вернемся к теме.

…Хоронили на Никольском, у Лавры. Я кладбища не люблю. Бываю при необходимости, но не люблю. Однако это понравилось – старое, хоронят редко, в исключительных случаях, и уже не как погост смотрится, а как парк вроде бы с архитектурными прибамбасами… Зелень, деревья старые, прудик неподалеку от кладбищенской церкви, живописный такой, вытянутый, утки плавают, рыбешка даже какая-то всплескивает…

Я еще подумал (вот дурак-то!), что хорошо бы здесь лечь, когда срок придет. Уютное место, тихое, спокойное… Ага. Знал бы, что там через час начнется, рванул бы из уютного местечка без оглядки, плюнув и на Распутина, и на свое начальство… Но я не знал.

А началось все с того…

Секундочку… Кажется, пришла пора сделать инъекцию…

2. Не все, пойманное в реке, годится в пищу

Мотня невода подошла к берегу тяжело и перекособочившись, потеряв правильную конусовидную форму. Что-то там, внутри, лежало большое, зацепленное со дна Луги. Не здоровенная рыбина, понятно, уж на рыбу-то у Свиридыча глаз был наметан. Топляк, наверное. Сорок лет, как прекратили по реке молевой сплав, а топляков меньше не становится, расчищай, не расчищай, все равно новых по весне нанесет. Что ж не нанести, если на иных плесах на дне слой в два-три метра из утонувших бревен вперемешку с илом и песком. Лет на сто еще хватит…

Свиридыч не ошибся. Он в рыболовных делах ошибался крайне редко. Внутри сетного мешка и впрямь не затаилась громадная рыбина, отчего-то не пожелавшая бороться за жизнь и свободу. Хотя рыбы хватало: тяжело ворочались золотистые лещи, извивались сомята – откуда-то, то ли с низовьев, то ли с верховьев, заплыло в тот год множество сомят, мелких, килограмма по полтора-два, ни дать ни взять головастики – усатая башка да хвост. Лещей собирали в мешки, сомят бросали обратно в воду пусть подрастают. Еще кое-какой прилов случился: пяток щук, пара голавлей приличных, жерех один сдуру влетел. Нормально притонились. Не то чтобы очень удачно – на этом месте и лососек цеплять случалось, – но нормально. В пропорцию. На троих поделить – вполне прилично получится. А если учесть, что одному из их троицы пока лишь полдоли причитается, так и вовсе хорошо. Не зря бензин жгли и невод мочили.

Этот выезд с неводом был первым в сезоне, пробным, по весне больше ставные сети да мережи в ходу. Потому и отправились втроем – чтобы семидесятиметровый невод вытянуть, троих хватает. Ну а позже и снасть будет солиднее, и бригада многочисленнее.

Постепенно выворачивая мотню, выбирая рыбу и вычищая мелкий донный мусор, они помаленьку добрались и до удлиненного предмета, облепленного водорослями и принятого Свиридычем за топляк.

Но это был не топляк.

И не иной рукотворный или природный предмет, угодивший в Лугу.

Мертвец.

Утопленник.

Причем оказался он на дне или своей, или чужой злой волей, но в любом разе не вследствие несчастного случая: от шеи мертвеца тянулся не то провод, не то веревка – толком не разглядеть под слоем зеленовато-серой слизи.

– Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца… – дурашливо продекламировал Николка, шестнадцатилетний сын Парамоши, уже пару лет помаленьку привлекаемый отцом к семейному промыслу.

Вроде и балагурить пытался, но голос подрагивал… Непривычный.

Свиридыч глянул на оболтуса неодобрительно, но ничего не сказал. Вновь перевел взгляд на мертвяка.

Обосновался тот на дне реки давненько… Кожа серая с густым синеватым отливом и натянута туго, не сморщена, как у свежих утопленников. Счет на недели идет, а точнее сказать трудно: вода в Луге холодная, на дворе июнь, но купаться пока народ отваживается, лишь попарясь в бане и хорошенько кирнув… Или просто хорошенько кирнув. Вот еще недельки три тепло продержится, так и купальщиков на берегах полно будет, и мертвяки куда быстрее разлагаться начнут…

Но когда именно этот бедолага нырнул и не вынырнул, дело десятое. Гораздо важнее решить, что с негаданным презентом Нептуна делать.

Пока Свиридыч решал (его право единолично принимать решения никем в небольшом коллективе не оспаривалось), Николка помаленьку оправился и занялся самодеятельностью. Отнюдь не художественной, хотя сам, возможно, считал иначе. Вытащил мобилу и стал прилаживаться сфотографировать мертвеца, а то и вообще заснять на видео.

– Парамоша… – укоризненно протянул Свиридыч.

Парамоша все понял без долгих объяснений: протопал к отпрыску, забрал мобилу. И тут же – хрясь! – заехал по уху. Не так, чтоб с ног долой, хотя руку имел тяжелую. Но вполне чувствительно. Спросил спокойным и ровным тоном:

– Я зачем, Колюсь, тебе эту хреновину покупал?

Николка молчал, обиженно сопел и хлопал ресницами.

Хрясь! – воспитательный процесс продолжился. На сей раз прилетело другому уху, для симметрии.

– Так зачем? – спросил Парамоша так же спокойно и ровно.

– Чтоб звонить… – ответило чадо, хлюпнув носом.

– Верно, чтоб звонить. А не для того, чтоб ты ролики по тырнетам раскладывал.

Парамоша отвернулся, сочтя инцидент исчерпанным. Но мобилу не вернул, убрал в свой карман, от греха. Уточнил деловито:

– Обратно притопим? Или по людски схороним, могилку выроем?

С властями Парамоша, отмотавший три года в колонии-поселении за злостное браконьерство, никаких дел иметь не желал категорически. Ни по какому поводу.

Но Свиридыч пока не принял решение.

– А не электрик ли это часом? – спросил он негромко, словно сам у себя. Затем скомандовал: – Гляньте-ка, может, аккумулятор тут вместо груза?

Парамоша посмотрел на сына – тот стоял надувшийся и обиженный, – не стал ни о чем просить, сам нагнулся к другой зеленой груде, размером поменьше, именно к ней тянулся от шеи трупа не то провод, не то веревка. Может, и в самом деле там аккумулятор…

Дело в том, что электрик на реке или озере – это не тот мирный дядька с жэковскими корочками, что по квартирам ходит и проводку починяет. На водоемах электриками зовут хапуг с электроудочками. Снасть весьма уловистая и беспощадная: мальков и мелочь рыбную убивает подчистую, а крупняк, если на периферии электроудара окажется, – уйдет, уцелеет, но навсегда способность размножаться потеряет. В местах, где электрики хорошенько пошуровали и укатили, несколько лет рыбалка никакая. А им что? Свое взяли – и на другое место, потом на третье…

Хищничают в самых глухих углах либо ночами, поскольку рыбнадзор с электриками не церемонится. Не административное дело на них заводят, а сразу уголовное – и в лучшем случае штраф громадный, на пару нулей побольше, чем за сетки или невод. При отягчающих – за решетку.

Но куда хуже для электрика встретиться на реке с браконьерами традиционными и притом местными. С теми, кто из поколения в поколение сетями тут промышляет. Если разжалобить их сумеет, все отберут, догола разденут и за борт – плыви, мол. А затем электроудочку врубают, чтобы на себе почувствовал, каково рыбе приходится… Приходится несладко: если сердцем слабый, так и утонуть может, а как там у выплывших с размножением – вопрос открытый. Ну а борзых и наглых – тоже за борт, но аккумулятор к шее привязав. И все, пропал без вести человек. Не вернулся с рыбалки, случается.

Насчет электрика Свиридыч ломать голову не стал бы. Пускай тот и дальше рыбу кормит.

Но Парамоша, покопавшись в зеленой груде, доложил:

– Не аккумулятор… Канистра… похоже, песком набитая…

Версия не подтвердилась, а проблема осталась. И Свиридыч решил так: нормальных людей, неэлектриков, негоже в воду бросать, что живых, что мертвых… И неплохо, чтобы авторов этого непотребства словили те, кому положено, кому за это деньги платят. Помогать им, теряя время на показания и прочие формальности, резона нет. Но и мешать, вновь прятать концы в воду, незачем. Так что они уедут, а мертвец пусть остается на берегу. Сейчас, по ранью, место пустынное, а днем кто-нибудь на труп наткнется. Не сегодня, так завтра – учитывая, сколько утопленник пролежал на дне, особой разницы нет.

Озвучить свое решение Свиридыч не успел. Николка заорал, и каким-то не своим, тонким детским голосом, словно помолодел мгновенно лет на пяток:

– Папка-а-а! Он шевельнулся!!!

3. Не всякий, кто пришел на похороны в черном, носит траур (продолжение аудиозаписи)

Питер вымершим и безлюдным выглядел, но все же на похороны Кобылы сотни три народу собралось, и затем помаленьку подтягивались. Всех мастей: и феминистки, и «радужные», и активисты от партий каких-то никому не известных, и прочая публика, которую хлебом не корми, лишь дай на митинг или шествие сходить, себя показать, на людей поглазеть. Родственники покойной на фоне всей тусовки как белые вороны смотрелись: ни флагов у них, ни баннеров, ни футболок с надписями…

Хоть и похороны, а поработать пришлось. На кладбище заявились «цитрусовые». Причем прошли не через главный вход, там и ОМОН был, и пара автозаков. С другой стороны притопали, через боковой какой-то вход или служебный. Сплошь парни, все в черном, все, как в ориентировках пишут, «спортивного телосложения»… А вместо цветов-венков с собой дреколье притащили. Натуральные жердинки метра по полтора длиной и толщины приличной, и с одного конца заостренные. Причем осиновые колья, не какие-нибудь еще.

А чтобы никто с ольховыми или другими не спутал, с боков затесаны и надписаны маркером, крупными буквами: «ОСИНОВЫЙ КОЛ». Может, только Кобыле в свежую могилку вколотить собирались, а может, заодно и папашке ее, Мерину Лошаковичу, давно уже здесь, на Никольском, обосновавшемуся. Чтобы дважды не ездить.

Но что бы они ни затевали – не выгорело. Мы ж не зря зарплату получаем, и нельзя сказать, что маленькую. Сработали жестко, но аккуратно, причем вдали от камер. И поехали дурачки со своими колышками в райотдел, на оформление. А мы остались…

И я остался, хотя как раз срок моей пересменки подошел и мог спокойно хоть в гостиницу, хоть к Люське. Но я договорился с Майком о подмене: мол, я сейчас драгоценное тельце постерегу, а он после полуночи. Ему хорошо: и днем свободен, и часть ночной смены подрыхнуть можно, и мне: ну что мне сейчас делать у Люськи без Люськи?

Это стало моей ошибкой… Очередной, но не последней.

А траурный митинг тем временем своим чередом шел – рядом с церквушкой, на свежем воздухе. Правда, о том, что он траурный, можно было только по черным лентам на венках догадаться. И с формальной точки зрения митингом он не был – похороны, дело частное и семейное, на митинги и шествия чоповцам со служебными стволами являться закон не велит. А так митинг как митинг, все те же песни о главном. Главный хит сезона: эпидемия как результат секретных экспериментов кровавой гэбни. Но аранжировки актуальные: совсем недавно власть ругали за то, что ничего не делает; теперь, после объявления РУБ, – за все, что делает…

Рядом со мной Лариосик оказался. Коллега, но из местных, питерских. Мы с ним шапочно знакомы были, наши шефы вечно на одних и тех же мероприятиях отирались, а у него шеф – депутат питерского ЗакСа, из оппозиционных. И даже не просто депутат, а замглавы не то комитета, не то комиссии по какой-то хрени.

Обычно Лариосик похохмить любил, всегда пара свежих анекдотов наготове. Причем юмор у него чернушный, как раз для кладбища. А тогда стоял с таким видом мрачным, словно Кобыла ему пяток миллионов задолжала без расписки, под честное слово, да так и не отдала, копыта откинула.

Но, похоже, и Кобыла, и ее похороны Лариосику абсолютно до лампочки были. Он все больше на тот мостик поглядывал через речку Монастырку, где вход на Никольское.

Спросил я у него: еще, дескать, гости незваные ожидаются, кроме «цитрусовых»? А он как-то невпопад отвечает: лучше бы, мол, Кобылу где-нибудь подальше отсюда зарыли. На Южном, например. Место не из престижных, но лучше бы там.

Я не понял. Он растолковал: мы сейчас на острове, на небольшом – с одной стороны Нева, с другой – Обводный, еще с двух – Монастырка. И островок этот – самая настоящая ловушка. Мостики узкие, и мало их, и далеко друг от друга находятся. А там, где два больших моста – Обуховский и Монастырский, там как раз два выхода из метро совсем рядом, для полного счастья. Я снова не понял: при чем тут метро-то? Объявили ведь вчера по ящику, что эвакуация проведена успешно, что разблокируют через три дня самое позднее.

Он странно на меня посмотрел и говорит: ну да, ну да, разблокируют. Может, и сегодня. Да только не те, кто обещал… И начал объяснять, что они с шефом вчера в метро побывали, вместе с прочей городской верхушкой – аккуратненько под землю сунулись, с самого краю, в Купчино, где ветка заканчивается, на поверхность выходит…

Тут Лариосик, который и до того не кричал, совсем голос понизил и в сторонку меня потянул. Но не сложилось самое интересное услышать… Как раз мой Распутин на трибуну взгромоздился, речь держать. А это момент ответственный. Если найдется в толпе придурок с банкой краски или с чем-то похожим – самое время той банкой в оратора запузырить. Под камерами и при полном пиаре. К обеим я поближе притерся, бдю, подозрительные движения в своем секторе отслеживаю… Все спокойно, не видать провокаторов.

Но беда пришла, откуда не ждали. Приплелась. Пришаркала в самом прямом смысле, под ручки поддерживаемая. Проще говоря, наша морщинистая Тортилла приползла. Выглядела она как мумия черепахи, скончавшейся от голода в конце юрского периода. То есть как всегда. Но мумии уже ничем не болеют, а над Тортиллой всю дорогу два медика хлопотали, врач и медсестра. И на кладбище она только сейчас очутилась – может, ее с вокзала в клинику возили, может, в гостинице отлеживалась, не знаю…

В общем, пришаркала. И прямиком к трибуне. Народ перед ней расступается – в лицо знают, прабабушка российской оппозиции. Или прапрабабушка.

А трибуна-то одно название, возвышение по колено высотой. И к ней целенаправленно так Тортилла толпу рассекает. Вот тогда я нехорошее заподозрил… Мы же как псы сторожевые, на все неправильное натасканы. Потому что если человек пушку вытащил и на спуск давить начал – это наш прокол и недоработка. Мы клиента должны в идеале винтить, едва лишь он к карману или подплечной кобуре потянулся. Или к банке с краской. И зачастую получается на упреждение сыграть, потому что у людей в последние перед акцией секунды поведение сильно меняется. Пластика другая, моторика, а еще…

Ладно, не буду грузить, а то на эту тему долго распинаться можно. Короче, шаркает Тортилла так, словно на ней пояс шахида, и видит она перед собой не трибуну с Борюсиком Распутиным, а рай с гуриями. Совсем другая походка, и взгляд другой.

Разумеется, не один я такой проницательный там был. Но никто ничего не предпринял… Ситуация непонятная. И мне, и другим ребятам неясно, что тут можно сделать. С любым другим все понятно – плечи сомкнуть, от трибуны оттеснить, а чуть рыпнется – упаковать.

Но тут не хухры-мухры – прабабушка всей оппозиции… Дошаркала до трибуны беспрепятственно. Борюсик паузу сделал, к ней наклонился – может, думал, она сказать что-то ему хочет или слова попросить вне очереди, видно же, что совсем плоха старушенция.

Он наклонился, но Тортилла ничего не сказала. Она без слов в лицо его укусила. В подбородок.

Как он заорал! А микрофон под носом и динамики не хилые – вопль наверняка на другом берегу Невы услышали.

Борюсик орет, а Тортилла зубы не разжимает. Он отдернулся, разогнулся, но она висит на нем, как бультерьер, ножки в воздухе болтаются… Ну раз такие дела, тут уж нечего глядеть, бабушка или прабабушка. И приложил ей Борюсик от души, со всей молодецкой мочи.

Тортилла метра на три отлетела, веса-то в ней, как в сухой вобле. Отлетела, но зубы не разжала. Торчат из распутинского подбородка, модной недельной щетиной заросшего, две вставные челюсти. И кровь хлещет. Сюрреализм.

А там духовой оркестр в сторонке выстроился – и не то капельмейстер самодеятельность проявил, не то им распорядитель церемонии отмашку дал, чтобы как-то конфуз замять… И урезали музыканты от души Шопена в качестве саундтрека. Вообще полный сюр.

Распутин кое-как челюсти с окровавленной рожи смахнул. И, надо ему отдать должное, обстановку прокачал мгновенно. Гаркнул в микрофон:

– Камеры!!! Записи изымайте!

Для операторов, понятное дело, сплошные именины сердца выдались. Редкий эксклюзивчик. Можно даже на свой канал не отдавать, в Сеть выложить, неплохую денежку на просмотрах срубить…

А ведь там не только тэвэшники были, нынче каждый сам себе оператор. Многие из толпы похоронные речи на бытовые камеры снимали, ну а когда окровавленная физия Борюсика на трибуне нарисовалась, тогда народ и за мобильники схватился – запечатлеть. Все записи изъять – задача практически нереальная: операторов – штатных и самодеятельных – куда больше, чем охранников с полицейскими.

Но команду выполнить попытались. Щелк! щелк! щелк! – черные здоровенные зонты уже и Распутина прикрыли, и старушенцию нокаутированную. Одновременно камерами занялись… Так ведь телевизионщики – народ ушлый и наглый, они не просто в таких случаях в голос орут, на свободу прессы напирая, но и лягаться норовят, и даже кусаться…

Вопли, сутолока, полный дурдом.

В свалку я не полез. Заприметил одного паренька: он не с ТВ, среди публики стоял, но рядом с трибуной. На неплохую камеру снимал, «соньку» полупрофессиональную. И весь конфуз у него буквально перед объективом случился.

А теперь, гляжу, этот папарацци бочком, бочком из толпы – и наутек. Вместе с камерой. Я за ним. Шустрый оказался, несется, как молодой олень, между оградками петляет, которые пониже – перепрыгивает, натуральный бег с барьерами.

Пришлось хорошенько выложиться, и все равно этот олимпиец изрядно от церквушки отмахал, пока я его достал. Завалил, по почкам выдал для острастки – аккуратно, чтобы следов не осталось. Он лежит, не трепыхается, я камерой занимаюсь. Гляжу, а карты памяти нет… Карманы у гаденыша проверил – нет! Только сменные фильтры в футляре.

Едва ли он ее на бегу вытащил и выбросил, скорее не один в толпе был, напарнику своему и отдал, а сам внимание отвлек… И пробежался я, получается, исключительно для моциона.

От такого расстройства пальцы у меня разжались, камера выскользнула… И шмякнулась натурально о камень надгробный, метрах в трех от нас стоявший. Вдребезги – прощайте, четыре штуки «зелени», или сколько она там стоила… Экий я неловкий.

Крысеныш мой к тому времени на ноги поднялся и даже права качать начал. Как увидел, что с «сонькой» его стряслось, заверещал, словно поросенок при кастрации.

Я на тот камень смотрю, глазам не верю. Потому что надпись на нем сообщает, что лежит тут аж с 1904 года надворный советник Франкенштейн… Франкенштейн, прикиньте? Дурдом…

А в дурдоме и у нормальных крыша съезжает. У меня, по крайней мере, съехала… Потому что в какой-то момент я сообразил, что слышу выстрелы, и уже довольно давно. Слышал и раньше, но как-то мимо сознания шли. Ну выстрелы, ну и что, вполне нормальное звуковое сопровождение для того, что вокруг творится.

Но теперь как торкнуло: бой ведь идет самый натуральный, неподалеку, где-то в районе Староневского… И очередями лупят, и одиночными, и взорвалось что-то пару раз.

Только задумался: да кто ж там и с кем воюет? – новые выстрелы, совсем рядом, у Лавры. Повернулся туда и увидел их. Много, сотни полторы или две. Мне тогда показалось, что много, кто ж знал, что это всего лишь передовые самой первой волны… Что на подходе многие тысячи, десятки тысяч.

Примерно на полпути между Лаврой и тем местом, где с парнишкой возился, – группа экскурсантов. На склепы и некрополи любуются, снимают, экскурсовода слушают… Не знаю уж, каким извращенцем, в смерть влюбленным, надо быть, чтобы вместо Эрмитажа и прочих музеев по погостам шляться… Но за что эти некрофилы боролись, на то и напоролись. Первыми оказались на пути у толпы зомби.

Вернее, термин «зомби» тогда под негласным запретом был… Политкорректно называли: инфицированными.

Однако как их ни называй, экскурсанты при виде оравы мокрых тварей с окровавленными мордами тут же врассыпную дернули. Да только почти никто не ушел… Мне вот кажется, что Голливуд дурную шутку со всеми нами сыграл своими стереотипами о зомби: медлительные, дескать, тормознутые и вообще тупее дерева… Но они не медлительнее живых оказались. А интеллект мертвым без надобности, они философские диспуты с нами затевать не собирались. Комар – тоже тварь небольшого ума, но пищу свою – человека и его кровушку – за несколько километров почует и с прямого пути не собьется.

Стоял я, смотрел, как мертвые за живыми между могил гоняются, а сам словно оцепенел, к месту прирос… Про службу позабыл, про Распутина, про все…

Но тут зомбяк девку-экскурсантку ухватил, она заорала, и меня отпустило. Понесся обратным маршрутом, к церкви. Не то чтобы так уж рвался служебный долг в отношении Борюсика исполнить, но ситуация именно туда гнала – к своим поближе, от мертвяков подальше.

Куда делся парнишка, камеры лишившийся, не знаю. Со мной не побежал. Зря мы с ним, получается, в догонялки сыграли: никого бы его ролик не шокировал, и миллионы просмотров не собрал бы. Я думаю, в тот день похожие ролики в интернет десятками сыпались, пока Сеть не накрылась и свет во всем городе не обрубился… Но не буду забегать вперед.

К церкви вернулся и вижу: все не так плохо. Все значительно хуже. Потому что с другой стороны, от автомобильных мостов, через Монастырку перекинутых, тоже толпа мертвяков катит, и счет уже на тысячи идет. О том, чтобы их всех из нашего служебного оружия уложить, не задумался бы даже самый отъявленный оптимист.

Вот тогда-то я понял до конца слова Лариосика насчет острова-западни…

Удивила реакция на мертвяков наших работодателей, поильцев и кормильцев. Проще всего, конечно, сказать, что оказались они, кормильцы, все поголовно тупыми идиотами. Однако не стану клеветать на погибших: встречались среди них очень даже умные люди. Но они сами себя… как бы поточнее… в общем, загипнотизировали сами себя.

Столько твердили про мерзкую авторитарную власть, злостно нарушающую права ни в чем не повинных инфицированных граждан, что сами в свои мантры поверили. Так уж у них мозги были устроены: если власть кого-то щемит, то власть не права всегда, по определению, потому только, что она власть. А ущемляемые все белые и пушистые… И, получается, потенциальные союзники в деле свержения фашиствующей камарильи.

Толпа к тому времени, когда я вернулся, поредела. Одни вместе с мобильниками и камерами смылись, эксклюзив свой поскорее выкладывать. Кое-кто, услышав близкую стрельбу, поспешил ноги унести. Недалеко унесли, я думаю… Но многие остались.

И вот ситуация: на трибуне Сумчатый, речь держит, хорошо поставленным голосом из динамиков громыхает. Борюсика уже не видно и Тортиллы тоже, да и тэвэшников вдвое меньше стало. А за спиной у слушателей – толпа зомбяков приближающихся.

Но Сумчатый не крикнул людям, чтобы бежали, спасались… Руку вперед выбросил, точь-в-точь как Ленин с броневичка, и вещает что-то о том, что свершилось, дескать, что лопнуло терпение у оскорбленных и униженных инфицированных граждан, что восстали они против режима и его свинцовых мерзостей, что начался обратный отсчет последних часов диктатуры…

Наверное, сам себе верил. Наверное, думал, зомби его сейчас вождем выдвинут и с Сумчатым во главе – на Смольный. А потом колоннами со всех концов России – на Кремль. В чем-то прав был: чтобы Сумчатого в вожди, надо или обкуриться-обколоться, или умереть, или еще как-нибудь мозгов лишиться…

Люди стоят и слушают. Не оборачиваются. Что у них за спинами, не видят. Люди думают, что про восстание инфицированных – фигура речи…

А вот Матрасник все сообразил. Он рядом стоял, в очереди к микрофону. Как увидел, что за подмога к гражданским активистам подходит, тут же юркнул куда-то в сторону, как крыса напуганная.

Следом за ним и Сумчатый с трибуны слетел. Кубарем – кто-то ему пинка отвесил, я не разглядел толком кто.

Микрофоном Лариосик завладел, личность до той поры абсолютно не публичная. И гаркнул в него по-простому, без словесных красивостей. Нецензурно, но доходчиво: …ывайте, козлы, бегите!

Команду к исполнению мало кто принял, но хотя бы обернулись… Да только было уже поздно. Одни заорали, другие побежали, третьи то и другое разом… Некоторые на месте застыли, как кролики перед удавом.

Я свой «иж» выдернул, с предохранителя снял и решил, насколько сумею, поближе к Лариосику держаться… Он местный, лучше меня тут все щелки-лазейки знает и свистопляску нашу загодя предвидел, мог какой-то план спасения обмозговать…

Про все это я вспоминаю и рассказываю долго. А на самом деле события очень быстро мелькали, как слайды во взбесившемся диапроекторе… Когда я за ствол схватился, мертвяки уже до дальнего края скорбящей толпы добрались.

И сразу начали убивать.

4. Не всякий мертвец теряет аппетит

– Молодой ты еще… – сказал Свиридыч без осуждения. – Непривыкший… С наше на реке поночуешь, среди бела дня не будут всякие страхи мерещиться.

Николка попытался что-то возразить, но отец показал кулак, и парень осекся, успев издать лишь невнятный звук.

– Рыбешка какая-то, – пояснил Парамоша. – Или рак… Любят раки утопленников… А уж корюха… Помнишь корюху, Свиридыч?

– Где ж такое позабыть… Как-то по весне, Николаша, во время хода корюшки, тоже течением в «парашют» мертвяка занесло… Нынешний-то в сравнении с тем свежачок, а тот уже протух порядком. Так корюшки на нем настоящий пир устроили. Прямо в брюхе копошились, среди кишок гнилых, кусочки отрывая-откусывая. У них пасти с зубами мелкими, но остренькими, мясо грызут не хуже пираний… Я с того дня по сию пору корюшку в рот не беру. Не лезет, и все тут.

Он говорил, с интересом поглядывая на Николку: сблюет или нет? Но не врал и не преувеличивал, история такая и вправду случилась.

Тот не сблевал. Вообще не проявил интереса к давней страшилке. Стоял молча, опустив взгляд на утопленника, затем произнес без всякого выражения, без малейшей интонации:

– Снова шевельнулся…

– Тьфу, дурной… – огорчился Парамоша. – На вот, глянь, кто тут шевелится…

Он носком сапога разгреб водоросли на груди трупа, до того от подводной растительности освободили лишь лицо. Вернее, начал разгребать… Николка смотрел выпученными глазами: уши парня краснели, как два стоп-сигнала. Свиридыч, всякого на рыбалке насмотревшийся, отвернулся и стал завязывать мешок с рыбой, ничуть не любопытствуя, какой именно из мелких подводных обитателей напугал Николку.

Утопленник резким движением повернулся на бок. И вонзил зубы в голенище резинового сапога Парамоши.

Николка вскрикнул. Парамоша не издал ни звука. Он даже не был напуган – зубы не прокусили резину и стиснули ее чуть в стороне от лодыжки. Парамоша был безмерно удивлен. Происходившее никак не укладывалось, не втискивалось в сложившуюся у него к сорока трем годам картину мира.

Парамоша считал, что хорошо знает жизнь, причем познал ее на практике, не из печатных строчек и не с экрана… Новости по ящику он не смотрел (лишь слушал по радио местные, районные). Интернет считал дьявольским заморским изобретением, придуманным исключительно для того, чтобы сбивать с пути истинного подрастающее поколение. Слухи о странной эпидемии, разумеется, до Парамоши доходили. Но мало ли о чем болтают… Про человечков из тарелок, про экстрасенсов, про крокодилов в канализации – всему верить прикажете? В канализации дерьмо плавает и ничего более. Точка, вопрос закрыт.

Сейчас, за доли секунды, в личной Парамошиной Вселенной образовалась черная дыра, со свистом затягивавшая в себя реальность… Если многодневные утопленники начинают кусаться, то произойти может решительно все. Камни будут парить в небесах, вода течь в гору, а водку начнут раздавать бесплатно на детских утренниках.

