Цыгульский Виктор Федосиевич

Диалектика истории человечества. Том 2

Цыгульский Виктор Федосиевич

Диалектика

истории

человечества

Книга вторая

ПЕРМЬ 2014

Оглавление

Оглавление 2

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ 8

Глава шестая 8

§ 1. От диалектической логики к диалектике истории человечества, от «логики слова» к «логике дела» 8

§ 1.1. Объективные законы истории, как научная основа объяснения необходимости в кажущимися случайными действиях людей, умение находить объективные основы материализма в историческом процессе 9

§ 2. Основной закон истории. 12

§ 2. 1. Закон и закономерность, их единство и взаимосвязь. 15

§ 3. Предмет – категория диалектической логики, рассматривающая развитие вещи от её возникновения до перехода в свою противоположность в движении, самодвижении как процесс 16

§ 4. Диалектический метод – итог развития истории философии, важнейшая категория диалектической логики, основа и ось науки 18

§ 4.1. Единство становления диалектического метода с развитием истории философии и естествознания 18

§ 4.2. Сущность диалектического метода, его основные требования 21

§ 5. Ленин о диалектическом методе, его основных элементах 24

§ 6. Факты и их место в научном понимании истории 26

§ 7. Метод восхождения от абстрактного к конкретному, как основное содержание диалектического метода 31

§ 8. Истина - есть объяснение истории человечества как естественный процесс методом восхождения отабстрактного к конкретному от её начала до настоящего. 33

§ 7.1. Соотношение истины объективной и субъективной, абсолютной и относительной 34

§ 8. Прогресс – категория, объясняющая направленность движения материального мира 36

Поэтому нашему читателю остаётся запастись терпением, внимательно следить за хитросплетениями человеческих взаимоотношений, искать силы, факторы, классы, действия личностей, снимающих преграды на пути развития, прогресса. и общие категории исторического материализма 37

§ 9. Зарождение в биологической форме движения природы зачатков трудовой деятельности на уровне нечто, качество, явление, кажимость, различие, сущность производства 37

§ 9.1. Первые шаги зарождения трудовой деятельности высокоразвитых обезьян в условиях биологической среды на уровне непосредственных действий как нечто, качество, явление, кажимость. 38

§ 10. Переход от отдельных актов трудовой деятельности, как явления, кажимости - к сущности, началу, субстанции истории человечества – производству 42

§ 11. Диалектика производительных сил у Маркса и Энгельса 43

§ 12. Материальные производительные силы общества 47

§ 13. Производительные силы и общественные отношения 50

§ 14. Общественные отношения 53

§ 15. Общественные отношения и производительные силы 55

§ 16. Рабочая сила 58

§ 17. Средства производства 61

§ 19. Производство – субстанция, основной закон истории человечества 63

§ 19.1. Труд, его место в производстве 65

§ 20 Анализ производства как единство, тождество, различие противоположностей. 66

§ 21. Производство, потребление, распределние, обмен - различие, единство, тождество сторон единого производства, создающих существование, движение, развитие и самодвижение истории человечества 76

§ 21.1. Производство – предмет истории человечества, общее для всех времён и народов 76

§ 21.2. Производство вообще. Особые отрасли производства. Целостность производства 78

§ 21.3. Общее отношение производства к распределению, обмену, потреблению 80

§ 21.4. Производство есть непосредственно также и потребление 81

§ 21.5. Производство и распределение 83

§ 21.6. Наконец, обмен и обращение 86

§ 22. Переход различий в производстве в основную противоположность – производство и разделение труда, которые в их единстве и борьбе, определяют развитие истории человечества первые 3 млн. лет 87

§ 23. Рождение основной противоположностью – производство и разделение труда – противоречий, являющихся импульсом, источником самодвижения, движущей силой истории человечества 88

§ 23.1. РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА, ЕГО СУЩНОСТЬ 89

§ 23.2. Классики науки о диалектическом значении противоположности производства и разделения труда в развитии человечества 92

§ 24. Образование общественного хозяйства, общества вследствие единства и борьбы двух противоположностей – производства и разделения труда 95

§ 24.1 Зарождение вместе с производством и разделением труда искусственной среды, культуры 96

§ 25. Природа – основа человека, его потребностей существования на основе производства98

§ 26. Отличие биологической формы развития природы от социальной 100

ГЛАВА СЕДЬМАЯ 101

Диалектический анализ основного закона истории - производства, единства его сторон как целого, как единство противоположностей 101

§ 1. Диалектическое начало, его прогностическая роль в познании непрерывно развивающегося процесса природы и истории человечества 101

§ 1.1. Производство – диалектическое начало, клеточка, зародыш истории человечества, основа его единства и различия в единстве 104

§ 1.2. Возникновение биологической противоположности между природой и обществом, разрешение её через процесс труда, как разрешение противоречия данной противоположности на протяжении всей истории человечества 105

§ 2. Роль географической среды в развитии общества 106

§ 3. Простые моменты процесса труда, как средства производства 110

§ 3.1. Природа как предмет труда, перерастание её в процессе труда в производительные силы 112

§ 4. Производительные силы, как совокупность всех сил воздействия человеком на природу 112

§ 5. Раздвоение производства, как целого и зарождение производственных отношений 114

§ 5.1. Способ производства, как основа связи производственных и социальных отношений 119

§ 5.2. Производство как причина богатства и основа процесса воспроизводства120

§ 6. Диалектика производительных сил и производственных отношений – основное противоречие истории человечества 122

§ 6.1. Борьба за существование, за экономию сил – одна из первых причин, толкающих человека к совершенствованию его техники в первобытном обществе 124

§ 6.2. Производительность труда – показатель соотношения между природой и обществом 126

§ 6.3. Человек как главная производительная сила производства 128

§ 6.4. Понятие производительного и общественно-полезного труда 129

§ 7. Определяющая роль производства, взаимодействия производительных сил в становлении и развитии социальной структуры общества 131

§ 8. Деление материальных и духовных элементов производства на две части, как базис и надстройка 132

§ 9. Научное значение диалектического анализа производства в его зародышевом состоянии 134

§ 10. Научная разработка конкретных диалектических понятий - общество и формация в их развитии и самодвижении 136

§ 10.1. Категория – формация – основа для объяснения развития истории человечества как естественный исторический процесс 139

§ 11. Коренное отличие исторического материализма от буржуазной философии истории и социологии 140

§ 11.1. В чём коренное отличие исторического материализма от буржуазной социологии? 142

§ 11.2. В каком смысле использовали категории «социология» и «исторический материализм» классики науки 143

ГЛАВА СЕДЬМАЯ 145

Теория познания – объяснение происхождения сознания в единстве и на основе основного закона истории – производство 145

§ 1 Сущность теории познания 145

§ 1. 1. Что является предметом теории познания 146

§ 2. Роль и место теории познания в трудах Гегеля, Маркса, Ленина 148

§ 3. Материя и движение, реакция и отражение, их роль в зарождении психики. Материальность психического 154

§ 3.1. ДВИЖЕНИЕ В СВОЕЙ КОНКРЕТНОСТИ НА УРОВНЕ ОТДЕЛЬНЫХ ФОРМ ПРИРОДЫ 155

§ 4. Происхождение жизни, этапы её развития и их значение в создании теории познания 158

§ 3.2. Переход от неорганических форм реакций, отражений к психической реакции, зарождение психического 161

§ 3.3. Органическая форма реакции 163

§ 3.4. Особенности психического отражения, психической реакции в отличие от неорганической 164

§ 4 Эволюция форм отражения в живой природе 168

§ 4.1. Раздражимость растений и простейших животных 168

§ 5. Нервная система и развитие раздражимости у животных 172

§ 6. Психическое отражение в мире животных 176

§ 7. Конкретное «мышление», зачатки некоторого обобщения чувственных отражений — это высший предел возможностей первой сигнальной системы животных 183

§ 8. Нервная система 186

§ 9. Управление высшим организмом как системой 191

§ 9.1. Нервная система как управляющая подсистема, орган управления высшим организмом 191

§ 10. Психика, её природа. Начало психологии 198

§ 11. Реакция - основной элемент, клеточка, зародыш психического развития жизни животных и человека 199

§ 11.1. Три элемента реакции 200

§ 12. Ритм, как объективное свойство и его влияние на развитие психического 201

§ 13. Перерастание реакции в рефлекс как форму реакции 204

§ 13.1. Наследственные или безусловные рефлексы 205

§ 13. 2. Инстинкты, их особенности 205

§ 13.3. Учение об условных рефлексах 206

§ 14. Закономерности развития поведения животных в их единстве с развитием мозга 207

§ 15. Общая схема развития поведения животных 210

§ 16. Инстинкты и рефлекторные реакции – предел биологического осознания действий, без наличия производства 214

§ 17. Формирование и развитие общественных животных и развитие вместе с ними животных общественных инстинктов 217

§ 17.1. Переход от биологических общественных инстинктов к социальным в условиях примитивных инстинктивных форм труда. 218

§ 17.2. Первые животнообразные инстинктивные формы труда и их перерастание в человеческий осознанный труд 219

§ 18. Доречевая фаза развития интеллекта и доинтеллектуальная фаза в развитии речи высокоорганизованных животных 220

§ 18.1. Доречевая фаза развития интеллекта животных 221

§ 18.2. Доречевой уровень интеллекта обезьяны при употреблении орудий 223

§ 18.3. Эмоциональная, человекоподобная речь животных 224

§ 18.4. Генетические корни мышления и речи животного царства, как предпосылка перехода к интеллекту, сознанию и речи человека вместе с началом производства 225

§ 19. Теория познания марксизма как методология всеобщей науки 228

ГЛАВА ВОСЬМАЯ 229

Роль и значение производства в возникновении сознания 229

§ 1 Раздвоение единой природы, как процесса, в результате производства, практической деятельности очеловечивающихся обезьян и возникновение, развитие сознания, мышления, чувств зарождающегося общественного человека 229

§ 1.2. Роль природной среды, как посредника в отношениях между индивидуумами, участвующими в производстве, в отличие от отношений в животном мире. 230

§ 1.3. Переход производственной формы деятельности очеловечивающегося стада обезьян в форму социального бытия, как опредмечивание человеческой истории через распредмечивание природы 234

§ 1.4. Взаимоотношение субъекта и объекта в практической деятельности – основа становления чувств общественного человека 236

§ 1.5. Роль орудия труда в выделении будущего человека, себя из природы, расширения его чувственных способностей в отличии от животных 237

§ 1.6. Роль орудий труда в освобождении будущего человека, его естественных органов от естественной внешней среды и одностороннего характера развития, подобного животным 238

§ 1.7. Орудие труда как средство выделения самосознания зарождающегося человека, как “зеркало” проявления его самосознания 239

§ 1.8. Значение производства, трудовой деятельности в формировании причинности, причинных отношений в сознании будущего человека 240

§ 1.9. Роль производства, трудовой деятельности в зарождении, становлении в сознании отношений связи, закономерности, абстракции 241

§ 2. Значение орудия труда для развития человеческого сознания 243

§ 3. Язык и трудовая деятельность человека 246

§ 4. Язык и работа 250

§ 5. Развитие и индивидуализация работы 252

§ 6. Развитие мышления как следствие развития производства человеком 253

§ 7. Единсто и связь руки и началом мышления 255

§ 7.1 Энгельс о связи действий руки с развитием мышления 255

§ 8. Значение орудия для развития человеческого знания 259

§ 9.1. Производственная практика – основная предпосылка возникновения индивидуальной субъективности 261

§ 9.2. Общество, общественные отношения – основа возникновения объекта и субъекта, рассматриваемых теорией познания 261

§ 10. Проекция и объективация предметов в пространстве при начале производства в первобытном обществе 265

§ 10.1. Органическая проекция 267

§ 11. Становление абстрактного мышления вместе с появлением искусственных орудий труда 269

§ 12. Практика – источник наших знаний. Практика – критерий истинности природы знаний 271

§ 13. Производственная практика, взаимоотношения субъекта и объекта – основа становления мышления, диалектической логики 275

§ 14. Практика – основа единства теории познания и диалектической логики, выделение природы в категориях мышления, как ступенях её познания 278

§ 15. Развитие мышления, сознания каждого конкретного человека в конкретное время в практической деятельности через единство, взаимодействие объекта и субъекта 280

§ 16. История развития сознания в единстве с практикой, общественным бытием 283

§ 17. Основные сущностные признаки сознания и ступени его развития 286

§ 18. Переход от стадных форм отношений к индивидуальным отношениям между людьми – необходимое условие возникновения логического мышления образов и представлений 287

§ 19. Появление в процессе производства представлений, их роль в переходе от рефлексов, инстинктов к сознанию человека 290

§ 20. Язык - материальный носитель сознания и мышления человека 295

§ 21. Формирование ручного языка – естественный результат единства и взаимодействия производства и сознания, диффузного мышления зарождающегося человека 296

§ 22. Чувственно-тактильное мышление - первая форма развития сознания, вытекающая из единства его с производством 298

§ 23. История развития форм познания, развивающегося в единстве с историей человечества 301

§ 24. Знание, его природа и роль в развитии форм сознания 304

§ 25. Ступени развития знания, как результат познания, развития сознания от чувственного этапа до разума – диалектического мышления 310

§ 25.1. Ощущение – первая, простейшая ступень познания и становления сознания 311

§ 25.2. Диалектическое единство ощущений и зарождение мышления в человеческом мозге – появление мыслей, идей 313

§ 25.3 Стадное сознание, его особенности 314

§ 25.4. Восприятие – вторая форма чувственного познания, на уровне наблюдений 315

§ 25.5. Представление – воспроизведённое при помощи памяти восприятие на уровне мысли 317

§ 26. Переход к высшим типам мышления 318

§ 26.1. Переход от чувственного познания к абстрактному мышлению 318

§ 26.2. Единство и взаимосвязь чувственного и абстрактного мышления 318

§ 26.3. Единство чувственного и абстрактного, проявляющееся как единство отдельного и общего 319

§ 27. Рассудочное мышление – последняя форма метафизического мышления, не способная научно отразить диалектику природы и историю человечества 321

§ 28. Разум – высшая форма научного познания, мышления и сознания, выработанная человечеством на современном этапе его развития 322

§ 29. Основные принципы теории познания 325

§ 30. ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ И ТЕХНИКА 326

§ 30. 1. ТЕХНИКА КАК ФОРМА ПРАКТИКИ 329

§ 30. 2. ПРОБЛЕМА ОБЪЕКТА-СУБЪЕКТА И ТЕХНИКА 334

§ 30. 3. ЧУВСТВЕННОЕ ПОЗНАНИЕ И ТЕХНИКА 339

§ 30. 4. МЫШЛЕНИЕ И ТЕХНИКА 345

§ 31. НЕКОТОРЫЕ ОБЩИЕ МОМЕНТЫ ТЕОРИИ ПОЗНАНИЯ 351

РАЗДЕЛ ПЯТЫЙ 355

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ 355

Психология – наука о поведении человека в окружающей среде, как процессе становления его высших психологических функций в историческом развитии 355

§ 1. Предмет психологии как науки, её единство и взаимосвязь с историей человечества, теорией познания 355

§ 1.1. Положение дел в изучении психики, психологии в СССР до появления научной, диалектической психологии 359

§ 2. Производство – его роль в зарождении психологии у очеловечивающихся обезьян 360

§ 2.1. Психическое и психологическое, их единство и различие у животного и человека 362

§ 3. Влияние производства, как основного закона истории, на развитие мозга очеловечивающейся обезьяны 363

§ 3.1. Труд, производство – психофизиологический акт общественного человека, превращающий мозг обезьяны в мозг человека 368

§ 4. Высшие психические функции человека, их становление и многообразие 369

§ 5. Организм, как единство тела и души, сознания и мышления, как основы проявления единства психических и физиологических процессов в психологии человека 371

§ 5.1. Единство физиологических процессов, их роль в создании диалектической психологии 371

§ 5.2. Тело и сознание, их психическая и физиологическая взаимосвязь в психологии человека 373

§ 6. Знак, его природное основание, происхождение и функция 375

§ 7. Зарождение рудиментарной формы культурной памяти, письменной речи 376

§ 8. Переход человечеством границы своего животного существовании, начало сознательного самоконтроля собственных действий 377

§ 9. Зарождение непосредственной и опосредованной знаками памяти человека 378

§ 10. Психологическая природа сознания 379

§ 10.1. Возможна ли научная история человечества без изучения психологических основ сознания 379

§ 10.2. Физиологическое, чувственное единство тела и мышления в психологии человека 381

§ 11. Психологическое и психическое, сознательное и бессознательное в психологии человека и больших групп, классов людей 381

§ 11.2. Поведение – его единство со средой и реакциями 383

§ 12. Личность, её психологическое становление и развитие в единстве с историей человечества 383

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ

Глава шестая

§ 1. От диалектической логики к диалектике истории человечества, от «логики слова» к «логике дела»

Итак, в предыдущих параграфах и главах мы занимались больше «делом логики», рассматривали «логику чистого мышления» человека и человечества от непосредственных простейших категорий познания природы до сущности и познание частей природы в закономерных, необходимых связях, выраженных в научных понятиях, категориях. История человечества, как одна из общих частей, форм движения природы, полностью подчиняется проявлению этих категорий, законов философии, диалектической логики.

Теперь мы начнём рассматривать историю человечества в соответствии с тремя отделами Диалектической логики. Сначала мы проследим возникновение истории человечества на уровне категорий бытие, нечто, качество и т.д. Затем от явлений будущей истории человечества в биологической форме движения природы, кажимости, дойдём до сущностной противоположности, основного закона истории и воспроизведём историю человечества через многие тома как предмет в его необходимости, содержании и формах и т.д. и т.д. И весь процесс движения, развития, самодвижения у нас должен быть пронизан общими законами материализма и общими законами развития природы – диалектики, т.е. диалектического материализма.

При этом мы не должны забывать, что смысл «Диалектической логики», её истинное значение: отражение в движении понятий движения объективного мира^1.

Маркс применил диалектику Гегеля в её рациональной форме к политической экономии, отмечал Ленин^2. Но мы вправе добавить, что в научной форме Маркс, Энгельс, Ленин применили «Логику» к истории человечества, к естественным дисциплинам, как целостным системным частям природы как единого мирового процесса. Нам остаётся их разработки в этой области собрать в одно единое целое, единую систему отражения природы как процесса. Благо, разработок в этом направлении прошлые поколения оставили очень много.

И мы постараемся это сделать с переходом к реальной истории человечества, где будут раскрыты общие законы материализма, диалектики, диалектической логики, теории познания в истории человечества, как её внутреннее состояние.

С переходом от диалектической логики, науки о чистом мышлении, освобождённой от конкретных фактов действительной жизни, как раз и начинается положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей.

Здесь прекращаются фразы о сознании, их место должно занять действительное знание. Изображение действительности лишает самостоятельную философию среды, в которой она может существовать. В крайнем случае, её может заменить совокупность наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей, которые мы частично собрали в главах о диалектической логике, а также из исторического материализма.

Абстракции эти сами по себе ничего не стоят, даже диалектической логики, если они обособлены от реальной истории и реального естествознания. Они могут послужить лишь тому, чтобы облегчить упорядочение исторического материала, наметить последовательность отдельных его слоёв. Но в отличие от диалектической философии, диалектической логики, абстракции спекулятивной философии отнюдь не дают рецепта или схемы, к которым можно подогнать исторические эпохи.

Наоборот, трудности только тогда и начинаются, когда приступают к рассмотрению и упорядочиванию материала – минувшей ли эпохи, или современности – когда принимаются за действительное изображение реального жизненного процесса.

Единство логического и исторического, их соотношение при изложении истории человечества нетрудно наметить. Последовательность категорий диалектической логики идёт параллельно с историей, в единстве с ней, хотя и логика «повторяет» лишь отдельные звенья, отдельные ступени развития истории, как общее всего многообразия фактов.

Логика, при анализе связи исторического и логического, как мы увидим, не совпадает с историей, пока в ней категории отображают данную общественную формацию, но она глубже, вернее, полнее отражает движение истории в целом, в своих выводах, переходах понятий, в их отношениях и взаимозависимости. Диалектическая логика пронизывает мир историзмом, рассматривая мировой материальный процесс как движение истории, но диалектика не сводится к «истории», не совпадает с «историей» мысли.

И в то же время, только в общих законах движения логика приближается к подлинному историзму, к углублённому и конкретному знанию природы, истории и истории познания.

Ленин в этой связи писал: «Мышление, исходя от конкретного к абстрактному, не отходит от – если оно правильное… - от истины, а подходит к ней. Абстракция материи, закона природы, абстракция стоимости и т.д., одним словом, все научные (правильные, серьёзные не вздорные) абстракции отражают природу глубже, вернее, полнее»3.

Лишь в таком единстве логического и исторического, общего и отдельного, наука способна объяснить действительность в единстве всего многообразия фактов, доходя до первейших причин, законов бытия, природы и истории человечества.

§ 1.1. Объективные законы истории, как научная основа объяснения необходимости в кажущимися случайными действиях людей, умение находить объективные основы материализма в историческом процессе

История – это деятельность преследующего свои цели человека, - писал Маркс.

История развития общества в одном пункте существенно отличается от истории развития природы. Именно: в природе (поскольку мы оставляем в стороне обратное влияние на неё человека) действует одна на другую лишь слепые, бессознательные силы, и общие законы проявляются во взаимодействии этих сил. Здесь нигде нет сознательной жизненной цели: ни в бесчисленных кажущихся случайностях, видимых на поверхности, ни в окончательных результатах, показывающих, что среди всех этих случайностей явления происходят сообразно общим законам.

Наоборот, в истории общества действуют люди, одарённые сознанием, действующие обдуманно или по страсти, ставящие себе определённые цели. Здесь ничто не делается без сознательного намерения, без желанной цели. Но как ни важно это различие для исторического исследования, - особенно отдельных эпох и событий, - оно нимало не изменяет того факта, что ход истории определяется внутренними общими законами, как естественный процесс.

В самом деле, на поверхности явлений и в этой области, несмотря на сознанные и желанные цели всех отдельных людей, царствует, в общем и целом, по-видимому, случайность, - писал Энгельс. Желанное совершается лишь в редких случаях; по большей же части цели, поставленные себе людьми приходят во взаимные столкновения и противоречия, или оказываются недостижимыми частью по самому своему существу, частью по недостатку средств. Столкновение бесчисленных отдельных действий приводят в области истории к состоянию, совершенно подобному тому, которое господствует в бессознательной природе. Действия имеют известную желательную цель, но результаты, на деле вытекающие из этих действий, вовсе не желательны. А если они, по-видимому, и соответствуют желанной цели, то, в конце концов, они несут с собой далеко не то, что было желательно.

Таким образом, кажется, что, в общем, случайность одинаково господствует и в исторической области. Но где на поверхности происходит игра случайности, там сама эта случайность всегда оказывается подчинённой внутренним, скрытым законам необходимости. Всё дело заключается в том, чтобы открыть эти законы и от них показать связь с каждым фактом, кажущимся случайным. После установления этой связи отдельных фактов с общими законами, первые становятся уже раскрытыми как необходимые, находящиеся, вытекающие из необходимой связи. Это мы и будем делать на протяжении всего нашего исследования.

Каков бы ни был ход истории, люди делают её так: каждый преследует свои собственные, сознательно поставленные цели, а в результате этого множества действующих по различным направлениям стремлений и их разнообразных воздействий на внешний мир, получается история из преследующих свои цели отдельных индивидуумов.

Вопрос сводится, стало быть, также к тому, что хочет это множество отдельных лиц. Воля определяется страстью или размышлением. Но те рычаги, которыми, в свою очередь, непосредственно определяется страсть или размышление, бывают самого разнообразного характера. Отчасти это могут быть внешние предметы, иногда – идеальные побуждения: честолюбие, «увлечение истиной и справедливостью», личная ненависть или даже всякого рода прихоти.

Но, с одной стороны, мы уже видели, что действующие в истории многие единичные стремления в большинстве случаев ведут за собой не те последствия, какие имелись в виду. Очень часто эти последствия прямо противоположны желаниям деятелей. И уже по одному этому побуждения, двигавшие деятелей, имеют, в последнем счёте, лишь второстепенное значение. А с другой стороны, является новый вопрос о том, каковы те исторические причины, которые отразились в головах деятелей в виде данных побуждений. Он стоит в основе каждого научного исследования.

Уже философия истории Гегеля признавала, что как явные, выставленные напоказ, так и действительные побуждения исторических деятелей, вовсе не представляют собою последних причин исторических событий, что за этими побуждениями стоят другие движущие силы, которые и надо изучать. Это те побуждения, которые приводят в движение большие массы, целые народы или целые классы данного народа. Да и здесь важны не кратковременные взрывы, не скоропреходящие вспышки, а продолжительные движения, причиняющие великие исторические перемены.

Искать тех причин, которые ясно или неясно, непосредственно или в идеологической, может быть даже в фантастической форме, отражаются в виде сознательных побуждений в головах массы и её вождей, - значит выступить на единственный путь, ведущий к познанию законов, господствующих в истории вообще и в её отдельных периодах или отдельных странах. Всё, что приводит людей в движение, неизбежно должно пройти через их голову, но какой оно вид принимает в этой голове, в очень большой мере зависит от обстоятельств.

Старый материализм никогда не задавался таким вопросом. Взгляд его на историю был прагматический: он судил об исторических событиях сообразно побуждениям деятелей, делил этих деятелей на честных и плутов, и в большинстве случаев честные оказывались в дураках, а плуты торжествовали.

Совсем другое отношение к этому вопросу у науки и её основоположников. В отделе «Понятие» мы рассматривали становление каждой части природы, как вещи. Вещь является результатом возможности и действительности, случайности и необходимости и т.д. Ещё Гегель открыл, что каждая случайность имеет своей причиной необходимость, за которой в конечном итоге в каждом целом выступает сущностный закон.

То же самое и в истории. За каждым случайным, на вид, поступком скрыта необходимость, основой которой выступает закон, в конечном счёте, основной закон истории – производство. Это позволяет нам все факты, кажущиеся случайными, поставить в необходимые причинные связи, объяснить научно, в единой системе, в связи всего со всем, как единый процесс.

Энгельс, во время своих занятий математикой и естествознанием, старался убедиться, что «над хаосом бесчисленных изменений в природе господствуют те же диалектические законы движения, что и над кажущейся случайностью исторических событий, - законы, которые проходят красной нитью через историю развития человеческой мысли.4

Исходя из диалектической связи любого, кажущегося случайным, события с необходимым законом, сложилась основа для научного понимания и объяснения истории.

Как пишет в этой связи Энгельс: «История людей свелась процессом развития самого человечества, и задача научной мысли свелась к тому, чтобы проследить последовательные ступени этого процесса среди всех его блужданий и доказать внутреннюю его закономерность среди всех кажущихся случайностей»5 Всё это и лежит в основе для существования исторического материализма.

К всему этому Ленин в работе «Карл Маркс» добавляет: «Сознание непоследовательности, незавершенности, односторонности старого материализма привело Маркса к убеждению в необходимости «согласовать науку об обществе с материалистическим основанием и перестроить ее соответственно этому основанию». Если материализм вообще объясняет сознание из бытия, а не обратно, то в применении к общественной жизни человечества материализм требовал объяснения общественного сознания из общественного бытия. «Технология, — говорит Маркс («Капитал», I), — вскрывает активное отношение человека к природе, непосредственный процесс производства его жизни, а вместе с тем и его общественных условий жизни и проистекающих из них духовных представлений». Цельную формулировку основных положений материализма, распространенного на человеческое общество и его историю, Маркс дал в предисловии к сочинению «К критике политической экономии» в следующих словах:

«В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие, отношения — производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил.

Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание. На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является только юридическим выражением этого — с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке. При рассмотрении таких переворотов необходимо всегда отличать материальный, с естественнонаучной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче: от идеологических форм, в которых люди сознают этот конфликт и борются с ним.

Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе переворота по ее сознанию. Наоборот, это сознание надо объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями...» «В общих чертах, азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить, как прогрессивные эпохи экономической общественной формации».

Открытие материалистического понимания истории или, вернее, последовательное продолжение, распространение материализма на область общественных явлений устранило два главных недостатка прежних исторических теорий. Во-1-х, они в лучшем случае рассматривали лишь идейные мотивы исторической деятельности людей, не исследуя того, чем вызываются эти мотивы, не улавливая объективной закономерности в развитии системы общественных отношений, не усматривая корней этих отношений в степени развития материального производства; во-2-х, прежние теории не охватывали как раз действий масс населения, тогда как исторический материализм впервые дал возможность с естественноисторической точностью исследовать общественные условия жизни масс и изменения этих условий. Домарксовская «социология» и историография в лучшем случае давали накопление сырых фактов, отрывочно набранных, и изображение отдельных сторон исторического процесса. Марксизм указал путь к всеобъемлющему, всестороннему изучению процесса возникновения, развития и упадка общественно-экономических формаций, рассматривая совокупность всех противоречивых тенденций, сводя их к точно определяемым условиям жизни и производства различных классов общества, устраняя субъективизм и произвол в выборе отдельных «главенствующих» идей или в толковании их, вскрывая корни без исключения всех идей и всех различных тенденций в состоянии материальных производительных сил. Люди сами творят свою историю, но чем определяются мотивы людей и именно масс людей, чем вызываются столкновения противоречивых идей и стремлений, какова совокупность всех этих столкновений всей массы человеческих обществ, каковы объективные условия производства материальной жизни, создающие базу всей исторической деятельности людей, каков закон развития этих условий, — на все это обратил внимание Маркс и указал путь к научному изучению истории, как единого, закономерного во всей своей громадной разносторонности и противоречивости, процесса». 6

§ 2. Основной закон истории.

Выше, в пятой главе, в разделе «Сущность», мы уже рассматривали сущностное категории закон. Теперь мы проследим общие характеристики категории «закон» в применении к любому закону природы, общества, мышления.

Понятие закон выражает существующее в объективном мире независимо от человеческого сознания необходимое отношение, вытекающее из природы самих вещей. Да и более полное и истинное познание явлений окружающего нас мира есть познание их законов. Познание закона есть отображение в сознании человека, среди бесконечного многообразия различных сторон, свойств, черт, присущих каждому явлению, необходимых отношений, играющих для него существенную, определяющую роль. По замечанию Ленина, «закон есть отражение существенного в движении универсума». Таким образом закон не охватывает всего богатства различных сторон и свойств явления, и в этом смысле «закон, всякий закон, узок, неполон, приблизителен». Но выражая собою существенное в явлении, закон глубже и полнее отражает последнее. «Абстракция материи, закона природы, абстракция стоимости и т. д., одним словом все научные (правильные, серьезные, не вздорные) абстракции отражают природу глубже, вернее, полнее. По Ленину, «...з а к о н и сущность понятия однородные (однопорядковые) или, вернее, одностепенные, выражающие углубление познания человеком явлений, мира...». К формулированию закона, имеющего одностепенное с категорией сущности значение, человек приходит лишь в результате накопления значительного экспериментального материала, в результате перехода от схватывания, познания внешних связей между явлениями к познанию их внутренних взаимозависимостей. Поэтому самое «.. .понятие закона есть одна из ступеней познания человеком единства и связи, взаимозависимости и цельности мирового процесса».

Согласно метафизическому представлению законы выражают отношения по своей сущности неизменных вещей. В противоположность метафизическому взгляду диалектический материализм видит в законе необходимые отношения изменяющихся по своей природе вещей, явлений материального мира. Диалектический материализм борется с абсолютизированием законов. С точки зрения диалектического материализма законы, как общее, обладают абсолютным характером лишь в том смысле, что они отражают объективные отношения, связи вечно существующего и развивающегося мира, но вовсе не в том, что они сохраняют свое значение при всяких условиях, как понимали и понимают еще до сих пор законы представители метафизического мировоззрения. Законы носят исторический характер, так как они выражают отношения исторически изменяющихся по своей природе вещей объективного мира. Всякий закон отражает объективную связь каких-либо явлений лишь при наличии определенной, конкретной совокупности условий.

Борясь с метафизическим абсолютизированием законов природы, Энгельс писал: «Вечные законы природы превращаются все более и более в исторические законы. Что вода от О до 100°С жидка, это — вечный закон природы, но, чтобы он мог иметь силу, должны быть: 1) вода, 2) данная температура и 3) нормальное давление. На луне нет вовсе воды, на солнце имеются только элементы ее, и к этим небесным телам наш закон не применим. Законы метеорологии тоже вечны, но только для земли или же для тела, обладающего величиной, плотностью, наклоном оси и температурой земли, и при предположении, что оно обладает атмосферой с одинаковой пропорцией кислорода и азота и с одинаковыми массами испаряющегося и осаждающегося водяного пара. На луне нет совсем атмосферы; солнце обладает атмосферой из раскаленных металлических паров, на луне поэтому нет совсем метеорологии, на солнце же она совершенно иная, чем у нас... Итак, если мы желаем говорить о всеобщих законах природы, применимых ко всем телам, начиная с туманного пятна и кончая человеком, то нам остается: только тяжесть и, пожалуй, наиболее общая формулировка теории превращения энергии — vulgo механическая теория теплоты. Но сама эта теория превращается, если последовательно применить ее ко всем явлениям, в историческое-изображение происходящих в какой-нибудь мировой системе, от ее зарождения до гибели, изменений, т. е. превращается в историю, на каждой ступени которой господствуют другие законы, т. е. другие формы проявления одного и того же универсального движения, и, т. о., абсолютно всеобщим значением обладает лишь одно — д в и ж е н и е» (Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., т. XIV, стр. 449 — 450). Таким образом вечных, безусловных законов, действительных всегда и везде, независимо от конкретных условий, нет. Всякий закон отражает собою необходимую взаимосвязь явлений в пределах определенной конкретной, совокупности условий.

Диалектический материализм не отвергает существования общих (напр. для различных общественно-экономических формаций) законов, однако он требует установления той специфической особой формы, в которой тот или иной общий закон проявляется в конкретных условиях. Так например, любое общество не может существовать без необходимого распределения общественного» труда в известной пропорциональности между отраслями производства. Но в условиях товарного производства этот общий для всех общественно-экономических формаций закон выступает в форме закона меновой стоимости, присущего лишь товарно-капиталистическому обществу.— Словом, «законы природы вообще не могут быть уничтожены. Измениться, в зависимости от различных исторических условий, может лишь форма, в которой эти законы проявляются» (Маркс К. и Энгельс Ф., Письма, 4 изд., стр. 211). Поэтому задачей любой науки является не только открытие общих законов, свойственных определенной форме движения материи, но и объяснение того, как проявляются они при наличии определенной, конкретной совокупности условий, какова специфическая форма их проявления в этих условиях.

Диалектический материализм утверждает несводимость законов общества ни к законам биологии, физики и химии, ни к зконам механики. Называя человеческое общество частью природы, высшим продуктом материального мира, диалектический материализм утверждает своеобразие законов социальных явлений. Критикуя сведение социальных законов к биологическим, Энгельс писал: «Животное, в лучшем случае, доходит до собирания средств существования, человек же производит их; он добывает такие средства существования..., которых природа без него не произвела бы. Это делает сразу недопустимым всякое перенесение без соответственных оговорок законов жизни животных обществ на человеческое общество... Здесь — при общественном производстве средств развития — совершенно неприменимы уже категории из животного царства» (Маркс К. и Энгельс Ф., Соч.,. т. XIV, стр. 434 — 35). Перенесение заеонов биологии в область социальных явлений яркое выражение получило в буржуазной так называемой естественно-органической теории общества Спенсера. По Спенсеру, общество представляет собою не отличающийся в своих главных чертах от животного организм. Так напр., подобно трем системам органов в животном организме (органы питания, система распределительных органов и регулятивная система органов) Спенсер устанавливает три класса и в обществе: низший класс — доставляющий питательные вещества, средний — исполняющий функции распределения, и высший класс — регулирующий, то есть ведающий управлением. Несостоятельность спенсеровского и вообще натуралистического понимания социальных законов состоит в том, что оно законы органической природы, действующие при наличии одних условий, переносит на другую, протекающую на иных основаниях и при других конкретных условиях область явлений — на социальную жизнь.