Сознание не желало примириться с новой картиной мира. Парамоша, даже не пытаясь освободить сапог, лихорадочно вспоминал, что он пил сегодня (ничего, сто граммов на опохмел не в счет), что он пил вчера (пол-литра на двоих плюс по три банки пивасика, тоже семечки). «Белочка» – штука вполне реальная, пусть и неприятная. Но хотя бы под основы мироздания не подкапывается.

Николка был более информирован о происходящих в мире событиях. И по молодости лет более склонен верить необычному и небывалому. Он сообразил, что за гость с привязанной к шее канистрой оказался в их краях; дернулся было помочь отцу, но не успел.

Утопленник резко мотнул головой, в голенище образовалась рваная дыра. Цап! – тут же последовал новый укус.

На этот раз Парамоша зубы почувствовал, пока что через сапог. Дернул ногой, пытаясь освободиться, – не сумел, потерял равновесие, растянулся на мокром песке.

Мертвец сам разжал челюсти, но теперь ухватился за сапог руками, подтягивая себя к Парамоше и целясь запустить зубы в плоть, не защищенную резиной. Из широко распахнутого рта утопленника хлынула струя мерзкой жижи – грязная вода в смеси с илом, песком и гниющими остатками прошлогодних водорослей… Отчасти Парамоша со Свиридычем были правы – в извергнутой жиже трепыхалось-извивалось что-то мелкое: не то пиявки, не то вьюнчики-пескоройки.

Николка не присматривался к подводной фауне, нашедшей приют в мертвой утробе. Он ударил мертвеца ногой, однако не со всей силы, с осторожностью.

Врезал свободной ногой и лежащий Парамоша; бред это или явь, но запускать в себя зубы он никому не позволит, даже собственной алкогольной галлюцинации. Врезал, как бьют при дилемме: убей или умри.

Каблук вмялся мертвецу в лицо, голова мотнулась назад, что-то хрустнуло – может, скуловая кость, может, позвонки…

Изо рта утопленника вырвался непонятный звук – не крик, не стон, не рычание… нечто чмокающее, сосущее, напоминающее звуки, издаваемые стоком ванны в тот момент, когда почти вся вода ушла и в канализацию стекают последние капли. Только гораздо громче.

Но скрюченные пальцы, вцепившиеся в ногу Парамоши, не разжались. Голова скособочилась, свесилась набок – похоже, шейные позвонки действительно были сломаны, – но распахнутая пасть упорно стремилась откусить-таки кусок живого мяса…

Что-то стремительно мелькнуло над Парамошей – он не успел разглядеть, что именно, – и все закончилось. Хватка разжалась, мертвец, отброшенный страшным ударом, еще шевелился, ноги скребли по песку, но то была уже агония… Если, конечно, такой термин применим к трупу не первой свежести.

Свиридыч зашел с другой стороны, примерился – уже не спеша, тщательно – и вновь обрушил кувалду на голову утопленника. Голову, впрочем, она теперь напоминала мало.

Еще два удара – и мертвячья башка окончательно превратилась в бесформенное месиво. Свиридыч взглянул на дело своих рук, сорвал пучок прибрежной осоки и стал обтирать кувалду. Очень тщательно и молча.

Им повезло, что кувалдометр оказался под рукой в нужный момент. Поехали бы впятером, как первоначально планировали, – обошлись бы без кола, глубоко вколоченного в берег (к нему привязали короткое крыло невода, а длинное тянули втроем). И, соответственно, без инструмента для вколачивания. Сколько пришлось бы утихомиривать бойкий труп руками, ногами и складными ножами, неизвестно. И что он мог успеть натворить за это время, неизвестно тоже.

Поднявшийся на ноги Парамоша, напротив, молчать не желал. Но его попытки прокомментировать ситуацию состояли в основном из междометий и местоимений, кое-как соединенных матерными идиомами. Николка ничего не говорил. Его тошнило. Утопленник затих, даже конвульсивные подергивания прекратились.

– Валим отсюда по-быстрому, – на удивление спокойным голосом скомандовал Свиридыч.

Он закончил приводить инструмент в порядок, отбросил пучок травы, измазанный чем-то липким и темным. Та же субстанция обильно пятнала берег вокруг размозженной головы трупа, лежала на песке как мазут, не впитываясь. Вонь от этой пакости шла сильная, мерзкая, вызывающая позывы присоединиться к Николке и продемонстрировать миру сегодняшний завтрак вкупе со вчерашним ужином.

Невод сушить не стали, вопреки обыкновению. Немного обтек, обветрился, да и ладно. В машине натечет, разумеется, но Свиридычу это сейчас казалось бедой пустяковой. Разобрали снасть на две части, выдернув временную шворку, крепившую бежное крыло (то, что длиннее). Свернули, упаковали в два больших мешка. Свиридыч командовал коротко, без эмоций. Все попытки Парамоши обсудить небывалое происшествие игнорировал. Николка в разговор вступить не пытался – подавил кое-как бунт желудка и молча помогал старшим.

Мертвеца оставили, где лежал. Но все следы от подошв их троицы тщательно замели большими ветвями, срезанными с прибрежной ольхи.

Наверху, возле «уазика», Свиридыч скомандовал Парамоше:

– Портки скинь.

– Захрен?

Немедленно выяснилось, что спокойствие чугунной статуи, демонстрируемое Свиридычем, – напускное.

– Порнуху снимать буду! Камасутру экранизирую!! – рявкнул он так, что над головой, в кронах сосен, заорали встревоженные сойки.

Немного помолчал и добавил прежним ровным тоном:

– Снимай. Сиденье изгваздаешь.

Недолгое время спустя успокоившиеся было сойки вновь разорались, на сей раз после громкой матерной тирады Парамоши. На его икре обнаружились следы укуса – два полукружья из маленьких кровивших ранок. Кожа вокруг припухла и покраснела, но даже малейшей боли Парамоша не ощущал.

Автоаптечку Свиридыч возил весьма спартанскую: бинты, пластырь, жгут и две упаковки алкозельцера. Даже йода не нашлось. Но лежала в бардачке заначка, НЗ – литровая армейская фляга неразведенного. Лекарство универсальное: и наружное, и внутреннее.

Спирт лился на укус тоненькой струйкой, Парамоша морщился – ранки пощипывало ощутимо – и настойчиво требовал внутренней дезинфекции. Бог ведает, чем он от мертвеца надышался, под ним лежавши, рисковать здоровьем не намерен, так что наливай стопарь, не жмотись.

– Сейчас стакашок найду, – сказал Свиридыч. – А то знаю я твой стопарь, пьянь гидролизная… Присосешься и враз ополовинишь. Держи пока бинт, перевяжись.

Скупо налитое лекарство Парамоша махнул без закуски-запивки, не малолетка чай. И бодро заявил, что чувствует, как пошел на поправку. Еще столько же – и будет как огурчик, полностью готов к труду и обороне.

– Перетопчешься, – отрезал Свиридыч. – Залезайте, поехали.

Полчаса катили по лесной грунтовке, тряслись на рытвинах и на сосновых корнях, выпирающих из дороги. Едва вырулили на Гдовское, Парамоша начал ныть: пострадавшая конечность, дескать, болит и немеет, без второй дозы лекарства выжить никак невозможно…

Свиридыч не налил.

Ни он, ни Парамоша с сыном понятия не имели о том, что годы спустя в России назовут «эффектом Колокольцева», а во всем остальном мире – «русской лавиной» или «русским взрывом». Суть эффекта проста: если инфицированный начинает употреблять этиловый спирт в больших количествах и в сильной концентрации, скорость процесса в его организме увеличивается на порядки – и в самом деле происходит «взрыв» вместо неторопливого горения. Но на первом этапе субъективное самочувствие гораздо лучше, чем у зараженных трезвенников.

Всего этого Свиридыч, разумеется, не знал. Просто строил большие планы на наступивший день, и пьяный в дугу напарник в те планы никаким боком не вписывался.

Но через несколько километров стало ясно: Парамоша не симулирует ради порции живительной влаги. Побледнел, лоб покрылся испариной, постанывал негромко, как от зубной боли.

Свиридыч сжалился, налил еще, на сей раз щедрее – похоже, на Парамошу сегодня рассчитывать в любом разе нельзя. И планы придется менять…

– Николай, на тебя вся надежда, – обратился он к парню как к равному, как к взрослому. – Сам видишь, в больничку ему надо. Но если рыба протухнет – считай, зазря пострадал. Поэтому так сделаем…

Он объяснил свою задумку: крюк в Заречье, как планировалось, они делать не будут. Сразу поедут на тот берег, в город, а там Николка высадится у пешеходного моста и на себе дотащит один мешок в Заречье, посреднику-перекупщику. А он, Свиридыч, тем временем доставит больного к врачам и уж потом свезет остатки улова в две городские точки.

– Сладишь с мешком-то в одиночку?

– Дотащу… – Николка впервые после происшествия на берегу разлепил губы.

– Уж постарайся, полегоньку, с перекурами… Трубу свою у отца забери, я звякну позже, расскажу, что да как с ним.

Но мобильник, лежавший в кармане у Парамоши, оказался подмоченным. Не повезло… Положил бы в правый карман, обошлось бы, та пола куртки осталась сухой. Но он положил в левый…

– Ладно, сам тогда позвони… Найдется, у кого в Заречье мобилу одолжить?

– Одолжу…

Парамошу вторая порция несколько взбодрила, стонать он перестал, но в разговоре не участвовал. Сидел, бездумно смотрел на серую ленту шоссе, на мелькающий пунктир разметки. Затем попросил слабым голосом:

– Налей еще… Что-то мне все хреновей…

5. Не в каждом склепе живут мертвецы (продолжение аудиозаписи)

Все было неправильно. Все наоборот… По кладбищу – да и по всему городу, наверное – рассекали трупы. А мы, шестеро живых, забились в склеп и не высовывали носа.

Я не понимал, откуда их сразу набежало такое количество. Не понимал, пока Лариосик не пояснил, – коротко, без подробностей.

Метро… В полночь в метро пустили воду. После того как комиссия, из больших шишек составленная, сунулась сдуру под землю – и напоролась. Несмотря на всю охрану, напоролась. Как все там, в Купчино, произошло, я не спрашивал. Примерно представлял… Только что насмотрелся. Ведь достаточно на кладбище людей при стволах оказалось, и пользоваться умели… И что? Оружие наше предназначено живых делать мертвыми. И пугать – одного застрелишь, другие на рожон не полезут. А если противник изначально мертв и пугаться не способен? Да еще размножается в геометрической прогрессии – быстро, без беременности и родов? Тогда дело труба.

И в чью-то сильно мудрую голову пришла идея мертвяков утопить. Наверное, этот умник никогда не видел, что случается, если вода заливает кишащий крысами подвал… Теперь увидел. Все мы увидели. Одно отличие все же есть – крысы, если почему-то не могут выбраться наверх, все же тонут. А тому, кто не дышит, опасность захлебнуться не грозит.

И все же я надеялся на лучшее. Тогда надеялся. Есть ведь у армии штучки куда серьезнее, чем легкое стрелковое полиции и ЧОПов. Против танка или «Буратино» когти и зубы как-то не канают… Рано или поздно проблему решат. Через задницу и с огромными жертвами, так уж у нас заведено, – но решат. Главное – уцелеть здесь и сейчас.

Что довольно проблематично… Приютивший нас склеп на роль неприступной для зомбяков крепости не годился. Хотя склепом он был лишь по названию, а на деле его кладбищенские работники давно приспособили под каптерку для своих надобностей: метлы держали, лопаты, прочий инвентарь… Двери, правда, надежные оказались: железные, толстые, изнутри запереть можно. Но с окнами беда. Здоровенные проемы, в них витражи из кусочков стекла, мутного, непрозрачного, – свет пропускают, но что снаружи происходит, не разглядеть. Навалятся мертвяки и вдавят внутрь, без вариантов. А они, говорил Лариосик, навалятся, как только покончат с теми, кто от них еще по острову-ловушке бегает… Сейчас у тех, бегающих, запах сильнее и нас какое-то время не тронут. Потом и наш черед придет.

Возможностей для обороны никаких нет. Строевых двое – мы с Лариосиком, а в нагрузку три девки да очкарик-ботаник… И патронов мало. Очень мало…

Лариосик как раз патроны считал. Достал из кобуры, с мертвого мента снятой, «макаров», там же и запасной магазин оказался, в боковом отделении, все по уставу. Разрядил, из магазинов патроны выщелкал, пересчитал.

Парнишка-полицейский совсем молодой был, наверняка только-только после действительной… За пистолет-то он схватился, но его из штатной полицейской кобуры достать – целая история, а если еще на тебя зомбяки прут и руки дрожат-трясутся… В общем, все патроны на месте оказались: девять в ПМ, восемь в запасном магазине. Итого семнадцать штук.

Беда в том, что к нашим «иж-71» эти патроны не подходили. На вид служебный «иж» – точная копия ПМ и калибр тот же, но патрон чуть короче и не такой мощный…

Разумеется, не повод, чтобы от лишнего оружия отказываться… Лариосик «макарку» снова зарядил, в карман сунул. Оно и правильно, с ментовской кобурой лучше в нынешней обстановке не связываться.

Я говорю, негромко, чтобы нестроевые не услышали: делись, дескать. И пистолет вроде как невзначай в руке держу.

Он волком на меня смотрит, как будто не я четыре кровных патрона сжег, его прикрывая, пока он кобурой разживался. Но и Лариосика понять можно, так уж сложилось, что патроны сейчас – это жизнь. В самом прямом смысле, без преувеличений. У кого больше патронов, тот дольше проживет. А жить всем хочется.

Как ни зыркал, а поделился своими «ижевскими» патронами… И стало боеприпасов у нас почти поровну.

Тем временем девицы наши чуть-чуть охолонули от потрясения. И тут же закатили истерику. Не все, две из трех. Третья у стеночки сидела тише мыши, с глазами выпученными. Очкарик ее за руку держал, говорил что-то тихонько, но она, похоже, не слышала. Не знаю уж, вместе эта парочка на похороны заявилась или только сейчас познакомились… Да и без разницы.

А две другие девицы феминистками оказались. Футболки на них одинаковые, но сами вполне могли бы комический дуэт составить – на контрасте играя, на противоположности. Одна жирнющая, втроем не обхватишь, вторая как спичка, за шваброй спрятаться может…

В общем, феминистки на нас с Лариосиком наезжать начали, громко и визгливо: да как же так, отчего мы, два здоровых мужика при оружии, их драгоценные жизни не спасаем? Отчего в нору забились, с зомбями не воюем?

Вот стервы…

Сами ведь только что с плакатиками стояли, за толерантное отношение к инфицированным ратовали. Ну и вышли бы наружу, и проявили бы толерантность…

Но они на нас отчего-то ополчились, вопят в два голоса. Лариосик миндальничать не стал. Подошел к жирной, говорит: заткнись. Куда там… Он ей в рожу заехал на полуслове. От души, не символически, а так, как мужиков бьют, – эмансипация так уж эмансипация. Морду лица неплохо раскроил, пару зубов вынес.

Отлетела к стене как кегля. Лежит, кровью хлюпает, но молчит. И подтощалая мигом смолкла, прониклась. Лариосик ей спокойно говорит: раздевайся, мол, снимай футболку.

Она еще вякать пыталась, но уже на полтона ниже. Зачем, мол, да что за произвол… Он ПМ достал, чуть не к переносице ей приставил. И, я думаю, выстрелить был готов, лицо характерное стало… Затем, говорит, что ты сейчас на коленки встанешь и отсосешь у меня со всем прилежанием. Считаю до одного.

И ведь сняла футболку! И на коленки бухнулась! И к ширинке его потянулась!

Но Лариосик всего лишь пошутил. Я уже говорил, что юмор у него слегка чернушный… Он ее осмотреть хотел: футболка вся окровавленная, надо было глянуть, нет ли укусов…

Бюстгальтер тощая не носила. Ввиду полного отсутствия того, что бюстгальтеру прикрывать и поддерживать полагается. Повертели ее так и сяк, осмотрели – нет ни укусов, ни других ран. Чужой кровь оказалась… Короче, одевайся, не свети тут мощами.

Она свою футболку, липкую и окровавленную, не надела, побрезговала. Но ее ботаник выручил, ветровкой поделился. Честно говоря, я не очень понимал тогда, зачем Лариосик эту четверку из недавней мясорубки вытащил… Никакой от них помощи, одна обуза. Потом-то понял, конечно…

А Лариосик стал план прорыва излагать, громко, всем пятерым. Очкарик спрашивает очень вежливо: зачем и куда прорываться? Тут хоть какое-то, но все же убежище.

Лариосик так же вежливо ему про окна и про запах растолковал. И дальше продолжает: на открытом месте нас точно схарчат, и быстро. Но видел он невдалеке, метрах в ста от склепа, люк ливневой канализации… По ней, по трубе, и уйдем. Там, если зомбяки внутрь сунутся, по крайней мере со всех сторон не набросятся, можно по одному расстреливать. Но они не сунутся, если мы люк быстренько обратно поставим и вот этим ломом его заклиним.

Так себе план… И насчет лома я очень сомневался. Но сам ничего лучше предложить не мог.

А Лариосик бетонный пол кончиком ножа царапает, диспозицию изображает и план действий. Ну прямо Бонапарт под Ватерлоо…

Рисует, где тот люк находится, и предлагает дождаться, когда зомбяков между склепом и люком не будет. В общем, реально: они по кладбищу бессистемно шатались, к тому же какая-то часть схлынула уже. Да только ведь как вылезем наружу, со всех сторон набегут, за нами кинутся… Высказал я свои сомнения, а он говорит: не дрейфь, пробьемся. Женщины и дети, дескать, вперед быстрым аллюром, а мы вдвоем в арьергарде, погоню расстреливая. Секунд на двадцать-тридцать беглого огня патронов хватит, а дольше и не надо.

Приготовились к старту, ждем… Лариосик в каждом витраже по одной стекляшке выдавил, расхаживает между ними, поглядывает, момент выбирает… Потом говорит: пора, мертвяки большей частью к Лавре потянулись, видать кого-то живого и затаившегося учуяли.

Выскочили… Путь и в самом деле свободен, но относительно – то там, то тут одиночные мертвецы виднеются и небольшие группы, голов по пять-шесть. Есть все шансы прорваться.

Наши подопечные рванули с высокого старта, я за ними намылился, но Лариосик цап меня за рукав. Шипит: куда?! Нам в другую сторону, но не сразу, чуть погодя.

Я не понял, он рукой показал… С другой стороны, тоже метрах примерно в ста, грузовик стоял, песком груженный. Рабочие кладбищенские что-то там подсыпали и разравнивали… Как заваруха началась, уехать не успели. Может, водитель ушел куда-то с ключами или по другой причине, не знаю. Но не уехали…

«А люк как же?» – спрашиваю. Лариосик усмешку скривил: какой на хрен люк, нет там никакого люка…

Понимаете, да? Он эту четверку специально туда заслал, чтобы зомбяков на себя оттянули… А они, дурачки, галопом несутся, думают, мы им спину прикрываем.

Лариосик подождал, пока они полпути одолеют, – и к машине. Я за ним.

Пару раз выстрелить пришлось, но те бедолаги свою работу на пять с плюсом выполнили, без них так лихо мы не проскочили бы.

Не знаю уж, добрались они до места, где якобы люк был, или раньше наше отсутствие обнаружили… Я не оглядывался. Вопль с той стороны слышал – женский, истошный. Кажется, тощая феминистка орала. А может быть, молчаливая девушка… Симпатичная, кстати, была. Но тут уж дело такое, каждый за себя.

Добежали. Дверца распахнута, из кабины труп в спецовке свисает, половины лица нет – выгрызена, лохмотьями болтается. Но нормальный труп, лежит и лежит, встать не пробует. Лариосик его одним рывком из кабины спровадил, залезли, двери заблокировали. Но толку-то… Этим тварям стекла выдавить, как мне стакан воды выпить. Только скорость, только движение помочь могли… Не заведемся – и капут.

Думал, Лариосик провода закорачивать начнет. Но у него какая-то хитрая отмычка случилась, не иначе как из арсенала автоворов позаимствованная… Запасливый, гад.

Даже в самый черный день может в чем-то повезти. Повезло и нам: бензина в «ЗИЛе» оказалось три четверти бака.

Поехали… и очень вовремя, зомбяки уже совсем близко подобрались. Трех или четырех сбили, один на подножку запрыгнул, пришлось мне стрелять – прямо через стекло ему башку разнес.

Скорость набрали, по дорожке к служебным воротам подкатили, к запертым, – и на таран их. В общем, с Никольского выбрались…

«Куда теперь?» – спрашиваю. Лариосик отвечает в том смысле, что в городе ловить нечего, сейчас весь город как это кладбище. Так что выбираться надо к окраинам: чем дальше от метро, тем меньше зомби должно быть. Ну а там посмотрим по обстановке. Будет возможность, в паре магазинов отоваримся. По кредитным карточкам калибра 9 мм. Не удастся – налегке из города рванем. В общем, он сейчас попытается через мост просочиться и затем по набережным правого берега Невы…

Ладно, пусть рулит, думаю, город лучше меня знает… Но потом надо при первой оказии Лариосика застрелить. Он людьми как пешками жертвует, и все бы ничего, но пешка у него одна-единственная осталась… Проще говоря, я.

Ничего личного, всего лишь забота о собственной безопасности.

6. Не всякий человек с бензопилой – лесоруб

Заречье казалось вымершим. Вернее, звали это место Заречьем по привычке.

Заречная улица Кингисеппа когда-то именовалась деревней Заречье – и по виду осталась деревней до сих пор, несмотря на смену статуса. Деревянные дома, вытянувшиеся в одну линию вдоль берега Луги, сады-огороды, срубы колодцев, поленницы, железные ящики с газовыми баллонами… От городской окраины улица-деревня отделялась Лугой, и шагать туда приходилось через пешеходный мост, вернее, через два моста – река здесь разделялась на два рукава. С другой стороны к Заречью вплотную примыкал лес.

Николка кое-как дотащил мешок с рыбой через первый мост, длинный, передохнул на острове, затем прошел по второму мосту, небольшому, перекинутому через протоку.

Думал, встретит кого из знакомых, пособят. Не встретил никого, вообще ни одного человека не было видно на длинной улице. Ладно хоть старик Рукавишин жил невдалеке от моста.

Жить-то жил, но и его дом казался вымершим. Хотя старый из дома отлучался редко, сидел как паук в паутине, поджидая клиентов. За оградой надрывался Бес, нечистокровный эрдельтерьер (редкая порода для дворовой собаки). Николка терпеливо ждал у калитки – разглядел движение за занавеской, есть живые в доме.

Наконец показался Рукавишин, унял собаку, похромал к калитке. На Николку и его мешок дед смотрел как-то странно, словно не понимал: что за рыба? зачем? для чего?

Николка попытался было рассказать об утреннем происшествии, но старик не слушал, перебил на полуслове:

– У вас в Лесобирже ящик-то сегодня кажет?

Николка не знал. Вчера все было в порядке, а сегодня выехали затемно, какой уж тут телевизор… Так и объяснил.

– Хреноту какую-то про Питер показывали… – задумчиво сказал Рукавишин. – И не первое апреля вроде… А теперь вообще только шум по всем каналам.

Он затащил внутрь мешок, захлопнул дверь, не попрощавшись.

Николке все меньше нравилось происходившее… Что-то назревало, что-то невидимое, но тяжелое висело в воздухе. Николка гнал от себя мысли, что у них случится нечто вроде диких событий в индийском городе… название города он запамятовал, но без разницы – где мы и где Индия?

Нехорошие мысли, как он их ни гнал, все равно лезли в голову. Больно уж страшные кадры передавали из того городка в послеполуночных новостях – предупредив, чтобы непременно убрали припозднившихся детей от экранов.

Николка решил сходить в Дворянское Гнездо. Благо недалеко, пара километров по берегу… Сам перед собой оправдываясь тем, что надо позвонить, узнать, что с отцом. Но здесь все как вымерли, а у Ларисы мобильник по любому есть. На самом деле Николке было очень тревожно. И он хотел увидеть Лариску, убедиться, что с той все в порядке.

Решено – сделано. Пошагал сначала по длинной улице-деревне, затем дорога несколько сотен метров тянулась лесом, отделявшим Заречье от садоводства. Николка понятия не имел, зачем и отчего прозвали Дворянским Гнездом садоводство, основанное за пятнадцать лет до появления Парамонова-младшего на свет. В бумагах и на карте, разумеется, стояло иное название, но в жизни все говорили только так, Николка слышал народный топоним сызмальства, и необычным он не казался. Да и какая разница? Главное, что там жила Лариса.

Лариса была его единственной и большой любовью. Причем пока платонической… Николка надеялся, что лишь пока. Целовались, потискались как-то разок под хорошее ее настроение, не более того.

Он рассчитывал, что все у них впереди… Думал, что скопил достаточно денег на проклятой отцовской рыбе, чтобы заплатить репетиторам, – из их-то школы только в какое-нибудь заборостроительное училище прямой и светлый путь открывается. Но он скопил, и поступать в институт они с Ларисой будут вместе. И он поступит, хоть треснет, хоть сдохнет ночами над учебниками, но поступит на бюджетное отделение.

Как отнесется отец к намерениям отпрыска, Николка не задумывался, все равно ничего хорошего тут не надумать. Утрясется все как-нибудь…

С такими мыслями он дошагал до Дворянского. От родной Лесобиржи каких-то две сотни метров – по воде, через Лугу. Чуть подальше садоводством пройти – можно крышу собственного дома разглядеть сквозь зелень деревьев. Отец и не догадывался, отчего сын зачастил на рыбалку и часами на реке пропадает, но лодку давал без разговоров – дело доброе, смена достойная подрастает. Николка рыбную ловлю тихо ненавидел. Но толк в ней понимал…

В Дворянском Гнезде та же пустота – давящая, тревожная. В июне тут самое оживление по выходным, а в рабочие дни сидят на дачах старые да малые. Иное дело в июле, в августе, когда многие здешние садоводы стараются в отпуска уходить. Но все равно – ни на одном участке ни одного человека не видать, небывалое дело…

Планировка здесь была иная, чем в вытянувшемся в линию Заречье. Две главные, но неширокие улицы – одна вдоль реки, другая параллельно лесной опушке, и множество улочек-проулочков между ними, совсем уж узких, двум машинам не разъехаться. Лариса жила на дальнем конце садоводства, там, где две главные магистрали сходились вместе.

Николка на развилке свернул направо, пошел вдоль леса – хоть чуть-чуть, но ближе шагать. Шел, поглядывал по сторонам. Никого… И звуков привычных нет: не слышно, чтобы где-нибудь фырчал мотоблок или натужно визжала электропила, вгрызаясь в дерево… Николка уж и удивляться перестал.

Потом все-таки удивился – отмахав почти половину улицы и увидев кота. Или кошку, он не сильно их различал.

Кошак стоял на пути, подковой изогнув спину. Шипел громко-громко, пожалуй, Николка никогда не слышал таких звуков от домашних кошек…

Пялилась животина в густые и высоченные заросли бурьяна. Забора вокруг ближайшего участка не было – стояли они тут не у всех, некоторые обходились низенькими живыми изгородями, а некоторые и их не имели. По слухам, в советские годы в таких вот шестисоточных садоводствах заборы возводить запрещалось.

Бурьян, куда пялился кот, рос прямо на участке – на полузаброшенном, из тех, куда хозяева вырываются раз в год и пытаются за три-четыре недели лихорадочно наверстать упущенное…

Николка подозрительно присмотрелся к разрывам в стене зеленых стеблей. Зверек какой-то? Или змея?

Металлический блеск и что-то краснеет… Николка пригляделся и понял, что видит. Легонько шуганул кота: развел тут панику, понимаешь. Кот умчался стрелой, словно только и ждал, когда можно будет переложить ответственность за находку на другого.

А Николка вытащил из бурьяна бензопилу. Новенькую, в работе не бывавшую. Неужели из тех самых? Похоже на то… Размер, цвет, надпись «Hitachi» – все совпадает.

Три дня назад Николка видел, как здесь, в поселке, продавали такие пилы таджики или не таджики, просто восточные люди, поди их различи… Торговлю вели три или четыре молодых парня – невысокие, чем-то схожие, каждый с бензопилой в руках. Заходили на участки, останавливали прохожих, предлагали свой товар, причем задешево, за полцены. Всем желающим рассказывали, что они работали на стройке в Кингисеппе, ее заморозили непонятно почему, а последнюю зарплату выдали инструментом… И очень нужны деньги, чтобы добраться до дома. Хватали за рукав, предлагали завести и опробовать, сулили совсем уж баснословные скидки – Николка с трудом отделался от назойливого продавца. Прочие тоже в очередь не выстраивались, хотя бензопила – вещь в дачном хозяйстве нужная. Наверное, отпугивала удивительная дешевизна – купишь, а следом придут: верни-ка краденое…

И вот теперь бесхозная пила обнаружилась в бурьяне. Словно таджик, отчаявшись продать, зашвырнул ее туда и пешедралом, налегке, двинул на родину.