Диалектический материализм, с другой стороны, отвергает тот разрыв законов природы и общества, который присущ неокантианцам. Марбургская школа неокантианцев (Коген) устанавливает для общества дуализм причинных законов и телеологии. Фрайбургская школа (Виндельбанд, Риккерт) признает возможность лишь естественно-научных законов, отрицая возможность законов исторических, в виду исключительной якобы индивидуальности исторических фактов и невозможности их подведения под какой-либо общий закон. При этом Виндельбанд и Риккерт разрывают и противопоставляют закон и явление, изображая закон как субъективное «орудие познания», понятие, лишенное конкретного содержания. Взамен закона в объяснении исторических фактов Риккерт выдвигает теорию «отнесения к ценности» индивидуальных исторических фактов.

Вопреки неокантианцам диалектический материализм устанавливает общность законов природы и общества, в частности в том смысле, что и в общественно-исторической жизни так же, как и в природе, действуют не телеологические, а причинные законы, действуют необходимо, являются объективными законами самого исторического процесса. В этом смысле Маркс и Ленин говорят о «естественно-научном» характере исторических законов, возражая этим против идеалистического противопоставления природы и общества и идеалистического понимания законов вообще как субъективного «орудия познания», как лишенной содержания формы и т. д. Как в природе, так и в обществе действуют объективные законы, отражаемые до известной степени глубины и полноты человеческим познанием.

И мы в своей работе будем использовать в познании истории человечества множество законов.

§ 2. 1. Закон и закономерность, их единство и взаимосвязь.

Закономерность - определенная, объективно необходимая связь и взаимозависимость, в которой протекает строго точная и последовательная смена явлений в природе и обществе.

В своем большинстве – закономерности - производное от общих законов. Более ощих производных причин не существует.

Так например, среди сложнейшего разнообразия и кажущейся общественных отношений наука раскрывает определенный ряд закономерностей, как-то: развитие капитализма и сопровождающие его все обостряющиеся кризисы; анархия капиталистического производства; рост революционной сознательности пролетариата; при диктатуре рабочего класса пе-реход мелкого крестьянского хозяйства на коллективные начала, построение социализма и рост высших форм труда и т. д. — Наблюдая такого рода связи и соотношения между явлениями, мы прежде всего устанавливаем причинно-следственную связь между ними, их причинную закономерность. Закономерности всех явлений мира нужно понимать исключительно как закономерности причинные. Принцип каузальности, или причинности, однако не исчерпывает всего богатства, всего содержания закономерности, так как выражает собой лишь известную часть взаимосцепления, универсальной связи событий, поэтому Ленин говорит, что «всесторонность и всеобъемлющий характер мировой связи лишь односторонне, отрывочно и неполно выражается каузальностью» (Ленинский сб., т. IX, стр. 143).

3акономерность не есть нечто, привносимое в мир сознательной деятельностью человека, а существует объективно, независимо от сознания действия как в природе, так и в обществе. Значит, наш разум, наше мышление отнюдь не являются источником закономерностей, а только отражают закономерный ход развития объективного мира и строго последовательную связь между его явлениями. Именно путем постепенного углубления в познание объективных закономерностей мира человек и получает возможность создавать науку, систематически располагать свои знания соответственно познанным закономерностям и, опираясь на добытый материал, намечать и научно обосновывать дальнейшие пути и тенденции развития природы и общества.

Проблема закономерности занимает в философии весьма видное место, ибо признание или непризнание закономерности, необходимо царящих в объективной диалектике мира, так или иначе затрагивает интересы определенных классов. Нынешние идеалистические школы в большинстве своем прямо не отрицают закономерности в природе, поскольку они научно доказаны, но вместо причинного, научного объяснения закономерностей выдвигают телеологическое их толкование, трактуя их как выражение воли надмирового существа, предписывающего явлениям свои нормы и законы в соответствии с поставленной им определенной целью. Ясно, такой взгляд на закономерность природы непосредственно смыкается с религиозным и носит антинаучный, явно реакционный характер. Не менее реакционным является и такое истолкование закономерностей природы, по которому закономерности якобы совершаются не в силу кем-то поставленных целей, а в силу целей, внутренне присущих вещам, заложенных в самой природе явлений. Идеалисты кантианской школы лишают закономерность объективности давая им чисто субъективистское истолкование, трактуя их как формы рассудка, диктующего их природе (Кант).'Эти привнесенные человеком порядок и известная последовательность явлений и выдаются кантианцами за закономерности природы. Неокантианцы Риккерт, Виндельбанд и другие целиком отрицают не только возможность объективных закономерностей в обществе, но и возможность применения самого понятия закономерность к обществу хотя бы в порядке обычной кантианской формы (орудия) познания.

Вопреки кантианцам диалектический материализм утверждает, что закономерности существуют объективно и присущи всем явлениям и природы и общества. В общественной жизни, как и в природе, через сложнейший лабиринт различий и особенностей, через разнообразнейшие условия развития различных рас и народов выступает единство исторического процесса. Ленин, говоря про основную идею общественно-экономических формаций, идею естественно-исторической закономерности их развития, подчеркивает, что выделение Марксом из всех обществ, отношений именно производственных отношений как «основных, первоначальных, определяющих...» (Ленин, Сочинения, том I, стр. 59) позволяет нам раскрыть повторяемость и закономерности общественно-исторического процесса, дает «...возможность применить к этим отношениям... общенаучный критерий повторяемости...» (там же, стр. 61). Анализируя общие экономические предпосылки для возникновения капитализма в разных странах, Маркс говорил, что общество, попав в эти условия, неизбежно должно пройти свои «естественные фазы развития». Указывая как на существенный момент на сравнительно высокую ступень развития общественных противоположностей, вытекающих из естественных законов капиталистическ. производства, Маркс подчеркивает, что здесь «существенны сами эти законы, сами эти тенденции, действующие и осуществляющиеся с неизбежной необходимостью».

§ 3. Предмет – категория диалектической логики, рассматривающая развитие вещи от её возникновения до перехода в свою противоположность в движении, самодвижении как процесс

К категории предмет мы уже обращались в «Диалектической логике». Там она интересовала нас как общая категория природы. Теперь мы её рассматриваем конкретно, по отношению к истории человечества, её предмету. И этот предмет истории человечества – производство, мы будем анализировать до последних страниц нашего исследования. Почему? Ответ на этот вопрос мы получим из характеристик науки.

«Предмет, каков он есть без мышления и без понятия, есть некоторое представление или даже только название; только в определениях мышления и понятия он есть то, что он есть».7 Но когда мы рассматриваем научно ту или иную часть природы, то предметом предстаёт эта часть природы с момента её становления до исчезновения, или перехода в новое качественное состояние. И этот предмет становится субстанцией всех вытекающих из него следствий, сущностью, системообразующим началом данной конкретной части природы, основным законом её. Всё это читатель увидит, например, в истории человечества, изложенной в нашей работе единственно правильным диалектическим методом. Остаётся только набраться терпения и внимательно работать с материалом текста.

О важности категории – предмет, говорили и Маркс с Энгельсом. «Относительно предмета каждой науки мы должны ответить на два вопроса: существует ли, во-первых, такой предмет и что, во-вторых, он собой представляет».8 Это высшая научная потребность. Если даже нам представляется и видимость говорит о том, что такой-то предмет существует или имеется перед нами, мы всё же должны его показать или доказать его бытие согласно его необходимости. Это доказательство, если мы ведём его истинно научно, сразу же даёт ответ и на другой вопрос – на вопрос, что такое представляет собою тот или другой предмет.9

О природном происхождении предмета, его конкретности Энгельс писал следующее: «Предмет – движущееся вещество. Различные формы и виды самого вещества можно опять-таки познавать через движение; только в движении обнаруживаются свойства тел; о теле, которое не движется, нечего сказать. И как результат, из форм движения вытекают свойства движущихся тел».10 Предметом истории человечества является производство. Когда мы рассматриваем историю человечества от начала производства по сегодняшний день в едином непрерывном процессе, мы раскрываем предмет истории человечества.

Гегель под понятием предмета понимает его внутреннюю сущность; в конце развития предмет соответствует своему понятию, он развернул все свои внутренние силы, или определения, он раскрыл свою сущность, т.е. он проявил себя тем, что он есть по своей природе, по своей внутренней структуре. И это именно означает, что предмет реализует свою сущность, т.е. приходит к своему понятию.

Когда мы подойдём к истории XIX века, то мы увидим, что развитие истории человечества, имеющее своим предметом основную противоположность между производством и разделением труда, за 3 млн. лет реализует все возможности этой противоположности, как сущности истории и придёт к своему началу в реализованном виде. Следствием развития этой противоположности и сложилась, развилась история человечества. Эта противоположность исчерпала свои возможности за 3 млн. лет. Её должна заменить новая противоположность, дающая дальнейшее развитие человечества – производство и коллективистские отношения, получившие определение для будущего как коммунизм. Но всё это нам ещё предстоит доказать.

Исходя из этих характеристик предмета, и выстраивается каждая наука, как естественный саморазвивающийся процесс. И предметом науки, её основным законом выступает конкретное, самое массовидное в данной части природы. В истории человечества основным законом выступает – производство. О предмете истории человечества Маркс пишет: «Предмет исследования – это, прежде всего материальное производство».11

Всякое развитие совершается путём движения от менее дифференцированного к более дифференцированному состоянию. В области органических форм, например, мы имеем движение от комочка слизи до вполне развитого организма. В истории - от первых актов производства до единого мирового хозяйства, как мы увидим ниже.

Этот процесс развития есть объективная диалектика самого предмета, и выражается этот процесс в движении от абстрактного, в смысле недифференцированности и бедности содержанием или свойствами, к конкретному, обнимающему множество противоположных свойств и определений.

Диалектика предмета есть необходимый процесс развития присущих ему определений и свойств. Это необходимое развитие предмета вытекает из природы, или сущности, самого предмета (производства – в истории).

Предмет необходимо развивается в определённом направлении благодаря его имманентной природе, благодаря его сущности. Развитие образует последовательный ряд изменений, каждый член которого связан с другим и переходит в другой. Эти члены последовательного ряда развития суть этапы, фазы или ступени процесса движения. Только в развитии обнаруживается необходимая связь явлений. Понять предмет – значит, понять его в развитии. Развитый предмет отличается большей предметностью, полнотой и конкретностью от неразвившегося явления. Высшая ступень есть результат развития низшей ступени, и содержит в себе, отрицая и сохраняя их как моменты высшей ступени.

Развитие требует изучения предмета в его движении не только с точки зрения прошедшего, но и с точки зрения будущего, тенденций развития, требует учёта роли кризисов, скачков в этом непрерывном процессе, когда развитие концентрируется, когда количество переходит в качество.

В конце развития предмет соответствует своему понятию, он развернул все свои внутренние силы, или определения, он раскрыл свою сущность, т.е. проявил себя тем, что он есть по своей природе, по своей структуре. И это именно означает, что предмет реализует свою сущность, т.е. приходит к своему понятию.

Так понимают предмет в его самодвижении, развитии Гегель и все учёные – марксисты. И мы через все тома исследования покажем, как развивается предмет истории – производство, на основании главной, основной противоположности – производство и разделение труда вплоть до XIX века, пока сущностный потенциал производства, его основная противоположность не исчерпала свои возможности для дальнейшего развития.

§ 4. Диалектический метод – итог развития истории философии, важнейшая категория диалектической логики, основа и ось науки

Диалектическая логика выступает теорией познания природы и истории, её категории выступают ступенями познания природы, являясь также наукой о чистом мышлении. Ею должны руководствоваться все науки, исследующие природу как единый естественный непрерывный процесс, т. е. – фундаментальные науки.

Важнейшей категорией диалектической логики выступает и метод как путь познания.

§ 4.1. Единство становления диалектического метода с развитием истории философии и естествознания

Вопрос о методе – основной вопрос любой науки и очень трудно говорить о науке, о её задачах, объёме, о научности отдельных работ вне связи с методом. Поэтому, прежде всего, следует разобраться в содержании и объёме понятия метод, попытаться конкретизировать это содержание. Мы должны помнить: наука собирается в методе, метод выступает осью науки, вокруг которого вращается всё содержание науки.

Вся история философии, история человеческого познания двигалась в направлении развития диалектического метода познания природы и истории человечества. Каждая философская система резюмировалась в методе. Каждый выдающийся философ привносил в общий единый метод познания новое, вытекающее из познанных свойств природы или истории человечества. Всё это читатель сможет проследить в главах по истории философии нашего исследования. Метод познания создавал, совершенствовал науку, так как наука собирается в методе. Наука, - это логическая идея, как процесс, который становился с историей мышления, познания, углубляла каждый философский метод.

Метод в научном понимании истории (от греческого metodos – путь) – способ наиболее полного достижения тех целей, которые преследуются наукой при познании природы. Метод и приём, как синоним, или метод как совокупность приёмов, употребляются не только в области истории, но и в других науках. Метод = meth – odos, odos = первоначально; путь дрога, далее: способ, средство, приём, meth = в различных соединениях, - за, вслед, через, между; следовательно: метод – путь за, между, через; т.е. через материал, через предмет изучения.

Нужно поэтому принять это широкое, расплывчатое понятие метода – приёма, как родовое, наметить в нём нужное число видов и договориться учёным об их точном наименовании и употреблении. Это всё в идеале будущей науки, когда у учёных будет общее мировоззрение, лишённое классовых интересов.

Метод – путь через материал, через предмет исследования. История имеет свой предмет – огромное количество фактов, хронологически раскинутых в прошлом и всё вновь возникающих в настоящем, сохраняющих своё значение до сих пор. История имеет свои задачи научные: уяснить смысл исторического развития в прошлом, чтобы понять её в настоящем и предусмотреть её будущее; найти причины жизни и смерти обществ прошлого, чтобы иметь возможность предусмотреть настоящее и будущее.

Гегель совершенно справедливо указывает на то, что «нечто понято и познано в своей истине лишь постольку, поскольку оно совершенно подчинено методу». Гегель имеет в виду здесь не метод вообще, но метод истинно научный; единственно же научным методом он считает диалектику. Метод, по учению Гегеля и Маркса, не является чем-то чуждым предмету, чем-то субъективным, оторванным от объективной действительности.

Своеобразие методологии Гегеля заключается в том, что метод рассматривается им как форма конкретного содержания. Но это означает, что наука должна пользоваться объективным методом. Само собой понятно, что Гегель с своей идеалистической точки зрения не мог осуществить и этого требования, поскольку действительность сводилась к абсолютной идее, а содержанием абсолютной идеи являлось понятие развития. Метод же составлял форму развития содержания, т.-е. форму развития понятия развития.

В мировоззрении Маркса проблема метода получила правильное научное разрешение. Примыкая к Гегелю в вопросе об объективном характере метода, Маркс дал материалистическое обоснование самого метода. Гегель вращался в сфере идеи или понятия развития, коего форму составлял метод. Материалистическая диалектика видит в понятии отражения действительных вещей. Метод не является внешней формой вещей или внутренней формой понятия, а имманентной формой реальной действительности. Если исходным пунктом всякого познания является противоположность' между субъектом и объектом, то метод устанавливает их единство: содержание, изменение и развитие объективной действительности должны отображаться в самом методе, в форме науки. Иначе говоря, метод есть соответствие понятия самой реальности и «душа всякой объективности».

Диалектический же метод имеет своей задачей не вносить ничего из себя в предмет, а следовать за ним, наблюдать за ходом развития самого предмета и вырабатывать правила научного метода познания. В этом смысле диалектический метод является действительно единственно научным, объективным методом, - писал А.Деборин во вступительной статье к первому тому сочинений Гегеля. Диалектический метод только воспроизводит ход развития предмета. Таким образом, диалектика как метод, как учение о развитии, ставит себе целью раскрытие самой действительности, её внутренних законов, определяющих развитие. Необходимо отметить, что у Маркса диалектический метод почти нигде не формулируется абстрактно, вне, так сказать, его живого действия, вне тех конкретных вопросов, к исследованию которых он прилагается. Собственно говоря, даже не прилагается, а прямо вырастает, слагается в самом процессе исследования. Но отсюда возникает своеобразная трудность. Как справедливо указывает Энгельс, именно сочинения Маркса дают неисчерпаемую массу гениальных образцов и примеров материалистической диалектики. Но вследствие того, что метод Маркса насквозь конкретен, он с трудом поддается описанию и изображению в своем отвлеченном и общем виде. Описать диалектический метод Маркса, — это значит — проанализировать весь «Капитал», «18 брюмера Луи Бонапарта», «Критику политической экономии», изложить содержание исторических и экономических трудов Маркса, войти во все конкретные подробности и частности каждой отдельной проблемы. Мы уже встретились с такого рода трудностью при изложении диалектики Гегеля, когда нам приходилось на каждом шагу переходить от чисто логической и методологической стороны гегелевской философии к ее конкретному содержанию. Мы показали, что как раз это материальное содержание гегелевской диалектики и составляет наиболее ценную ее сторону. Таково учение Гегеля о реальности и движущей силе противоречия, о становлении, о переходе качества в количество и количества в качество, о скачках в развитии, о взаимодействии как основе причинной связи, о свободе и необходимости. Но, наряду с этим совершенно реальным содержанием, диалектический метод Гегеля во многих случаях представляет априорную спекуляцию, насильственное подведение явлений под наперед данную схему. У Маркса, напротив, диалектический метод совершенно срастается с реальным содержанием исследуемых явлений и вытекает из их природы. В этом величайшее преимущество Маркса сравнительно с Гегелем. Но в этом и величайшая трудность для изложения диалектики Маркса, так как его метод состоит не столько в приложении к исследуемым явлениям общей диалектической формулы, сколько в ее видоизменении и даже в воссоздании сообразно с каждой особенностью исследуемого предмета. Мы весь свой материал будем излагать на основе диалектического метода, тех работ, которые разработаны этим методом и работ, где содержались гениальные догадки изложения материала истории этим методом. Вот тут-то драгоценную услугу оказывают работы Энгельса, особенно «Анти-Дюринг». В «Анти-Дюринге» Энгельс дает во многих случаях исчерпывающие, блестящие по ясности и точности формулировки и характеристики диалектического метода Маркса. Поэтому в дальнейшем изложении мы будем в одинаковой мере пользоваться материалом Энгельса и Маркса, рассматривать их работы как равноценные образцы одного и того же метода. Конечно, о сколько-нибудь исчерпывающем изложении не может быть и речи, в пределах данной небольшой работы. Повторяю, описать и изложить метод Маркса — это значит в сущности изложить и проанализировать весь «Капитал»: абстрагировать метод от конкретного содержания, которое он оформляет в каждом данном случае — это значит его упростить, вульгаризировать и схематизировать. Необходимо признать, что такие работы Энгельса, как «Положение рабочего класса в Англии» и «Происхождение семьи, частной собственности и государства», дают для уразумения диалектического метода больше, чем его же «Анти-Дюринг», где формулы материалистической диалектики даны в своем, так сказать, алгебраическом, обобщенном виде. Отсюда понятной становится замечательная близость «Анти-Дюринга» к гегелевской «Логике», в которой, как справедливо замечает Маркс, Гегель «первый дал исчерпывающую и сознательную картину» именно «общих форм движения» диалектики. В целях экономии изложения нам придется, конечно, на каждом шагу обращаться к классическим формулам «Анти-Дюринга» — этой алгебры материалистической диалектики.