Николка стоял с пилой в руках посреди дороги и чувствовал себя глуповато. Взять себе? Как-то оно… все же не рубль, найденный на улице… Сунуть обратно в бурьян? Ну и подберет кто-то другой, без комплексов, и будет он с пилой, а Николка в дураках… Дилемма.

Решил ее Николка так: пилу забрать, а на здешний щит с объявлениями повесить бумажку: кто потерял пилу, звоните. А какая именно пила, не писать. И пила в хозяйстве, и совесть чиста, и владелец едва ли отыщется.

За его плечом, в глубине бурьяновых джунглей, послышался шорох, тотчас же сменившийся треском ломавшихся стеблей. Николка обернулся и понял, что владельца пилы искать не придется. Владелец нашелся сам.

Тот самый таджик или другой из их кампании… Тот, да не тот. Одежда та же, и щуплая фигура, и волосы – только теперь спутанные, очень грязные, с приставшим сором.

А вот глаза – не прежние щелочки, но здоровенные круглые блямбы, издалека заметные на лице. Казалось, глазные яблоки увеличились раза в полтора и норовили выпасть из глазниц. Мутные, затянутые какой-то пленкой, зрачки сквозь эту муть почти не видны. Цвет кожи гастарбайтера изменился со смуглого на серо-коричневатый.

Николка понял все. И сам удивился своему спокойствию.

Все-таки утреннее происшествие даром не прошло, неплохо подготовило к новой встрече.

Надо действовать как Свиридыч – спокойно, уверенно, без нервов. Бить первому и наповал. Это не человек. Это куча агрессивного дохлого мяса.

Мертвый таджик ломился сквозь бурьян. Прямо к Николке.

Николка был хоть и младше, но выше и шире в плечах и в обычной драке мог бы рассчитывать на победу. Но теперь вся надежда на пилу… До чего же удачно сложилось, самый подходящий инструмент для дохлой публики оказался под рукой.

Он дернул шнур стартера – точно так, как отец учил заводить лодочный мотор: потянул сильно, но равномерно, без резкого рывка. Пила пофыркала, но не завелась. Даже, как это называют, «не схватилась».

Ничего… Все в порядке… Бывает… В ней есть бензин, обязательно есть бензин, они ведь предлагали завести и опробовать…

Вторая попытка. Пила не завелась. Таджик выдрался из бурьяна. И попер на Николку.

Вот тогда он запаниковал… Третий рывок – уже неправильный, слишком резкий. Результат тот же.

В четвертый раз он попытался, уже не веря, что случится чудо, что пила заработает.

Чуда не случилось. Пила не завелась.

Он отмахнулся от напирающего зомбяка неработающим инструментом, как мечом. Как неудобным, тяжеленным и громоздким мечом. Зубья зацепили грудь гастарбайтера, разодрали одежду. Может, задели и тело, но кровь не текла, или что там у них вместо крови…

Отмахнулся еще раз, на этот раз не попав толком, отскочил, увеличив дистанцию. Долго так продолжаться не могло, слишком тяжелая дурында, руки быстро уставали… На всякий случай он дернул шнур еще разок, использовав крохотную паузу. Глухо… Остается одно: швырнуть агрегат в голову твари и рвать когти. Героический борец с живыми трупами из него не получился. Надо постараться не стать мертвым борцом.

Выстрел грянул, когда он все взвесил, решил и изготовился к броску и бегству. Грохнуло совсем рядом, и Николка подумал – в него, и удивился, что совсем не больно…

Заблуждение долго не продлилось. Зомби стоял на ногах, но головы у него практически не осталось – из лохмотьев шеи торчал позвонок, словно кочерыжка, только и уцелевшая от кочна капусты…

Не жакан, подумал Николка. В охоте он тоже неплохо разбирался… Картечь или крупная дробь.

Он не оборачивался, хотя очень хотел узнать, кто же произвел спасительный выстрел. Глупо подставляться именно сейчас. Кусаться зомбяку, допустим, уже нечем, но вдруг напоследок оцарапает…

Но нет, все закончилось. Ноги трупа – теперь уже окончательно мертвого – подогнулись, он медленно, словно неохотно, оплыл на выщербленный асфальт.

Николка обернулся и наконец увидел стрелявшего.

Лицо знакомое – встречались, но имя не вспомнить, а может, и не знал никогда. Никогда и ни о чем они не разговаривали с этим высоким костистым мужиком, на вид ровесником отца. А вот лицо не позабудешь: пятно ожога сползает с виска к подбородку, шрам стянул кожу, и кажется, что человек постоянно ухмыляется – едва заметно и ехидно, одним углом рта.

В руке знакомый незнакомец держал охотничье ружье. Так себе ружьишко, по мнению Николки, – старая, видавшая виды тулка-одностволка. Но навороченные помповушки, разумеется, для отстрела оживших трупов удобнее, однако жизнь спас именно этот раритет…

– Вот он куда забился, – сказал человек со шрамом. – Я ищу по всем окрестностям, а он круг сделал и у самого дома залег.

Николка не очень понимал, что ему сейчас говорят… Он, честно говоря, был рад, что с плеч свалился груз ответственности. Что рядом появился взрослый, к тому же с оружием. Что кто-то занимается проблемой – пусть самыми простейшими способами, но решает ее.

Человек пригляделся к его лицу, спросил:

– Погоди-ка… Ты не Кеши Парамонова сын?

– Ну… да…

– Как зовут?

– Коля…

– Забудь, – сказал человек неожиданно резким, приказным тоном.

– Что забыть? – не понял Николка.

– Про Колю забудь… Кончилось детство, теперь все по-взрослому. Так что ты Николай, и только так.

– Николай Иннокентьевич, может? – спросил новоявленный Николай со слабой-слабой ноткой подколки в голосе.

– Рано, отчество заслужить надо… – Человек сделал короткую паузу и добавил явно с намеком: – А меня зовут Георгий Алексеевич.

И протянул широкую ладонь.

– Ты мне вот что скажи, Николай: что же тебе дома не сидится? Приключений ищешь? В Ван Хельсинга поиграться решил? Или телевизор не смотришь из принципа и радио не слушаешь?

И этот про телевизор… Николка ничего не понимал и честно в том сознался.

– Вот оно что… – протянул Георгий Алексеевич, выслушав короткий рассказ. – Порыбачили, значит… У нас, видишь ли, чрезвычайное положение объявили в городе и в семи районах области. Всем приказ: сидеть по домам, укрепить окна и двери, запасти еды-воды… И нос наружу не высовывать, дожидаться спасателей… Да, еще предписали заранее собрать до пяти кэгэ личных вещей первой необходимости, чтобы эвакуацию не задерживать.

Вот оно как… Он-то голову ломал, где весь народ…

– А вы что бродите, приказ не выполняете? – спросил Николка, окончательно осмелев.

– Приказы надо выполнять, – сказал Георгий Алексеевич серьезно и строго. – Да только, сдается мне, приказавшие уже того… Не будет никаких спасателей.

Он махнул рукой, закинул ружье за плечо. И сменил тему:

– Дай-ка агрегат посмотреть… Похоже, для ближнего боя и в самом деле неплохо сгодится. Что любопытно – этот парень (кивок на безголовый труп под ногами) со вчерашнего дня с ней бегал, уже мертвый. Завести не пытался, но из рук не выпускал. Заряд дроби в спину схлопотал и все равно не бросил. Так продать хотел, что сильнее смерти желание оказалось…

Он взял пилу из рук Николки, повозился с ней немного, дернул шнур раз, другой… И пила завелась! Чудеса…

– Там краник есть на бочке, повернуть надо было, – объяснил Георгий Алексеевич.

Николка почувствовал, что краснеет… Вот идиот-то! Ведь знал, знал про краник прекрасно, и все из головы вылетело… Мог сейчас быть мертвым идиотом. Или не совсем мертвым, что еще хуже.

– Ничего, – утешил Георгий Алексеевич, – в первом бою часто случается: давит боец на спуск, давит, а с предохранителя так и снял… Ладно, держи свой агрегат. Мне с ружьем сподручнее. Ты зачем притопал-то?

Николка не стал скрытничать – объяснил, к кому и зачем.

– А-а-а… Сотовая не работает, ни один оператор. А так сходи на тот конец, глянь, что и как. Вчера поселок обходил, все в порядке у них было, бабулю видел… Но времена такие, что… В общем, сходи. Потом возвращайся, расскажешь. Дом мой знаешь?

– Вон тот, с зеленой крышей?

– Нет, соседний, с пластмассовой совой на столбе… Приходи, я сейчас путь к реке разведаю, потом тебя на своей лодке в Лесобиржу перевезу. И сам с мужиками вашими потолкую… Надо отряд собирать, оборону налаживать, в одиночку по домам сидеть – все сдохнем. Возвращайся, жду.

Николка пошагал дальше. Как-то уверенно он себя почувствовал после разговора… Мысль, что отца у него, скорее всего, больше нет, Николку не печалила. Отца он не любил. Даже не уважал, Свиридыч и тот заслуживал большего уважения. А этот… Пьяный ублюдок, вечно распускающий руки. И Николке доставалось, и матери, и двум сестрам – тем не только оплеухи прилетали, но и кое-что похуже…

Сдох так сдох. Никто плакать не будет.

Он шагал легко и быстро. Безлюдье, получившее свое объяснение, больше не пугало. Пила казалась в два раза легче. Николка, отойдя подальше, не удержался, дернул шнур – завелась с полоборота. Теперь уж он не оплошает, если встретит другого зомбяка, коллегу того гастарбайтера, к примеру… А потом они организуют отряд. И будут зачищать свою землю от мрази, которой нет места под одним солнцем с живыми.

Ларискин дом был тих, участок пуст. Все правильно… А вот дверь… Николка замер на низеньком крыльце, не решаясь сделать последний шаг. Дверь была не просто не заперта – приоткрыта, виднелась щель в пару сантиметров шириной. Как же так…

Он потянул дверную ручку на себя, прислушался. Ни звука. Николка чувствовал, как по лицу катится пот, ладони тоже вспотели, пила стала тяжеленной и неудобной…

Позвал тихонько Ларису, потом погромче. Потом почти крикнул. Тишина… Спят?

Надо было входить. И лучше всего с заведенной пилой. Лучше показаться дураком, чем…

Он все понимал. Но не смог дернуть за шнур. Уговаривал себя, убеждал: какая-то случайность, выскочили к соседям на минутку, сразу обе – и Лариса, и бабушка, или одна Лариса, бабка глуховата и могла не услышать его оклики.

Минута сменяла минуту, и обманывать себя становилось все трудней. Никто отсюда ненадолго не выскакивал. А вот заскочить кое-кто мог…

Все-таки он шагнул за порог с незаведенной пилой. Выбрал промежуточный вариант – держался за шнур стартера, готовый дернуть его в любое мгновение.

За дверью находилось небольшое помещение, некий гибрид сеней и кухоньки – готовили здесь в дождливую погоду, в хорошую – на улице.

На полу, возле тумбочки с электроплиткой, лежало тело. Кто?! В следующий миг узнал безрукавку Марии Федоровны, разглядел седые волосы… Долго приглядывался – тело не шевелилось.

Если сюда заскочил зомбяк, тот самый, или другой, и у входа занялся старушкой, Лариса ведь могла выскочить, убежать, спастись, и сейчас…

В глубине дома послышался слабый звук. Или почудилось? Пот катился уже не просто каплями, Николка чувствовал, как по спине, под рубашкой, сбегали натуральные струйки. И в глаза пот тоже попал, сразу защипало, навернулись слезы.

Он постоял, проморгался. Затем набрался решимости и резко пнул вторую дверь, ведущую в жилую часть дома.

Тут же шагнул назад, всмотрелся в дверной проем. Никого… Но значительная часть комнаты оказалась вне поля зрения.

Он просунулся в дверь медленно-медленно, осторожно. Словно хитрая мышь, пытающаяся своровать сыр из мышеловки, не захлопнув при этом ловушку.

Занавески были задернуты, но летние, легкие, пропускавшие достаточно света. Знакомый силуэт на фоне окна он разглядел.

«Лара!» – хотел позвать Николка, с пересохших губ сорвалось что-то невнятное и еле слышное.

Лариса обернулась к нему.

Огромные выпученные глаза он увидел сразу. Но мозг категорически не желал признавать увиденное: при таком освещении может примерещиться что угодно…

Он еще уговаривал сам себя, а пальцы уже нащупали шнур стартера. Лариса быстро приближалась. То, что недавно было Ларисой.

Ему хотелось закричать, дико заорать от несправедливости происходящего: так не бывает, так не должно и не может быть, зомби может стать кто угодно, но не она, ведь они… ведь у них…

Он дернул шнур стартера, но…

…ведь у них вся жизнь впереди…

…но пластиковый оголовок шнура выскользнул из потных горячих пальцев. А в следующий момент Николка почувствовал на лице и на шее пальцы другие – ледяные, неимоверно сильные, хотя прежняя Лариса была девушкой хрупкой.

Пила грохнулась на пол. Он пытался оттолкнуть, отодрать от себя это. Ничего не получилось: из разодранной щеки лилась кровь, из шеи тоже, Лариска всегда гордилась своими ухоженными ногтями, длинными, острыми – кошачьими, как она говорила…

Он наконец заорал во весь голос. И одновременно закрыл глаза, чтобы не видеть мерзкую окровавленную пасть и бельмастые выпученные глаза. Он не хотел умирать, глядя на такую Ларису.

Позже, когда он почти потерял сознание от кровопотери и не имел уже сил сопротивляться, в голову пришла бредовая и неуместная мысль: прошлым летом, только-только познакомившись, они вместе читали вслух Грина – страницу он, страницу она, им было хорошо, и он предложил, прочтя концовку очередного рассказа: а давай как они, чтобы вместе и умереть в один день; не всерьез предложил, разумеется, – дурачились, болтали, что в голову придет, но она засмеялась и согласилась: давай, конечно же, это здорово – смерть им казалась чем-то бесконечно далеким… И вон что вышло. Они умерли в один день, вернее – одна умерла, а второй вот-вот… И вполне возможно, будут теперь вместе. Пока кто-нибудь не поставит точку кувалдой или зарядом картечи.

Он хотел рассмеяться – безрадостно, горько. Сил не хватило даже на это, красная бездонная тьма подступала, засасывала, и очень скоро все для Николки закончилось…

7. Не всякий благородный порыв остается безнаказанным (окончание аудиозаписи)

Два часа назад я сделал инъекцию, пустив в ход третий шприц-тюбик промедола. Третий и последний. Промедол – из моего носимого запаса, Люськина аптечка набита всякой ерундой, свидетельствующей, что ничем серьезнее «синдрома первого дня» она не страдала… Надеюсь, что и умерла без лишних страданий.

Финиш близок… Поэтому я сокращу описание событий того дня. Хотя о нашей с Лариосиком поездке по обезумевшему Питеру можно повествовать часами. Но скажу коротко: это была дорога через ад. Через все его круги и прочие геометрические фигуры…

Я понятия не имел, что творится на городских окраинах, в спальных районах.

И Лариосик не знал, сутки после злополучной инспекции метро он провел в центре… А теперь выяснилось, что голову на плечах в этом городе имел не только он. Многие почувствовали запах жареного заранее – и рванули из Питера. Сажали в машины семьи, кидали в багажник самое ценное, выезжали – и упирались в блокпосты, наглухо перекрывшие все въезды-выезды.

Когда из вестибюлей станций метро хлынули толпы мертвецов, магистрали, уводящие из города, были покрыты многокилометровыми пробками… Несколько часов спустя живых на блокпостах не осталось. И многих из тех, кто пытался уехать, не осталось. Но машины, плотно забившие дороги, никуда не делись. Мы с Лариосиком попали в ловушку…

Он не сдавался. Просачивался мимо пробок по тротуарам и газонам, протискивался через дворы, через проезды и переулочки, ни на каких планах и схемах не обозначенные. Медленно, по сложной траектории, но к границе города мы приближались…

Насмотреться пришлось всякого. Был такой художник, Иеронимус Босх, автор картин-ужастиков. Парочку я видел в репродукциях – да, пробирают. Но двадцать второго июня Босх мог отдохнуть… Перекурить в сторонке. Все порождения его бредовой фантазии в сравнении с реальностью оказались детским комиксом категории «12+».

Самое мерзкое и страшное творили не мертвецы… Мертвецы просты в своих устремлениях – убить и сожрать, большего им не надо… Живые оказались изобретательнее. За разгромленные продуктовые магазины, аптеки и оружейные салоны грех осуждать, мы с Лариосиком и сами собирались заняться чем-то подобным… Но грабили все, от ювелирок до секс-шопов… Грабили и поджигали, я насчитал с десяток больших пожаров, потом сбился со счета. Громили дома премиум-класса в элитных кварталах… В паре мест мы напоролись на перестрелки – живые стреляли в живых, а кто, в кого и за что, мы выяснять не стали.

Пришлось и мне пострелять, и в зомбяков, и живых…

И трупы, трупы, трупы повсюду… Больше всего запомнилась женщина – не зомбячка, на вид даже неинфицированная, – распятая на здоровенном самсунговском рекламном щите: молодая, голая, живот вспорот, кишки до земли свисают… Над головой у нее кто-то надпись начал малевать большими буквами и не закончил, написал «И» ее же кровью, затем не то «К», не то «Х» недописанное, и больше ничего…

А потом получилось так, что в своих блужданиях и петляниях по правобережью Невы мы очутились неподалеку от Люськиного дома. Совершенно случайно, я Лариосика о том не просил. Я и адрес-то ее толком не помнил… К чему запоминать, если из метро вышел, полквартала прошел – и вот он, ее дом… А таксистам всегда говорил: метро «Дыбенко», дескать, а на месте пальцем показывал, куда ехать.

А тут гляжу – места знакомые. Причем достаточно мирные места – зомбяков не видно, мародеров тоже, десяток трупов на тротуарах и на проезжей части не в счет. Мирных трупов, спокойно лежащих.

И стукнула меня дурная идея Люську забрать с собой. Не то чтобы так уж нуждался в женщине, но… Она была частью прежней жизни, пусть и малой частью. Прежней нормальной жизни, понимаете?

В общем, решил забрать. Люська утром по телефону мне говорила, что с обеда отпросится на работе, все-таки не каждый день я приезжаю… Могла успеть дома оказаться, а если догадалась дверь железную запереть и не высовываться… Достал мобильник – нет, не берет, от сотовой сети к тому времени ошметки и обрывки остались.

Объяснил задумку Лариосику. Ему такая идея не понравилась, но я на своем стоял. Пришлось ему согласиться – без напарника, в одиночку, трудно и рулить, и стрелять, мы убедились…

Люськин подъезд на улицу выходил, Лариосик против него остановился, ровно посередине проезжей части, для лучшего обзора. И говорит, что будет ждать пятнадцать минут, ни секундой дольше. Это в лучшем случае, если незваные гости не заявятся.

Заскочил я в подъезд, пистолет в руке, наготове. Свет не горит, лифты не работают. Ожидаемо, но на четвертый и обратно без лифта сгонять можно, и даже Люське пять минут на сборы выделить…

На лестнице тишина, однако на площадке у лифтов, в дальнем углу, не то стон, не то плач тихий… Пригляделся в полумраке: девчонка, совсем маленькая, лет пять-шесть. Коротенькое платьице, бант на голове… И нога вывернута так, как у здоровых не бывает.

Я к ней шагнул… Понимал ведь: не надо, ни к чему, сегодня столько народа погибло и еще погибнет, что одним ребенком больше, одним меньше – разницы никакой. Если занимаешься своим спасением, на других отвлекаться чревато.

Но это я умом понимал… А когда ребенок плачет, тут не ум, тут инстинкты включаются…

В общем, я к ней: из какой, мол, квартиры? Думал, едва ли издалека сюда прибрела, снесу наверх, не родным, так соседям сдам на руки, Люська не барыня и за две минуты соберется…

Эта сучка меня укусила. За руку. Как крыса из своего угла метнулась – и тяп зубами. И воет уже во весь голос, не плач там был и не стон.

Патроны тратить не стал. Армейских ботинок хватило – раздавил мелкую гадину, размазал по стене и полу.

Я тогда не испугался… У меня полный курс вакцинации пройден, как у всех в нашей конторе, – три прививки с интервалами в месяц. Кто ж знал, что та вакцина – туфта полная… На вид все всерьез, по три дня после укола на задницу сесть не мог.

Понесся по лестнице наверх, два этажа отмахал – на улице двигатель взревел. Я к окну лестничной клетки, вижу: «зилок» наш ускоряется, ход набирает.

Подумал, что Лариосик обманул меня все-таки, бросил здесь, гад этакий… Но все не так просто оказалось… Впереди, на перекрестке, автобус стоял – пустой, брошенный. Грузовик не свернул, на полном ходу в бок автобуса врезался… Затем выстрелы оттуда донеслись – один, второй, третий… И я понял, что Лариосик не один в машине был. Подцепил все-таки пассажиров безбилетных.

Бежать ему на помощь или нет, раздумывать не пришлось. Бензин полыхнул: сначала автобус занялся, потом и на «зилок» пламя перекинулось… Чуть позже бензобак рванул, и никто не выскочил, в сторону не отбежал… Отъездились.

Похоже, действие последней инъекции заканчивается… Надо поторопиться. Расскажу в двух словах о завершающих своих приключениях…

Итак, я оказался в квартире у Люськи. Ее там не было, дверь своими ключами открыл – квартира пустая. Наверное, сразу домой не пошла, по продуктовым решила прошвырнуться, всегда так делает, когда я приезжаю… Она-то вечно на диете, фигуру берегла… И еды нормальной в доме не нашлось. Хлопья какие-то в пачках да шпинат в холодильнике.

Хуже того, питья почти никакого… На дне чайника немного воды плескалось, на стакан, не больше, и все. Никакого лимонада или сока… Из крана не течет ни холодная, ни горячая… унитазный бачок как-то не вдохновил.

А меня с самого кладбища жажда мучила… Сходил на вылазку, магазинчик рядом, в цокольном этаже. Почистили его еще до меня, но шестилитровая бутыль с водой нашлась. С продуктами хуже, продукты как метлой вымели… Отыскал кое-как банку паштета и пачку спагетти, решил, что ночь перебедую, а утром все равно транспорт раздобывать придется и валить отсюда.

Но не сложилось… Ни с транспортом, ни с чем… Едва вышел из магазинчика – напоролся. Зомби, шесть голов, причем не из метро, от воды не распухшие. Перестрелял всех, но патрон остался один, последний.

Тут уже не до поисков тачки и не до прорывов из города… Осталось одно: сидеть и ждать, когда придет помощь. Когда по улицам пойдут танки и спецназ начнет зачищать от мертвяков квартал за кварталом…

Помощь не пришла. Мне кажется, я ее не дождался бы, даже если бы не получил тот укус. И если бы у Люськи холодильник ломился от жратвы. Армия ведь больше всех контактировала с зараженными – санкордоны, блокпосты, оцепления… А защита у них точно та же: курс инъекций, весь эффект от которых, как я убедился, – болезненный желвак на заднице.

Думаю, многие из вояк угодили в мою ситуацию… И задались теми же вопросами, что и я.

А меня в последние часы занимает мысль: что там, за гранью, отделяющей живых от не совсем мертвых? Остаются ли у зомби хоть какие-то крохи сознания, воспоминания о прежней жизни? Или, может быть, прорезаются позже? Вполне возможно… Конечно, по их виду и поведению такое заподозрить трудно. Но ведь все зомбяки, с которыми пришлось иметь дело, по возрасту не превышают несмышленых младенцев. И, как младенцы, способны лишь на одно – тянуться к источнику пищи, неважно, к материнской сиське или к горлу живого человека.

А вот что дальше, появляется или нет у зомби сознание, – загадка. И ее не разгадать без эксперимента, без шага из одного состояния в другое…

Я уже говорил, что в конце записи вы должны услышать выстрел?

Так вот, он не прозвучит…

И если вы включили «Олимпус» там, где нашли, и дослушали до этого места – я с вами не прощаюсь.

Скоро увидимся.

Эпилог

– Вот так и прошел у меня тот день… Пожалуй, действительно двадцать второго июня все и началось по-серьезному. Ну а потом много чего было. И отряд наш, всего двенадцать стволов поначалу, и форт в Лесобирже, и первые зачистки… Вернее, первые попытки зачисток… И Вторая Волна… Но вас, как я понял, интересует только один день?

– Именно так… Сейчас на эту тему пишут многие, и я намеренно сузил описываемый промежуток времени до самого минимума, до одного дня. Но стараюсь дать как можно более широкую и полную картину.

– Понятно. Из-за даты… Из-за той, давней войны.

– Ну-у… Не стал бы так категорично утверждать… В общем-то, на Северном Кавказе масштабные события начались еще в конце мая, а в Оренбуржье… Да. Из-за даты. Из-за совпадения.

– Понятно, – еще раз повторил комендант Освобожденной территории.

Его щеку пересекал застарелый шрам от ожога, стягивал кожу, и писателю казалось, что его собеседник ухмыляется едва заметно, одним углом рта.

Ну и пусть. Кто-то совершает подвиги, кто-то их описывает – дело не менее важное и нужное…

Форт был поднят высоко над землей на бетонных сваях. Они спустились по приставной лестнице, тут же втянутой наверх, – неважно, что зима и атаки зомби ждать не приходится, некоторые привычки здесь укоренились на уровне рефлексов.

– Куда теперь? – спросил комендант.

– В Цитадель, в Копорье…

Писатель распахнул дверцу, устроился на водительском сиденье.

– Сколько сил? – поинтересовался комендант, кивнув на обширный ходовой отсек.

– Шестнадцать.

– Мощный агрегат…

– Порой чересчур мощный… Зимой отсек слишком долго прогревается, и на хорошей дороге тормозить тяжело, тормоза так и горят.

– Понятно… Ну, счастливого пути.

Писатель попрощался, приподнял щиток, закрывавший отдушину, ведущую в ходовой отсек. Зомби почувствовали запах живого, рванулись к его источнику, налегли на постромки…

Комендант посмотрел вслед медленно разгонявшемуся зомбиходу, отвернулся и пошагал по своим делам, не дожидаясь, когда машина исчезнет за поворотом. Дел у него было запланировано много – и на этот короткий зимний день, и вообще.

Очень много дел.

Часть вторая

Наука выживать

Павел Корнев

Хмель и Клондайк. Эпилог

Или Всем нужен Клондайк

Когда у Андрея появилась идея написать книгу о Приграничье, я этому только обрадовался. Мне был чрезвычайно интересен результат. Но вникнуть в чужую вселенную достаточно непросто, постоянно возникали вопросы, обсуждались какие-то детали и неочевидные мелочи. И в какой-то момент Андрей предложил соавторство.

Первую книгу мы написали за месяц. Сюжетные линии постоянно пересекались, требовалось работать быстро, чтобы не тормозить текст соавтора. Было интересно. Случались и споры, некоторые из них даже нашли отражение в тексте. Где-то я принимал аргументы Андрея, где-то он соглашался со мной. Итого четыре книги и в планах была как минимум еще одна. Но не срослось.

Сам я этот подцикл продолжать не буду. Приграничье никуда не денется, но не «Хмель и Клондайк». У этих книг было два автора, и Клондайк – герой стопроцентно крузовский. Его персонажем он и останется. Поэтому эпилог.

Все истории когда-нибудь заканчиваются. Закончилась и эта. И я думаю, она вполне могла закончиться именно так…

1

Утро! Лето! Шум…

Из-за планов по застройке соседнего квартала подрядчик затеял расширение подъездной дороги, и вот уже третий день с рассвета до заката за окнами бара беспрестанно грохотал отбойный молоток. Бригада рабочих в грязных спецовках, респираторах и касках весьма обстоятельно и без лишней спешки сносила оставшийся от разрушенного особняка цокольный этаж. Над пустырем витали клубы пыли, ветер то и дело окутывал ими уличные столики. Посетителей на летней веранде заметно поубавилось, да и в баре тоже аншлагов последние дни не наблюдалось.

Я вытер вспотевшее лицо и взглянул на охватившую запястье серебряным браслетом «Омегу». Без четверти девять – самое время открывать бар. Непривычно весь день стоять за стойкой от звонка до звонка, но Иван был занят, вот и приходилось крутиться самому.

Отперев входную дверь, я вернулся за прилавок, пошарил в кармане карго-брюк и вытащил запаянный пластиковый пакетик. Увы, упаковка оказалась негерметичной, доза порошка набрала влаги и закаменела.

Ну, Виктор Петрович! Ну, е-мое!

Такие деньги за эту алхимическую дрянь плачу, нельзя аккуратней, что ли?

Я помассировал занывшее плечо и взялся за выкидной нож. Сначала пяткой рукояти растолок кристаллическую массу, затем высыпал содержимое пакетика на разделочную доску, выщелкнул клинок и принялся методично измельчать препарат в порошок. Это, конечно, не семь ежедневных пилюль, но тоже мороки хватает…

Через прерывистое грохотанье отбойного молотка с улицы донесся шум подъехавшего автомобиля. Я машинально завел руку за спину и приподнял край фланелевой рубахи, высвобождая рукоять «тауруса». Заодно кинул быстрый взгляд на арсенал под стойкой, но тревога оказалась напрасной. Пожаловал Ермолов.

Бывший начальник пограничной службы, за годы кабинетной службы изрядно прибавивший в весе, оказался в неожиданно приподнятом настроении.

– Привет, работникам общепита! – объявил он прямо с порога.

– Здрав буде, боярин, – отозвался я, убирая руку из-за спины. Затем скрутил из сторублевки трубочку, склонился над разделочной доской и втянул порошок сначала в одну ноздрю, а потом и в другую.

Уф, жестко пошло! Изнутри череп словно металлическим ершиком поскребли.

– Ну ты вообще без палева! – фыркнул Ермолов, расстегнул легкую джинсовку и уселся на высокий стул. – Смотри, возьмут дружинники под белы рученьки…

– Рецепт же… – выдохнул я, помотал головой и вытер выступившие на глазах слезы. – Ты только заказ забрать или выпьешь чего?

Ермолов задумчиво огладил короткую бородку и махнул рукой.

– Наливай! Только бутылочного. Того темного, с этим… как его… с мозаиком!

– Блэк ИПА? Он и на кране есть.

– ИПА-фигипа! Нет чтоб по-русски назвать, – фыркнул Ермолов. – Давай разливное тогда!

Я подставил бокал под кран и принялся качать помпу.

Дословный перевод «черный бледный эль» – тот еще загиб. И «черный светлый эль» звучит ничуть не лучше.

Ермолов принял бокал, вдохнул аромат и сделал небольшой глоток.

– Отличное пиво. Нормальное название есть у него? Без этих ваших «сингл хоп» и прочей лабуды?

– «Черный крест».

– Почему?

– Потому что гладиолус.

Ермолов фыркнул и спросил:

– А сам чего не пьешь? Или тебе и с порошка хорошо?

С порошка мне было… никак.

– Это чисто в медицинских целях, – сообщил я, потирая нос.

– Ну, Слав! И за чем тогда дело стало? Наливай!

Я подумал-подумал и накачал полбокала темного и себе. Но отхлебнуть не успел. Задребезжал телефонный аппарат, пришлось снимать трубку.

– Хмелев слушает, – произнес я, выслушал собеседника и ответил: – Нет, Гордеева нет. Не знаю, когда будет. На днях.

Александр Ермолов навострил уши.

– Нет Клондайка, да?

Я глотнул пива и усмехнулся.

– А что ты хотел? Янтарь ему толкнуть?

Бывший начальник погранслужбы даже от бокала оторвался.

– С чего взял?

– Земля слухами полнится. Говорят, ты теперь янтарный барон.

Ермолов надолго приложился к пиву, потом покачал головой:

– Не, янтарь – это временный этап. Я в таможенные брокеры подался. Есть к твоему соседу деловое предложение.

– О-о-о! – протянул я и не удержался от неудобного вопроса: – Сам в отставку собрался или попросили уйти?

Александр покачал головой:

– Слава! Ну ты как маленький, честное слово. У нас попросить могут только к стенке пройти, никак не в отставку. Гибче надо быть и нос по ветру держать.

Я отставил бокал, пригладил короткие волосы и кивнул:

– Без гибкости никак, да.

Ермолов ответил понимающей улыбкой и вдруг спросил:

– Ты никак хиппуешь?

– В смысле? – не понял я.

– Фенечка же!

Я оправил задравшийся рукав рубашки, из-под которого выглядывали нити с резными бусинами, и покачал головой:

– Просто подарок.

Объяснять, что это изготовленный специально для меня колдовской оберег, не стал. Ни к чему это. Чем меньше людей в курсе, тем лучше.

– Аккуратней, так и до кольца в носу недалеко! – хохотнул Ермолов.

Распахнулась дверь, с улицы ворвался шум отбойного молотка. Вставший на пороге долговязый парень в кожаном плаще и кепке что-то сказал, но его слова заглушил грохот.

– Ехать пора, – повторил он, прикрыв за собой дверь.

Ермолов допил пиво и вздохнул:

– Уже накурился, что ли?

Долговязый поморщился.

– До темноты успеть надо.

– Не парься, если что – в Соколовском заночуем.

– Вот ты, Шурик, простой как три копейки! И за чей счет банкет?

– «Поляна» с меня, не сомневайся, – успокоил Александр спутника, но тянуть не стал и соскочил со стула. – Ладно, Слава, посчитай с невозвратной тарой. И добавь к заказу ящик «Черного креста». Наберешь бутылочного? Мне бы корешу подарок сделать, уважает он темное.

– Сейчас посмотрю, – сказал я и ушел в кладовку. Когда вернулся и выставил на стойку первую картонную коробку, долговязого в баре уже не было, а Ермолов застегивал джинсовку.

– Во дают, джамшуты, – хмыкнул он, явно имея в виду рабочих на улице, – с самого ранья пашут…

Я принес вторую коробку, бывший начальник погранслужбы составил одну на другую и потопал на выход.

– Бывай, Слава! – сказал он, когда я распахнул перед ним дверь.

– Бывай! – усмехнулся я и окинул внимательным взглядом улицу.

Кроме бригады рабочих да Ермолова с приятелем – никого.

Не став задерживаться в дверях, я вернулся к стойке. Тут же, будто нарочно, задребезжал телефон.

– Хмелев у аппарата, – ответил я на вызов.

– Слава, привет! – послышался в трубке голос Артема Гельмана. – Как оно наше ничего?

– Ровно, – отозвался я.

– Давно не появлялся.

– Дела.

– Вот и у меня тоже… дела, – усмехнулся заместитель начальника патруля. – Мне бы с соседом твоим парой слов перекинуться…

– А что такое?

– Не телефонный разговор. Но вообще, на днях объявят очень, просто очень интересный тендер, есть возможность вписаться. Только надо обсудить… так скажем… гарантированный платеж.

– Нет, – с ходу отрезал я. – Коля не по этой части. Он ни в какой криминал не полезет.

– Так все абсолютно законно! – уверил меня Гельман. – Вопрос исключительно в размере… накладных расходов.

– Ладно, – вздохнул я. – Передам, что ты звонил.

– Когда?

– Не знаю. Как увижу, так и передам.

Артем шумно засопел.

– Слушай, я бы к тебе и не обратился, мне напрямую человеку позвонить несложно. Но его ж найти невозможно! В магазине нет, в учебном центре тоже не появляется…

При необходимости Гельман умел вцепляться в человека подобно бультерьеру, поэтому я поспешно пообещал:

– Поговорю завтра или послезавтра. Со дня на день, короче…

– Только не тяни, тендер ждать не будет. И заезжай как-нибудь. Сто лет тебя не видел.

– Заеду, – уверил я собеседника и быстро кинул трубку на рычажки, заметив через стекло тень поднявшегося на крыльцо человека.

Распахнулась дверь, вошли трое. Невзрачный мужчина средних лет с неприметным лицом и два крепких парня. Предприниматель и охранники?

Но тут незнакомец уставился на меня своими пронзительно-синими глазами, и стало ясно: нет, не предприниматель. Взгляд заморозил и лишил воли. Бусины оберегов обожгли запястья, но прогнать навеянное колдовством оцепенение не сумели. Ни рукой пошевелить, ни ногой!

Один из громил по-хозяйски задвинул засов входной двери, второй быстро прошел через зал, посмотрел в коридор и сказал:

– Чисто!

Тогда незнакомец холодно улыбнулся и негромко произнес:

– Господин Хмелев, у меня к вам только один вопрос: где сейчас…

Дзанг! Дзанг! Дзанг!

На стеклянной вставке входной двери зазмеились трещинами дырки, посыпались осколки. Головы охранников окутались кровавой взвесью, и они замертво повалились на пол, а вот их предводитель нисколько не пострадал. Пуля не попала в него, она просто исчезла, не долетев, перестала существовать здесь и сейчас.

Колдун крутанулся на пятке, вытянул в сторону двери руки и… тут одна из нитей на моем запястье перегорела, разрушенное заклинание тряхнуло колючим разрядом, и боль враз прогнала оцепенение. Без промедления я выхватил из-под прилавка дробовик, перемахнул через стойку и шагнул к заклинателю. До предела укороченные стволы уткнулись в бритый затылок, пальцы дернули сразу оба спусковых крючка.

Оглушительно грохнул дуплет, голова колдуна взорвалась, но не кровавыми брызгами, а ворохом колючих снежинок. Пол, столы, стены и потолок враз оказались затянуты изморозью, а человек попросту исчез, от него осталась лишь упавшая к моим ногам пустая одежда.

Ах ты, дьявол!

Я взвыл от боли, но всплеск стужи не сумел проморозить насквозь, лишь опалил холодом щеки.

– Слава! – крикнули через разбитое окошко. – Открывай!

Я поспешно отпер дверь и, скользя на обледенелом полу, вернулся к стойке. Забежал за нее и вытащил из кладовки рулон брезента.

– Переложите тела, пока кровь не растеклась! Я «буханку» подгоню!

Переступивший через порог рабочий в пыльной робе убрал на стол карабин с блоком алхимического глушителя, снял с лица респиратор.

– Хмель! – одернул меня Николай Гордеев. – Отставить самодеятельность! Ты чего, блин? Дружинники уже в курсе! Забыл?

– А! Точно! Тупанул. – Я потер занемевшее от холода лицо и спросил: – Никто не ушел?

– Один на улице караулил, его парализатором вырубили.

Будто в подтверждение этих слов двое мнимых работяг заволокли внутрь пленника со скованными за спиной руками и бросили его лицом вниз.

Иван Грачев сдернул с лица респиратор, оставив его болтаться на шее, и заржал:

– Ну, дядя Слава, со вторым днем рождения вас!

– У меня этих дней рождений… – проворчал я и опрокинул в себя рюмку настоянного на травах самогона. По телу начало расходиться живительное тепло.

Дмитрий подошел, выложил на стойку «Вепрь» и как ни в чем не бывало попросил:

– Хмель, налей светлого, а то задолбался уже пыль глотать. Хоть горло промочу…

– И мне! – встрепенулся Иван. – Неделька выдалась – огонь!

Я подставил под кран пустой бокал и усмехнулся.

– Сам нальешь, не чужой, чай. Только ружье убери.

Грачев зашел за стойку, а я окликнул Николая, который продолжал внимательно оглядывать бар. Покрытые изморозью пол и стены только-только начали отмерзать.

– Клондайк, ты как? Выпьешь?

– Да погоди ты! – отмахнулся Гордеев. – Этот лед откуда взялся? И где третий?

– Без понятия, – сознался я.

Каким образом получивший пару латунных болванок в голову колдун разлетелся ворохом снежинок, осталось для меня загадкой. Впрочем, заморачиваться по этому поводу я не собирался. Жив – и ладно.

А ведь мог бы и не…

Информация о готовящемся покушении пришла от Дружины. На рутинной проверке Торгового пятака накрыли крупную партию несертифицированных боевых амулетов, но никого из контрабандистов живым взять не получилось. Оставалось лишь гадать, что такого страшного собирались протащить в Форт, если дружинники не поскупились привлечь к делу медиумов, дабы те покопались в мозгах мертвецов и выудили из них контакты несостоявшихся покупателей.

И вот тогда-то помимо всего прочего эксперт и ухватил обрывок воспоминания с наблюдением за моим баром. Часть мыслей свежего покойника удалось распутать, и оказалось, что мысли эти самые недобрые. Сплошь об убийстве. Ничего личного – только холодный расчет, заказное убийство, как оно есть. Вот и пришлось Николаю с компанией изображать бурную деятельность по сносу заброшенного дома, а мне выступать в качестве наживки.

Но ведь сработало же! И я снова выпил.

Ха-ра-шо! Жить вообще хорошо, да…

С улицы послышался вой сирены, Николай Гордеев искоса глянул на нас, задумчиво хмыкнул и крикнул в дверь:

– Саня! Дуй сюда!

Чародей поднялся на крыльцо и замер на пороге как вкопанный.

– Ой, мля… – только и выдавил он из себя.

Я отставил графин и насторожился.

– Все плохо?

Саня пнул ногой оставшуюся от колдуна одежду и пробормотал:

– Вроде не голем… Никогда о таком не слышал. Короче, надо гимназистов звать.

– Позовем, – решил Гордеев.

И тут с черного хода забежала Мила.

– Все целы? – встревоженно спросила она.

– Все, – улыбнулся Клондайк и выставил перед собой грязные руки. – Да погоди, мне бы умыться сначала!

– Не вздумай никуда сегодня улизнуть! – предупредила его девушка.

– Ужин с меня! – напомнил я и присвистнул от удивления, когда с улицы прошел Григорий Кузьминок. – Приятно осознавать, что власти принимают столь деятельное участие…

– Умолкни, Хмелев! – перебил меня озабоченный чем-то начальник отдела контрразведки Дружины и спросил: – Этот живой?

– Да.

– Забирайте! – скомандовал Кузьминок подчиненным и предупредил: – Заявку на вывоз тел уже сделали, сейчас сотрудник подъедет показания снять.

– Еще бы экспертов из Гимназии вызвать, – посоветовал Саня.

Контрразведчик оглядел остатки изморози и кивнул, соглашаясь с чародеем.

– Вызовем, – пообещал он и шагнул к двери, но Николай Гордеев его удержал.

– Дело серьезней, чем кажется, если им занялась контрразведка?

– Есть такое подозрение, – не стал юлить Григорий, но и от конкретики воздержался.

Он ушел, а я потер руки и спросил:

– Ну что, накрываю к восьми? Нет возражений?

Возражений ни у кого не оказалось.

2

Отмечать мой второй день рождения собрались в подвале. И хоть особых поводов для веселья не было – как ни крути, слишком много неясностей оставалось в этом деле, да и заказчика прищучить будет ох как непросто, – настроение у всех оказалось приподнятое.

Мы живы, они не совсем, разве плохо?

Народу собралось немало, пришлось даже сдвигать столы. Я, Ирина, Николай с Милой, Платон и Дмитрий, Иван и Саня-чародей. Вику и Юлю тоже позвать не забыли. Все же девчонки-гимназистки меня своими оберегами выручали не раз и не два.

Ужин затянулся, постепенно все переключились на пиво. Сидели долго, и хоть я на алкоголь старался не налегать, в голове приятно шумело. Хорошо пообщались, душевно.

За столом уже оставались только Ирина и Николай с подругой, когда в кармане задергался брелок. Какое-то время я силился сообразить, что бы это значило, потом прищелкнул пальцами.

А! Кто-то вернулся!

– Я сейчас, – предупредил я и поднялся наверх.

Стекло во входной двери заменили, но выглядывать через него на улицу я не рискнул и встал сбоку.

– Кто там?!

– Открывайте, Хмелев!

Голос оказался прекрасно знаком, я на миг замешкался, потом выдал удивленное «о-о-о…» и отодвинул засов.

– Бар закрыт на спецобслуживание! – предупредил я, но молодого человека в пошитом на заказ костюме, черной водолазке и туфлях с пижонскими серебряными пряжками это заявление нисколько не смутило.

Илья Линев прошел внутрь, посмотрелся в зеркало и поправил волосы.

– Гордеев нужен, – сообщил он, убирая расческу во внутренний карман пиджака.

– Всем нужен Гордеев, – проворчал я и задумался, как все лучше устроить, но решил просто плыть по течению и спросил: – Темное или светлое?

– Светлое, – выбрал Линев.

– Проходите в подвал, – разрешил я, а сам задержался накачать в кувшин пива.

Когда спустился вниз, заместитель воеводы уже сидел на придвинутом к столу стуле. Я наполнил его кружку, Линев отпил, одобрительно кивнул и объявил:

– У меня для вас две новости…

– Хорошая и плохая? – не удержался я от усмешки.

Но Илья меня удивил. И не только меня.

– Увы, – покачал он головой, – одна новость плохая, другая плохая чрезвычайно.

Все враз посерьезнели.

– Убить собирались не Вячеслава, – сообщил Линев и уставился на Клондайка: – Целью были вы, господин Гордеев. Именно вас выслеживали в баре, просто медиум не сумел верно истолковать уловленные образы.

– Это точно? – спросил Николай.

– Никаких ошибок, задержанный уже дает показания. Вас не смогли найти, а время поджимало, вот и решили расспросить делового партнера.

Гордеев откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по краю столешницы. Что Николая не смогли найти – это ничуть не удивительно, последние дни он изображал из себя бригадира рабочих. Попробуй его узнай – с маской респиратора на все лицо!

– Это была плохая новость или чрезвычайно плохая? – уточнил Клондайк, накрыв ладонью пальцы встревоженной Милы.

– Первое, – сообщил Илья Линев. – Уж не знаю, чем вы так насолили Хозяину, но за покушением стоят его люди. В курсе, кто такой Хозяин?

– В курсе, – поморщился Николай.

Я так и помертвел. Хозяин управлял Северореченском, и ходили слухи, что этот одиозный колдун и человеком-то не был, а пришел откуда-то с Севера. Только слухи к делу не подошьешь…

– Задержанный говорит что-то о стычке на севере, но подробностей он не знает, – сказал заместитель воеводы. – Не просветите, что там у вас приключилось?

– В Патруле отчет запросите, – не слишком любезно посоветовал Гордеев. – Хозяина не достать?

Заместитель воеводы улыбнулся и покачал головой:

– Нереально. Более того, вы упустили исполнителя.

– В смысле? – опешил я. – А кому я тогда мозги вышиб?!

– Это был лишь магический образ. Кукла и не более того. – Линев допил пиво и встал из-за стола. – Вот, собственно, и все. Ситуация не ахти, но, думаю, обеспечить вам безопасность Дружина в состоянии. Надо лишь обговорить… детали. Подъезжайте завтра в управление. А лучше я машину пришлю, без охраны пока из дома выходить не стоит. Хорошо?

Клондайк после недолгой паузы кивнул. Заместитель воеводы понимающе улыбнулся и отправился восвояси. Я поднялся запереть за ним дверь, следом взбежал Клондайк.

– Думаешь, не врет он? – спросил я, наблюдая через окно, как Линев усаживается в служебный автомобиль.

– Не похоже, – поморщился Николай. – Людей Хозяина мы и в самом деле положили…

– И что теперь?

– А что теперь? – фыркнул Гордеев. – Ходить да оглядываться. И думать, как достать Хозяина. И его исполнителей…

– И надолго тебя хватит в таком режиме? А если через Милу зайти попробуют?

Клондайк поморщился.

– Я под Линева не лягу. Сам справлюсь.

– Коля! – тихонько произнесла поднявшаяся из подвала Мила. – А может, уедем? На Аляску, а? Заживем нормальной жизнью, дела и оттуда вести сможешь…

В глазах девушки стояли слезы, и Николай над ее словами крепко задумался.

– Магазин на Саню оставишь, – предложил я. – Глядишь, Платон на тебя наш бизнес медицинский заведет. Там неплохие обороты пошли, надо этим плотно заниматься.

– Давай! – попросила Мила. – Лекарства тебе помогают, Сергей таблетки привозить будет. Да и до окна там недалеко…

– Хозяин и на Аляске достать может, – заколебался Николай.

Я поморщился.

– Это здесь ты как бельмо на глазу, а так пропал и пропал. Как все уляжется, глядишь, еще вернешься.

Клондайк обнял Милу и остро глянул на меня поверх ее плеча.

– Хмель, а ты как?

– Пф-ф-ф! – фыркнул я. – Да что со мной будет-то? Не бери в голову!

Гордеев поцеловал подругу, спросил:

– На Аляску, говоришь? – и сам же ответил: – Завтра. Решим завтра. Утро вечера мудренее.

Я покачал головой:

– Если решать, то сейчас. Платон и всю ночь гудеть может, утром из пушки не добудишься. Да и группа поддержки не помешает. Диего не хочешь привлечь?

Клондайк пожал плечами.

– Подумаю, – пообещал он. – Вы ведь еще не ложитесь?

– Нет.

– Ну и отлично.

3

Встать пришлось на следующий день ни свет ни заря. Поспать толком не получилсь, еле глаза разлепил. Позевывая, выгнал «буханку» из каретного сарая и оставил у черного хода оружейного магазина. Николай с Саней начали загружать в машину вещи и чехлы с оружием, следом вышла Мила, сразу забралась в автомобиль. Тут же подтянулся Иван, поздоровался со всеми, завел пикап. Думаю, не понадобится, но запасной вариант никогда не повредит…

Клондайк с нескрываемой печалью оглядел задний двор и покачал головой:

– Вот уж не думал, что все так обернется. – Он вздохнул и повернулся ко мне: – Поехали, Слава. Платон с Димой уже на Торговом пятаке должен быть, а нам еще к Восточным воротам крюк делать.

Николай попрощался со смурным Саней и влез в «буханку», захлопнул за собой дверцу. Чародей поспешил к воротам, а меня окликнула выглянувшая из бара Ирина.

– Слава! Все будет хорошо? – спросила девушка, когда я подошел к крыльцу.

– У них или у нас? – пошутил я в ответ.

Ирина фыркнула и с ненаигранным возмущением выдала:

– У Коли с Милой, разумеется!

Я улыбнулся.

– Все у них будет хорошо. Даже не сомневайся!

А потом вернулся к «буханке» и уселся за руль. Следуя давно заведенной привычке, я охлопал себя – нож, ключи, колдовские обереги, отводящий пули амулет, – затем сдвинул набок кобуру с револьвером и убрал на переднее сиденье лежавший в ногах «Вепрь». Карабин закинул в машину заранее, не желая лишний раз тревожить Ирину.

– Ну как вы там, выспались? – спросил я после этого, не поворачивая головы.

В ответ послышались смешки.

– Номер-люкс, – фыркнул Леша Длинный, помощник Диего. Сам Диего промолчал, явно не слишком довольный тем, что приходится сидеть на полу, дабы случайно не засветиться в боковых окнах.

На случай, если кто-то наблюдал за воротами или задним двором, Иван загнал пикап с нашей группой поддержки сразу в каретный сарай. Там они и перебрались в «буханку».

К – конспирация! П – паранойя!

– Слава, езжай! – скомандовал Клондайк, шурша липучками бронежилета. Лязгнул затвор винтовки; клацнул «браунинг» десятого калибра Длинного, проглатывая досланный патрон.

Я тронулся с места, но сразу остановился у ворот. Опускать боковое стекло не стал, вместо этого приоткрыл дверцу.

– Саня, защиту проверил? – спросил у чародея. – Нормально все?

– Вот ты нудный, Хмель! – возмутился тот. – Пять же раз сказал: все как часы работает!

– К нам не прилипайте, – предупредил я тогда, – дайте отъехать.

Саня явно собирался послать меня куда подальше, но я уже захлопнул дверцу и притопил педаль газа. «УАЗ» тронулся с места, вывернул на подъездную дорогу, а с нее на Красный проспект. И хоть поехал я к Южному бульвару, а не в сторону Кривой, которая привела бы нас прямиком к Восточным воротам, вопросов никто задавать не стал.

Маршрут мы обговорили заранее – на следующем перекрестке нас должна была подхватить машина с людьми Диего, но они поедут по параллельной улице. Если угодим в засаду, какое-то время придется отбиваться самим.

Надеюсь, обойдется…

Скорость я старался особо не повышать, ехал и внимательно поглядывал по сторонам. На душе было… неспокойно. Пусть Саня и клялся, что за ночь предельно усилил защиту «буханки» и теперь та способна не только остановить практически любую магическую атаку, но и выдержать прямое попадание из РПГ, у меня оставались в этом определенные сомнения. Опять же между «любой» и «практически любой» разница принципиальная…

Когда показались заброшенные гаражи, у меня засосало под ложечкой, пришлось сдержаться, чтобы не утопить педель газа. Но вскоре бетонные коробки остались позади, и немного отлегло от сердца. Вдоль правой обочины потянулись панельки, с нашей стороны выстроились заброшенные двухэтажные дома и обжитые бараки. Удачных мест для засады впереди почти что и не осталось; выходит, после вчерашнего щелчка по носу подручные Хозяина предпочли залечь на дно…

И тут в одном из пустых окон полыхнула синяя вспышка! Мелькнуло льдистое сияние, магический сгусток угодил в «буханку» и взорвался, не сумев проломить чародейскую защиту. Пошедшее трещинами лобовое стекло оказалось покрыто толстой коркой льда, по приборной панели начала расползаться изморозь. Рвани заряд внутри – не спасли бы никакие амулеты…

Вывернув руль, я ударил по тормозам, «УАЗ» занесло и развернуло, но с дороги мы не слетели и остановились на обочине. Тут же распахнулась задняя дверь, загрохотали частые выстрелы. Я подхватил карабин и вывалился из кабины. Сразу привстал на одном колене и принялся всаживать в окна барака одну «сверхновую» за другой.

Там так и засверкало!

Клондайк стрелял прямо из машины, не давая высунуться убийце, а Леша Длинный спешил к двухэтажке, на бегу передергивая цевье «браунинга». Шансы зацепить колдуна были не слишком высоки, мы просто прикрывали Диего Следопыта, который в один миг оказался на углу дома, зашвырнул что-то в одно из окон и рванул во двор.

Полыхнуло! На улицу выпрыгнул объятый пламенем человек, поймал сразу несколько пуль и безжизненно распластался на земле.

Я поменял опустевший магазин и побежал вслед за Длинным, но Следопыт в нашей помощи уже не нуждался. С невозмутимым видом он вышел со двора с пластиковым пакетом в одной руке и окровавленным мачете в другой. В пакете болталась отрубленная голова. Похоже, на этот раз колдуну удрать не удалось…

От девятиэтажек примчался ехавший параллельным курсом внедорожник, из него выскочили вооруженные до зубов люди Диего. Следом подъехал и мой пикап. Саня-чародей распахнул дверцу со стороны пассажирского сиденья и крикнул:

– Уходим, живее!

Николай Гордеев выпрыгнул из «буханки» с закинутой за спину винтовкой, помог выбраться Миле.

– Вот и все? – вздохнул я, прекрасно зная ответ. Пусть исполнителя мы сейчас и порешили, но Хозяин никуда не делся. А попробуй пожить с нарисованной на спине мишенью!

– Уезжаю, да, – кивнул Клондайк и криво улыбнулся. – Мила давно разговоры об Аляске заводила, а тут такая оказия…

Я протянул соседу руку.

– Да ладно! Скучно станет – вернешься.

Николай ответил на рукопожатие и рассмеялся:

– Слава, ну ты даешь! Где я и где скука? – Он удержал меня и понизил голос: – Только очень тебя прошу: забудь про алмазы, хорошо? Не лезь ты в эту тему. Закопают ведь.

Я страдальчески поморщился.

– Хорошо, не полезу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Коля! – вновь крикнул Саня. – Время теряем!

Мы быстро перекидали вещи в пикап, Клондайк с подругой забрались в салон, и автомобиль немедленно тронулся с места. Развернулся и умчался вверх по Красному проспекту.

А мы остались. Черт, как-то сумбурно все случилось. Даже не попрощались толком.

Я взглянул на покрытый коркой льда перед «буханки» и покачал головой. Ясно, что все истории когда-нибудь заканчиваются, просто и подумать не мог, что наша завершится именно так…

Роман Давыдов, Сергей Королев

Здесь быстро темнеет

Витамину сразу тут не понравилось. Огромный заваленный почерневшим снегом пустырь. Из-под талых сугробов безобразной щетиной пробиваются колючие кустарники, на которые налипли цветастые пакеты и серые тряпки. Кое-где из-под земли торчат гнилые трубы, издалека похожие на вздувшиеся вены. И все до одной они ведут к старому заброшенному ТЦ.

Строительный супермаркет «Милый ДОМ». На переднем фасаде названия магазинов, будто имена павших героев при обороне центра. Огромная художественная инсталляция, где изображена счастливая семья, катящая полную всякого хлама тележку. Нехитрый слоган «Папа, мама, я – строителей семья». В предпоследнем слове кто-то стер первые три буквы, добавив большую пузатую «В».

Папа, мама, я – Воителей семья.

У Витамина зубы заныли при виде мальца на полотне. Вместо лица у того зияла большущая дыра, в которой виднелись куски обшивки и какие-то лохматые птицы. Захотелось позвонить Юльке, услышать усталый, но счастливый голос. Всего одно слово.

«Мальчик…»

И тогда хоть еще полгода бесконечных вылазок, холодных ночей под дождем, издевок Командира и бойцов, диареи и невкусной пахучей тушенки. Все, что угодно, ради жены и сына, живущих спокойно где-то там, за выжженным лесом, высохшим озером и заросшими крапивой полями.