Основная общая черта диалектического метода — его историзм, совершенно не похожий на историзм идеалистической диалектики Гегеля. У Гегеля каждое явление всемирной истории — двусмысленно: не то оно — реальный, во времени совершающийся процесс, не то — чисто абстрактный, идеальный «момент» такого же идеального развития, относительный элемент в системе конкретного абсолютного целого. У Маркса и Энгельса нет и тени этой двусмысленности: их историзм совершенно реален. Он гласит, что каждое историческое явление, образование, учреждение — есть преходящий и относительный момент или процесс, протекающий в реальном времени. По словам Маркса, диалектика «в позитивное понимание существующего включает в то же время понимание его отрицания, его необходимой гибели, каждую осуществленную форму рассматривает в движении, следовательно, также и с ее преходящей стороны...». «Непрерывно, — писал Маркс еще в «Нищете философии», — совершается движение роста производительных сил, разрушение общественных отношений, возникновение идей, неподвижна лишь абстракция движения — «бессмертная смерть». Такое изложение и порождает «Диалектику истории человечества». И каждый последующий историк, если он хочет стать учёным, будет писать «Диалектику истории человечества» или её составляющие части.

Что все течет, все движется, все изменяется — это утверждали уже за тысячи лет до Маркса, например, Гераклит. Но только в диалектике Маркса это утверждение освобождается от своей абстрактной, всеобщей формы и облекается в плоть и кровь конкретного принципа, тесно связанного с самим предметом материалистического исследования. У Маркса положение, что «все течет», есть только обобщение, сделанное на основании изучения законов изменения конкретных явлений истории: капитализма, образования и роста пролетариата, классовой борьбы во Франции и т. п. В силу идеальной сращенности метода с материалом изучения самый тезис о преходящей природе всех явлений получает совершенно иной — осязательный и реальный смысл. Когда Гераклит говорит: «все течет», то у него абстрактность формулы не дает возможности понять, в чем заключается историзм, преходящая природа явления. Абстрактное движение не есть движение историческое: в нем отсутствует настоящее: оно непрерывно ускользает, исчезает в вечном становлении. Напротив, у Маркса настоящее есть индивидуальный, реально осязаемый, длительный отрезок истории, в котором благодаря его длительности, доступности, практическому восприятию и воздействию отчетливо выступают его индивидуальные формы и, главное, тенденции его движения. Об этом отличии между абстрактным гераклитовским понятием становления и материалистическим, марксовым, хорошо говорит Г. Лукач: «Открытие, что невозможно дважды войти в одну и ту же реку, дает только отточенное выражение непримиримой противоположности между понятием и действительностью, но не дает ничего конкретного для познания реки. Наоборот, открытие, что капитал, как процесс, может быть только накопленным, или, вернее сказать, накопляющимся капиталом, означает конкретное и положительное решение целого ряда конкретных и положительных, материальных и методических проблем капитализма». В марксистской диалектике, говоря словами Лукача, «конкретное «здесь» и «теперь», разрешаясь в процессе, перестает быть пролетающим, неуловимым мгновением, ускользающей непосредственностью, оно становится моментам глубочайшего и сложнейшего опосредствования, моментом решения, моментом рождения нового. Пока человек направляет свой интерес, чисто созерцательный, на прошлое или будущее, то и другое застывает в какое-то чуждое бытие, и между субъектом и объектом ложится непроходимое «вредное пространство» настоящего. Только для того, кто способен понять настоящее как становление, открыв в нем те тенденции, из диалектического антагонизма которых он способен открыть будущее, — только для того настоящее становится его настоящим.

Только тот, кто призван и хочет творить будущее, может видеть конкретную истину настоящего. Наше исследование позволит читателю познать многие стороны диалектического метода в единстве с фактами и событиями всей истории человечества, а также самому создавать, в единстве со всеми учеными, научную историю развития человечества.

§ 4.2. Сущность диалектического метода, его основные требования

Какова природа метода? Откуда он черпает для себя основы движения? Ответ нам даёт Гегель: «Метод есть сознание формы внутреннего самодвижения и её содержания, в нём совершает движение вперёд содержание внутри себя та диалектика, которую он имеет в себе. Далее Гегель поясняет глубже эту мысль: «двигает вперёд данную область явлений само содержание этой области, диалектика, которую оно (это содержание) имеет на нём самом.12

Здесь мы также видим и хорошее пояснение диалектики, единство предмета и метода, которым познаётся диалектика изучаемого предмета.

Метод развивается в единстве с развитием философии и естествознания. Сутью диалектической логики является выработка метода. «Итог и резюме, последнее слово и суть логики Гегеля есть диалектический метод» - пишет Ленин.13 Эта собственная рефлексия содержания сама впервые полагает и производит определение метода. Развитие метода должно определяться природой вещей и самого содержания познаваемой природы, как первого, не выводимого не из чего другого существа.

С открытием, познанием природы, как единого мирового процесса, потребовался новый метод его познания, объяснение, вместе с которым на смену рассудку пришёл разум, как высший уровень мышления. Вместе с этим складывается и наука, как диалектика природы.

В этой связи Маркса и Энгельса в свои молодые годы творчества писали: «Нам нужен метод мышления, который на место самостоятельных мыслей поставил бы процесс мышления».14

И они нашли этот метод мышления, сложившийся на уровне гипотез в истории философии и естествознания.

«Маркс и я были единственными, которые из немецкой идеалистической философии спасли сознательную диалектику, перенеся её в материалистическое понимание природы и истории.15

Что такое диалектика, и, прежде всего диалектическая логика, как наука о чистом мышлении, мы уже показали. Остаётся далее показать проявление этих законов в истории человечества, как её внутреннее состояние и движение.

О сущности диалектического метода Ленин пишет следующее: «Диалектическим методом в противоположность метафизическому – Маркс и Энгельс называли не что иное, как научный метод в социологии, состоящий в том, что общество рассматривается как живой, находящийся в постоянном развитии организм (а не нечто механически сцепленное и допускающее, поэтому всякие произвольные комбинации отдельных отношений, образующих данную общественную формацию, исследование законов её функционирования и развития».16 Именно произвольные научные комбинации рассматривала сталинская социология, как разновидность буржуазной все годы существования СССР.

Наш читатель может уже убедиться, что все категории диалектической логики присутствуют, участвуют в объяснении природы диалектическим методом. Ниже мы это ещё увидим множество раз. Диалектический метод лежит в основе научного понимания истории. Все работы Маркса, Энгельса, Ленина, многих их учеников разработаны единственно правильным - диалектическим методом. В этом мы тоже вскоре убедимся. «Доктрина Маркса, - писал Ленин, - опирается, во-первых, на материалистическое понимание истории и, и, во-вторых, на диалектический метод.17

Исходя из сказанного, Ленин так определяет метод: «Метод – всеобщая форма содержания».18

В ищущем познании метод также есть орудие, некоторое стоящее на субъективной стороне средство, через которое он соотносится с объектом.

Свой метод марксисты определяли как единственно правильный, абсолютный метод познания объективной истины.

… «Напротив, абсолютный метод» (т.е. метод познания объективной истины) «проявляется не как внешняя рефлексия, а берёт определённое из самого своего предмета, т.к. этот метод и есть его имманентный принцип и душа – это есть то, чего Платон требовал от познания, рассматривать вещи сами по себе отчасти в их всеобщности, отчасти же не уклоняться от них в сторону и не хвататься за побочные обстоятельства, примеры и сравнения, но иметь единственно эти вещи перед собой и доводить до сознания то, что в них имманентно».19

Исходя из сказанного, Ленин в другом месте пишет: «Ведь метод должен быть везде один, т.е. при изучении всех стран, всей истории человечества».20

В процессе познания метод, как всеобщая форма содержания, расширяется в систему, форма переходит в содержание. Истина находится в единстве с методом, зависит от него, им определяется. Только диалектический метод превращает определённую совокупность фактов и событий в науку. На почве метода, как мы ещё увидим, вырастает мировоззрение. Метод в процессе исследования перерастает в теорию, поскольку правильность его подтверждается всё большим количеством фактов, событий, связей, отношений. Вот такова роль, сила, могущество метода в науке, познании.

«Метод, таким образом, есть не внешняя форма, но душа и понятие содержания».21 Равнодушие к методу означает готовность пользоваться каким угодно методом, рождает отсутствие последовательности, беспринципность.

Исходя из метода и на основе результатов, полученных диалектическим методом, выстраивается вся структура научного обществознания, так как: «Метод диалектического материализма составляет центральную ось, вокруг которой вращаются все части марксизма»22, - писал А.М. Деборин.

Диалектический метод претендует на единственно правильный в объяснении, систематизации фактов истории человечества. «Материализм в истории, - говорил Ленин, - никогда не претендовал на то, чтобы всё объяснить, а только на то, чтобы указать единственно научный, по выражению Маркса, приём объяснения истории».23 Исходя из этого мы можем утверждать, что учёным, как и коммунистом, можно считать только человека владеющего знаниями на основе диалектического метода. Последний такой ученый в СССР ушёл из жизни в 1975 году – это В. Ф. Асмус, профессор, работавший в МГУ на очень ограниченных возможностях. Эго постоянно контролировали работники ЦК КПСС.

Метод сводит в единство всю науку. Метод в любой науке – это экономия мышления, экономия познания, экономия исследования, экономия построения научной системы.

«Научный метод, - справедливо говорил профессор С.И. Солнцев, - также необходим и важен, как компас для мореплавателя. Он направляет, указывает путь исследователю. Неправильные приёмы неизбежно приводят к ложным положениям, ложным теориям, о чём хорошо известно на опыте любому естествоиспытателю. То же самое и в области социального познания. Надёжный научный метод в руках социального исследователя – это то же самое, что верное, надёжное оружие в руках борца».24

У Маркса диалектический метод совершенно срастается с реальным содержанием исследуемых явлений и вытекает из их природы. В этом величайшее преимущество Маркса сравнительно с Гегелем. Но в этом – и величайшая трудность для изложения диалектики Маркса, так как его метод состоит не столько в приложении к исследуемым явлениям общей диалектической формулы, сколько в её видоизменении и даже воссоздании сообразно с каждой особенностью исследуемого предмета.

У Маркса диалектический метод нигде не формулируется абстрактно, вне, так сказать, его живого действия, вне тех конкретных вопросов, к исследованию которых он прилагается. Собственно говоря, даже не прилагается, а прямо вырастает, слагается в самом процессе исследования. Но вследствие того, что метод Маркса насквозь конкретен, он с трудом поддаётся описанию и изображению в своём отвлечённом и общем виде. Описать диалектический метод Маркса – это значит, строго говоря, - переписать весь «Капитал», изложить всё содержание исторических и экономических трудов Маркса, войти во все конкретные подробности и частности каждой отдельной проблемы. Это возможно только при написании конкретной диалектики истории человечества.

Абстрагировать метод от конкретной материи, которую он оформляет в каждом данном случае – это значит, его упростить, вульгаризировать и схематизировать. Мало помогают познанию истории, как самого метода, формулировки, данные Энгельсом в ряде своих работ. Недостаточны и отдельные работы, как «Положение рабочего класса в Англии» и «Происхождение семьи», где даётся больше для уразумения диалектического метода, чем в классических формулах «Анти-Дюринга» - этой алгебры материалистической диалектики. Поэтому наука так трудно осваивается рабочим классом и легко поддаётся ревизии, извращению. Остаётся изложить всю историю диалектическим методом в единстве всех её сторон, фактов, связей, как «Диалектику истории человечества», чтобы объяснить метод и защитить науку от извращения.

Чтобы показать, как предмет развивается, становится, возникает и исчезает, для этого необходимо восходить от его простейших форм, от момента его возникновения, и изучить последовательную смену переживаемых им фаз развития – вплоть до его гибели. В этом, собственно, основной смысл диалектического метода, - отмечал А. Деборин.

Как говорил правильно ещё Тренделенбург, кто расчленил дерево на ствол, ветви, листья, тот ещё не разрешил вопроса о возникновении дерева. Кто знает, как именно возникает вещь, тот, конечно, её понял. Тайна познания есть разоблачение тайны происхождения вещей. Диалектический метод ставит себе задачей раскрытие процесса происхождения, возникновения и уничтожения данного явления».25 Мы и будем из разрозненных частей соединять в одну естественную систему историю всего человечества, как единое естественное «древо жизни».

§ 5. Ленин о диалектическом методе, его основных элементах

После Маркса диалектический метод получил свое дальнейшее творческое развитие в работах и практических делах В. И. Ленина. Вся его революционная практика проходила на основе научного понимания истории как сознательного процесса в ответ на стихийный поцесс царских властей. Ниже мы это увидим в соответствующем месте. В новых исторических условиях, условиях эпохи империализма и пролетарских революций необходима была творческая разработка марксистского метода. Без дальнейшей разработки диалектического метода невозможно было разобраться в коренном историческом повороте, который произошел в новую эпоху, невозможно было выработать правильную стратегию и тактику революционной борьбы пролетариата и его партии.

В конце XIX — начале XX в. В. И. Ленин много занимался вопросами философии вообще и диалектического метода в частности. Это нашло свое отражение во многих его работах. Специальный интерес в этом плане представляют «Философские тетради», в которых содержатся конспекты философских произведений ряда авторов и многочисленные замечания и высказывания В. И. Ленина по широкому кругу философских вопросов. Большинство решений по этим вопросам использованы в нашей работе.

Значение «Философских тетрадей» состоит в том, что в них В. И. Ленин делает свои выводы о прочитанном, дает краткое или развернутое изложение исключительно важных собственных соображений в связи с теми или иными философскими вопросами, углубляет, конкретизирует научные разработки Маркса, Энгельса.

Так, конспектируя книгу Гегеля «Наука логики», В. И. Ленин останавливает внимание на содержании, сущности диалектического метода. Он приводит следующее определение диалектики Гегелем: «Этот столь же синтетический, как и аналитический момент суждения, в силу какового (момента) первоначальная общность [общее понятие] само из себя определяется как другое по отношению к себе, должен быть назван диалектическим»26.

Отметив, что это «определение не из ясных!!», В. И. Ленин перечисляет основные элементы диалектического метода. Вначале он называет три таких элемента, а ниже, детализируя их, указывает 16 элементов диалектики. Вот они:

«1) объективность рассмотрения (не примеры, не отступления, а вещь сама в себе).

2) вся совокупность многоразличных отношений этой вещи к другим.

3) развитие этой вещи (respective явления), ее собственное движение, ее собственная жизнь.

4) внутренне противоречивые тенденции {и стороны) в этой вещи.

5) вещь (явление etc.) как сумма и единство противоположностей.борьба respective развертывание этих противоположностей, противоречивых стремлений etc.

6) соединение анализа и синтеза,— разборка отдельных частей и совокупность, суммирование этих частей вместе.

7) отношения каждой вещи (явления etc.) не только многоразличны, но всеобщи, универсальны. Каждая вещь (явление, процесс etc.) связаны с каждой.

8) не только единство противоположностей, но п е р е-ходы каждого определения, качества, черты, стороны, свойства в каждое другое [в свою противоположность?].

10) бесконечный процесс раскрытия новых сторон, отношений etc.

11) бесконечный процесс углубления познания человеком вещи, явлений, процессов и т. д. от явлений к сущности и от менее глубокой к более глубокой сущности.

12) от сосуществования к каузальности и от одной формы связи и взаимозависимости к другой, более глубокой, более общей.

13) повторение в высшей стадии известных черт, свойств etc. низшей и

/отрицание/

14) возврат якобы к старому (отрицания/

15) борьба содержания с формой и обратно. Сбрасывание формы, переделка содержания.

16) переход количества в качество и vice versa. {{15 и 16 суть примеры 5-го))»1.

Однако В. И. Ленин не сводит диалектический метод к названным 16 элементам. Диалектика шире и многограннее. В. И. Ленин, во фрагменте «К вопросу о диалектике» писал, что диалектика есть «живое, многостороннее (при вечно увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности...»2

К элементам диалектического метода В. И. Ленин относит и такие принципы, как движение в познании от чувственно-конкретного через абстрактное к конкретному в мысли, связь логического и исторического, эмпирического и теоретического, дедукции и индукции и др.