Витамин твердо решил, что позвонит Юльке, как только выпадет шанс.

– План такой, – заговорил Командир, глядя в бинокль. – Пятеро с южного входа, прочесываете первый этаж и цоколь, остальные с севера, за вами второй этаж. Потом встречаемся в холле. Держим связь, если что подозрительное, сразу докладываем. Странно это все, йобана…

Он сделал знак, пятеро сидевших в канаве тут же припустили в сторону ТЦ. Первым, как водится, всегда был угрюмый лобастый Феофан, за ним Заика, болтливый Рифмобол, тучный Борода. Замыкал Витамин.

Солнце уже пряталось где-то на западе, за стеной бетонных многоэтажек, дул ленивый апрельский ветерок, приносил запахи горелой резины и еще бензина.

Боковым зрением Витамин уловил едва заметное движение, крутанул головой и, не успев затормозить, налетел на Бороду.

Тот больно ткнул прикладом автомата, прошипел:

– Яйца оторву…

И плюнув ему на ботинки, затрусил дальше.

Витамин сжал зубы от злости, хотел плюнуть вслед. Нехер тормозить, вечно плетется как сонный баран. Но нельзя нарываться на конфликт, за них Командир сразу наказывает, всю ночь заставляет стоять на часах. Нельзя…

Снова движение сбоку. Словно кто-то из одного сугроба выскочил и тут же в другой нырнул, скрылся под этой грязной коростой. Наверняка просто пакеты, мусор.

У входа замешкались. Феофан заглянул в холл, на секунду завис с поднятой ногой, будто не решался ставить ее на порог.

– От врагов обереги, опасность на пути – уйди.

Остальные только скривились. Заговоры Феофана считали детским лепетом. И домового он задабривать пытался, хлеб ему по углам оставлял. И теням нашептывал, чтобы его охраняли, пока спит. Еще бы пломбы свои оставлял Зубной фее под подушкой.

– Не рас-сходись, – скомандовал Заика, показал в сторону лестницы, которая вела на цокольный этаж.

Изначально их отправили прочесать квадрат за городом. Один из разведчиков «Стрекозы» засек подозрительное движение возле ТЦ. Отправили тех, кто был ближе. Приказ – следить, не нападать, передавать информацию в штаб. Кто, сколько, что делают, как часто ходят срать и курить. За полдня, пока следили, лично Витамин засек человек двадцать клещей. Не бойцы, скорее… халаты?

Рука инстинктивно потянулась к противогазу на поясе. В дальнем конце коридора послышался хлопок.

– С-стоять, – скомандовал Заика. – За укрытие…

Сам, перебегая от стеллажа к стеллажу, достиг тупика. Осмотрелся. Махнул остальным рукой. Мол, ложная тревога.

– Ничего не чувствуешь? – спросил Витамин у Бороды. – Запаха какого странного? Кислятины?

– Только твои потники нестираные, – проворчал тот в ответ, – по ним тебя любой клещ найдет за секунду…

Полчаса назад враги покинули ТЦ. Построились у входа, быстро переговорили и двинули на восток, где болота и кладбище самолетов, где мертвая зона и подземные бункеры, в которых и прячутся клещи.

– Чисто-пушисто, – доложил Рифмобол.

Витамин, с подозрением осмотрев кучу наваленных у кассы шлангов, показал остальным, что и у него чисто. Сам поспешил отойти от касс. В потемках шланги напоминали разноцветных экзотических змей, которые, если прислушаться, издавали тихое шипение.

– Остальные ч-чего? – спросил Заика.

– Молчат, – Борода потрогал рацию на груди, словно бы убедиться в ее исправности, – значится, усе гуд! Поднимаемся, что ли?

* * *

– Может, вскрыть? Стрельнуть в замок – и все.

– Н-не надо, вдруг р-рванет.

Четверо собрались возле больших черных контейнеров, оставленных клещами на втором этаже. Витамин стоял чуть сзади и смотрел на Командира, который связывался со штабом в другом конце огромного торгового зала.

ТЦ прочесали вдоль и поперек. Все чисто. Нашли только эти брошенные контейнеры, которые совсем не выглядели как что-то ненужное. Все были уверены, что за ними еще вернутся.

– Внимание!

Командир вышел в центр зала, отряд начал стягиваться к нему.

– Из штаба приказали занять объект. Контейнеры не трогать. К нам выслали халатов, они сами разберутся.

– И когда они тут будут? – спросил Борода.

– Хрен знает. Я и это еле разобрал. Там связной зеленый какой-то. Тараторит так, что я у него все по два раза переспрашивал.

– Ну и ладно-складно, – зевнул Рифмобол, снимая рейдовый рюкзак и бросая его под ноги. – Хоть отдохнем.

Через несколько минут прямо в торговом зале появился лагерь, почти такой же, какие отряд за три дня до этого разбивал в выжженных лесах. Витамин был рад, что хотя бы сегодня не придется спать на мерзлой земле, холод которой чувствовался даже через спальный мешок и всю экипировку.

Среди царившего гомона выделялся голос неумолкавшего Рифмобола. Все были заняты своими делами, и Витамин понял, что сейчас самый лучший момент, когда его отсутствия никто не заметит. Он нырнул рукой в рюкзак, аккуратно выудил темно-зеленый сверток и быстро сунул его под куртку защитного костюма.

– Э! – раздалось сзади.

Витамин чуть не подскочил от неожиданности.

За спиной стоял Борода.

– Че, обоссался? – Его лицо скривилось в злой усмешке. – Подвинься.

Витамин обвел взглядом просторный зал.

– Тебе места мало?

– А ты, сопляк, не дерзи! – Борода пнул его коленом в плечо.

Витамин уже было решил, что в этот раз без конфликта не обойдется, но вдруг понял, что ситуации лучше для него самого сейчас просто не придумаешь.

Резко поднявшись, он буркнул себе под нос: «Да пошел ты» – и быстро зашагал прочь.

– Иди, иди, – бросил ему в спину Борода.

Витамин зашел за кучу поваленных стеллажей. В последний момент оглянулся, убедившись, что Борода потерял к нему интерес. За стеллажами обнаружилась приоткрытая дверь. Витамин заглянул: за ней оказалась небольшая комната, которая, видимо, предназначалась для персонала. Отлично.

Он пробрался внутрь, тихо закрыл дверь и воровато огляделся, доставая сверток. В комнате стояли только стол с двумя стульями и большой шкаф. Витамин взял один из стульев, поставил его в угол и сел так, чтобы никак не просматриваться с улицы через пустой оконный проем. Само окно, видимо, высадило каким-то взрывом.

В свертке лежал старый мобильный телефон. Витамин зажал кнопку питания. Мобильник включился непривычно быстро. После недолгого поиска обнаружилась сеть. Витамин победно вскинул свободную руку, набрал заветный номер и поднес телефон к уху. Едва замолк первый гудок, как послышался щелчок, и на том конце раздался радостный голос:

– Витя! Витенька!

– Юлька, – выдохнул Витамин, – как ты?

– Я-то нормально. Ты как? Три дня не звонил. Я места себе не находила! – выпалила Юлька.

– Ну, ты же знаешь, что я тебе даже сейчас без разрешения звоню. Командир увидит мобильник – яйца оторвет.

– Ладно, прости. Я просто волнуюсь. Рада, что ты позвонил! Как у тебя дела?

Юлька говорила очень быстро. Витамин понял, она боится, что он снова пропадет на несколько дней… или вообще… Витамин тряхнул головой, отгоняя дурные мысли.

– Нормально все. Три дня по лесам шли, поэтому не мог позвонить. Сейчас старый торговый центр заняли, пока приказали тут оставаться.

Витамин запнулся. Больше всего его интересовал один вопрос, который он боялся задать. Но Юлька на удивление быстро сама сообразила, что он хочет узнать:

– Я еще не родила. Так волновалась, что уже четыре дня от поставленного срока прошло. Но меня доктор сегодня успокоил. Сказал, что ничего страшного. А еще сказал, что это малыш просто папу ждет.

Витамин улыбнулся. В носу засвербело, комната смазалась от слез.

– Юль, я тебе обещаю… я скоро вернусь… Вернусь!

– Я верю, – было слышно, что Юлька тоже плачет. – Ты же обещал вернуться. А ты меня никогда не обманывал.

Захотелось попросить Юльку не тараторить. Но Витамин сдержался.

– Вить, расскажи мне, как там?

Витамин чуть вытянул шею, аккуратно выглянув в окно. Увидел чертов пустырь с черным снегом и мертвый город за ним. Полуразрушенные многоэтажки слепо пялились пустыми глазницами оконных проемов. Витамин представил разгромленные квартиры с обвалившимися стенами и потолками. Представил людей, застигнутых взрывами за домашними делами. Кучи трупов в мертвых домах.

– Вить?

– Да, я слышу. Да тут как у нас почти, – соврал Витамин, – только пусто. Всех эвакуировали.

Он заметил, что, когда зашел в комнату, солнце только-только клонилось к горизонту, а теперь уже багрянец заката стремительно уступал место ночной тьме.

– Здесь быстро темнеет, – сказал Витамин, – а в остальном все так же.

– Вить, у тебя точно все нормально? Просто ты так говоришь, как будто подолгу слова подбираешь.

«Поняла, что вру. Ничего от тебя не скроешь», – подумал Витамин, широко улыбаясь.

– Нормально все.

Из торгового зала послышался крик Командира.

– Юль, мне надо бежать. Еще позвоню, когда получится…

– Хорошо. Люблю тебя.

– И я тебя.

Витамин сбросил вызов, выключил мобильник, завернул его обратно в ткань, быстро спрятал и скорее вышел из комнаты.

Оказалось, что Командир не кричал, а громче остальных хохотал над анекдотом, рассказанным Рифмоболом. Досадуя, что зря так быстро закончил разговор, Витамин незаметно сел рядом с товарищами.

– Сука-а-а, во клещи тупые, – давился Командир от смеха, – сам у себя отсосать, да еще и денег заплатить… Борода, ептыть, ты где там застря…

Тот, в сумерках изредка натыкаясь на брошенные тележки, доковылял до остальных, доложил: при обходе ничего подозрительного.

Заика то и дело прикладывался к маленькой зеленой фляжке, все медленнее моргал, а потом и вовсе уснул. Борода тихонько подполз к товарищу, стянул у него фляжку и с упоением присосался к горлышку. Тут же поморщился, выплюнул густую жидкость.

– Шо за нах, кисель, что ль? Ну и фу… как он это пьет?

– Слышьте? – огляделся Витамин. – А где Феофан?

На стенах то и дело плясали огоньки фонариков, за которыми, чудилось, гонялись хищные мохнатые тени. Над головой изредка каркала ворона. Словно заторможенная после долгого сна.

– В место тихое ушел, закуток себе нашел, – отозвался Рифмобол, перебирая вещи в рюкзаке, его это якобы успокаивало. – Под защиту темноты, в зону черной слепоты.

Вещей у Рифмобола просто немерено. Инструменты, карты, записные книжки, талисманы, разный строительный мусор. Кто-то из парней говорил, что у него там даже взрывчатка есть. И портал в другой мир, где нет клещей. И первого, и тем более второго никто из сидящих здесь ни разу не видел.

Витамин глянул украдкой на Командира. Тот, казалось, даже не заметил пропажи бойца. Он и часового отправил после того, как ему Борода напомнил. Рукой махнул, – пусть кто-нибудь наваливает, только отвяжитесь. Хреновый отряд у них, ой хреновый. Как и Командир. Загнал их в этот ТЦ, где они, как хомяки в клетке. Окружат их в темноте, перестреляют – и гейм овэр. На пустыре, где все просматривается, и то безопаснее. Хоть и холодно…

Они и в лесах три дня обитали только потому, что заблудились. Хорошо, что Феофан умел неплохо ориентироваться и вывел их сюда, к ТЦ. Рифмобол еще все хохмил, что чудику леший помогает. А потом им, как оказавшимся ближе всех, поступил сигнал от командования следить за ТЦ.

Да, будь отряд в боевой зоне, в первый же день всех перестреляли бы. Слава стрекозам, клещи редко на открытые бои нарывались. После «синего» взрыва больше по подвалам и бункерам отсиживались. Пока такие, как Витамин, их выискивали, отлавливали и… сжигали.

– Да я те грю, не люди они! – завел свою любимую пластинку Борода. – Какие нах сектанты? У тех религия, идея, вера в этого, как там бога… черта… макароны. А эти че, просто из ниоткуда появились и давай людей резать.

– Сектанты они, и все тут, – отмахнулся, как от назойливой мухи, Командир. – Обычные люди. Из мяса, костей и говна. Верят они во что-то, свой свод правил, законов, истребляют всех неверных – вспомни взрывы эти синие, после которых полконтинента распизд… Опять же… ты слышишь меня?

Он пихнул в бок Бороду, тот что-то пробормотал в ответ.

– Устал, я сцук, башка медленно варит, бляха. Нах мы инопланетянам? У них меж планетами корабли летают, а мы даж Марс с Луной не заселили, зато какие-то млядские биткоины скупали. А клещи… сектанты. Которым кто-то неепически круто мозги промывает. И пока мы все… этих…

– Певцов и блогеров боготворили, они ученых к себе прибирали, – проворчал Борода, которого раздражала вечная медлительность Командира. – Сто раз эту сказку слышал. И про тайное оружие, и про всякие странные методы борьбы…

Витамин, кажется, в какой-то момент задремал. Когда дернул головой, стряхнул налипшие сновидения, обнаружил спящим и Бороду, и Командира. Последний бормотал во сне, обещал отомстить и за дочь, и за маму.

Надо отлить. Но вставать и куда-то брести не хотелось. Все тело налилось приятной усталостью: казалось, поднимешься, и место ее займет тупая ноющая боль.

Спустя минуту Витамин, проклиная в душе весь свет, брел по спящему ТЦ, с трудом сдерживая мочевой пузырь. Услышал бормотание в глубине одного из павильонов, вспомнил про Феофана, хотел чего-нибудь сказать, но передумал. Лень было разговор заводить и выслушивать рассказы чудака про клещей, которые способны сливаться с темнотой и прятаться в собственной тени.

Словно тяжелый металлический шар, медленно прокатилась в голове мысль о том, что он забыл спросить у Юльки про обстановку в городе. По рации говорили, что клещей заметили где-то на свалках, в промзоне. Вот не дай бог…

Захотелось позвонить, голос ее услышать, чтобы тот прогнал тревогу, нехорошие мысли, наполнил жизнь смыслом и ощущением давно забытого уюта…

Витамин, казалось, целую вечность брел до тупика, в конце которого обнаружились туалеты, забрел в ближайший, для инвалидов, долго пытался закрыть дверь – в итоге та захлопнулась со странным щелчком, как мышеловка. Но это его совсем не заботило.

Внутри было тепло, сухо и совсем ничем не пахло. Справив наконец нужду, он долго хлопал себя по карманам в поисках телефона, потом выругался, вспомнив, что оставил его в рюкзаке. Идти обратно совсем не хотелось, не было никакого желания покидать это теплое место, словно вылезать из утробы матери в огромный враждебный мир, где разруха, клещи и туповатые командиры.

Так он и уснул, прижавшись головой к бачку унитаза. Мелькнула запоздалая мысль, что и сам он плохой боец, раз кидает своих товарищей и прячется, где попало…

Но это Витамина совсем не заботило. Во сне он был с Юлькой. И только родившимся сыном. И там не было клещей. И проклятого Командира, и вечно угрюмого Бороды там тоже не было.

* * *

Юлька прижимала ребенка, чуть его покачивая. Витамин пытался рассмотреть лицо малыша, но никак не мог выбрать ракурс.

– Наше чудо, – улыбаясь, сказала Юлька. – Наш Роман Викторович.

Витамин встрепенулся.

– Подожди… какой еще Роман? Мы же договорились, что Серега. Сергей. Сергей Викторович.

– Нет, не договаривались, – настырно заявила Юлька, – это ты сам решил, без меня.

– Да как не договаривались-то? – Витамин уже выходил из себя. – Сергей Викторович, как отец мой. У нас же традиция в семье!

– Ну и что?

– Да как, бля, ну и что?! – взорвался Витамин. – Тебе на мою семью плевать?!

– Витя!

Юлька, как всегда во время ссор, взмахнула руками. Ребенок полетел на пол. Летел ужасно медленно. Витамин пытался что-то сделать, но не мог сдвинуться с места и чувствовал себя как никогда беспомощным.

Малыш упал на пол. Раздался грохот.

Витамин резко проснулся.

Грохот повторился наяву. Затем еще раз. И еще.

Витамин вскочил, но затекшие ноги не удержали, и он растянулся на полу во весь рост. Попытался встать, снова упал. Ноги онемели. Пришлось ползти.

Добравшись до двери, Витамин несколько раз судорожно толкнул ее, но она не поддавалась. Он рванулся вверх, схватился за дверную ручку и дернул.

Тщетно.

Чувствительность понемногу вернулась к ногам. Витамин неуклюже поднялся, еще раз попытался открыть дверь. Не вышло. Тогда заглянул в замочную скважину. И опешил.

Отряд поднимался и тянулся к автоматам, будто они только сейчас услышали грохот. И двигались все очень медленно. Витамин закрыл глаза и тряхнул головой, будто пытался отогнать наваждение. Но ничего не поменялось. Все происходило так, будто он смотрел кино в замедленном воспроизведении.

С лестниц послышался топот, и на второй этаж ворвались боевики клещей. На них замедление почему-то не распространялось, и Витамину казалось, что они движутся невероятно быстро на фоне его отряда.

Самым расторопным оказался Рифмобол. Когда клещи ворвались на второй этаж, он с автоматом в руках уже направлялся к лестнице. Один из клещей ударил его прикладом по лицу. Раздался треск, и Рифмобол резко осел на пол, так, словно кто-то неведомый переключил для него воспроизведение с замедленного на обычное.

Загремели выстрелы, испуганным эхом отражавшиеся от стен, потолка и пола, смешавшись в оглушительный смертоносный гром.

Командир открыл рот, видимо, пытаясь отдать приказ. Пуля влетела ему в голову, проделав еще одно отверстие, слившееся с распахнутым ртом. Командир упал так же быстро, как Рифмобол.

Заика, Борода, Бык, Лесничий, Кувалда… За пару секунд клещи положили всех. Витамин хотел снова рвануться к отряду, но инстинкт самосохранения и разум затрубили в голове, что надо сидеть тихо, пусть это и похоже на трусость.

В центр зала вышли двое. Один, в таком же камуфляже, как и все остальные, прятал в кобуру пистолет. Второй был одет в длинный черный плащ. Только сейчас Витамин сообразил, что все клещи были в противогазах. Первый знаком отдал приказ. Несколько клещей бросились к черным контейнерам, легко их вскрыли, достали какие-то громоздкие устройства, напоминающие пчелиные соты, и стали нажимать на кнопки.

В зале начала рассеиваться едва заметная дымка, которую Витамин принимал за пыль. Ее струйки полетели во все стороны, едва заметными щупальцами потянулись и к туалету. Залетев через щель над дверью, они устремились к вентиляции. Витамин вдруг понял, что в туалете не было того кисловатого запаха, который он почувствовал, как только они вошли в ТЦ.

Клещи сняли противогазы. Тот, что был с пистолетом, оказался темноволосым мужиком, с расчерченным тремя длинными шрамами лицом. Другой, в плаще, был лысым морщинистым стариком.

– Слава прогрессу, профессор! – начал мужик со шрамами. Голос у него был сиплым, словно простуженным. – «Ленивец» работает, как и обещали. Прямо хочется поругать, а не за что.

Морщинистый старик молча кивнул.

– Камера готова? Отлично.

Двое клещей подтащили Рифмобола с разбитым лицом и безвольно болтающейся головой.

– Ну, приведите актера-то в себя!

– Еще одного нашли, – раздалось из глубин торгового зала.

– О! Кино будет интереснее! Со спецэффектами! Ведите!

Витамин увидел, как клещи выводят Феофана. Тот шел неохотно, но и не вырывался. Только, как всегда, что-то бормотал.

«Да не помогут твои заклинания!» – едва сдержавшись, чтобы не произнести это вслух, Витамин до боли стиснул зубы.

Чудика подвели к главарям. Старик, пожевав губы, что-то сказал мужику со шрамом. Тот махнул рукой, хлопнул Феофана по плечу и… пожал ему руку.

– Не-е-ет, – простонал Витамин, от страха и злости защипало глаза, навернулись слезы, – сука ты-ы-ы-ы, сука-а-а…

Мир за замочной скважиной расплывался, превращался в одно размытое пятно. Витамин прижался к стене и, сжав кулаки, проклинал собственную тупость. И тупость всего отряда.

Крот, предатель, двойной агент. Клещ. Прицепился, а они даже не заметили, не поняли. Потому-то он и свалил от всех, переждал всю заварушку, а теперь…

– День добрый, дорогая интеллигенция, – голос главного клеща эхом прокатился по залу ТЦ, – вас приветствует свободная от крови нация. Клещи, как вы нас называете. Спешим поделиться с вами радостью…

Каждое слово, как гвоздь, который ему вбивали в голову. Заставляло морщиться от боли, сводило зубы.

– Отныне вам больше не придется переживать о том, как с нами справиться, как угнаться за нами, как нас… сжечь. Отныне ничего этого вам не нужно. Позвольте представить вам наше детище! «Ленивец»!

Что-то лязгнуло, потом смех, удары, снова смех.

Витамин попробовал подняться, но живот скрутило от резкой боли. Чувство было такое, что он проснулся после жуткой попойки и теперь все внутренности горят.

– Вот простой пример, стоит перед вами, едва шевелит языком. Как звать тебя, дружок-пирожок?

Мычание, долгое, тягостное. Словно животное, которому вот-вот выпустят кишки…

– Засекли, да? Минута прошла почти, а он только имя свое назвал, и то не полностью. Наш «Ленивец» способен замедлить любое живое существо, в радиусе…

Повисла пауза.

– В радиусе многих километров. Хоть город целый. «Ленивца» хватит на всех, уж поверьте. Рецепт прост, действует быстро, послевкусие незабываемо. Вот как! И помните, дорогая интеллигенция, мы против крови, мы за гуманные методы… устранения врага. К тому времени, как вы получите это сообщение, один из ваших городов уже будет заражен «Ленивцем». Какой, узнаете очень быстро. А пока…

Снова пауза. Послышались недовольные возгласы, короткая перебранка. И снова противный, сиплый голос.

– Дадим слово нашему другу. Феофул, верно? Прости, Феофан. Так вот, Феофан горит желанием передать вам привет! К слову… мы против кровавых расправ. А вы, как все знают, нет. Мама моя, будь жива, это подтвердила бы. Стало быть, Феофал… прости, Феофан продемонстрирует вам всю серьезность наших намерений. Итак, ваш выход, дорогая интеллигенция.

Тишина. Тяжелая, наполненная страхом, неизвестностью, ожиданием чего-то неотвратимого, неправильного, а от того еще более ужасного…

И тут раздался выстрел. От него заложило уши, запылали щеки, заплясали перед глазами фиолетовые круги…

Витамин заскулил, отполз в угол, сжался там калачиком, повторяя одни и те же слова, которые вчера вечером говорил Феофан. «От врагов обереги… от врагов обереги, обереги…» Крыса, тварь, предатель, вот бы добраться до него, до всех и одним выстрелом покончить, а еще лучше распылить этот гадский газ или что у них там… и пусть сами ползают, как пьяные мухи, по своим бункерам и свалкам, а он всех и каждого раздавит, застрелит, крови они не признают, а целые города и континенты травить – это нормально… ну су-у-у-ки, пусть только попробуют…

Ползая в углу, он даже не заметил странныхх хлопков, не услышал гулких шагов, не сразу понял, что кто-то пытается открыть дверь, чтобы попасть внутрь. Спрятаться, куда угодно, иначе убьют… Юлька, мелкий, нет…

– Сучка ты ссыкливая, кобылочка строптивая, – услышал он знакомый голос, с трудом открыл глаза и увидел стоящего в дверях… Рифмобола.

– Все интересное пропустил, бляха, – тот опустился на колени, поставил перед собой рюкзак и сочувственно глянул на товарища. – И зачем убег, не попал на огонек. Лежал бы сейчас с пулей в голове, на небесах в одних трусах грелся. А теперича тут в блевотине собственной чахнешь. А я, сердобольный, не могу мимо пройти…

– Ты… – с трудом выговорил Витамин, – тоже на них…

Договорить не успел. Рифмобол зажал ему рот. Наклонился почти вплотную, быстро прошептал:

– Слушай, запоминай. Феофан и я – их ребятня. Только чудик по жизни клещ, а я… нет. Но главарь не любит таких, как Феофан, повернутых на мистике и заговорах. Только наука, только прогресс. А я уже давно к ним внедрился, мне они доверяют. В общем, заставили они меня грохнуть Феофана на камеру, показуха, все дела. Сами отчалили, тут оставили караул – «Ленивца» стеречь. Они его туеву хучу сюда свезли и еще свезут. Сцуко, тут на целый город хватит, ну… слушай, лови в уши, надо это дело кончать, пока здесь всего с десяток клещей, я всех приговорил, но скоро другие подтянутся, тогда точно гиблое дело. У меня тут…

Он показал на рюкзак, сам помог Витамину подняться.

– Набор юного подрывника. Только один не потяну, баранки гну. Так что не зря ты спрятался, дружок-пирожок. Будет шанс умереть на благо родины…

– Не хоч-у-у, – простонал Витамин, хотел ударить Рифмобола, но тот перехватил его руку, – не за… родину… у меня жена…

– А у меня сатана. Ты ни жены, ни города своего не увидишь, если убьют. Вставай давай, пока нет подмоги, ну-у-у…

Витамин пошатнулся. Из-за резкого подъема в глазах потемнело. Мысли в голове кружились в каком-то диком танце. Двойной агент Феофан, Рифмобол – вообще тройной… или кто он? Можно ли ему верить?

– Давай уже шевелись, Витамин! Подмога будет скоро. Налетит человек двадцать клещей, пристрелят – обоссаться не успеешь.

В их отряде было две приметы того, что все плохо. Первая – кого-то отозвали в штаб. Вторая – Рифмобол перестал рифмовать. Теперь почти весь отряд с простреленными головами залил кровью пол торгового зала, а Рифмобол заговорил как нормальный человек. Витамин наконец осознал тяжесть положения и что все вокруг не дурной сон, а глубокая яма, выбраться из которой есть лишь один шанс, пока сюда не прибыл новый отряд клещей.

Они выбрались из туалета. Трупы лежали повсюду. Свои, клещи – все перемешались. Витамина снова зашатало. Рифмобол подошел к одному из мертвецов, утер рукавом свой разбитый нос и смачно плюнул на труп кровавой слюной.

– Тварь тупая, – пробормотал Рифмобол, – всю морду лица прикладом разбил.

– А чего он тебя вырубил-то, если ты за них был? – понемногу приходя в себя, спросил Витамин.

– Да тупой, говорю же. Я все по инструкциям делал: услышал звук, вскочил, отделился от отряда и побежал к… своим, – Рифмобол будто выдавил из себя это слово. – А этот вот испугался, по ходу. Хорошо, не шмальнул.

Говоря это, Рифмобол снял свой рюкзак и стал рыться в нем.

– Ты чего стоишь опять? Свой рюкзак хватай и побежали наружу.

* * *

– Слушай, а что это за «Ленивец»? – спросил Витамин, когда они спускались по лестнице.

– Газ. Он как-то там на мозг действует, и начинаешь тормозить. На нас какой-то пробник распылили, чтобы проверить. Это все херня была: продышишься – и прошло. А настоящий «Ленивец», который на улице выгрузили, это уже серьезно. Я слышал, что если его распылить, то он в мозгах какие-то изменения вызывает необратимые. Только антидот поможет.

– А этот со шрамами и лысый старик кто такие?

– Со шрамами – это из козырных клещей, дает всем лещей, часто играет роль самого главного на камеры. Он всей этой операцией с газом руководит. Лысый – профессор, угрюмый агрессор, до войны какой-то крупной лабораторией в Питере руководил. Он «Ленивца» и придумал…

Они уже спустились на первый этаж и рванули к дверям, но Витамин вдруг остановился.

– Ты чего? – оглянулся Рифмобол.

– Слушай, они сказали, что газ уже на один из городов распылили. На какой?

– Я не знаю.

– На какой?! – Витамин угрожающе двинулся на Рифмобола.

– Успокойся! Я не знаю. Я всего лишь стукачом был у клещей… как они думали. Мне никто подробности не сообщал.

Витамин шумно выдохнул.

– Бляха, Витамин, не время сейчас. Пошли быстрее.

Рифмобол повернулся и быстро зашагал к выходу. Витамин немного постоял, но затем поплелся за ним.

* * *

Громыхнуло так, что запищало в ушах, как бы он их ни пытался заткнуть. Мимо закутка в стене ТЦ, куда они спрятались с Рифмоболом, полетели земля и целый дождь черных осколков, оставшихся от контейнеров.

Рифмобол выглянул.

– Отлично, все взорвалось, по миру разнеслось, – довольный собой, сказал он.

– Оно не это… не заразно хоть? – засомневался Витамин.

– Если не активировать, не должно. Там какой-то хитрый меха…

Раздался хлопок, потом еще один и еще.

– Ай, блин… – стиснув зубы, прорычал Рифмобол.

Он упал на землю и спиной вперед отполз в закуток, прижался к стене. Ладонью держался за плечо, по пальцам текла кровь.

– Не успели…

Клещи палили по ним. Витамин прижался к стене у края закутка. Резко высунулся, сделал несколько выстрелов в ответ, спрятался назад.

– Брось. Тут без шансов.

– Нет! – пропыхтел Витамин. – Этим тварям не сдамся. Я им так просто жену и сына не отдам.

Рифмобол, морщась от боли, стянул рюкзак и в очередной раз стал в нем рыться. Витамин продолжал отчаянно отстреливаться.

– Эй, Витамин. Лезь туда.

Рифмобол показал на лестницу, перекладины которой уходили вверх, к самой крыше ТЦ.

– Попробуй через крышу уйти как-нибудь. Я их задержу.

Витамин посмотрел на Рифмобола, тот выкладывал из рюкзака гранаты.

– Да ты чего, Рифмобол? Тебе всего лишь плечо пробили.

– Да ни хрена, рука уже немеет. По лестнице не смогу подняться. Только балластом буду.

Витамин застыл в нерешительности, но взорвавшаяся совсем рядом граната оживила его.

– Давай, – подгонял Рифмобол, – нечего стоять, сиськи мять.

Витамин оглянулся на коридор, усыпанный черными осколками. Показалось, кто-то знакомый машет ему издалека, держит в руках маленький сверток, зовет к себе…

Прикусил губу, прогнал наваждение.

– Ладно. Я полез.

– Если выберешься, – Рифмобол запнулся, – сына в мою честь назови.

Витамин подошел к лестнице и, не оборачиваясь, спросил:

– Тебя хоть как зовут-то? Я уже и забыл.

– Сергей меня зовут. Сега… Мега… Драйв.

Витамин улыбнулся.

– Давай, Сергей Викторович! Не подведи!

И, не оглядываясь на растерянного Рифмобола, полез наверх. Слова «наху… …ди» потонули в грохоте выстрелов и криках боли. Стреляли рядом с ним, стреляли по нему. Одна пуля чуть-чуть разминулась с его головой, другая угодила в рюкзак, третья царапнула по ноге. Последняя таки достигла цели, ужалила в плечо…

Он свалился рядом с люком, с трудом отдышался. Ощупал руку, испачкался в крови. Как мог, перевязал рану бинтом из индивидуальной аптечки, забыв про все возможные осторожности.

Удивительно, как быстро здесь темнело… казалось, только наступило утро, все были живы, а ему снились Юлька и сын. И вот опять солнце пряталось за спинами бетонных стражей, ветер приносил противные кислые запахи, от которых чесалось в носу и слезились глаза…

Он моментально среагировал, когда в люке появилась голова в маске. Бросил обломок кирпича, затем выхватил пистолет и, когда голова появилась второй раз, выстрелил. Не промахнулся.

На секунду внизу все затихло, будто клещи затаились. Ничего, сейчас обмозгуют ситуацию и полезут снова. Прыгнуть, что ли, с крыши? Лучше разбиться о трубы, чем попасть в плен клещам. Говорят, они всю кровь выпускают из людей, а потом в опытах ее используют…

Послышался стрекот, едва различимый среди ветра. Витамин повертел головой, различил в небе несколько точек. Клещи?

Нет, свои. Родные вертушечки, издалека похожие на неповоротливых бегемотов с пропеллером. Витамин застонал, скорее от радости, чем от боли. Забыл про клещей, про «Ленивца», про мертвых товарищей.

Нащупал в рюкзаке сверток с телефоном, достал. Казалось, аппарат включался целую вечность. Еще одна вечность ушла, чтобы поймать сигнал.

Позвонить, рассказать, как он спас себя, ее, целый город, целый мир…

– Алло? – голос Юльки едва слышно из-за вертушек.

Первые высадившиеся уже открыли огонь по клещам.

– Я спас всех, – только и хватило сил на эти слова.

– У меня… воды… отошли, – сказала она, растягивая слова. – Скоро… рожу…

Нехорошее чувство кольнуло в груди.

– У вас все нормально? – прохрипел он в трубку.

– Да… только… быстро темне… и все такие медле… будт… не выспали…

Остальные слова потонули в шуме вертушек.

Он что-то кричал в трубку, пока не сорвал голос, пока к нему не подошел кто-то из севшей на крыше вертушки. Он продолжал повторять имя жены, имя неродившегося сына. Не сразу понял, что у него спрашивают.

– Салага, очнись! Воздух вызывает базу! Прием!

Он поднял глаза, увидел небритое лицо.

– Тут должен быть антидот, внутри этого ТЦ… где он?

Слова доносились как будто издалека, из другой реальности, страшного липкого сна.

– Они внутри, в черных ящиках должны… вы их хоть не разнесли?

Он пытался уловить смысл слов. Но быстро сдался, соскользнул в черноту, теплую, сухую. Здесь не было клещей, не было шумных вертушек. Здесь только Юлька была. И кто-то еще, маленький и теплый…

И темнело здесь не так быстро.

Владислав Выставной

Гражданская оборона

Этот рассказ я посвятил замечательному автору – Андрею Крузу. Он отправился в далекое странствие, оставив нам свои книги. Там, в этих книгах, оживают миры, прописанные с любовью и тщательностью настоящего мастера. Продвигаясь извилистым путем автора в жанре «боевой фантастики», невольно поглядываешь на заметные «в тумане войны» ориентиры. Андрей был и остается таким ориентиром – маяком, который стабильно светит начинающим и опытным авторам. А для читателя он бессмертный рейнджер, проводник за грань обыденности в неизведанные и потрясающие миры.

Пуля калибра 14.5 миллиметра стремительно вспарывала воздух. На сверхзвуке плотный и вязкий, как расплавленная смола, но увесистый кусок металла, не замечая сопротивления, несся по математически безупречной кривой. Исходной точкой траектории был граненый, с массивным дульным тормозом ствол крупнокалиберной снайперской винтовки типа Truvelo CMS. Конечной – то, что служит желанной целью маленького хищника с бронебойным сердечником. Плоть человека.

В вершине траектории пуля на доли градуса склонила к поверхности раскаленное черненое острие – и устремилась к жертве. Ледяной взгляд перед окуляром оптического прицела никогда не допускал ошибок. Ошибка закралась в сам замысел – стрелять с расстояния в полтора километра. Но было сухо, безветренно, да и цель казалась неподвижной, как мешок с компостом. Не говоря о том, что никакой угрозы самому стрелку не несла по определению. Однако скорость пули порядка тысячи метров в секунду подарила потенциальной жертве время. Аккурат полторы секунды.

Едва палец в черной перчатке потянул спусковой крючок, с целью что-то произошло. Она дернулась – и практически в момент выстрела исчезла из поля зрения. Можно было решить, что цель поражена – неопытный взгляд не сориентируется в короткое мгновение. Но стрелявший был профессионалом. Как и те, что рядом с ним наблюдали за выстрелом.

Ценность цели равнялась нулю. Но промах наотмашь бил по репутации охотника. Под молчаливыми взглядами спутников стрелявший медленно поднялся на ноги и оторвал от бетона упершуюся в него сошками двадцатикилограммовую винтовку.

Опустив на лицо задранную перед стрельбой противогазную маску, охотник направился в сторону руин, растворявшихся в бескрайней серой дымке. Его спутники двинулись следом, небрежно придерживая оружие.

У охотников нет обычая отпускать жертву. Подранков принято добивать.

* * *

Выстрела он не слышал – да это и невозможно, когда пуля быстрее скорости звука. Истошный визг рикошета раздался в момент, когда Грешник, неожиданно для самого себя, нагнулся за тем, что сверкнуло вдруг в пыли под ногами. Острая боль пронзила грудную клетку: отскочившая от стены пуля чиркнула по спине, следом осыпало колкими осколками бетона.

Не успев выпрямиться, он упал на колени. Захрипел, ловя ртом воздух, закашлялся. Сунул трясущуюся руку под куртку. Кровило. Хотя глубокой раны и не прощупывалось, но пуля, ударив плашмя, похоже, сломала ребро. И может, даже не одно – дыхание перехватило, каждый вздох теперь давался с мукой. Нужно было бы отлежаться, чтобы перевести дыхание и прийти в себя от шока. Но оставаться под прицелом неведомого стрелка было самоубийством. Уже отползая, Грешник вспомнил про то, сверкнувшее под ногами и самым невероятным образом спасшее ему жизнь. Торопливо пошарил в пыли.

Нашел. Рассмеялся сухо и беззвучно.

Фляжка. Небольшая, плоская, из серебристого металла. Поднял, потряс возле уха – и не поверил: в ней что-то булькнуло. Забыв об опасности, быстро свинтил крышку, понюхал.

– Черт возьми… – изумленно прошептали губы. И тут же умолкли, впившись в острую резьбу горлышка.

Коньяк. Самый настоящий. То, чего не могло быть в этих безлюдных руинах. И только после в голове тусклой лампочкой загорелось: «А вдруг отрава?» Но мозг быстро заволокло приятным туманом. Легкое опьянение снимает ненужные вопросы, вместе с тупой болью в ребрах. Главное – он все еще жив.

* * *

– Ты что, бессмертный?

Голос за спиной заставил его вздрогнуть.

Бессмертный. Так его еще никто не называл. Так именуют лишь тех охотников за «человеческим мусором», чья пуля едва не оборвала его жизнь. В размякшем сознании всплыло, как поплавок: это ирония. И то правда – надо ощущать себя сверхчеловеком, чтобы дегустировать неизвестную жидкость из найденной в радиоактивной пустоши фляги, да еще под снайперскими пулями. Но все это не имело значения по сравнению с тем, что он услышал.

Живой человеческий голос. Молодой, звонкий.

Грешник медленно опустил руку к бедру, положив руку на рукоять мачете в потрепанных ножнах – его единственного, но никогда еще не подводившего оружия. Недоверчиво обернулся.

Девчонка. Худенькая, в бесформенном балахоне защитного цвета с низко надвинутым капюшоном, из-под которого таращились, словно светились, широко раскрытые светлые глаза. В руках у нее мощный блочный лук с вложенной в тетиву стрелой и парочкой запасных стрел, прихваченных пальцами у рукояти для быстрой стрельбы. Судя по черным наплывам на наконечниках, стрелы смазаны какой-то ядовитой дрянью. Хорошее оружие – против одичавших собак и мародеров. Жаль, бессильное против настоящего врага – бесов. Впрочем, тетива не взведена, и стрела демонстративно смотрит в сторону.

– Брось, говорю! – кивнув на фляжку, повторила девчонка.

– А то что? – поинтересовался он и демонстративно снова хлебнул из фляжки. Маслянистая жидкость приятно щекотала глотку.

– Вдруг это ОНИ подкинули? – упавшим голосом произнесла девчонка.

– Значит, быстрее сдохну, – ухмыльнулся он. – Согласись, в нашем положении это не худший выход.

Шут его знает, зачем он это сказал. Может, из какой-то нелепой бравады – он и позабыл, как надо общаться с такими симпатичными особами. А особа действительно была недурна собой, только серый балахон мешал рассмотреть фигуру.

Это были его последние мысли перед тем, как перед глазами поплыли багровые пятна, и успела мелькнуть равнодушная мысль: неужто и впрямь отравили? Он даже успел мысленно усмехнуться: именно в этот момент подыхать хотелось меньше всего.

* * *

Сознание возвращалось медленно. Сначала он услышал голоса, но глаза открываться не спешили, словно веки слепило скотчем. Прислушался. Люди. Надо же. Не бесы – чудовища в человеческом обличье, от которых он скрывался последние месяцы в этих смертоносных руинах. Настоящие, живые люди.

Долгие месяцы блуждания в бетонном лабиринте почти убедили его в том, что он последний выживший в этом городе – из смертных, разумеется. Постепенно что-то сломалось в психике, и он жил, как животное, все существование которого лишь в поиске пищи, чистой воды и стремлении забиться в угол, чтобы переждать очередную страшную ночь. Наверно, сработал защитный механизм, не позволявший сойти с ума от ужаса происходящего.

Теперь же в свинцовой неподвижности возвращалась память, которую так и не удалось загнать под пыльные плинтусы сознания. Все эти телевизионные картинки и колонки новостей с поисковых страниц интернета, намертво переплетенные с окружающей реальностью.

Никто не помнит, с чего все началось. Угроза подкрадывалась коварно, как медленно нагревающаяся вода в кастрюле с беззаботно плавающей лягушкой. Человечество даже не заметило, в какой момент «сварилось», как та самая беззаботная лягушка.

Во всем многомиллиардном мире вдруг начали массово умирать люди. Люди стали внезапно стареть – и сгорали в течение месяца. Это явление назвали простым, безжалостным словом – Выключение. Ученые судорожно пытались нащупать природу происходящего, уже догадавшись, что произошла тотальная генная катастрофа. Причину обнаружили, когда было уже слишком поздно. Банально, но она таилась в генно-модифицированном продовольствии, захватившем глобальный рынок. Крохотные, безобидные вкрапления чужеродных генов до поры до времени не несли зла – как не несут зла до соединения отдельные части бинарного газа. Триггером смертоносного процесса стали мобильные телефоны. Несложная модуляция сигнала, беззвучно излучаемая привычным девайсом, – и триллионы микроскопических биологических антенн, вживленных в геном, пришли в резонанс. Курок у виска цивилизации был спущен.

Когда процесс стал необратимым, на сцену вышли те, кто стоял за кадром этого фильма ужасов.

Бесы. Так уцелевшие в суеверном ужасе окрестили Бессмертных.

Способ обрести практическое бессмертие искали испокон веков. Разумеется, никакого «эликсира жизни» открыть не удалось. Но в упорных изысканиях лаборатории глобальных корпораций нащупали наконец путь к продлению жизни на срок, многократно превышающий привычный человеческий век. На первом этапе «практическое бессмертие» стоило баснословных денег и было доступно лишь избранным. Однако со временем обещало охватить значительную часть человечества. Это могло бы показаться реализацией главной мечты человечества.

Но только не тем, кто оплачивал проект.

Логика «серых кардиналов» человечества была проста: продление жизни для миллиардов на задыхающейся от перенаселенности планете – это бомба, грозящая уничтожить все живое. С другой стороны, было ясно и другое: долго держать открытие в тайне не удастся. Утечки информации уже начались, и вскоре «эксклюзив для богатых» грозил стать массовым. Это означало обесценить драгоценный дар, сулящий власть и равняющий его обладателей с мифическими божествами.

Решение пришло быстро. Оно было холодным, взвешенным, предельно простым и страшным.

Убрать лишних.

Лишними были признаны девяносто девять процентов населения. Оставшиеся должны быть благодарны своим новым «богам» за дарованную жизнь и платить будут бесконечной преданностью и трудом. Иначе их постигнет та же участь.

Что было дальше, известно из кошмарных кадров теленовостей – пока новости все еще выходили и функционировали СМИ. Затем наступила агония.

Однако биологическое оружие неидеально. Не все потребляли ГМО, не все пользовались мобильниками, кто-то попросту обладает природным иммунитетом к генным ловушкам. Уцелевшие стали объединяться, искать таких же выживших. Бесы контролировали и эти процессы, «дергая за ниточки», чужими руками собирая «лишних» в крупных городах.

Несколько тактических атомных бомб поставили в этом деле точку.

Руины городов скрывали крохотные группки выживших. Но бесы привыкли все доводить до конца – другие бы и не смогли воплотить в жизнь столь грандиозный замысел. Радиоактивные каменные джунгли превратились в охотничьи угодья бесов. Ведь нет приятнее охоты, чем охота на человека. Особенно если тот не может отплатить той же монетой.

Как раз сегодня Грешнику выпала большая честь – попасть на прицел бесу. Бес редко промахивается, так что день можно считать счастливым.

– Это надо отметить, – прохрипел он, пытаясь нашарить рядом с собой фляжку. Ведь была фляжка. Или причудилось?

Наконец разлепил веки. Превозмогая боль в ребрах, сел на бетонном полу. Нащупал рану. Надо же – перебинтована. Видать, отключился он от боли и потери крови, а вовсе не от содержимого фляжки. Вспомнил: девчонка!

– Эй, крошка! – позвал Грешник.

Ответа не последовало.

– Это ты меня сюда притащила?

Огляделся. Полумрак обширного пустого помещения рассеивал трепещущий свет в дверном проеме. Кряхтя поднялся, двинулся в сторону проема. В нем показался огонек костра. Тоже какой-то зал, обширный. Больше всего похоже на нутро заброшенного торгового центра.

– Красавица, где ты?

Осекся. С той стороны двери на него таращился небритый мужик в грязном спортивном костюме, с заплывшими глазками на одутловатом лице. В руках у него был закопченный котелок с каким-то дымящимся варевом, издававшим подозрительный запах.

– Вот красавицей меня еще никто не называл, – сипло сообщил мужик и зашелся в хриплом кашле.

– А… Где девчонка? – рука сама потянулась к рукояти мачете – и не нашла оружия на месте.

– Это ищешь? – донесся из-за плеча знакомый голос.

Слева возникла тонкая рука, выглядывающая из серого рукава. Она сжимала ножны с длинным широким клинком внутри.

– Ты всегда подкрадываешься сзади? – буркнул он, скосившись к левому плечу и пытаясь забрать свое имущество. – Дай сюда!

Девчонка отдернула руку – пальцы поймали воздух.

– Только давай без глупостей, – прозвучал низкий, скрипучий голос.

Из полумрака сначала показался ствол. Точнее, пара стволов, в которых опытный глаз узнал легендарную «модель 21» от старой доброй фирмы Winchester. Даже уважение мелькнуло к тому, кто держал его на мушке. Впрочем, возникший вслед за стволом хозяин несколько смазал ожидания. Долговязый старик был с ног до головы покрыт копотью, словно только что вылез из каминной трубы. Что, впрочем, не могло скрыть его седину, подернутую черными разводами. При этом вытянутое лицо, усеянное вертикальными морщинами, не было лишено благородства.

– Рассказывай! – властно потребовал старик. – Кто ты и откуда здесь взялся?

– Верните нож. И фляжку, – вместо ответа произнес он. – Это мой трофей.

Девушка снова протянула ему мачете, которое на этот раз он спокойно забрал. А вот фляжку из рук девушки забрал старик со словами:

– Надо же, нашлась. А я уж думал – посеял.

– Хороший коньяк, – разочарованно глядя на ускользающий трофей, процедил Грешник.

– Что ты понимаешь в коньяке, бродяга, – усмехнулся старик, пряча флягу во внутренний карман длинного черного пальто пижонского покроя. – Так кто ты?

– Никто, – ответил Грешник. – Как и вы все. Случайно забрел в этот город и теперь не могу выбраться.

– Хех! – фыркнул мужик в спортивном костюме. Подул на горячее варево в котелке. – Не для того ловушка, чтоб из нее выпускали!

– Так кто ты такой? – повторил старик.

– Грешник. Так уж прозвали меня друзья. Они были большие шутники, но никогда не шутили напрасно. Жаль, никого из них уже нет в живых.

Реакцией на его слова стали странные смешки. В ответ на его молчаливый вопрос девчонка указала на старика:

– Он пастор.

– Понял? – хрюкнув от удовольствия, вмешался небритый. – Ты Грешник, а он Пастор. Он-то тебе грехи и отпустит – перед тем как шлепнуть!

– Смешно, – ровно сказал Грешник.

Перевел взгляд на небритого. Тот с охотой ткнул себя в грудь грязным пальцем:

– А я Йорик!

– Потому что скандинав?

– Потому что бедный, – почему-то обиделся небритый. – Шекспира не читал?

Но Грешник уже не слушал небритого. Он смотрел на девчонку.

– А ты, наверное, мать Тереза, – сказал он. – Раз тащила меня на себе под пулями.

– На монашку не тяну, – с вызовом отозвалась девчонка. – В следующий раз пристрелю, чтоб не мучился.

– Мать Тереза… – хохотнул небритый, зачерпывая кривой ложкой жижу в своем котелке. – Такое погоняло тебе пойдет, Лапа.

– Лапа? – Грешник удивленно приподнял бровь, разглядывая девушку. – О’кей, буду звать тебя Лапочкой.

– Договорились, – мгновенно отозвалась девчонка, поднимая лук с вложенной в него стрелой. – А я буду звать тебя «тот хромой с простреленным коленом».

Обмен любезностями был прерван буквально свалившимся через рваную дыру в бетонном перекрытии телом. Так падают с вышки убитые часовые. Но этот мгновенно вскочил на ноги и оказался патлатым подростком лет четырнадцати. Байкерская кожанка на нем, на пару размеров больше нужного, была прожжена на животе, отчего создавалось впечатление, что куртку сняли с убитого.

– Ты чего шумишь, Шкет? – шагнув в его сторону, недовольно спросил Пастор.

– Бесы! – выпучив глаза, сдавленным голосом сообщил мальчишка. – Группа, штук пять насчитал. Сюда направляются.

– Говорил, зря ты его притащила, – кивнув в сторону Грешника, хмуро сказал Пастор. – Ясно же: раз по нему стреляли, то будут искать тело.

– Разве я могла его бросить – одного, без сознания? – как-то сникнув, спросила девчонка. – Как же милосердие, Пастор?

– А какое милосердие в аду? – бесцветно отозвался Пастор.

В наступившей паузе Грешник ощутил пробежавшие по спине ледяные мурашки. Тишину нарушил стук котелка, выпавшего из рук Йорика.

– Теперь нас всех прикончат, – обреченно произнес тот. – Я их знаю, они не отстанут, будут искать, сколько бы мы ни прятались. Времени у них – вечность.

В иссохшей, давно лишенной всяких эмоций душе Грешник ощутил что-то новое. Точнее, давно забытое, чему даже названия в памяти не осталось. То ли чувство вины, то ли сопереживание. В общем, какая-то блажь, вроде бы совершенно лишняя в предложенных обстоятельствах. Однако это «что-то» заставило лихорадочно работать давно невостребованный разум.

– Нас пятеро, – размеренно заговорил Грешник. – Это уже отряд. И у нас есть оружие…

– Стрела не возьмет беса, – мгновенно отозвалась Лапа.

– У нас есть ружье, – настойчиво продолжал Грешник.

– Ружье есть, – кивнул Пастор. – Патронов нет.

– То есть как… Вообще нет?

– Вообще. Разве что попугать да прикладом двинуть. Выкинуть только жалко – вещь хорошая.

– Тьфу ты… Хотя плевать. Не воевать же с бесами, в самом деле. Я о том, что надо попытаться выбраться из города.

– Гениальная идея. Без тебя бы не догадались, – устало сказала Лапа. – Только город в карантинном кольце. Бесы того и ждут, чтобы ты вышел на дистанцию выстрела.

– Все верно, – кивнул Грешник. – Но нас пятеро. И этих, охотников, тоже пятеро. Понимаете, к чему я клоню?

– К тому, что ты умеешь считать до пяти? – едко поинтересовался Шкет.

И тут же получил от Грешника увесистую затрещину. Парнишка зашипел и отполз к стене, сердито наблюдая за обидчиком.

– К тому, что у нас только один способ выйти из карантинной зоны – если нас примут за своих, – пояснил Грешник.

– За бесов? – недоуменно спросил Пастор.

– Но не за ангелов же, – пожал плечами Грешник. – Возвращающуюся группу из пятерых бесов по крайней мере не убьют из засады. А это уже шанс.

– Чушь, – неуверенно произнесла Лапа. – И как нам выдать себя за бесов?

– Справки себе написать, – нервно хихикнул Йорик.

Грешник продолжил с напором:

– Видели, в чем они приходят сюда? В черных костюмах химзащиты с масками. Все на одно лицо.

– Точно, – не удержался Йорик. – Эти гады очень ценят свою вечную жизнь. Это только мы здесь гнием заживо, глотая радиоактивную пыль.

– Если мы достанем такие же комбезы и маски – есть шанс, что нас примут за своих, – сказал Грешник. – И мы проскочим границу карантинной зоны. А там… Там видно будет.

– Допустим, – без особого энтузиазма сказал Пастор. Привычно переломил ружье, поглядел в пустые стволы на дрожащий огонь костра, вернул стволы на место. – Но этот разговор имел бы смысл, будь у нас эти самые химкостюмы. А так…

– В том-то и дело, – прищурившись, сказал Грешник. – Я знаю, где раздобыть такие же.

* * *

На склад гражданской обороны, расположенный в бомбоубежище под зданием технологического университета, он набрел случайно, в поисках укрытия и еды. Он бы и остался тогда в этом относительно безопасном месте, если бы не имел острого желания выбраться из города. Но вот судьба привела его обратно.

Склад был совершенно нетронут. И это поражало. Ведь единственное, для чего он создан, – как раз для такого случая. Но ядерный взрыв сровнял город с землей, и никто не успел здесь укрыться. Злая ирония судьбы: чем тщательнее готовишься к отражению беды, тем менее подготовленным ее встречаешь. Наверное, потому, что от настоящей беды спасения нет по определению. Так или иначе, но бесконечные ряды стеллажей под низкими бетонными сводами теперь полностью принадлежали пятерым пришельцам сверху. Здесь был даже свет: движение рубильника привело в действие скрытый где-то генератор.

– На этих полках – медикаменты, дезинфицирующие, перевязочные, индивидуальные аптечки, медицинские инструменты, приборы измерения ионизирующего излучения и персональные дозиметры, – двигаясь вдоль полок, тоном экскурсовода говорил Грешник. – Есть инструменты – слесарные, строительные, да какие угодно. Мачете я, кстати, тут себе сделал. Но сейчас рекомендую взять аптечки и бинты.

– А оружие? – перебил Пастор. – Здесь есть оружие?

– Нет, – Грешник покачал головой. – Это первое, о чем я подумал, оказавшись здесь впервые. Я все перерыл и нашел только пару учебных штурмовых винтовок с просверленными стволами.

– А там что? – указывая в сторону железной двери в бетонной стене, спросил Шкет.

– Запасы. Армейские сухпайки, консервы, вода.

– Где?! – встрепенулся Йорик и суетливо засеменил вперед. Уже из соседнего отсека, отделенного тяжелой, распахнутой сейчас герметичной дверью, донесся его торжествующий голос. – Вот это да! Да тут годами жить можно!

Вслед Йорику проворно устремился Шкет. Из глубины отсека послышались скрип, звуки падения, шуршание пластика, треск раздираемой упаковки. Можно было подумать, что там орудуют крысы.

– Может, останемся, а, Пастор?

На выглянувшем из узкого проема лице Шкета была мольба. При этом его челюсти, не переставая, жевали. Пастор проигнорировал предложение – он внимательно оглядывал полки. Лапа молча покачала головой.

– Жратва, медикаменты, фильтрованный воздух… – прохныкал показавшийся за спиной Шкета Йорик. – Никаких бродячих тварей, и спи, сколько хочешь, не опасаясь, что во сне тебя сожрут какие-нибудь твари…

– Теперь уже это невозможно, – веско сказал Пастор. – Бесы знают, что мы в этом районе, и рано или поздно отыщут нас. Не спасут даже бронированные двери.

– Поэтому давайте возьмем то, за чем пришли, и поскорее уберемся отсюда, – подытожил Грешник.

Подошел к железным шкафам у дальней стены. Жестом фокусника со скрежетом распахнул пару створок.

Лапа тихо ойкнула, Йорик выругался. Пастор впервые перекрестился, прошептав беззвучную молитву.

В шкафу стоял бес. Трудно было взять себя в руки и понять, что это всего лишь комплект химзащиты, напяленный на демонстрационный манекен. Когда такой образ ежедневно преследует тебя в кошмарах, хочешь не хочешь, а перекрестишься.

– Похож, – Лапа первой нарушила тишину. – Может, ты и прав, Грешник. Попробуем обмануть смерть.

Уже напяливая на себя тяжелый черный комбинезон из прорезиненной ткани, Грешник осознал: задуманное – полнейшая авантюра. Вряд ли достаточно выглядеть как твой враг. Врага надо понимать, знать, чем он дышит. Про бесов они не знали ничего. Кроме того, что у тех есть оружие и нечеловеческая жестокость.

Однако отступать поздно. Примеривая противогазную маску, Грешник старался прогнать дурные мысли.

– Куда привинчивается чертов шланг? – плаксиво спросил Йорик. Неумело напялил маску, глухо забубнил: – Мне дышать тяжело!

– Открой клапан, дурень! – посоветовал Пастор. – Вот здесь, на фильтре.