Внутренний смысл указанных В. И. Лениным элементов диалектического метода, взятых в их совокупности, состоит в том, что при знании диалектического метода и умелом пользовании им исследователь получает возможность отразить в логических формах мышления диалектику тех процессов, которые исследуются. Это очень важно, ибо совершенно недостаточно только знать положения диалектики, заучить их.

Решающее значение для исследователя имеет умение отразить в логике понятий объективную логику процессов. В связи с разбором философских взглядов представителя элеатской школы Зенона В. И. Ленин делает следующее замечание: «Вопрос не о том, есть ли движение, а о том, как его выразить в логике понятий» 1. Это высказывание В. И. Ленина свидетельствует о том, что он придавал первостепенное значение умению охватить мышлением все тонкости объективной диалектики. «Всесторонняя, универсальная гибкость понятий,— указывал В. И. Ленин,— гибкость, доходящая до тождества противоположностей,— вот в чем суть. Эта гибкость, примененная субъективно, = эклектике и софистике. Гибкость, примененная объективно, т. е. отражающая всесторонность материального процесса и единство его, есть диалектика, есть правильное отражение вечного развития мира» 272.

Значит, сама по себе гибкость понятий не всегда есть выражение правильного мышления, она тогда только дает истинное отражение мира, когда применяется объективно, не субъективно. Не случайно поэтому первым элементом диалектического метода В. И. Ленин назвал требование объективности исследования.

§ 6. Факты и их место в научном понимании истории

Природа материальна, она едина. В природе все причинно обусловленно. В ней нет не одного события, которое бы не имело под собой причину. Лубая случайность в конечном итоге причинна. Каждое событие есть факт. А к факту необходимо относиться научно. Наука строится на фактах, делает выводы на основании всех фактов без исключения, а не на подборке их под выгодную идеологию.

Первый и основной недостаток всех антинаучных утверждений состоит в отсутствии сколько-нибудь ясного определения центрального понятия всей теории, понятия факта. Что есть «факт»? — Вопрос этот и в голову не приходит схоластам. Без тени какого бы то ни было диалектического подхода к проблеме они полагают, что задача адекватной фиксации факта сама по себе не представляет никаких принципиальных трудностей, вполне осуществима и требует от мастера лишь воспитания «воли видеть», «науськивать» себя, тренировать память, приучаться к мертвой репортерской хватке, к хладнокровию следователя». Природа, как объективная реальность, уже многие столетия доступна человеческому познанию благодаря своим объективным свойствам, позволяющим найти общее в многообразии фактов, а с общим — и сущность, законы.

Первая задача всякой отрасли знания, вступающей в стадию науки — потребность, так или иначе, осилить громадный материал, подлежащий ее изучению, потребность в классификации фактов, их систематизации.

Задача науки состоит в том, чтобы объективный мир перестал быть чуждым для нас. Если бы объективный мир не становился предметом наших представлений и нашей мысли, то он оставался бы недоступен нашему познанию.

По своей форме, наука — самая совершенная логика; по содержанию она имеет характер действительной реальной истины. За областью науки для современного мыслителя простирается область незнания, область веры.82

Узнать истинную цель и общее содержание науки, ее методы, приемы и средства исследования можно, конечно, только на основании близкого знакомства с произведениями ее великих творцов.

Наука не знает реставрации, она знает только инставрацию, отправляясь откуда, победоносно идет вперед вот уже четвертый век. Как говорил К. А. Тимирязев, ученый и теоретик науки, — наука сама себе философия, та философия, которую в Англии в XVII веке называли просто «новой», возводя ее начало к Галилею и Бэкону. Только те области знания, которые постепенно прониклись складом мышления, присущим философии науки, и получили право считать себя наукой. Только эти приобретения человеческой мысли оказались прочными и охватывали все более и более широкие горизонты. Она не признает над собой какой-то сверхнаучной, вненаучной, а попросту ненаучной философии, стремящейся навязать свои схоластические шаблоны, игнорируя факты реальной действительности.

Факты прошлого заключают в себе бесчисленные тайны, которые раскрываются человеку лишь, когда он способен познать их.

Совершенно неправильно было бы начинать науку с установления сущности, например, с констатирования законов, по той простой причине, что если бы нам с самого начала были известны законы и сущность явлений, то мы имели бы науку до науки, как выражается Маркс, т.е. нам незачем было бы вообще заниматься наукой. Наука имеет своей основной задачей раскрытие законов, сущности, внутренней связи явлений, а это дается не в начале или до науки, а лишь как конечный результат нашего изучения и исследования.

Ученый стремится к обладанию фактами, — но каким фактами? Охватить все немыслимо, необходим выбор. Если бы этот выбор зависел только от прихоти или определялся бы непосредственной пользой, то не было бы и речи о «науке для науки», т.е. не существовало бы никакой науки.

Ученые убеждены в том, что между фактами существует различие по степени их важности и что их нужно отбирать с пониманием. И они правы: без такого выбора не могла бы существовать наука, а она существует. Наш выбор определяется таким соображением: наиболее ценны те факты, которыми мы наиболее часто пользуемся, т.е. такие, которые чаще повторяются. По счастью, мы живем в мире, в котором такие факты существуют.

Представим себе, что было бы, если бы каждый факт представлялся бы нам чем-то совершенно новым, все известное нам об остальных было бы нам не в прок, перед каждым новым предметом мы стояли бы беспомощными как ребенок. В таком мире не существовало бы науки. Не существовало бы в нем мышления, пожалуй, и жизнь была бы невозможной.

Поэтому, недостаточно знать факты, необходимо их суметь привести в систему, объяснить, понять их взаимную связь. Без известных научных принципов, предпосылок писать историю нельзя. Это старая истина, ее давно уяснили себе и буржуазные историки. «Сухое знание всех фактов недостижимо, — писал К. Д. Кавелин, — по их бесконечному множеству; сверх того, оно совершенно бесполезно, ибо не дает ровно ничего, в сущности — ни на йоту не прибавляет к нашему знанию. Взгляд, теория определяют важность фактов, придают им жизнь и смысл, мешают запутаться в их бесконечном лабиринте; словом, только с их помощи можно воссоздать историю как она была».83

История человечества содержит в себе неисчислимое количество фактов. В зависимости от того, как их классифицировать, систематизировать, можно получить тысячи всевозможных концепций. Однако наука требует единственно правильного метода классификации. И он разработан человечеством — метод диалектического материализма.

Но именно «факт» есть огромная философская диалектическая проблема. И прежде всего «факт» есть не столько видимая и осязаемая «вещь», сколько невидимое и неосязаемое, диалектическим исследованием улавливаемое и раскрываемое «отношение». Капитализм — факт, социализм, строящийся в Стране Советов, тоже факт, но ни то, ни другое не лежит перед нами, как папиросные коробки на лотке: оба суть, прежде всего и ее всего определенные, каждый миг меняющиеся отношения между людьми в динамике их развития и их классовой борьбы. Первая ошибка неоднократно же отмечавшаяся в критике, состоит в наивном и непроизвольном смешении или отождествлении «фактов» с «вещами». Для дилетантов «факты» суть, прежде всего «вещи», конкретные, телесные, материальные вещи, среди которых мы живем и движемся, которые мы производим и употребляем. «Материализм» такого рода чрезвычайно примитивен.

Полтора века назад Маркс превосходно описал и объяснил тот уклад мышления, из которого рождается «материализм», подобный указанному. Маркс дал подлинно материалистическое и подлинно диалектическое разоблачение иллюзии, в какую неизбежно впадают люди, ограниченные непосредственными впечатлениями от явлений товарно-капиталистического общества. Иллюзия эта состоит в том, что в условиях беспрерывного обмена товарами на рынке люди непосредственно воспринимаемую вещную, материальную оболочку или технологическую форму товара ошибочно принимают за его подлинную предметную сущность, не подозревая даже, что эта предметная сущность есть целиком отношение, предметное отношение между реальными людьми, между двумя основными, антагонистически противостоящими друг другу классами товарно-капиталистического общества. Маркс нашел и прекрасное имя для этой иллюзии, назвав ее метким термином товарного фетишизма.

Как же относиться к фактам, как их обрабатывать, систематизировать? Есть ли в этом смысл? И снова самые обстоятельные выводы мы находим у основоположников науки.

Еще Гумбольдт в одной своей превосходной статье о задачах историка отмечал, что идеальное содержание истории должно быть исследуемо только на фактах и с помощью фактов. Только тот исследователь, который сохранил в своей чистоте свой ум, — говорил он, — сумеет пробуждать в себе все человеческое, только он будет в состоянии безошибочно читать в фактах идеи, присущие истории.

В отношении фактов марксизм строго определенен, вся его научная теория вытекает из единства всего многообразия фактов всемирной истории. Все принципы, законы, категории, выведенные Марксом, его соратниками и учениками в истории — только из фактов, при этом, фактов — логически строго обработанных, находящихся в причинной зависимости, обусловленности, строго систематизированных. Только идеология использует выборочные факты, субъективно открывает законы, а наука — никогда.

«... для меня, — писал Энгельс, — дело могло идти не о том, чтобы внести диалектические законы в природу извне, а о том, чтобы отыскать их в ней и вывести их из нее... Если схематику мира выводить не из головы, а только при помощи головы из действительного мира, если принципы бытия выводить из того, что есть, — то для этого нам нужны не философия, а положительные знания о мире, и о том, что в нем происходит; то, что получается в результате такой работы, также не есть философия, в положительная наука».84

Все работы основоположников научного метода написаны исходя из объективной обработки фактов и весьма добросовестно. Поэтому, мы спокойно можем доверять их выводам, смело цитировать и т.п. Мало того, они учили и тому, как работать с фактами.

Отношение марксизма к работе с фактами однозначно, — писал Ленин. Факты упрямая вещь. Точные факты — бесспорные факты. Но как собрать факты? Как установить их взаимосвязь и взаимозависимость? В области явлений общественных нет приема более распространенного и более несостоятельного, как выхватывание отдельных фактиков, игра в примеры. Подобрать примеры вообще — не стоит никакого труда, но и значения это не имеет никакого, или часто отрицательное, ибо все дело в конкретной исторической обстановке отдельных случаев. Факты, если взять их в целом, в их связи, не только «упрямая», но и, безусловно, доказательная вещь. Фактики, если они берутся вне целого, вне связи, если они отрывочны и произвольны, являются именно такой игрушкой или кое-чем похуже.

Вывод отсюда ясен: надо попытаться установить такой фундамент из точных и бесспорных фактов, на который можно было бы опираться, с которым можно было бы сопоставлять любое из тех «общих» или «примерных» рассуждений, которыми так безмерно злоупотребляют в некоторых странах в наши дни. Чтобы это был действительно фундамент, необходимо брать не отдельные факты, а всю совокупность относящихся к рассматриваемому вопросу фактов, без единого исключения, ибо иначе неизбежно возникнет подозрение, и вполне законное подозрение, в том, что факты выбраны или подобраны произвольно, что вместо объективной связи и взаимозависимости исторических явлений в их целом преподносится «субъективная» стряпня для оправдания, может быть, грязного дела.85 Это было и бывает... чаще, чем кажется.

Мысль идеалистов неспособна идти от «вещей» к раскрытию предметных социальных связей и отношений, кристаллизацией которых «вещи» являются. Теория схоластов в целом остается в плоскости непосредственного, только лишь чувственного, не опосредствованного теоретической мыслью и потому антидиалектического ребяческого восхищения «материальностью» или «вещностью» нашего мира.

Диалектический материализм тоже знает и любит радость чувственного прикосновения к вещам, особенно если они построены, сработаны, добыты трудовой энергией рабочего человечества. Но диалектический материализм знает и иное. Для него мир не есть всего лишь прейскурант или огромная кладовая «вещей». Самые «вещи» не суть для него только изолированные и дискретные, абстрактные «предметы», агрегаты материалов, технологически обработанных человеком. В «вещах» диалектический материализм различает и технологическую их форму и подлинную, всей материей социального бытия опосредствованную суть их явлений. Для диалектического материализма обе эти стороны вещей равно необходимы, равно укоренены в материальном бытии и связаны в нем сложнейшим перекрытием диалектического, в диалектической же мысли раскрываемого, отношения.

И что такое этот «факт как таковой», «жизнь как она есть» и прочее?

С тех пор как потеряла всякий кредит магия, мнимое искусство вызывать по заклинанию или по особому обряду всяческие «явления» и "вещи",человечество знает только один способ действительного воспроизведения факта. Способ этот — физический и

химический эксперимент, а также тесно с ними связанныйi, частью ими обусловленный, частью их собою обуславливающий эксперимент технологический или промышленный. Единственно подлинный вид воспроизведения вещей есть их искусственная фабрикация — на заводе, в лаборатории механика, химика, физиолога. Когда химик посредством синтеза по методу Велера добывает известный продукт выделения человеческого организма, он воспроизводит факт в том составе, в каком он известен в природе.

Но вне естественнонаучного и промышленного эксперимента невозможно никакое другое адекватное воспроизведение или фиксирование фактов в их наличной данности. Всякое иное воспроизведение факта, как бы мы ни стремились к уловлению его адекватного состава, в каких бы широких размерах мы ни пользовались при этом всеми возможными техническими установками — вроде фото, кино, радио, — всегда останется неадекватным, то есть не достигающим полной реальности воспроизведением только лишь известных сторон оригинала, абстракцией от целого ряда тех или иных его свойств. Никакая «воля видеть», никакая «мертвая хватка репортера», никакой цейсовский объектив, строго говоря, не в состоянии воспроизвести факт в его материальной конкретности, в его предметной полноте, в многообразии его наличных свойств, в его отношении ко всем другим фактам, с которыми он связан и которыми он опосредствован. Один и тот же предмет, одно и то же событие являются одновременно «фактом» для бесчисленного множества возможных способов освоения и отношения. Та действительность, с которой мы имеем дело, всегда опосредствована практикой в широком смысле этого слова. Наше отношение к действительности, даже тогда, когда мы ее «интуируем», «созерцаем», все же есть отношение в конечном счете практическое. Созерцательный квиетизм мистика несомненно есть один из видов практического отношения к действительности, как бы чудовищна и извращена ни была эта «практика» в сравнении с практикой рабочего, техника или политика. Но всякое практическое отношение есть отношение определенное, требующее известной, определенной, точно фиксированной точки зрения и, наоборот, исключающее целый ряд других точек зрения, вообще говоря, возможных, но при данной установке излишних или даже недопустимых. Поэтому лозунг «фиксации факта» или вовсе лишен всякого смысла, или в лучшем случае основан на громадном недоразумении. В условиях человеческой практики «фиксировать факт» вовсе не значит «подать этот факт так, как он есть». Будучи конкретным практическим действием, всякая «фиксация факта» предполагает не только голую наличность совершающегося, голую данность. Сама этимология слова «факт» опровергает наивный натурализм примитивной теории. «Факт» — factum, то есть то, что сделано, стало быть, опосредствовано практикой, следовательно, подано не так, как оно есть, а в одном из определенных аспектов нашей практики. результат сложной системы опосредования предметной действительности, но также и известную перспективу, масштаб, точку зрения для отбора фиксируемого и для отграничения его от всех смежных вещей и процессов, с которыми фиксируемое диалектически связано. При этом дело нельзя представлять себе эклектически, то есть в таком виде, будто, «с одной стороны», существует непосредственная данность опыта, а «с другой стороны»,— практическая установка, практическая точка зрения, определяющая формы освоения голой наличности факта. Где речь идет о практике — а искусство, в том числе и буржуазное, есть один из видов практики, — там во всякое время, со всех сторон, со всех точек зрения «факт» есть результат сложной системы опосредования предметной действительности.

Скажем сильнее. Адекватное воспроизведение факта невозможно не только в области искусства. Такое воспроизведение неосуществимо даже в науке. Вне индустриального и научного эксперимента воспроизведение факта никогда не приводит к воплощению его реальной сути. Как бы объективно, точно, достоверно и конкретно ни было научное понятие о каком-либо «факте», — это понятие именно потому, что оно есть понятие, остается все же не вполне адекватным своему предмету. В нем отражается не все конкретное многообразие предмета, но лишь известная «часть» или «сфера» этого многообразия. Для химика вода — Н^20, и это понятие — объективно правильное, точное — все же не вполне адекватно, то есть не исчерпывает всего содержания объекта. В этом понятии фиксируются только те стороны предмета, которые являются объектом химического анализа. Другие не менее объективные и важные стороны и качества этого предмета, например физические, химиком игнорируются. Наоборот, для физика вода — жидкость, которая при 0° замерзает, при 4° имеет наибольшую плотность, при 100° кипит (если давление нормальное) и пр. В этом понятии, столь же объективном и точном, как и первое, опущены химические свойства, для физика несущественные. Каждое из этих двух понятий, будучи объективно истинным отражением некоторых сторон и некоторых связей своего объекта, с ним целиком, однако, не совпадает. Диалектический метод преодолевает эту неадекватность познания посредством диалектического синтезирования различных научных аспектов одного и того же объекта. В этом диалектическом переходе от одного аспекта к другому понятие непрерывно обогащается, снимает абстрактную дискретность своих определений, становится все более конкретным. Так, наряду с сепаратно развивающимися физикой и химией возникает в последние десятилетия физическая химия, которая в свои понятия вводит не только физические, но и химические определения объекта, не только механически их сопоставляет, но и перерабатывает в высшее и более конкретное единство. Однако как бы ни уменьшалась в диалектике научного развития разница между предметом и конкретным понятием этого предмета, разница эта никогда не может стать равной нулю. «Суверенный» характер науки осуществляется в бесконечной последовательности «несуверенных» или лишь частично «суверенных» актов познания.