Быстрее всех облачилась Лапа. Как будто годами проходила подготовку в химических войсках. Мельком взглянув на нее, Грешник не удержался от мысли: этой девушке идет даже это уродливое облачение. Ладная фигура движется под черным материалом, вызывая совсем неуместные мысли…

* * *

…Которые оборвались внезапно – резким хлопком и болезненным ударом по барабанным перепонкам. По полу поползли, быстро рассеиваясь, облака едкого дыма.

– Маски! Быстро!!! – сдавленно крикнул Грешник. – В соседний отсек, бегом!

Быстрее всех в отсек с продовольственными запасами бросился Шкет. Пастор подался следом, затем Лапа. Все заволокло густым дымом, но Грешник успел отметить: куда-то пропал Йорик. Кричать в противогазе не было смысла, он просто метнулся назад – и чуть кубарем не полетел через лежащее на полу тело. Йорик корчился на бетоне и глухо кашлял в своей маске, шланг от которой так и остался болтаться неприкрученным к патрону фильтра. Подхватив Йорика под плечи, Грешник поволок его к спасительной двери. Спасибо Пастору – тот помог перетащить тело через высокий порог.

С лязгом закрылась тяжелая дверь. С усилием задвинули запорные рычаги. Замерли, переводя дух. Над головой выла вытяжная вентиляция, и Грешник решился стащить маску.

– Слезоточивый газ, – сообщил он. – Выкуривают нас, гады.

– Выходит, нашли нас, – упавшим голосом сказала Лапа. – Теперь дождутся, пока мы вылезем, – и пришлепнут.

– На все воля божья, – дребезжащим голосом произнес Пастор.

Шкет промолчал: он продолжал жевать что-то из пакета, зажатого в черной перчатке, подняв маску на лоб и не обращая внимания на кашляющего и отплевывающегося Йорика по соседству.

– Перед смертью не насытишься, – заметила Лапа.

– За себя говори, – отозвался Шкет. – Если и сдохну – то пожрав от пуза.

В этот момент Грешник с ужасом понял: он затащил четверых ни в чем не повинных людей в смертельный капкан. Пусть даже из самых благих побуждений – но поставил на кон их жизни. И проиграл.

Лихорадочно оглядел помещение. Свет все еще горел – бесы не догадались вырубить генератор. В противоположном конце бетонной коробки за стеллажами виднелась еще одна дверь.

– Запасной выход! – быстро сказал он, направляясь туда. – Может, они не знают про него. Оставайтесь здесь, я разведаю.

– Я с тобой! – мгновенно подорвалась Лапа.

Лук в ее руке странно сочетался с черным «скафандром» и вряд ли помог бы замаскироваться «под беса», как было задумано изначально. Но планы, как говорится, поменялись.

Полки с грохотом повалились на пол. Ржавую дверь пришлось буквально выдирать из стены, в которую она намертво вросла задубевшими резиновыми прокладками. Сдвинув наконец неожиданное препятствие, Грешник выглянул в темное затхлое пространство.

Здесь был небольшой бетонный закуток, от которого влево уходил низкий темный туннель. Был соблазн разведать его – вдруг есть шанс улизнуть в сторонке незамеченными? Но впереди явственно пробивался луч дневного света, освещая железные скобы лестницы, уводящей вверх по стене бетонного колодца.

Не раздумывая, он перелез через груду ссыпавшегося сверху мусора и полез по холодным скобам к маленькому круглому «люку в небеса». Путь наверх оказался неожиданно тяжел. В тяжелом, душном комбезе пот струился градом. Руки в перчатках неприятно скользили, и был реальный шанс тупо грохнуться с высоты на ту самую мусорную кучу. Под конец подъема единственным желанием было просто растянуться на плоской земле, до которой оставались еще бесконечные метры. Но вот уже срез люка, осталось лишь высунуть наружу голову и перевалиться через край наружу.

От неожиданности он едва не разжал пальцы.

В проеме люка появилась черная морда противогаза.

Немая сцена длилась секунду. Затем тот, наверху… протянул руку. Чтобы помочь вылезти тому, кто карабкался снизу.

Видать, изначальный замысел отчаянных беглецов был верен: враг обманулся, увидав в глубине люка свое «отражение». Бесы привыкли к беззащитности своих жертв и к исключительности своего положения. Так что тот, что лез снизу в черной маске с гофрированными шлангами, мог быть в представлении беса только его товарищем по оружию: кто-то же кидал гранату и наступал с противоположного входа.

Эта ошибка стоила бесу конца его бесконечной жизни. В опасной близости от уха Грешника просвистела стрела – и вгрызлась в толстое стекло маски, мгновенно пошедшей трещинами. В последнюю секунду Грешника осенило – и он дернул за все еще протянутую к нему руку, чтобы тело не упало снаружи. Бес юркнул в люк и мешком рухнул вниз.

– Отличный выстрел, – коротко бросил он Лапе. – А теперь жди и не высовывайся!

Не слушая, что снизу прокричала Лапа, с напускной легкостью Грешник выскочил на поверхность.

* * *

В окуляре оптического прицела произошло нечто странное. Спутник по рейду, отправившийся проверить запасной лаз в «мышеловку» старого бомбоубежища, неожиданно нырнул рыбкой в глубину люка. Тут же вылез обратно, развел руками и принялся деловито отряхиваться. Ловкач, ничего не скажешь. Но, видно, не обнаружил в люке ничего, достойного внимания. Вот он – поднял винтовку и направляется сюда. Странно, мог бы по связи сообщить, что к чему… Только связи почему-то нет.

Бес оторвался от прицела, наблюдая за приближением товарища, которого прикрывал из укрытия. Однако… Как-то неуверенно он идет. Словно забыл, откуда сам направился туда, к люку. Может, повредился при падении? Глупо для бессмертного – свернуть себе шею во время охоты на крыс. Впрочем, на то и охота, чтобы пощекотать себе нервы. Сознание бесконечности собственной жизни, как оказалось, со временем становится слишком пресным без некоторой разумной доли риска.

Охотник медленно поднялся и помахал приятелю рукой. Тот помахал в ответ, направился в его сторону. И тут мозг охотника пронзило понимание странной и дикой вещи: он не знал, кто сейчас приближается к нему в стандартном костюме химической защиты. Вроде бы черная ткань и маска намертво скрывают личность – но только не для острого взгляда стрелка. Походка, манера двигать руками, посадка головы… По этим признакам знающий с легкостью отличит бессмертного от крысы-однодневки.

– О, нет… – бес дернулся было к винтовке, стоящей на сошках, но усилием воли остановил себя.

А что, если он ошибся? Занервничал, дал слабину – да еще покажет это остальным? Хуже, если он, запаниковав, пальнет в приятеля. Проявление трусости охотники не прощают. Это не имело бы особого значения, будь он смертным, как эти крысы. Это у них «время лечит», забываются грешки и ошибки – им некогда помнить мелочи на фоне ускользающей жизни.

У бессмертных не так. Ошибку будут помнить всегда. И припоминать ее – вечность. Кто ж знал, что у бессмертия тоже есть минусы?

Охотник ждал, наблюдая, как приближается тот, в маске. И когда уже почти убедил себя в излишней нервозности, тот вскинул винтовку.

– Проклятье…

Бес бросился навзничь, спеша взять неизвестного на прицел. Но теперь мощь крупного калибра играла против него громоздкостью и массой. Конечно, бессмертный куда сильнее крысы, но тут речь о долях секунды.

Тот, неизвестный, выстрелил.

Промазал. С такого расстояния трудно промахнуться, но стрелявший явно не профи. И теперь за это поплатится.

Бес выстрелил. Мимо – отчего-то дрогнула рука. Попытался передернуть затвор – и с недоумением уставился на странный предмет, торчащий из приклада. Стрела?! Кто-то осмелился стрелять в бессмертного из этого примитивного оружия! Секунда – и что-то ощутимо ткнуло в грудь, перебив дыхание: еще стрела – на этот раз сломавшаяся о бронежилет.

Нервы охотника сдали. Бросив тяжелое оружие, он нырнул в развалины. Вслед ему понеслась еще одна пуля – ее остановила покосившаяся бетонная балка.

* * *

Маленькая группка переводила дыхание, расположившись в руинах. Осматривали трофеи, не забывая поглядывать по сторонам. Где-то, как разозленные гиены, кружили охотники.

– Теперь у нас две винтовки, – констатировал Грешник. – Крупный калибр и самозарядка.

– Хорошая вещь… – Лапа погладила черный оптический прицел. – Бельгийская, FN FNAR Light с облегченным стволом. И подствольный лазерный целеуказатель в тему.

– Возьмешь себе? – спросил Грешник.

– Лучшее оружие – то, с которым управляешься лучше, – усмехнулась Лапа. – Так что я останусь при луке и стрелах. Кстати, у того, которого я подстрелила, еще и пистолет был. Вот.

Лапа продемонстрировала непривычного вида пистолет. Грешнику приходилось видеть такой в «прошлой жизни», когда он успел нагрешить на свое нынешнее прозвище. Взял в руки, повертел, сказал:

– Редкая штука, русская. ПЛ-14. Если при нем и патроны с бронебойным сердечником – бесу и в «бронике» труба. Йорик, возьмешь?

– Лучше Шкету отдай, – возразила Лапа. – Йорику вообще оружие в руки давать нельзя.

– Чего это – нельзя? – нервно отозвался Йорик, глядя, как ловко управляется с пистолетом подросток. – Нас и без того слишком мало, каждый на счету.

– Йорик прав, – сказал Грешник. – Следующий ствол, который раздобудем, – твой. А что Пастор?

– Винтовку я возьму, – сказал Пастор, забирая черную бельгийскую «самозарядку». При этом закинул за спину бесполезный дробовик. – Вот эту, она полегче. Крупный калибр не для стариков.

– Двустволку-то оставь! – хмыкнул Шкет, передергивая затвор своего ПЛ. – С пистолетом он как-то сразу стал вести себя увереннее и даже вызывающе. – Толку от нее!

– Она мне дорога как память, – отозвался Пастор. – Давайте лучше решим, куда двигаться дальше.

Его голос заглушил рев пронесшегося над головой конвертоплана. Тяжелая машина типа Bell V-280 Valor заложила вираж и, сбавив скорость, привела пару огромных винтов в вертикальное положение, зависая по-вертолетному.

– Вот за нас все и решили, – быстро сказал Грешник, устраиваясь за бетонным блоком с крупнокалиберной винтовкой. – В этой «птичке» человек четырнадцать десанта. Охотнички, видать, подмогу вызвали.

– Нам конец… – тихонько завыл Йорик. – Нам не уйти от них.

– И что будем делать? – приблизившись к Грешнику, тревожно спросила Лапа.

Грешник не ответил. Стараясь отвлечься от прикосновения светлых локонов девушки, он припал к прицелу. Поймал в окуляр заходящий на посадку метрах в двухстах от них конвертоплан.

– Какая самонадеянность… – проговорил он, переводя прицельную шкалу на мотогондолу ближайшего двигателя.

Секунду подумал – и перевел точку прицеливания туда, где по его прикидке был поворотный шарнир винта. Машина опустилась уже на высоту не более пятнадцати метров, тянуть было нельзя.

– Бах! – произнес он, потянув спусковой крючок.

Пуля калибром 14.5 миллиметра – не лучшая смазка для шарнира высокой нагрузки. Конвертоплан дернулся, его повело в сторону, закрутило. Машина резко накренилась – и спиралью ушла вниз, в руины, попутно снеся левым винтом часть торчавшей в небо стены полуразрушенного дома.

Грохнуло. В небо потянулся язык черной гари.

– Так вам и надо, сволочи!!! – кровожадно заорал Шкет. Не удержавшись, дважды выстрелил в сторону катастрофы. – Так вам и надо!

– Патроны не трать! – рыкнула Лапа.

– Ну все, уходим! – оживился Йорик, пробираясь в сторону, противоположную от падения. – Чего вы стоите?!

– Можете уходить, – сказал Грешник. – Только не забывайте – вокруг еще четверо охотников. Теперь прикончить нас – для них дело принципа.

– А ты куда? – спросила Лапа.

– Туда, – он кивнул в сторону расползавшихся клубов дыма. – Должен ведь кто-то задержать эту бессмертную свору. Ну, что вы смотрите? Времени нет. Уходите.

* * *

Дойти до упавшего конвертоплана он не успел – впереди, в глубине улицы показалась фигуры в знакомом черном облачении. Не четверо и даже не пятеро – с десяток. Значит, все-таки уцелели при падении. Быстро взобравшись на груду бетона, оставшегося от рухнувшего здания, поставил винтовку на сошки.

Сел, даже не прячась, поглядел в небо. Рассмеялся. Отчего-то ощутил необычайную легкость и неуместную в данной ситуации радость. Наверное, так бывает, когда всей душой принимаешь неизбежность смерти. Не то чтобы он хотел умирать. Просто он устал прятаться и бояться. Сейчас бы закурить – да нечего. И очень хорошо: курить вредно.

Поглядел на упершуюся сошками в бетон винтовку. Был соблазн снять на дистанции хотя бы пару врагов, прежде чем те сориентируются и начнут действовать. Но здравый смысл взял верх. При всей ее мощи винтовка не дает шансов на успех против группы рейнджеров, вооруженных автоматическим оружием. Тем более врагов больше, чем оставшихся патронов.

Оставив винтовку, тихо спустился вниз. В руке мачете – оружие безумца, отбросившего страх смерти. Если у него и есть шанс – то он только в быстроте и внезапности.

Сделав широкий круг, зашел группе в спину.

Они были слишком беспечны, эти бесы, вышедшие на зачистку территории от «лишних». Это давно, еще до Выключения, в рейнджеры попадал отборный человеческий материал. Парадоксально, но умение достигать предела своих возможностей, не бояться рисковать – все это как-то связано с пониманием собственной смертности. На подвиг шли те, кто понимал: второй попытки не будет.

У бесов не так. Слишком ценят они себя, свою вечность. Даже самые подготовленные из них никогда не пойдут на неоправданный риск. В этом есть резон: они великолепно экипированы, отлично стреляют, и их всегда больше, чем потенциальных жертв. Им наверняка сообщили: у «лишних» появилось оружие. И теперь они просматривают местность с помощью беспилотного дрона – вон он завис над пустым убежищем, из которого ненавязчиво торчит ствол крупнокалиберной винтовки.

И именно поэтому они меньше всего ждут нападения одного-единственного безумца с мачете в руках.

В броне рейнджера почти нет уязвимых мест. Кроме тыльной стороны ног, не прикрытой щитками, и щели между шлемом и бронежилетом. А потому придуманная на ходу тактика Грешника была проста: короткий, перерубающий сухожилия удар по ногам и следом удар в шею.

Так он снял зазевавшегося часового, не справившегося с задачей прикрытия тыла. Его слабый вскрик заглушило бульканье хлещущей из шеи крови. На пыльный асфальт упала штурмовая винтовка. Это был еще один шанс завладеть автоматическим оружием.

Но от вида крови, казалось бы, бессмертного врага у Грешника сорвало башню. Бессмертные тоже могут умирать – а значит, просто обязаны последовать за миллиардами уничтоженных ими людей. И это звериное чувство мести оказалось вдруг сильнее инстинкта самосохранения. Словно в мозгу сгорели последние предохранители разума.

У него не было шансов – если включить холодную логику беса. Но он был смертным – и шел умирать. Убрав часового, он ворвался в самый центр строя и бросился на ближайшего, увешанного оружием и амуницией, затянутого в броню врага. Этого он успел прикончить тем же приемом, еще одного лишь срубил с ног, следующего же достать не успел – бесы шарахнулись в стороны и залегли, ожидая стрельбы со стороны нападавшего. Ответные пули пришлись по броне их же собственного раненого товарища, оравшего благим матом. Грешник прикрылся все еще живым бесом, выглядывая из-за его плеча и прикидывая, как поступить дальше. Стрельба врагов захлебнулась: жизнь беса слишком ценна – даже для других бесов.

– Пусти! – хрипел раненый. – Все равно сдохнешь!

– Я бессмертный! – вырвалось у Грешника. Он тут же расхохотался своему нелепому заявлению. – Да, я бессмертный!

Враги, между тем, поняли: оружие этого психа – всего лишь клинок, опасный одной лишь внезапностью да в ближнем бою. Но теперь бояться нечего. Рейнджеры выбрались из укрытия и стали приближаться, окружая Грешника, с намерением добить его в упор. А может, хотели поближе разглядеть диковинного зверька из радиоактивной пустоши. За спинами рейнджеров стояли охотники: в своей бесовской иерархии они были куда выше и предоставляли зачистку простым исполнителям.

Наверное, у Грешника действительно поехала крыша. Он отбросил свое последнее прикрытие – раненого – и медленно поднялся, держа окровавленный мачете в отведенной руке. Он продолжал улыбаться, вдруг ощутив, как это сладко – улыбаться в лицо самой смерти.

Враги неторопливо подошли на несколько шагов, когда он издал звериный вопль – и бросился в последнюю атаку. Он размахивал мачете, уже не понимая: неужто его руки обрели силу бога, а клинок – остроту молнии? Бесы падали один за другим, словно по волшебству, хотя им вроде бы ничего не стоило растерзать беззащитного смертного на части.

Грешник не видел, как с трех сторон по рейнджерам били Пастор, Шкет и даже Йохан, подобравший автомат у зарубленного Грешником беса. Враги так и не поняли, откуда пришла смерть, – все произошло слишком быстро.

Последнего снял Шкет – и тот повалился лицом вперед, придавив своим телом Грешника.

Бой стих. Но Пастор продолжал напряженно озираться:

– Где-то остался еще один. Я видел его – но он исчез из поля зрения…

– И Лапа пропала! – проговорил Йорик.

– Да бросьте, это победа! – совершенно по-детски радовался Шкет. – Понимаете? Мы сделали их! Мы, люди, сделали бесов!

* * *

Последний охотник тихо взбирался на холм из бетонного мусора, где заметил характерный блик оптического прицела. Там он увидел ее – свою винтовку, оставленную сначала им самим, а затем крысой, посмевшей прикоснуться к благородному металлу.

Привычно приник к оружию, открыл затвор, хмыкнул: этот недоносок оставил в магазине патроны! Тем хуже для него и его безмозглых приятелей. Заняв позицию, бес стал наблюдать, как этот мешок с костями выбирается из-под убитого рейнджера.

Охотник зло рассмеялся, взял человечка на прицел. Выстрелил – нарочно рядом, чтобы гаденыш увидел брызги бетона и успел ощутить страх неизбежного. Но тот отчего-то не стал бросаться наземь, бежать и скулить от страха. Более того, он выпрямился, огляделся и закричал:

– Давай же! Стреляй! Я плевать хотел на твои пули! Это не ты, это я бессмертный!

Лицо охотника дернулось. Ненависть – плохой помощник в охоте. Но этот крысеныш должен поплатиться за все содеянное. Припав к прицелу, стрелок с яростью сдернул с головы противогаз – запотело стекло. Палец коснулся спускового крючка.

– Сдохни! – прошептал бес.

Грянул выстрел – и пуля снова ушла «в молоко». Но на этот раз охотник остался равнодушен к промаху: из его затылка торчала оперенная стрела. За спиной беса тихо появилась черная фигура девушки с луком в руках.

Даже у богоподобных бывают неудачные дни.

Услышав свист пули над головой, Грешник расхохотался. Выпрямился в полный рост, раскинув руки, стряхивая кровь. Прокричал:

– Мне плевать на твои пули! Слышишь? Я не боюсь смерти! Потому что ты – всего лишь бес, а бессмертный я! Я бессмертный!

Андрей Уланов

Дезертир

Если бы я мог смотреть на часы, было бы проще. А может, и нет – наверняка минутная стрелка ползла бы со скоростью обкурившейся черепашки, провоцируя желание расколотить чертову тикалку о камень. Когда считаешь сам, это хотя бы отвлекает. Один, два, три… 598, 599 – и глоток. Зеленый чай теплый, почти горячий, под этим солнцем нагревается все, даже сквозь ткань и слой набросанного сверху песка. Впрочем, фляга – это ерунда. Главное, чтобы не разогрелись патроны. Кто знает, при какой температуре захочет бабахнуть в «беретте» гильза 22-го, с ее тонкой скорлупкой? Уж точно не я. А если это случится, те, двое, услышат. Нас разделяют всего три дюжины ярдов и полуобвалившаяся стена.

Очень хочется пить.

А ведь еще два дня назад я думал, что жарче не бывает.

Тогда я лежал под «Золотым Ястребом» и ждал, что на меня вот-вот начнет стекать краска с капота. От двигателя, знаменитой пакардовской «восьмерки», шла волна жара, словно машина только что прошла «24 часа Ле-Мана». Пот заливал глаза, а пытаться вытереть – это с гарантией заполучить под веко фунт мелкого песка, почти пыли, которую ветер приносит из пустыни, забивая в любую щель.

Кое-кто маленький и узкоглазый мог бы сказать, что это просто классический случай марксистско-ленинско-маоистской диалектики, или чего там у них вместо библейских заповедей. Типа мир поделен на владельцев роскошных машин, вроде этого «студера», и тех, кто вынужден лежать под ним в полуденный каирский зной. В чем-то он был бы и прав.

С другой стороны, никто не требовал от меня лежать под машиной в самый зной. Старина Нойман хоть и ворчлив, как десять старых тетушек, но таскать механиков после солнечного удара он любит примерно так же, как платить налоги. За вторым боксом есть пристройка, два на три ярда, как раз чтобы плюхнуться на диван из разбитого «империала», вытянуть копыта и, закрыв глаза, слушать, как гудит под потолком содранный с того же крайслеровского трупика кондиционер. Собственно, эти два предмета и составляли главную ценность в уцелевшей части машины – после вылета на встречку под армейский грузовик и полета с переворотом. В полицейском заключении написали, что водитель был пьян в тот вечер. А я думаю, парня сгубили тормоза. Что ни говори, диски Кросли хороши на хороших дорогах, если же хочешь гонять по местным проселкам, старый добрый барабан по-прежнему в седле. Особенно с гидроусилителем, вот как на этом «Ястребе».

Звук появился внезапно и очень быстро – за считаные секунды от полуденной тишины до разрывающего воздух рева. Только чудом я не расшиб голову о картер. Тело-то помнило… мозг уже начал забывать, но где-то в глубине была жива память, что несет стремительно нарастающий рев. И лишь когда мотор, прочихавшись напоследок, замолк, пришло понимание, что этот звук и рядом не лежал с настоящим, всесокрушающим грохотом, когда звено «фантомов» вываливается из низких туч и заходит на цель.

Интересно, кого это черти принесли?

Впрочем, вылезать из-под машины я не стал. Интерес – это здорово, но за него Нойман платить не станет. После спрошу ребят… или не спрошу… потому что мне хватает заботы с «птичкой».

Главной проблемой «Золотого Ястреба» был его владелец. Которого я никогда не видел, но мог уверенно и с чистой совестью назвать мудаком, с большой буквы «М». Да, у этой машины в движке почти три сотни кубических дюймов, и она рвет с места почти как палубник с катапульты, но это не делает ее гоночным болидом. Мистер М этого явно не понимал и вообще разве что на пирамиду не пытался с разгона заехать. По пляжу зато вдоволь погонял – в передних крыльях скопилось до фига характерного, с вкраплением ракушек, песка, да и потеки ржавчины было видно без фонарика.

По-хорошему машину стоило загнать в бокс, выдернуть мотор и спокойно, не торопясь, покопаться в потрохах больного. Но там очередь как у борделя в день увольнительных, а владелец был готов доплатить за срочность.

А потом я услышал шаги.

Армейские красно-коричневые ботинки, ровно такие же, как у мастер-сержанта Уитмена в учебке. Парни еще шутили, что сержант не снимал их с момента получения в Корее. И если припрет, можно будет кинуть их в гуков на манер газовой гранаты – радиус поражения не менее трехсот ярдов.

– Мистер Флай?

Обычно в таких случаях принято заявлять – если бы я знал, что будет дальше, остался бы лежать под машиной, ну и все такое. Думаю, это полная фигня. Лично я все равно бы вылез.

– Я – Анна.

На вид ей было лет двадцать с хвостом. Рыжим, как у белок в Центральном парке, схваченным потрепанной резинкой. Очень яркий цвет, даже сквозь толстый слой пыли. Собственно, пыль на ней была везде, кроме окрестностей глаз – ровно настолько, чтобы веснушки разглядеть. Остальное – в смысле шорты, рубашка, мотогляделки, сумка, перекинутая через нее куртка, ну и все прочее, местами очень аппетитно круглившееся, дорога равномерно покрасила желто-серым. Хотя нет – кисти рук были чистыми. Относительно, разумеется, – без слоя пыли, а просто красными от загара, в темных потеках чего-то смазочного, ну прям как у меня самого.

По ее «бобберу» я поначалу просто мазнул взглядом – дернулся, уловив знакомые очертания, вгляделся внимательней. Ну да, чтоб его… именно его я и видел бесконечность назад каждый раз, когда оглядывался на пилотскую кабину. Триумф Тандерберд, «моя маленькая птичка», как называл его Чокнутый Эд, в миру лейтенант Эдмингтон, позывной «Дикарь один». Эд реально время от времени начинал болтать с фоткой своего мотоцикла… ну и летал он на «хьюи» примерно как гонял по хайвеям. То есть совершенно безбашенно. Верхушек пальм я боялся больше гуков.

– Анна, а дальше?

– Дальше не надо, – улыбка у нее была хорошая, чистая. – О мою голландскую фамилию ты язык о зубы сломаешь, прежде чем выговаривать научишься.

Должно быть, фраза «ты, рыжая, не похожа на голландку» крупными буквами пропечаталась у меня на физиономии.

– Голландка по отцу. А вообще не бывал ты у нас в Бреде…

Тут мне крыть было нечем, в Бреде, да и вообще в Европе, я действительно не бывал.

– Так что у тебя за проблема?

– Сломалась машина.

Как-то быстро она это сказала. Или… или просто что-то царапнуло ухо. Легонько, на самой грани слышимости, словно кто-то далеко провел железом по стеклу.

– К вам же с этим обычно приезжают.

– Обычно, – я махнул тряпкой в сторону инвалидной выставки у ворот, – к нам их привозят.

– Не наш случай, – Анна даже не стала оглядываться. – Там, где мы застряли, тягач не пройдет.

– А «триумф», значит, пройдет?

– Он везде пройдет, – и по тому, как она это сказала, было ясно, что действительно пройдет. И не раз проходил.

– Поедешь? Нойман сказал, ты не против перехватить лишние пару баксов…

– Пара баксов лишними не бывает…

На случайно упавшую с неба миллионершу Анна как-то не тянула. Да и на подружку богача тоже. Хотя, если ее отмыть… Тут я понял, что слишком уж нахально пялюсь на… нагрудные карманы и это сильно мешает подсчетам.

– Что именно у вас там полетело?

– Откуда мне знать.

Тут опять она переиграла немного: такой ответ – хлоп-хлоп глазками и пожатие плечиками сошло бы для школьной чирлидингши, которая тяжелее своей метелки в жизни не поднимала.

– Ехали-ехали, потом встали.

– Далеко?

– Пара часов… – это, в общем, ничего не значило, на ее «боббере» за пару часов можно домчать хоть до Порт-Саида. – Ну что, едешь? Или другого кого искать?

– Десятку за выезд, за ремонт отдельно! – ценник я, конечно, задрал выше пирамид, но Анна даже не попыталась его сбить. Версия про подружку миллионера разом подскочила на десяток строк и почти выбилась в топ. Если она и дальше так будет «дохлыми президентами» сорить…

Я даже не стал переодеваться, просто сходил в бокс за курткой. Заодно перекинулся парой слов с Нойманом и сцапал из-под верстака защитные очки – все равно сегодня пилить ничего не планировали. Стекла, конечно, были изрядно поцарапаны, ну да рулить все равно не мне.

Анна уже сидела на мотоцикле.

– Держи шлем.

Шлем – это было не совсем правильное слово. Каска – тяжелая, стальная, смутно знакомого вида, только вот с ходу не вспоминается, где и когда я видел такие же. С одной стороны, под отверстиями для болтов размашистые следы напильника. Кто-то затирал эмблему, причем яростно, с остервенением…

Впрочем, на голове эта штука устроилась вполне удобно, даже с ремнем особо возиться не пришлось. А вот при попытке пристроиться позади Анны я едва не зашипел – черная кожа сидушки успела нагреться так, что хоть яичницу жарь…

– Хватайся за талию. – С выполнением этой команды я замешкался. – Талия – это на дюйм выше бедер. – Анна взялась за руль и, не оборачиваясь, все тем же ровно-командным тоном предупредила: – Полезешь лапать сиськи, сломаю нос.