Таким образом, даже в научном познании — поскольку речь идет не об эксперименте, но о понятии, не о всем бесконечном процессе познания, а об отдельном его акте — адекватное воспроизведение факта есть задача, силами одного познавательного акта не осуществимая. Для этого нужна целостная система научных знаний. Мы и будем стремиться изложить все факты научно, в системе, в их единстве, движении и развитии, как этого требует наука. Энгельс предупреждал нетерпеливых и недобросовестных исследователей: ”На исторические события не сетуют, — напротив, стараются понять их причины, а вместе с тем и их результаты, которые далеко еще не исчерпаны”.86

Во времена Сталина и КПСС была введена система запоминания только дат. Школьник и студент должны были знать для оценки «отлично» до двух тысяч дат. Эту же систему у Сталина переняла и постсоветская буржуазия. Она ввела запоминание только дат в виде системы ЕГЭ.

§ 7. Метод восхождения от абстрактного к конкретному, как основное содержание диалектического метода

Человечество очень долго шло к науке. Оно постоянно искало причинную обусловленность каждого события, факта. Для этого лучшие мыслители в истории человечества все обобщали, абстрагировали, чтобы из общего объяснить каждый отдельный факт в причинной связи, причинной обусловленности. Этим занималась вся история философии две с половиной тысячи лет. Как это происходило – мы в нашем исследовании постепенно покажем. На протяжении всей истории философии лучшие умы человечества строили системы, пытались из низ объяснить все факты раз и навсегда. При этом они всегда из абстрактного выходили на каждый конкретный факт в причинной связи. Но всегда их системы разрушались вновь открытыми фактами. Так продолжалось до зарождения наук. Она нашла те самые общие законы, как абстрактное и из них вывела причинную связь абстрактного с конкретным. Мы уже знаем, что общее как и абстрактное существует только в едином, через единое. Каждое общее тысячами нитей связано с каждым конкретным. Такое общее (или абстрактное) получило название – закон. И науке достаточно найти это абстрактное и вывести зарождение, связь, развитие, движение, самодвижение каждого факта в единстве и взаимодействии со всеми фактами через их общее. Этот метод мышления и получил название – метод восхождения от абстрактного к конкретному. Общее присутствует уже в первом событии, с которого начинается каждая часть природы. Первое событие истории человечества – простейшее производство – и становится общим абстрактным всей истории человечества, её системообразующим началом, субстанцией, основным законом. Ну, чего тут может быть непонятного? Только исходя из общего, мы можем познать каждый отдельный факт в единстве и взаимосвязи со всеми остальными фактами единой системы. Исходя из этого, и был разработан метод восхождения от абстрактного к конкретному. На его основе выстроены все факты в работах классиков науки. Мы также будем стремиться все тома нашего исследования выстраивать на основе метода восхождения от абстрактного (производства) ко всему многообразию конкретных фактов истории человечества в их причинной связи и единстве. И не наша капризная прихоть, единство всего многообразия фактов вытекает и объединяется из производства и в производстве. Такова диалектика истории человечества. С производства начинается история людей, оно ни на один день не останавливается в жизни людей, все стороны жизни людей обуславливаются производством и с окончанием производства остановится существование людей, если люди доведут свою жизнь до этого.Метод, о котором говорится в заглавии параграфа, имеет прямое отношение к нашему методу изложения истории человечества как естественного единого саморазвивающегося процесса.

С какого момента мы должны начинать изложение непрерывного процесса истории человечества, чтобы показать его единство, взаимосвязь со всем последующим развитием. В науке метод восхождения от абстрактного к конкретному, «сращенному» состоянию целого лучше всего этот процесс раскрывает, и он великолепно использован Марксом в «Капитале». Там непрерывным, абстрактным выступает товар. Он абстрактен не с позиций формальной логики, а диалектической. «Сращенным», конкретным, выросшим из товара, его противоположностей и противоречий становится развитое капиталистическое общество, в единстве всех его сторон.

Точно так же методом восхождения от абстрактного к конкретному Маркс и его последователи воспроизводят развитие истории человечества. Здесь непосредственным, конкретным, абстрактным выступает миллиарды раз повторяющееся самое общее, самое абстрактное - производство, как предмет истории человечества. Конкретным, сращенным состоянием всегда выступает развивающееся общество как целое. Таким целым мы будем воспроизводить историю человечества в каждое конкретное время её развития.

Исходя из сказанного выше о начале и общем характере научного исследования, правильным в научном отношении методом как говорил Маркс, является восхождение от абстрактного к конкретному. И этим абстрактным выступает самое простое конкретное понятие, отношение конкретной действительности, отличное от спекулятивного понятия предшествующей науки, старой философии - производство.

В этих абстрактных определениях даны, хотя и наиболее простые, но реальные отношения. В этой простой «клеточке» должна содержаться сущность определяемого, но в неразвитом ещё виде, не в конкретизированной форме. Мы и показали выше простую «клеточку» - сущность истории человечества, - это производство. В дальнейшем мы ещё покажем начало, «клеточку», «зародыш» каждого типа производства, как части целого, как общественно-экономической формации, а также менее общие формы целого, их сущность, её движение и развитие как необходимость, как новый предмет, как истина.

Согласно Марксу, метод восхождения от абстрактного к конкретному есть лишь «способ, при помощи которого мышление усваивает себе конкретное, воспроизводит его духовно, как конкретное». Конкретное является исходным пунктом созерцания и представления. Теперь реальный субъект – история человечества не остаётся вне головы, мы находимся в нём, в самой истории, как мыслящая часть её и как элемент самой истории. Здесь происходит, так сказать, смычка между бытием и мышлением истории и познающим её человеком.

В дальнейшем процесс духовного воспроизведения конкретного, совершается путём выделения абстрактных, простых, односторонних отношений уже данного конкретного целого в нашем случае, - истории человечества. И мы будем строго следовать этому методу постоянно. Здесь, как и у Маркса, мышление есть результат отражения, воспроизведения реальной действительности, а не создание спекулятивных, искусственных систем. В естественной системе, воспроизведённой методом восхождения от абстрактного к конкретному, абстрактные категории не могут существовать сами по себе, независимо от конкретного целого, конкретной целостной истории человечества, что мы видим у Гегеля. Здесь реальный субъект существует как нечто самостоятельное и независимое, вне головы исследователя; мыслящая голова «осмысливает» данный ей мир, воспроизводя его духовно, теоретически, что мы и покажем в нашем исследовании. Именно так мы и воспроизводим генетически историю человечества от зародышевого состояния основного закона истории – производства, - до сегодняшних дней методом восхождения от абстрактного к конкретному. О продуктивности этого метода Ленин писал так: « Логические понятия субъективны, пока остаются «абстрактными», в своей абстрактной форме, но в то же время выражают вещи в себе. Природа и конкретна и абстрактна, и явление и суть, и мгновение и отношение. Человеческие понятия субъективны в своей абстрактности, оторванности, но объективны в целом в процессе, в итоге, в тенденции, в источнике… Мышление, восходя от конкретного к абстрактному, не отходит – если оно правильное – от истины, а подходит к ней. Абстракция материи, закона природы, абстракция стоимости и т.д., одним словом, все научные (правильные, серьёзные, не вздорные) абстракции отражают природу глубже, вернее, полнее».28 Таким же методом восхождения от абстрактного к конкретному должны выстраиваться все теории естественных наук. И мы в своем исследовании будем пользоваться марксовым методом восхождения от абстрактного к конкретному, который он разработал и использовал в научном понимании истории. Здесь абстрактным (как товар в «Капитале) производство, а конкретным все факты истории человечества в их единстве и взаимосвязи с производством, рождаемые, вытекающие из производства, являющегося в то же самое время основным законом истории.

§ 8. Истина - есть объяснение истории человечества как естественный процесс методом восхождения от абстрактного к конкретному от её начала до настоящего.

Каких только высказываний об истине мы не услышим в истории человеческой мысли. И все они оказываются надуманными, вплоть до появления науки, научного понимания истории, естествознания.

Каким же способом доходит до истины наука? Лишь тогда, когда делаеткрытие, что природа естьЛишь, после того как мы всё многообразие явлений свели к сущности и из сущностного противоречия, мы начинаем объяснять эти явления как факты, как опосредованные, как необходимые, существующие в их единстве, связи, взаимодействии, как вещь, предмет, у нас начинает складываться истина о явлениях, теперь уже – фактах в их развитии, как процесс.

Истина есть единство связи мышления и предмета, субъекта и объекта, их соответствия и совпадения.

«Первоначально под истиной понимают,- пишет Ленин,- то, что я знаю, как нечто существует. Эта истина лишь по отношению к сознанию, формальная истина, только правильность. Истина же в более глубоком смысле состоит в том, что объективность тождественна с понятием. Истина как таковая заключается в познании. Истина есть процесс.

Познание истины полагается в том, чтобы познать объект таким, каков он есть, как объект, свободным от субъективной рефлексии. 29

«Истинная диалектика, - говорит Ленин,- заключается в том, что ни одно из определений, взятое отдельно, не истинно, а истинно лишь их единство. Таково истинно диалектическое рассмотрение их. Так же, как и их истинный результат».

Совпадение мысли с объектом есть процесс: мысль (= человек) не должна представлять себе истину в виде мёртвого покоя. В виде простой картины (образа), бледного(тусклого), без стремления, без движения, точно гения. Точно число, точно абстрактную мысль,- пишет Ленин.

Отдельное бытие (предмет, явление е. т. c.) есть лишь одна из сторон идей, истины. Для истины нужны ещё другие стороны действительности, которые тоже лишь кажутся самостоятельными и отдельными, особо для себя существующими. Лишь в их совокупности и в их отношении реализуется истина. «Истина есть целое нашего познания, но это целое не есть сумма застывших, простых, мёртвых определений, а процесс, » синтетическое движение вперёд», как подчёркивал Ленин. Истина складывается из совокупности всех сторон явления, действительности их взаимоотношения. Диалектика вещей создаёт диалектику идей, а не наоборот». Лишь в совокупности сторон действительности и в их отношении реализуется истина, - говорит здесь же Ленин. Истина состоит в соответствии объективности понятию. Истина есть процесс, говорит Ленин во многих из своих работ. Истина как процесс в своём развитии проходит определённые этапы, которые в нашем изложении истории мы будем строго соблюдать вслед за классиками науки. Истина лежит не в начале, а в конце, вернее в продолжении, - говорит Ленин. И лишь придя к настоящему, мы сможем понять, в чём состоит истина развития истории человечества за первые 3 млн. лет.

Ну и не нужно забывать, что истина относительна. Только в абсолютном знании понятие и предмет тождественны, т. е. совпадают. На всех же других ступенях человеческого знания мы достигаем только относительной истины. Это следует понимать в том смысле, что всегда обнаруживается расхождение между предметом и нашим понятием о нём.

§ 8.1. Соотношение истины объективной и субъективной, абсолютной и относительной

Только с точки зрения диалектического процесса познания можно подходить к проблеме объективности истины. Эта проблема содержит два вопроса: во-первых, вопрос о том, существует ли объективная истина, т. е. истина, не зависящая от субъекта, от представлений человека; во вторых, если такая истина существует, то может ли она быть безусловно и абсолютно отражена в человеческих представлениях.

Частный вопрос об истине, в конце концов, вновь приводит к основному делению философии на два лагеря. В одном оказываются материалисты, вооружённые естественными науками; в другом – идеалисты со своей неизбежной путаницей-теологией. Ленин, при каждом удобном случае подчёркивающий это расхождение, формулирует его исчерпывающе и по данному вопросу: «Если существует объективная истина (как думают материалисты), если естествознание, отражая внешний мир в « опыте» человека, однако только способно давать нам объективную истину, то всякий фидеизм отвергается, безусловно. Если же объективной истины нет, то истина, (в том числе и научная) есть лишь организующая форма человеческого опыта, то этим самым признаётся основная посылка поповщины, открывается дверь для неё, очищается место для «организующих форм» религиозного опыта. Таким образом, материалистическая философская предпосылка: ощущения суть результаты воздействия внешнего мира -влечет за собой и признание объективной истины.

Но объективная истина не есть непременно истина абсолютная. По вопросу об абсолютной и относительной истине Ленин привлекает диалектику знания как процесса и диалектику целого и частей.

Когда-то Энгельс зло издевался над дюринговыми окончательными, абсолютными истинами в последней инстанции. Ибо эти направо и налево разбрасываемые Дюрингом «абсолютные» истины были по существу такими тривиальностями, избитостями, как наше анекдотическое «Волга впадает в Каспийское море». Но следовало ли отсюда, что Энгельс, признавший объективную истину, метафизически отказывал в признании истине абсолютной? Утверждение, что нет абсолютной, было бы столь же верно, как и утверждение, что человек обладает этой абсолютной истиной. Относительная истина человека не исключает абсолютной истины вселенной. «Бесконечность абсолютного познающего мышления, - говорит Энгельс в «Диалектике природы», - слагается из бесконечного количества конечных человеческих голов».

«Для Богданова, - говорит Ленин, - признание относительности наших знаний исключает самомалейшее допущение абсолютной истины. Для Энгельса из относительных истин складывается абсолютная истина. Богданов- релятивист; Энгельс диалектик». Относительная истина не есть истина абсолютная, как часть не есть целое, но всякая часть предполагает целое. Целое не есть части, но части составляют целое. Абсолютная истина не есть истина относительная, но первая составляется из совокупности вторых. Если природа есть бесконечный процесс и это есть абсолютная истина. Но бесконечность, как абсолютное состоит из относительных частей, так и истина об абсолютном состоит из относительных истин. Иначе абсолютное, как через относительное – не передать с помощью мыслей.

Как не было для диалектического материализма непроходимой грани между явлениями и вещью, между внешним и внутренним, так нет непроходимой грани между относительной и абсолютной истинами. Теолог скажет, что абсолютная истина в боге; метафизик – что человек обладает абсолютной истиной, абсолютными ценностями; релятивист, видя в человеческих знаниях лишь относительную истину, впадает либо в абсолютный скептицизм, агностицизм, либо в субъективизм. И только диалектик, приобретая одну относительную истину за другой, будет приближаться к исчерпанию абсолютной истины. «Человеческое мышление по природе своей способно давать, и даёт нам абсолютную истину, которая складывается из суммы относительных истин. Каждая ступень в развитии науки прибавляет новые зерна в эту сумму абсолютной истины, но пределы истины каждого научного положения относительны, будучи то раздвигаемы, то суживаемы дальнейшим ростом знания». Пределы приближения нашего знания к объективной, абсолютной истине, конечно условны, но, безусловно, её существование, безусловно, наше приближение к ней.

Таким образом, не только знание истины, но и сама истина есть процесс. Ленин так и записывает при чтении Гегеля: «Истина есть процесс. От субъективной идеи человек идёт к объективной истине через практику (и технику)

Признавая условность, относительность наших знаний диалектический материализм признаёт справедливым и релятивизм. Однако хотя диалектика, - говорит Ленин вслед за Гегелем, - включает в себя момент релятивизма, отрицания, скептицизма, но не сводится к релятивизму. « Материалистическая диалектика Маркса и Энгельса безусловно включает в себя релятивизм, но не сводится к нему, т. е. признаёт относительность всех наших знаний не в смысле отрицания объективной истины, а в смысле исторической условности пределов приближения наших знаний к этой истине».

В « Материализме и эмпириокритицизме» Ленин представлял диалектическое соотношение между относительным и абсолютным по частному поводу: по вопросу о пониманию истины». То, что имеет значение для человеческого познания, то действительно и в отношении бытия, ибо последнее является первичным, решающим. Всё относительно на земле! Это правильно, но этим положением не всё ещё сказано. И сама «относительность» лишь относительна. Самые яркие релятивисты логически оказываются несостоятельными, ибо они изменяют своему же собственному принципу. Утверждая, что всё относительно, они возводят эту «относительность» в абсолют. Всё относительно, - говорят они, а «относительность» абсолютна! Их позиция, таким образом, противоречива и притом в самом дурном смысле слова, ибо эта противоречивость не может быть снята, преодолена.

Концепция марксизма – иная. Всё относительно, - значит, и отношение, различие между относительным и абсолютным лишь релятивное, а не абсолютно. Значит, в известном смысле мы можем говорить и об абсолютном. Таким образом, действительно последовательное проведение точки зрения относительности приводит неизбежно к отрицанию этой точки зрения.

Материалистическая диалектика – против абсолюта в метафизическом смысле, т. е. оторванного от земных вещей и процессов. Релятивизм также против абсолютного. Но первая, будучи объективной, в самих вещах и процессах находит абсолютное; второй же, будучи субъективным, теряется в относительном и, исключая абсолютное в объективном, фактически возводит в абсолют субъективизм.

В общей и неизбежно абстрактной форме Ленин формулирует это так: «Отличие субъективизма (скептицизма и софистики etс.) от диалектики, между прочим, то, что в (объективной) диалектике относительно (релятивно) и различие между релятивным и абсолютным. Для объективной диалектики и в релятивном есть абсолютное.

§ 8. 2. Прогресс – категория, объясняющая направленность движения материального мира

Рассматривая природу и историю человечества как естественный саморазвивающийся процесс, мы не можем обойтись без такой категории как прогресс. Нам необходимо чётко знать силы, которые в природе и обществе обеспечивают направленность, прогресс в развитии и его регресс.

Энгельс в этой связи писал: «Когда мы говорим, что материя и движение не сотворены, неуничтожимы, то мы говорим, что мир существует как бесконечный прогресс, т.е. в форме дурной бесконечности; и тем самым мы поняли в этом процессе всё, что здесь нужно понять».30

Даже у великого диалектика – идеалиста Гегеля представление о прогрессе далёкое в отличие от материалиста – диалектика. В этой связи Энгельс писал: «Бесконечный прогресс есть, по Гегелю, унылая пустота, потому что он выступает только как вечное повторение одного и того же: 1 + 1 + 1 и т.д. Но в действительности, он вовсе не повторение, а развитие, движение вперёд или назад, поэтому он становится необходимой формой движения».31

Откуда черпал мысли Гегель и его современники? Бытие определяет сознание. Ответ на этот вопрос мы находим у Ленина. «Всякий прогресс духа был до сих пор прогрессом в ущерб массе человечества, которая попадала во всё более и более бесчеловечное положение. Они объявили, поэтому прогресс (см. Фурье) неудовлетворительной абстрактной фразой».32

Естественно, прогресс складывается вследствие взаимодействия, развития на основе единства и борьбы двух противоположных сторон, основной противоположности, прежде всего, других противоположностей и возникающих из них противоречий. Кроме этого, разрешение, снятие противоречий выступает импульсом самодвижения в действиях людей, которые не могут не участвовать в прогрессе природы и истории. Ленин писал: «Но бесконечный прогресс выражает нечто большее» (чем простое сравнение конечного с бесконечным), «в нём положена и связь (курсив Гегеля) также и различаемых». То есть «Связь (всех частей) бесконечного прогресса».33

И здесь мы видим, что прогресс – результат саморазвивающегося процесса, взаимодействия всех его сторон, высшего и низшего и т.п.