* * *

«Остин-чемпион» являл собой классический пример того самого лучшего, которое враг хорошего. Сами же лайми шутили, что «чамп» стоит вдвое больше «Ленд-Ровера» и ровно настолько же хуже. В итоге машину ценой в тыщу с чем-то там фунтов территориальная армия распродавала за полтораста. И то желающих их выложить не особо находилось. Вообще армейское имущество – товар специфический, можно и влететь на ведро с гайками, у которого кузов только на слое краски держится. Но если знать, с кем правильно перемигнуться, то ровно за те же деньги получишь машинку в состоянии «муха садилась, но ее быстро прогнали».

Этот загнанный в ложбину и заботливо прикрытый маскировочной сеткой «чамп» был как раз из таких. И его проблемы имели внешнюю причину. Калибра триста три, судя по застрявшей в левом крыле пуле. Стреляли справа сверху, под небольшим углом, очередь легла неровной строчкой. Правая фара, верх радиатора, два рикошета от мотора из старого доброго британского чугуния, перебитый кабель и дыра в маслопроводе. В общем, ничего такого, что не поправить рулоном «утколенты». Что больше ничего под капотом не задето, это милостью аллаха, не иначе, два дюйма в сторону – и весь карбюратор в хлам. Еще одна пуля пробила запасной двадцатигаллонный бак в кузове, но и тут повезло – ничего не взорвалось, не загорелось и, похоже, не особо-то и вытекло.

А вот кому не повезло, так это сидевшему рядом с водителем. В спинке чернели две дыры, на сиденье характерные пятна – смыть кровь не так уж просто, особенно если та успела подсохнуть. В Наме ребята приловчились использовать кока-колу, но все равно после работы медэваком запах оставался…

Тут крови было много. За жизнь «того парня» я бы не поставил и дайма – разве что его подвезли прямо к госпиталю, а там реанимация, переливание, прочие чудеса. Но, как говор, that’s none of my business anyway. Мое дело – починить это дырявое корыто, получить свою двадцатку и свалить подальше.

– Нож найдется? – спросил я старика.

На самом деле звали его Грегори Мак-как-его-там-хренов-шотландец. То ли Маккуин, то ли Маклауд. И лет ему могло быть от пятидесяти до полутораста, с напрочь седой бородой и выдубленной солнцем и ветром кожей.

– А то, – наклонившись, Грег задрал штанину, открыв пристегнутые к голени ножны. – Держи, малыш.

– Майк.

Ножик у дедули был еще тот – с длинным узким лезвием и металлической рукоятью с кольцевой нарезкой. Работать не очень, а вот между ребер ткнуть – самое то.

– Да я на память не жалуюсь, малыш. Колено вот к дождю ноет, а с памятью пока все норм.

И с упрямством тоже.

– Не повезло вам, как погляжу…

– Ну это смотря как глядеть, – Грег провел пальцем по длинной царапине рядом с литыми буквами UNF. – «Льюис» – машина старая, но лупит кучно. Попадись нам настоящий пулеметчик, а не хренов поливальщик, все бы там остались. Видел я, как это бывает…

Я буркнул что-то невнятное, делая вид, что зачищаю концы порванного кабеля.

Это действительно просто, если есть навык. Вертолет идет по кругу, машина в центре, а если ошибся с упреждением, каждая пятая пуля – трассер, надо просто чуть поправить струю. Если «свинья» не проявит свой капризный норов, то цель за считаные секунды накрывает свинцовый ливень, автомобиль превращается в дуршлаг на рваных ошметках покрышек. Иногда загорается, иногда нет. И те, кто в нем, иногда успевают выскочить, но чаще нет.

– О, а вот и Мишель, – радостно произнес Грег, – он хотел с тобой поговорить. А я пойду, погуляю. Нож потом отдашь, – быстро добавил он, – когда работу доделаешь.

Пожалуй, из всей этой странной компании Мишель больше всех подходил на должность миллионера. Точнее, на эдакого наследника кучи миллионов, в белом тропическом костюме, пробковом шлеме и очочках с золотой оправой. В общем, на ботаника чистейшей воды, в жизни не бравшего в руки ничего страшнее сачка для бабочек. Ну или альбома для рисования Винзор-энд-Ньютон.

Сам по себе образ был неплох. Только вот он категорически не вязался ни с лихой байкершей Анной, ни с Грегом – этого вообще списали на берег с пиратского фрегата за вредность души! – ни с пулевыми дырами. Даже когда таких вот субчиков похищает банда киднепперов, они палят исключительно в воздух, из боязни попортить ценный товар.

– Сколько времени потребует ремонт?

– Минут сорок, может, и час.

На самом деле меньше, но я предпочитаю брать с запасом. Если клиент получает желаемое раньше обещанного, он радуется, если работа затягивается – злится. Лучше ведь дать человеку лишний повод порадоваться, верно?

– Вы американец?

– Бывший.

Возможно, я взял тон чуть резче, чем стоило. Но расспросы о прошлой жизни меня дергают. Мишель же явно вознамерился прогуляться в ту сторону.

– А как попали в Большой Каир?

– Искал место, где не принято спрашивать, как сюда попал.

– Тоже вариант, – кивнул Мишель. – И как, получилось?

– Вполне, – я закончил сращивать жилы и взялся за ленту. Рулон был слишком широкий, но и нарезать из «утколенты» полоски у меня плохо получалось. Обычно в итоге ко мне прилипало больше, чем оказывалось на детали. Черт… подлезть, что ли, снизу?

– Нойман прошлым работников не интересуется и платит неплохо. Как раз то, что надо.

Мишель замолчал, но уходить не стал. Хотя бы не глядел через плечо… в мастерской у Ноймана висел прейскурант, как раз для таких умников. Стоять позади мастера – 5 фунтов час, дать совет мастеру – 2 фунта, лезть помогать – 7. Впрочем, я и так собирался постричь этих ребят как хорошего мериноса. Молчание, может, и не всегда золото, но денег стоит. Например, молчание о калибре дырок в радиаторе.

– Есть у нас одна работа…

Я не видел Мишеля, но, судя по голосу, стоял он как раз у пробитого пулями сиденья.

– Разовая. С хорошей оплатой. Интересует?

– Смотря что надо сделать…

– Спасти мир.

– Всего-то делов… – развеселился я. – Ну поздравляю, вы обратились по адресу. На самом деле я Томас Калмаку, спасаю миры по вторникам, четвергам и пятницам. Но учтите, в пятницу сокращенный день, работаю только до трех.

– Если это штука, – нарочито ровным тоном произнес Мишель, – то ее суть от меня ускользает.

– Ди-Си Комикс…

– А-а, понятно. Этот пласт вашей культуры прошел мимо меня.

– Ты много потерял, – совершенно искренне сказал я. Нет, конечно, в мире куча людей, которые никогда не пили колы, не ели гамбургер и не читали комиксы. И некоторые продолжают вопить про свою древнюю культуру, даже когда «Бэ пятьдесят вторые» вгоняют их обратно в каменный век.

– Возможно.

Последняя полоска наконец легла на место. Я осторожно подергал кабель – все в порядке, скорчено намертво. Гениальная все-таки вещь армейская «утколента». В одном из полевых лагерей парни скрутили с ее помощью целый дом из бамбука и снарядных ящиков. Еще была байка про коптер, которому примотали отбитый кусок лопасти, но это я уже сам не видел, а поверить в такое сложно…

– Ну а если серьезно, ребята, то спасать мир я не полезу под пули за все деньги мира. За ремонт, конечно, платят поменьше, но сломанные тачки в тебя не стреляют.

– Есть один человек, – Мишель говорил, стоя вполоборота ко мне, словно не со мной болтал, а читал лекцию кому-то еще, в паре метров от машины, – который очень мечтает вышвырнуть иностранцев из Египта.

– Как житель бывшей колонии могу лишь пожелать удачи в его начинаниях! – фыркнул я. – Лайми давно уже пора забыть свои мечты о былом имперском величии.

– Ты не понял. Не просто колониальную администрацию. Вообще всех иностранцев, всех неверных.

– Тогда он просто чокнутый.

Что-то такое я слышал краем уха. Организаций, борющихся за независимость от лайми, у арабов сейчас больше, чем блох на дворняге. Разумеется, какая-то часть из них настолько радикальна, что пугают даже своих. Зато молодежи нравится. Когда в голове и кармане пусто, а кровь бурлит, хочется простых ответов и ясных целей. Убить всех неверных, забрать их дома, машины, женщин… ну или хотя бы попасть к гуриям как воин джихада.

Что без европейцев тут все просто рухнет в одночасье, для их понимания уж чересчур сложная идея.

– Может, и чокнутый, – согласился Мишель. – Но при этом умный, везучий… чертовски везучий сукин сын. И мы знаем, что завтра вечером он должен забрать на берегу важный груз.

– Что за груз такой?

– С которым он сможет пригрозить уничтожением Долины Царей и Луксора. Или даже не пригрозить… Если он чокнутый сильнее, чем думают. Понимаешь, что это значит?

Ну… как бы да. Мир, конечно, после такого не рухнет напрочь, но перекройка пойдет глобальная…

– Все равно не складывается. Допустим, вы узнали про такую сделку. Ну так слейте инфу кому надо. Джеймсу, мать его, Бонду, интерполу, ЦРУ. Пусть сюда скачет вся королевская конница и плывет весь шестой флот.

– Не все так просто, – возразил Мишель. – Мы не знаем, где груз, не знаем, как осуществляется связь. Если информация просочится… а Вахиду слишком часто везет, кто-то явно сделал на него крупную ставку… они просто изменят время и место передачи товара. И все.

– И поэтому вы будете спасать мир втроем. Девчонка, старик и…

– …и хиляк-очкарик, – договорил за меня Мишель. – Согласен, расклад не из лучших. Поэтому нам не помешал бы четвертый.

* * *

– Красивый закат.

В этот раз я не услышал, как она подошла. Оказывается, даже в армейских ботах можно ходить достаточно тихо.

– Красивый? – я запнулся. Черт, ну да, наверное, для кого-то он был и красивым – для того же Мишеля или еще какого художника с Монмартра и прочих богемных гнездилищ. Того, кто в этом буйстве красных и багровых оттенков видит просто краски.

Да что он знает про цвета!

Напалмовая бомба – это, по сути, просто бочка из тонкого алюминия, которой придали аэродинамически правильную форму, а на торцах воткнули пару воспламенителей. Замок сначала отсоединяет переднее ушко, а затем заднее для того, чтобы бомбу отвело потоком от самолета. При этом они сразу начинают кувыркаться. Так и задумано – чтобы огнесмесь разлетелась как можно дальше. Когда звено «тандерчифов» облегчается в один заход – а они обычно иначе не кидают, никто из «свистков» не любит долго болтаться у земли, – это целое море огня.

Однажды это море вспыхнуло слишком близко – и я в нем сгорел.

– Может, и красивый. Если не знать… не думать, что там, за закатом.

– Почему ты отказался?

– Это Мишель тебя послал?

– Что?! – возмущения в голосе Анны хватило бы на нас троих. – Я сама пошлю кого угодно, Майк. И Мишель никогда бы…

– Извини.

– Но мне и в самом деле хотелось, чтобы ты с нами поехал.

Кажется, она чуть покраснела при этих словах. Или это просто закатные лучи так подсветили.

– Только не говори, что тебе понравилось, как я хватаюсь за талию, – буркнул я, и Анна в ответ звонко рассмеялась.

– Нормально ты хватаешься. «С дол-жной де-ли-кат-ностью», – по слогам выговорила она, явно повторяя чьи-то слова. И пахнешь приятно.

– Пахну?! – Вот здесь она реально сумела меня удивить, уж чего-чего, а пахнуть я должен примерно как бочонок «игола».

– Настоящий мужик и не должен вонять, как цветочная клумба. Мой отец работал с тракторами. Приходил поздно вечером, весь пропахший газойлем… мама ругалась, а мне нравилось.

– Я думал, твой отец был моряком…

– Не все голландцы – моряки… но ты почти угадал. До встречи с мамой он был матросом, мотористом. А дальше… – Анна села прямо на песок, обняв колени. – История, как в бульварном романе. Моряк встретил девушку, влюбился, дезертировал с корабля… его искали, война еще не закончилась, поэтому они уехали туда, где не найдут, в землю обетованную.

– Красивая сказка…

– Да. Только… – голос девушки дрогнул, – финал подкачал. Они жили долго и счастливо… делили радость и горе… а однажды его трактор сожгли вместе с ним. После этого я и записалась в… в общем, стала такой.

– Анна… мне очень жаль, – выдавил я. – Уверен, твой отец был хорошим человеком.

– Майк, ты нам нужен.

– Ты не понимаешь, – вздохнув, я сел на песок рядом, чертыхнувшись про себя, когда ладонь укололо какой-то пустынной травой, жесткой и острой, как щетина оружейного ершика.

– Я тоже дезертир, Анна. Но… твой отец рисковал ради любви, а я просто трус. Я бежал от войны, потому что для меня она стала слишком страшной.

Там… за закатом, где горят джунгли… страх всегда рядом, разъедает душу, словно кислота. Кто-то глушит его выпивкой, кто-то героином. Помню, мы высаживали взвод, который перед погрузкой закинулся весь, а лейтенант, перехватив мой взгляд, устало произнес: «Если бы это помогло моим ребятам слезть с тяжелых наркотиков, я бы скупил всю марихуану и гашиш в дельте Меконга».

– Ты можешь придумать причину, по которой, сбежав с одной войны, я мог бы пойти на другую? Чужую для меня? Нет? Вот и я не могу…

* * *

– Ну и, – не выдержал я спустя пару минут солнцепека, – какой будет план?

– Терпение, малыш, – старик, прикрывшись ладонью, разглядывал берег. – Терпение – и господь сам отдаст их в наши руки. Поверь мне.

Он уже начинал меня слегка подбешивать. Будь у меня во рту побольше слюны, непременно бы харкнул ему на ботинок. Терпение, н-на… если бы я хотел чего-то там терпеть, записался бы в хренову морскую пехоту, в снайпера. Вот кто неделю может жить по шею в болоте и гадить прямо в штаны, лишь бы завалить одного-единственного на весь их долбаный уезд гука.

А мы – служба срочной доставки душ в ад и рай. Оптовые поставки.

– Грузовики оставят за полмили, – изрек наконец чертов скот. – Ближе к воде не попрут, побоятся завязнуть. Один автоматчик останется у машин. Пара постов у камней. И пулеметный расчет на крышу вон той халупы.

– Это тебе родовые привидения доложили?

Чихнув, я попытался мысленно представить этот полуостров сверху – так было проще. Насчет грузовиков Грег, скорее всего, был прав. Конечно, грузовики бывают разные. На армейском «харвесторе» с полным приводом я бы рискнул сюда заехать. Но арабы с техникой обычно не дружны. Для них в каждой арбе, что ездит без ишака, сидят по три шайтана, каждый со своим норовом.

– Не-а, – оскалился шотландец. – Просто я знаю, как они думают. Верней, я знаю, как думали те, кто их учил. Смекаешь?

– А если они плохо учились?

– Тогда они засадят одну машину в песок по самую кабину, – тут же отозвался Грег, – затем утопят в море вторую, пытаясь выдернуть первую. Или сожгут сцепление. После чего передерутся, выясняя, кто, во имя Аллаха, тут самый виноватый. Но ты не волнуйся, малыш. Это важный груз, сюда пришлют отличников.

– Я и не волнуюсь.

– А я и не сомневаюсь, малыш. Пошли…

У кромки прибоя Мишель и Анна старательно изображали художника и натурщицу. Точнее, это выглядело так издалека. Когда мы подошли, я понял, что не прав. Мишель и впрямь рисовал. Уверенными, четкими движениями, так что казалось, он просто стирает с листа белый налет, а из-под него проступает рисунок, с каждым взмахом все более четкий. Анна же… она просто стояла, закрыв глаза, подставив лицо солнцу и ветру. А уж эта парочка доделала остальное, распушив рыжую гриву и заставив ее сверкать медным и золотым.

Она была здесь и одновременно не здесь… этот грязный пляж, с перьями чаек, парой дохлых рыбешек и высохшими водорослями не подходил, он был неправильный. Такая девчонка должна быть сейчас где-то на Мауи, где белый песок и синий океан. Или на острове Ваадху, где по ночам волны светятся мириадами огней, словно звезды тоже захотели искупаться.

С другой стороны, а что я о них знаю? Не больше, чем они про меня.

Нам оставалось метров десять, когда Мишель оглянулся. Словно переключатель щелкнул – мечтательно-задумчивый студент пропал, а тот, кто снял очки и аккуратно сложил их в футляр… такого я легко могу представить – хоть с офицерскими погонами, хоть в черной рубашке с «чиком» на груди. Взгляд человека, который готов умереть сам и отправить умирать других.

– Бумагу дать?

– Обойдемся по старинке, – где и когда Грег раздобыл палку, я не успел заметить. – С бумагой много возни, да и жалко. Песок удобнее.

Не знаю, где и чему шотландец учился, но вот занятия по крокам местности он явно прогулял. Фигурка часового у него получилась больше обоих грузовиков, а пулемет вообще посчитали бы восьмидюймовой гаубицей.

– Один часовой у машин?

– Может, и два, – шотландец почесал бороду, – но не больше. Груз тяжелый. К тому же основные сторожа будут на флангах и скрытно. А тот, кто у машин и на виду, его задача следить, чтобы зеркала и запаски не уперли. Ты ж местных в деле видел – на миг отвернешься, гусеницы с танка разуют.

– До деревни пять миль, не меньше, – заметил я. – В смысле, до той дюжины развалюх местных козопасов. А до Фуки все пятнадцать.

– Верно, – кивнул Грег. – Поэтому и говорю: один-два, не больше.

– Но мы не можем быть уверены, где они поставят машины, – возразил Мишель.

– И снова в точку, – сделав шаг назад, шотландец изобразил еще одну помесь муравья с бананом, вооруженного длинной палкой. – Поэтому ими должна будет заняться Хан… кхе, Анна, со своим «шведом».

– Я их сделаю. – Анна сказала это спокойно, таким тоном девушки обычно говорят: «После обеда зайду в магазин за новой шляпкой».

– Солнце может уже сесть, – предупредил Грег. – Ну и дистанция…

– Я их сделаю, – повторила рыжая. – Двух, трех, пятерых. Считай, этот вопрос закрыт.

– Ну-у-ок. Тогда мы с Мишелем займемся теми, что слева, а Майк, – кончик палки уперся мне в живот, – разберется с пулеметом.

Это был последний миг, пока я еще мог послать их всех к черту в зад. Повернуться, уйти… по Роммель-штрассе сейчас много ездят и ночью, поймать попутку до Александрии или сразу до Каира особых проблем не будет. И уже завтра снова копаться в машинах у Ноймана, забыв про эту троицу с их дурацкими тайнами. Не для того я сбежал с одной войны, чтобы вляпаться в другую!

– Справа все тоже может оказаться непросто, – Мишель, присев на корточки, нарисовал сбоку от домика с гаубицей еще несколько фигурок. – Что тогда?

– Главное, это пулемет! – уверенно заявил Грег. – Тот, кто сядет за ним, будет королем на этом гребаном клочке суши. Пусть даже все остальные облажаются…

– Поэтому я и думаю… – начал Мишель.

– С пулеметом все будет тип-топ! – перебил я его. – Просто дайте мне ствол потише.

* * *

Кажется, на какой-то момент я все-таки отключился. А может, и нет. Просто в какой-то момент горячий пресс, вдавливавший меня в землю, пропал. Медленно, по миллиметру, я передвинул руку, приподнял край накидки. Свет больно резанул по глазам, но, когда проморгался, стало понятно, что я не ошибся. Солнце уже почти село.

И те двое, в доме, загомонили, переговариваясь – один недовольно-визгливо, явно чем-то возмущаясь, а второй отвечал коротко и веско. Пару раз лязгнул металл, что-то тяжелое с треском ухнуло вниз и зазвенело, рассыпаясь. Уронили ящик с патронами? Похоже на то… ну и придурки.

Похоже, в рассказах про слепых, что «видят» ушами, есть доля правды. Или, может, я просто слегка двинулся башкой от теплового удара – но картинка по звукам выходила совершенно четкая, словно сижу перед экраном. Вот они установили треногу… взгромоздили на нее тело пулемета… закрепили… вставили ленту в приемник. Потом визгливый – пацан? вряд ли ему больше 17! – спустился вниз и принялся собирать рассыпанные патроны в сумку, недовольно боромоча под нос. Он возился долго, минут сорок – пока второй араб не скомандовал что-то, и ворчучело, тут же бросив мешок, торопливо полез наверх. Издалека донеслось татканье… судя по звуку – моторная шлюпка или аналогичная мелочь. Все верно, приличной посудине здесь прямо к берегу не подойти. На несколько минут все затихло, потом юнец вдруг выкрикнул что-то радостно-злобное… наверняка «смерть неверным псам!» или чего-то в таком духе. И получил по затылку – правильно, нефиг расслабляться, пока работа не закончена. Ей-ей, парни, настоящее веселье только начинается…

«Только начинается»… я повторил эту фразу раз… не знаю сколько. Как мантру. Ом намах Шивая, как бормотал монах у входа в бар Тьена, напротив заправки Шелл. Я вдруг вспомнил его необычайно четко и остальное тоже – улицу с рекламными щитами, полицейского на полосатой тумбе, пару облезлых пальм в зеленых кадках, стоянку велорикш…

Сухо треснул выстрел, за ним еще один, и потом сразу же загрохотала длинная, на весь магазин, очередь «стэна», и в ответ почти сразу коротко залаял ручник. Звонко хлопнула граната, за ней еще две.

Как и предупреждал Грег, отбросить накидку не получилось – песка накидали на совесть, да и мышцы после долгой неподвижности были как чужие. Кое-как я выполз наружу, встал, пошатываясь… дошел до хибары и встал на край окна. Держась левой, аккуратно навел «беретту» на затылок того араба, что сидел за пулеметом. Выдохнул и дожал спуск. На фоне начавшейся перестрелки хлопок «двадцать второго» был почти не слышен. Однако все же второй пулеметчик успел развернуться. Как я и думал, ему было лет 17, не больше, на бледном лице тонкая полоска усов была едва заметна. Он глядел на меня и судорожно пытался вытянуть револьвер из кобуры на боку, не соображая, что та застегнута. Первая пуля в грудь заставила его выпрямиться… после второй он прекратил дергать револьвер и заслонил руками лицо, отворачиваясь. На шестом выстреле пистолет поймал «печную трубу», но это уже было неважно – все так же закрываясь, парень шагнул назад и свалился с крыши.

Второго пришлось тащить и сбрасывать самому. Затем я развернул пулемет – это был старый британский «виккерс», – переставил прицел на четыре сотни, навелся на всполохи ручника и нажал гашетку. «Виккерс» завибрировал, торопливо глотая ленту, сыпанул под ноги гильзами. Но по сравнению с пальбой из подвешенной на ремне «свиньи» – как небо и земля, тут бы и трехлетний ребенок справился. Ручник заткнулся почти сразу, но я на всякий случай «перекрестил» его позицию – вверх-вниз и вправо-влево, а остальное доделает рассеивание.

Те арабы, что катили бочки, после начала стрельбы просто замерли вокруг них, даже не пытаясь найти укрытие. Впрочем, они бы его и не нашли – кроме самих бочек, на берегу укрытий не было, а бежать им было некуда – впереди стрельба, позади море. Тут разве что на манер страуса сунуть голову в песок и надеяться, что твой зад не посчитают достойной целью. Лично я бы на такое не закладывался.

Впрочем, когда стрельба затихла, трое попытались двинуться в мою сторону. Пришлось окончательно разъяснить им новую диспозицию – короткой, на 5–7 патронов, очередью. Сильно левее бочек – но все равно вопль в ответ раздался такой, словно из-под земли вылезли шайтаны и принялись грызть верблюжатников за все, что ниже пояса. А уж как они бежали…

Что же такого в этих чертовых бочонках?

* * *

– Мы не знаем.

– Ответ не верный! – Я медленно взвел большим пальцем курок у «кольта» – и стоящий на коленях человек стал белее своей чалмы. Бывает… с теми, у кого перед глазами маячит дуло.45.

– Клянусь Аллахом! Только Вахид знал точно…

А Вахид Абу-как-его-там уже ничего никому не скажет. Потому что, когда я пошел к скрючившимся вокруг этих чертовых бочек, он выхватил из-под халата пистолет… а больше уже ничего не успел сделать. И теперь лежит с дырой калибра 6,5 мымы в голове, а его «коммандер» с накладками из слоновой кости заимел нового владельца.

– Клянусь, я не знаю…

– Заткнись! И вали к остальным.

Глядя, как он бежит – по-заячьи, вприпрыжку, оглядываясь и явно не веря своему счастью, – мне вдруг дико захотелось выстрелить. Не в спину бегущему, а в одну из бочек. Белых и обляпанных со всех сторон надписями «Achtung!», «Gefahr!», «Auf äußerste Vorsicht achten!» и черно-красными руническими значками.

Подозреваю, результат был бы тот же самый – но для всех.

Вместо этого я обошел грузовик и сел рядом с Грегом. Удивительно, но старик еще дышал. В лунном свете было видно, как в уголке рта вздувались и лопались темные пузырьки.

– М-майк…

– Молчи, не трать силы! – быстро сказал я.

– В правом…

Правый нагрудный уже изрядно пропитался кровью, одна из пуль вошла совсем рядом. Все как там, в Наме… и шприц-тюбик был из армейского набора, руки все сделали сами, без участия головы, как много-много раз прежде. Голове оставалось только пригнуться, как будто лопасти «хьюи» снова рубили воздух над макушкой.

Да… окажись здесь «хьюи», может, у Грега и был бы шанс.

– Так-то лучше. Еще бы сигарету… не куришь, Майк?

– Бросил.

– Вот и я бросил! – Грег закашлялся. – До шестидесятого дымил, что твой паровоз, а потом док сказал: «Если не прекратишь, заработаешь рак легких!» Ну я и послушался… во дурак, а!

– Ну чего ж сразу «дурак». Сейчас закинем тебя в госпиталь…

– Ага, на ковре-самолете! – фыркнул шотландец. – Майк… я начинал у майора Багнольда, в пустынном патруле. И с тех пор… с куревом получилось, а вот пустыня никак не отпускала… старая желтая сука… сколько хороших ребят в ней лежит. Вот и мой черед пришел… знаешь, как говорят: «Мы не умираем, мы уходим на перегруппировку!»

– Слушай…

– Я покойник, Майк. Час туда, час обратно… это уже детали. У тебя остались патроны в мелкашке? – неожиданно спросил он.

– Два.

– Сойдет. Оставишь его… – Грег снова закашлялся, выталкивая кровавый сгусток. – Моше – все? Я видел, как он упал…

– Угу.

Думаю, он даже не успел понять, что его убило. Гранатный осколок вошел над бровью, со стороны выглядело почти как пустяковая ссадина.

– Жаль. Талантливый был парень. Единственный сын одного из парижских… Значит, остались только вы вдвоем… – шотландец замолк, и в какой-то момент я подумал, что уже все закончилось, – позаботься о ней, ладно? И давай… валите отсюда поскорее…

«Беретта» лежала в заднем кармане. Достав ее, я на ощупь проверил – да, патрон был дослан – и осторожно вложил в холодеющую руку.

Наверное, надо было еще сказать что-то, напоследок – но подходящих слов не находилось. Просто… у него теперь были пистолет и два патрона. Ну а у меня два грузовика, девушка, война, которая вдруг стала моей…

…и весь мир под колесами.

Сноски

1

С 2012 года служебное оружие, принадлежащее частным охранным предприятиям (ЧОП), находится на хранении в органах внутренних дел и выдается лишь для выполнения заданий, после чего сдается обратно.

Content

Земля живых (сборник)

Предисловие Pro Андрея и его фантастические миры

Часть первая Братья наши мертвые

Шимун Врочек Русские в «Космосе»

Алексей Штейн Жизнь в наследство

Тим Волков Та, что умирает последней

Ася Михеева Во имя Петра и Павла

Николай Берг Презент для Шустрилы

Дмитрий Манасыпов Кувалды по акции!

Юрий Уленгов Все, кто может держать оружие

Вадим Волков Мы – Карьяла, нам все Похьяла!

Роман Глушков Свинцовая кровь

Виктор Точинов Земля живых

1. Не каждая лошадь кобыла, но каждая кобыла – лошадь (аудиозапись)

2. Не все, пойманное в реке, годится в пищу

3. Не всякий, кто пришел на похороны в черном, носит траур (продолжение аудиозаписи)

4. Не всякий мертвец теряет аппетит

5. Не в каждом склепе живут мертвецы (продолжение аудиозаписи)

6. Не всякий человек с бензопилой – лесоруб

7. Не всякий благородный порыв остается безнаказанным (окончание аудиозаписи)

Эпилог

Часть вторая Наука выживать

Павел Корнев Хмель и Клондайк. Эпилог Или Всем нужен Клондайк

Роман Давыдов, Сергей Королев Здесь быстро темнеет

Владислав Выставной Гражданская оборона

Андрей Уланов Дезертир

Сноски