Подтверждает ещё раз это и Энгельс: «Итак, точное представление о вселенной, о её развитии и развитии человечества, равно как и об отражении этого развития в головах людей, может быть получено только диалектическим путём, при постоянном внимании к общему взаимодействию между прогрессивными изменениями и изменениями регрессивными».34

Лишь рассматривая все стороны взаимодействия, борьбы, взаимопроникновения саморазвивающегося процесса, читатель сможет понять силы прогресса и его смысл, как и смысл развития истории человечества. И то лишь тогда, когда мы приходим к какому-либо периоду исследования истории человечества, её результату. Ленин предупреждал: Ведь начинать с вопросов, что такое общество, что такое прогресс? – значит, начинать с конца. Откуда возьмёте вы понятие об обществе и прогрессе вообще, когда вы не изучили ещё ни одной общественной формации в частности, не сумели даже установить этого понятия, не сумели даже подойти к серьёзному фактическому изучению, к объективному анализу каких бы то ни было отношений?».35

Поэтому нашему читателю остаётся запастись терпением, внимательно следить за хитросплетениями человеческих взаимоотношений, искать силы, факторы, классы, действия личностей, снимающих преграды на пути развития, прогресса. и общие категории исторического материализма

§ 9. Зарождение в биологической форме движения природы зачатков трудовой деятельности на уровне нечто, качество, явление, кажимость, различие, сущность производства

Мы знаем, природа непрерывна, она не знает пустоты. И социальная форма движения природы возникает в биологической форме движения материи (природы) в силу определённых, сложившихся противоречий в законах биологического развития высокоорганизованных животных – человекообразных обезьян, разрешение которых привело их к необходимости использования орудий труда, переходу к трудовой, производственной деятельности. Происходит раздвоение единой биологической формы движения природы на биологическую и социальную на уровне начала, нечто, качества, а затем и сущности производства. Такое состояние в природе и истории человечества мы встречаем постоянно при появлении качественно нового развития, как на уровне форм движения материи, так и внутри этих форм, как конечных величин.

И в подобном познании природы от вещи к предмету, в её развитии на основе диалектических категорий нам должна помочь «Диалектическая логика», основные положения которой мы выше стремились воспроизвести в соответствии с их наличием в самой природе. Конечно, помогли нам в этом труды величайших мыслителей всей истории человечества.

§ 9.1. Первые шаги зарождения трудовой деятельности высокоразвитых обезьян в условиях биологической среды на уровне непосредственных действий как нечто, качество, явление, кажимость.

Эти первые шаги становления нового состояния природы, как преодоления противоречий биологического развития, раскрыл Энгельс. Нам только остаётся их воспроизвести по тексту классика.

Много сотен тысячелетий тому назад, в еще неподдающуюся точному определению эпоху того периода в развитии земли, который геологи называют третичным, предположительно к концу этого периода жила где-то в жарком поясе – по всей вероятности на обширном материке, ныне находящемся на дне Индийского океана — необычайно высокоразвитая порода человекоподобных обезьян. Дарвин дал нам приблизительное описание этих наших предков. Они были сплошь покрыты волосами, имели бороды и остроконечные уши и жили стаями на деревьях,- писал Энгельс.

Первым следствием, обусловленного их образом жизни, обычного им способа передвижения (лазить, карабкаться), при котором руки выполняют совсем другие функции, чем ноги, было то, что эти обезьяны постепенно перестали пользоваться руками при передвижении по поверхности земли, стали усваивать прямую походку. Этим был сделан решительный шаг для перехода от обезьяны к человеку.

Все ещё раньше живущие человекоподобные обезьяны могут стоять прямо и двигаться при посредстве одних ног, но только кое-как и беспомощно. Их естественное движение совершается в полувертикальном положении и предполагает употребление рук. Большинство из них упираются перстными суставами сжатых в кулак рук в землю и продвигают тело с поднятыми в воздух ногами, в пространство, образуемое между длинными руками, подобно хромому, двигающемуся при помощи костылей. В общем, мы и теперь еще можем наблюдать у обезьян все переходные ступени от хождения на четвереньках до хождения на двух ногах. Но ни у кого из них последнее не стало нормальной формой передвижения. Чтобы прямая походка могла стать у наших волосатых предков сначала правилом, а потом и необходимостью, нужно было, чтобы руки до того уже специализировались на других функциях. Как уже раньше замечено было, при лазании пользуются руками иначе, чем ногами. Первыми пользуются преимущественно для целей собирания и удержания пищи, как низшие млекопитающие употребляют для этих целей свои передние лапы.

При помощи рук некоторые обезьяны строят себе гнезда на деревьях или даже, как шимпанзе, навесы между ветвями для защиты, от непогоды. Руками они, схватывают, дубины для защиты от врагов или бомбардируют последних (плодами и камнями).

При помощи рук они выполняют вплену целый ряд простых операций, подражая соответствующим действиям людей. Но именно тут-то и обнаруживается, как велико расстояние между неразвитой рукой, даже наиболее подобных, человеку обезьян и усовершенствованной трудом сотен тысячелетий, человеческой рукой. Число и общее расположение костей и мускулов одинаковы у обоих, и, тем не менее, даже рука первобытнейшего дикаря способна выполнить сотни работ не доступных никакой, обезьяне. Ни одна обезьянья рука не изготовила когда-либо хоть бы самого грубого кремневого ножа.

Поэтому, операции, к которым наши предки периода перехода от обезьяны к человеку на протяжении многих тысячелетий, постепенно научились приспособлять свои руки, могли быть вначале только очень простыми. Самые низшие дикари, даже такие, у которых приходится предположить возврат к звероподобному состоянию с одновременным физическим вырождением, все же стоят ещё выше промежуточных существ. До того, как первый булыжник, при помощи человеческих рук, мог превратиться в нож, должен был, пожалуй, пройти такой длинный период времени, что, в сравнении с ним, знакомый нам исторический период является совершенно незначительным. Но решительный шаг был сделан, рука стала свободной и могла совершенствоваться в ловкости и мастерстве, а приобретённая этим большая гибкость передавалась по наследству и умножалась от поколения к поколению.

Сотни тысяч лет в истории земли, имеющие не большее значение, чем секунда в жизни человека — наверное, протекли прежде, чем возникло человеческое общество из стаи карабкающихся по деревьям обезьян. Но все же оно, наконец, появилось.

И в чем же мы снова находим характерный признак человеческого общества, отличающий его от стаи обезьян?

В труде. Стая обезьян довольствовалась, тем, что пожирала готовые от природы запасы пищи, размеры которых определялись географическими условиями или степенью сопротивления соседних стай. Она кочевала с места на место, добиваясь путём борьбы, новой богатой кормом области, больше того, что эта область давала от природы, за исключением разве того, что, эта стая бессознательно удобряла почву своими экскрементами. Как только все области, богатые кормом, были заняты, рост обезьяньего населения должен был приостановиться; в лучшем случае, это население численно могло остаться на одном и том же уровне. Но все животные в высшей степени расточительны в отношении предметов питания и, притом, часто уничтожают в зародыше их естественный прирост. Волк, в противоположность охотнику, не щадит косули, которая в ближайшем году должна была оставить ему ягнят; козы в Греции, которые пожирают все мелкие кустарники, не давая им роста, оголили все горы страны. Это хищническое хозяйство животных играет важную роль в процессе постепенного изменения видов, так как оно заставляет приспособиться к новым, необычным родам пищи, благодаря чему кровь приобретает другой химический состав, и вся физическая конституция постепенно становится иной, виды же, установившиеся раз и навсегда, вымирают.

Нет никакого сомнения, что это хищническое хозяйство необычайно способствовало очеловечению наших предков. У той расы обезьян, которая превосходила все остальные смышлёностью и приспособляемостью, это хищническое хозяйство должно было привести к тому, что все большее и большее количество новых растений, а из этих растений все большее количество съедобных частей стало употребляться в пищу. Одним словом, к тому, что пища стала более разнообразной, следствием было проникновение в организм все более разнообразных элементов, создавших химические предпосылки очеловечения.

Но тут ещё труд, в собственном смысле слова, не играл никакой роли. Процесс труда начинается только при изготовлении орудий, - писал Энгельс в своей известной работе, но на уровне нечто, становление мы труд уже можем отделить от рефлексов, определяющих жизнь животных.

С полной ясностью роль труда в процессе очеловечения обезьяны была освещена Энгельсом, и нам остается только привести здесь его глубокие суждения, всецело подтвержденные и современными данными науки. «Труд — первое основное условие человеческого существования, — говорит Энгельс, — и это в такой мере, что мы в известном смысле должны сказать: труд создал самого человека». Труд освободил руки человека от других отправлений. Все новые и новые виды и формы движений, связанные с усложнявшимися трудовыми процессами, развили руку человека вплоть до той, как говорит Энгельс, «высокой ступени совершенства, на которой она смогла как бы силой волшебства вызвать к жизни картины Рафаэля, статуи Торвальдсена и музыку Паганини». Таким образом, «рука является не только органом труда, она также его продукт».

Ведущее значение труда и в связи с ним функции руки в процессе очеловечения ярко запечатлелось в том факте, что именно передние конечности у обезьян, превращавшихся в человека, обнаруживают наиболее прогрессивное развитие в первую очередь.

У синантропа, в своей организации сохранившего еще очень много чисто обезьяньих особенностей, передние конечности уже почти совершенно превратились в руки человека. Выработка вертикального положения тела или прямохождения, достигнутого уже питекантропом, без сомнения совершалась также в связи с высвобождением передних конечностей для трудовых действий, т.е. в связи с превращением их в руки человека. Вместе с рукой по закону соотношения роста развивался и весь организм человекообразного существа, шаг за шагом на протяжении сотен тысяч лет, превращаясь в организм человека. Расширение средств питания, возрастающая роль мясной пищи в связи с ростом значения охоты как способа добывания средств к жизни повышали химизм крови организма человека и усложняли его жизненные функции. «Наиболее существенное влияние, однако, мясная пища оказала на мозг, получивший благодаря ней, в большем количестве, чем раньше, вещества, в которых он нуждается для своего питания и развития, что дало ему возможность быстрей и полней совершенствоваться из поколения в поколение».

Но мясная пища, сама явившаяся результатом развития общественного производства, была лишь одним из условий развития мозга. Главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьян мог постепенно превращаться в мозг человека, были труд и речь. Трудовые акты усложняли работу мозговых клеток, вызывали возрастающую дифференциацию их функций, создавали новые регулирующие центры в мозгу, специализировали деятельность органов чувств.

Современная физиология головного мозга, начало которой было положено знаменитым русским физиологом Сеченовым, и которая была разработана великим советским ученым И. П. Павловым, полностью подтверждает положения Энгельса, что развитие мозга было обусловлено развитием труда и речи.

Развивающийся мозг проявлял обратное воздействие на процесс общественного развития.

Обратное влияние развития мозга и подчиненных ему чувств,— писал; Энгельс, — все более проясняющегося сознания, способности к абстракции и к умозаключению... давало обоим им все новый толчок к дальнейшему развитию. Этот процесс развития... могуче шествовал вперед, сильно подготовляемый с одной стороны, а с другой — толкаемый в более определенном направлении новым элементом, возникшим с появлением готового человека — обществом».

Такова роль труда в процессе очеловечения обезьяны. Но процесс труда, по Энгельсу «начинается только при изготовлении орудий», что исключает возможность распространения понятия труда на деятельность животных, так как последние орудий не делают. Им присущи лишь инстинктообразные, зародышевые формы труда. Значит и «человеческое», т. е. человеческая история, начинается именно со времени изготовления первых орудий производства. Это и есть время «очеловечения обезьян», а вместе с тем время возникновения человеческого общества.

Буржуазными учеными было сделано много попыток изобразить процесс исторического развития таким образом, что человечество будто бы произошло от единичной парной семьи. Энгельс с всею решительностью подчеркивал, что человек мог произойти только от общественных животных, т. е. от таких животных, которые в своей борьбе за существование уже объединились в известную стадную или общественную группу. «Наши предки — обезьяны, — говорит Энгельс,— были общественными животными; вполне очевидно, что нельзя выводить происхождение человека, этого наиболее общественного из всех животных, от необщественных ближайших предков. Начинавшееся вместе с развитием руки труда господство над природой расширяло с каждым новым шагом кругозор человека... С другой стороны, развитие труда по необходимости способствовало более тесному сплочению членов общества, так как, благодаря ему, стали более часты случаи взаимной поддержки, совместной деятельности. Вместе с этим стала ясней польза этой совместной деятельности для каждого отдельного члена». Таким образом, то обстоятельство, что уже наши дальние предки, человекообразные обезьяны, жили в обществе подобных им обезьян, явилось одним из важнейших условий их дальнейшего развития, т.е., превращения в общество людей. Это превращение совершилось в связи с появлением производства, в связи с появлением орудий производства.

Вначале обезьяноподобный человек инстинктивно, слепо и даже, может быть, рефлективно, подобно современным обезьянам и слонам, иногда пользовался естественными предметами (палкой, камнем), которые он встречал вокруг себя и которых он не изменял. К этому умению он вынужден был прибегать все чаще и чаще, когда, вследствие каких-то неблагоприятных перемен, попадал в совершенно новые, необычные условия существования, именно, когда он селился на непривычных травянистых равнинах, ибо, иначе, он бы погиб раньше, чем сумел приспособиться к новым условиям жизни. Одновременно с этим, как мы уже знаем, он вынужден был все чаще и чаще прибегать к стоячему положению, и, стало быть, освобождать передние конечности. А это в свою очередь облегчало ему пользование дубиной, камнем и другими естественными предметами в качестве орудий. В конце концов, наш отдаленный предок стал их с возрастающей сообразительностью изменять, приспособлять для своих целей, производить их, например, чтобы раскалывать камень.

Дарвинпишет:«Янахожувесьмасправедливым замечаниеЛеббока,что,когдапервобытныйчеловекупотреблялкремнидлякаких-либоцелей,онидолжныбылииногдаразбиваться,ионпринужденбылупотреблятьихострыеобломки.Отсюдауже недалекодопроизвольногораскалываниякремнейизатемдообработкиих...»

Поэтому операции, к которым шли наши предки в эпоху перехода от обезьяны к человеку на протяжении многих тысячелетий, постепенно научили их приспособлять свои руки, которые могли быть вначале только очень простыми. Самые низшие дикари, даже такие, у которых приходится предположить возврат к звероподобному состоянию с одновременным физическим вырождением, все же стоят выше тех промежуточных существ. До того, как первый булыжник, при помощи человеческих рук, мог превратиться в нож, должен был, пожалуй, пройти такой длинный период времени, что, в сравнении с ним, знакомый нам исторический период является совершенно незначительным. Но решительный шаг был сделан, рука стала свободной и могла совершенствоваться в ловкости и мастерстве, а приобретенная этим большая гибкость передавалась по наследству и умножалась от поколения к поколению.

Итак, рука — вот истинный «творец» самого человека и его разума! Труд — вот действительное начало «разумного человека», настоящая причина так называемой «искры божьей» - ума. Значит, из двух явлений: труд или ум, труд есть первичное, ум — вторичное. Таким образом, немного перефразируя положение отца политической экономии Петти: природа — мать материального богатства, труд – его отец, можно сказать: если природа — мать человека, то отцом человека является человеческий труд, преобразовавший, переработавший в значительной степени полученный от природы материал, т.е. человеческий организм (с его физикой и психикой), сложившийся в «мастерской природы», в продолжавшемся миллионы лет процессе биологической эволюции. Словом, в борьбе за существование наш предок своим трудом невольно переделал самого себя, превратил себя из «естественного человека», т.е. из отдельного зоологического вида среди многочисленных подобных же видов в нечто новое, отличное от остальных животных, — в разумного, «культурного человека», в «венца творения». Следовательно, всякие рассуждения о «божественном происхождении разума», о «самопроизвольном зарождении сознания» и т. п. являются не чем иным, как плодом досужей фантазии: человеческое сознание, как и вообще человеческая природа, имеет историю, и для того, чтобы понять эту историю, надо понять, как происходит воздействие человека на природу вне него. Словом, старую формулу: «вначале была мысль» (или евангельскую «вначале бе слово») мы имеем полное право заменить другой формулой: «В начале был труд, производство!».

§ 10. Переход от отдельных актов трудовой деятельности, как явления, кажимости - к сущности, началу, субстанции истории человечества – производству

Отдельные, эпизодические, не опосредованные сущностью виды трудовой деятельности продолжались миллионы, если не миллиарды лет. У многих высокоорганизованных обезьян они сохранились и по нестоящее время. Но в природе развитие пробивает себе дорогу с железной необходимостью.

В определённое время все эти задатка, предпосылки трудовой деятельности переходят в единство различий, тождество, единство противоположностей, определяемое категорией производство. Как и почему это произошло?

Археология вместе с биологией, при изучении начал становления истории человечества, открыли следующий неопровержимый факт, положивший начало производства. Учёные едины в выводе, что началом перехода обезьян к изготовлению постоянных орудий послужил климатический перелом в определённой географической среде. Его подтвердил в своё время и Н.И. Вавилов. Этим скачком из биологического состояния в социальное послужила засуха на большом географическом пространстве. Вместе с ней исчезла растительная пища для определённых видов высокоорганизованных обезьян. Начинается голод и вымирание целых видов животных. В этих условиях несколько видов наиболее развитых человекообразных обезьян переходят к охоте на крупных травоядных животных, в том числе и мамонтов. С помощью своих естественных органов – клыков, когтей, лап, они не могли убивать крупных животных, особенно, вскрывать их кожу, чтобы добраться до мяса. И тогда они начинают использовать подручные заострённые камни, палки и т.п. При этом они уже эти предметы не бросают, а постоянно носят с собой, начинают их совершенствовать. Производство, изготовление орудий труда, разделение труда становятся необходимым и постоянным. Вместе с этим, постепенно производство становится основным средством существования, превращается в субстанцию уже не столько биологического, а становящегося социального общества. Это мы ещё рассмотрим в единстве его отношений, связей, но несколько позже.

Другого пути возникновения человека, как природного существа, развивавшегося из самой природы, просто не существует.

Человек возник путём дифференцирования, и не только в индивидуальном смысле, - т.е. так, что из одной единственной клетки развивается, путём дифференцирования, сложнейший из существующих в природе организмов, - но в историческом смысле. В пресловутой «природе человека нет ни единой черты, которая не встречалась бы у того или другого вида животных», и поэтому нет решительно никакого основания считать человека каким-то особенным существом, выделять его в особое «царство», считать инопланетянином и т.п. Здесь мы видим единство природы и человека, частью единой природы, которая начинает путём внутреннего разложения раздваиваться на природу и общество. Каким же путём?

Не надо забывать, что количественные различия переходят в качественные. То, что существует, как зачаток у одного животного вида, может стать отличительным признаком другого вида животных. Так шло развитие высокоразвитой природы человекоподобных обезьян, приблизительное описание которых дал нам ещё Дарвин.

Природа на всех уровнях развития предметов содержит в самой себе собственное отрицание. Первым открыл такое состояние ещё Спиноза. У Ленина в этой связи мы находим такое определение диалектики: «Диалектика = разрушение себя самого»36.

Разрушение себя самого проявляется в раздвоении предмета, в наличии в нём различных тенденций, внутренних противоречий. И эти «внутренние противоречия приводят к замене старого содержания природы новым, высшим»37.

Изначально существующей материи присуще саморазвитие на основе борьбы противоположностей, на основе внутренних противоречий,— саморазвитие, являющееся ее непреложным законом. Саморазвивающаяся материя проходит бесконечный ряд качественно различных состояний в своем непрерывном и вечном движении. Неорганическая природа, органический мир и человеческое общество являются лишь наиболее важными стадиями в последовательном ряде качественных состояний единой материи. В единстве природы дана таким образом множественность, и в ее непрерывном развитии даны разрывы, даны качественные смежные противоположности. Переход от одного качества к другому совершается в форме резкого изменения, в форме скачка.

К сожалению даже Ч. Дарвин не смог проследить этого качественного скачка в природе. В своём «Происхождении человека» Дарвин приводит сотни примеров общих признаков поведения животных и человека, но качественно новых свойств, связанных с началом производства, как скачка в природе, он открыть, как это сделал Маркс, не смог. Это не позволила ему сделать идеология буржуазного учёного – эволюциониста. Возникновение человека и человеческого общества является одним из величайших скачков в истории природы, когда биологическое качество переходит в качество наиболее высоко организованной материи — в качество общественное, в начало коллективного производства средств существования, прежде всего – средств питания.

Сущность этого скачка заключается в том, что человекообразные обезьяны — это высшее достижение развития живой природы в пределах одних биологических закономерностей — когда-то, на грани третичного и четвертичного периода, вместо хищнического присвоения только с помощью естественных органов и только готовых даров природы начинают производить необходимые им средства существования, начинают изготовлять искусственные органы — орудия производства. И тогда обезьяна постепенно становится человеком. Труд выделяет человека из среды животных, производству обязаны мы возникновением и всем следующим развитием человеческого обществa, – писал Энгельс: «Вместе с человеком мы вступаем в область истории. И животные обладают историей, именно историей своего происхождения и постепенного развития до своего теперешнего состояния, но эта история делается помимо них, для них, а поскольку они сами принимали в этом участие, это происходит без их ведома и желания. Люди же, чем больше они удаляются от животных в тесном смысле слова, тем более они начинают делать сами сознательно свою историю, тем меньше становится влияние на эту историю непредвиденных факторов, неконтролируемых сил, и тем более соответствует результат исторического действия установленной заранее цели».

§ 11. Диалектика производительных сил у Маркса и Энгельса

Вопрос о категории производительных сил является центральным вопросом в историческом материализме. Он имеет крупнейшее методологическое значение в деле познания общества в целом, ибо в понимании закона производительных сил сосредоточивается понимание общественной жизни как особенной специфически-качественной области в развитии природы, области, необходимо управляющейся в своей жизни и движении своими имманентными законами.

Правильно поставить вопрос о производительных силах и их развитии и правильно разрешить его, — это значит понять общество как едино-целостный объект в многообразии и сложности его сторон и моментов, понять его в его самодвижении и саморазвитии, т. е. сообразно его внутренним закономерностям движения, значит понять его развитие как необходимое развитие.

Под этим методологическим углом зрения, а не под углом зрения терминологическим, к которому у некоторых товарищей имеется иногда излишне большое пристрастие, мы и стараемся подойти к проблеме производительных сил.

Общественная жизнь, как определенный объект изучения, дается нам первоначально, в качестве многообразия явлений, событий и становления. Обыденный рассудок почти таким образом и воспринимает его. Для него исторические события представляются более или менее случайными фактами, происходящими при таких-то условиях, при таком то стечении обстоятельств. Но такое представление, являющееся, может быть, достаточным иногда для обыденщины — чрезвычайно далеко от научного представления. Конечно, для 'познания на первой ступени, непосредственного познания, общественная жизнь именно и дается, как некоторое сплетение событий и фактов, но истина заключается в законе и необходимости, которые мы вскрываем познанием и общественной практикой в этом многообразии.

Исторический материализм считает, что такой внутренней закономерностью, единой основой или сущностью общественно-исторического процесса во всей его сложности является развитие материальных производительных сил человечества. Каково содержание этой категории и почему именно эта категория является исходным пунктом нашего анализа общественных явлений?

Ответ на последний вопрос дает Энгельс в следующих простых и ясных словах, в своей речи на могиле Маркса: «Как Дарвин,— говорит он, — открыл законы развития органического мира, так Маркс открыл закон развития человеческой истории: тот простой, скрытый до последнего времени идеологическими наслоениями факт, что люди должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде чем заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д. и что, следовательно, производство непосредственных материальных средств жизни, а вместе с этим ступень экономического развития народа или эпохи образуют основу, из которой развиваются государственные учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные представления данных людей и из которой они должны быть объяснены, а не обратно, как проделывалось до сих пор». Отсюда ясно, что для нас, как в познании, так и в самой реальной жизни, только процесс производства может быть исходным пунктом в понимании общественных явлений, ибо он есть непрерывная и необходимая основа в развитии и жизни общества, в которой создается материальное богатство и обеспеченность общества, без чего оно просто не может существовать. Мало этого, процесс общественного труда, производства, как активный процесс воздействия человека на природу по существу выковал самого человека. Производство, труд, как более или менее систематически повторяющийся процесс, является определяющим существо и понятие самого человека.

В процессе труда, начиная с его элементарно животных форм и доходя до его более или менее человеческой формы, т.-е. до формы человеческого труда или производства в собственном смысле слова — создался общественный человек в отличие от животных. И этой гранью (конечно, относительной) между человеком и животным мы признаем такой уровень трудового воздействия на природу, регулярность которого, как активного воздействия на нее, закрепилась в создании орудий труда. Человек есть сам продукт труда. «Людей можно отличать, — говорят Маркс и Энгельс,— от животных по сознанию, религии, вообще но чему угодно. Сами они начинают отличаться от животных, лишь только начинают производить необходимые для своей жизни средства». И самым существенным из этих создаваемых человеком средств и самым характерным, основным для него является орудие труда.

Именно потому, что общественный трудовой процесс, производство, является источником жизненных средств общества, его жизни и развития, — мы исходим из него в понимании исторического процесса. Иначе быть не может, ибо здесь дается реальный смысл общественной жизни. И вот поскольку мы в познании общества исходим из трудового процесса и его развития и совершенствования, то тут совершенно необходимо понять самый трудовой процесс в его элементах. Элементами же его и является как раз то, что мы называем производительными силами, сам живой конкретный человек, как рабочая сила производства и средства производства. В производительных силах трудовой процесс дан в его материальном единстве, он воплощается в материальных производительных силах и его высота и сложность определяются, конечно, их соответствующим укладом, как и наоборот, само совершенство уклада производительных сил находится под определяющим влиянием идущего трудового процесса.

Трудовой процесс в своей необходимой характеристике дан в укладе производительных сил. Но само собой разумеется, что производительные силы уже не являются таковыми вне процесса производства. Машина перестает быть машиной, по выражению Маркса, поскольку она не находится в производстве.

Повторяем, Маркс в понятии материальных производительных сил хочет взять, ухватить процесс производства в его материальном единстве. Поэтому нам представляется необходимым, поскольку мы рассматриваем производственный процесс первоначально в его абстрактной, простой форме, как процесс взаимодействия человека и природы, брать его в единстве всех трех элементов, которые в нем участвуют. Рабочая сила, орудие труда и материал труда являются таковыми. Ни того, ни другого, ни третьего из состава материальных производительных сил, как необходимых составных частей производства, на основе которых слагается та или иная степень производительности человеческого труда — не выбросишь. Но совершенно ясно при этом, что среди этих элементов производства приходится различать, сообразно той действительно различной роли, какую каждый из них играет в деле определения последнего.

Безусловным является то, конечно, что примат в понимании общественного производства и формации в целом и в действительном определении их принадлежит технике, орудиям труда, ибо в них принципиально воплощается то, как, каким образом человек производит, а не что он производит. Эта же точка зрения является важнейшей для учета степени развития производства, не только количественной, но — что еще более важно с точки зрения исторического материализма и качественной высоты его. Техника, орудия труда представляют в этом смысле основной момент в производительных силах. «Такую же важность» — говорит Маркс — «как строение останков костей, имеет для изучения организации исчезнувших видов, останки средств труда имеют для изучения общественно-экономических формаций. Экономические эпохи различаются не тем, что производится, а тем, как производится, какими средствами труда. Средства труда не только мерило развития человеческой рабочей силы, но и показатель тех общественных отношений, при которых совершается труд»38 Техника, следовательно, является показателем развития других элементов производительных сил. Она есть «мерило развития человеческой рабочей силы», она тем более определяет характер того материала труда, который входит в производство в качестве такового в тот или другой момент, определяет его дифференциацию, жизнь и значение в производстве.

Человек есть часть природы. Но, как животное, активно приспособляющееся к природе, он есть принципиально особая часть ее.

Активность человека в отношении к природе с самого начала обусловлена двумя моментами: трудом и обществом. Причем труд всегда являлся и является общественным трудом, трудом общественного человека, а общество — трудовой организацией людей. Поэтому труд— всегда общественный труд, а общество — прежде всего трудовое объединение людей.

Общество — часть природы. Часть в том смысле, что природа является материальной базой общества и элементы, входящие в состав общества, сами по себе являются и элементами природы. Но общество — не природа, в том особом смысле, который необходим для теоретического анализа.

Законы природы обязательны для общества, как части природы, но общество живет по своим особым законам, в конечном счете являющимся, конечно, законами природы же, но проявляющимися исключительно внутри этой части. Отдельные предметы природы и целые комплексы их, будучи вовлекаемы в сферу воздействия общества, приобретают, кроме своих природных свойств, еще новые свойства, свойства общественных предметов.

Природа развивается в истории, — природа исторична. Но история общества есть принципиально отличный от истории природы процесс.

Природа в своем развитии выделила из себя качественно особую часть, которая живет и развивается со своей собственной закономерностью, но не устраняя, а лишь дополняя закономерности самой природы. Этой качественно особой частью и является общество.

Отсюда следует то заключение, что общественные явления в их, так сказать, чистом виде можно представлять лишь в качестве особой абстракции, а в реальном процессе в них входят и элементы, даваемые природой. Эти последние, становясь общественными, не теряют своих природных свойств, более того, они именно ради этих свойств вовлекаются в общественный процесс. И природные свойства этих элементов становятся общественными свойствами.

Иначе и не могло бы быть, поскольку общество развивается в природе, среди природы, па основе материальных ресурсов, предоставляемых природой.

Сам человек, как животное, есть только часть природы, но, как человек, он есть продукт общественного развития, и не только продукт, но и основа этого развития. Но даже и в такой своей общественной роли человек остается в то же время элементом, силой природы.

Правда, как уже сказано, эта сила природы стала общественной и притом настолько, что мы склонны порой считать ее исключительно, без остатка, общественной.

Любой предмет природы, вошедший в общественный процесс в виде ли орудия труда человека или в виде предмета труда, не теряет своих природных свойств. Более того, он осуществляет эти свои свойства, будучи общественным элементом. Претерпевая длиннейшие ряды превращений в общественном процессе, но не теряя от этого своих природных свойств, этот элемент становится органической частью общественного целого. Его также, как и человека, нельзя оторвать от тех основных свойств, которыми его снабдила природа, но в то же время в своем последнем состоянии он является сугубо общественным элементом.

Поэтому в общественных явлениях мы наблюдаем действующими силы природы, но в форме общественных сил и сообразуясь с общественным назначением этих сил.

И совершенно очевидно, что помимо этих сил, взятых из природы и ассимилированных обществом, в обществе действуют еще силы, являющиеся исключительно общественными и по своему происхождению (например, сознание, наука, кооперация и т. п.). Если те силы в своей естественности есть силы природы, то эти силы — силы общества. Оба рода этих сил внутри общества одинаково «общественны», по они различны по своей родословной. Различны они и по своей роли внутри общества. По это является предметом нашего доказательства, и поэтому дальше этого утверждения мы пока не пойдем.

Человек, общественный человек, предполагает двоякого рода отношение: отношение людей к природе и отношение друг к другу.

То и другое осуществляется в процессе производства.

С нашей точки зрения производство может быть рассматриваемо с трех сторон: во-первых, со стороны материальных элементов, входящих в процесс производства, во-вторых, со стороны общественной роли этих элементов и, в-третьих, со стороны влияния на производственный процесс общественного взаимодействия людей, как такового, с историческими особенностями этого влияния на разных ступенях развития.

Эффективность производства нас здесь не интересует, так как она выходит из круга наших вопросов.

§ 12. Материальные производительные силы общества

«Каковы бы ни были общественные формы производства, рабочие и средства производства всегда остаются его факторами» 39 Как рабочих, так и средств производства не бывает вне общественной формы, но как те, так и другие, присущи всем этапам общественного развития. В этой их роли они и будут фигурировать у нас сейчас. Абстрагируя их от данной конкретной формы их реального существования, мы оставляем за ними пока лишь то, что они суть реальные элементы общества вообще.

Но они не только реальные элементы общества, но и материальные его элементы. Они как раз являются теми «предметами» природы, которые, войдя в общественный процесс производства, имеют сугубо общественный характер, но в то же время несут в себе свойства своего «природного» происхождения. В обществе они развивают те потенции, которые заложены в них от природы.

Формой деятельности рабочего является труд. Сам по себе труд свойственен исключительно обществу. Но этим не устраняется тот факт, что труд есть проявление силы природы, материальной силы, проявляющейся в качестве рабочей силы в процессе труда.

Рабочей силы в том смысле, в котором мы здесь ее принимаем, в смысле человеческой рабочей силы, в природе, вне общества, не существует. Но в то же время она есть проявление силы природы. Обезьяноподобное существо, в результате бесчисленных случаев употребления готовых предметов природы в качестве орудий, инстинктивно овладевает способностью делать орудия, искусственно удлинять и усиливать свои естественные органы. Этот факт перед нами развертывает качественно иную силу природы, приобревшую в причинно-следственную цепь развития еще момент цели. Это — сила природы, целесообразно направляемая ее носителем. Сама по себе природа не имеет этого момента — цели; он явился лишь в качестве фактора, свойственного его общественному носителю — человеку. Поэтому сила рабочего в процессе труда есть сила природы, но качественно отличная от всех остальных сил природы, это есть материальная сила целесообразного труда. Это и отличает ее прежде всего от всех остальных элементов производства. Но этим дело не ограничивается. Рабочая сила подвержена постоянному изменению. Если она своим появлением обязана процессу целесообразного воздействия на природу, то, существуя, проявляясь в этом процессе, она вместе с ним подвержена изменению в историческом смысле. В процессе труда, действуя на природу и изменяя ее при посредстве своих естественных сил (рук, ног, головы и пальцев), человек изменяет и свою собственную природу. «Он изменяет дремлющие в последней способности и подчиняет игру этих сил своей собственной власти» 40. Но это изменение, его размеры, ограничиваются всякий раз данным процессом производства и, следовательно, его материальными участниками. Воздействие на природу и изменение ее всякий раз проводятся человеком при посредстве искусственных добавлений к его естественным органам, и поэтому изменение его «собственной природы» имеет границы в этих искусственных органах. Это изменение проводится при посредстве изменения этих органов. Изменение этих органов позволяет изменить природу самого человека, а это последнее становится вновь условием дальнейших изменений искусственных органов.

Между обоими процессами есть строгое взаимодействие, и один является историческим показателем и для другого.

Но между развитием рабочей силы и ее искусственных органов существует не только эта историческая взаимозависимость. Между ними в каждый данный момент есть еще и связь органическая. Рабочая сила проявляется в труде, но «во время процесса труда, труд постоянно переходит из формы деятельности в форму бытия, из формы движения в форму вещи» («Капитал», I, 160). «Рабочий прял и продукт есть пряжа» («Капитал», I, 152). «Труд соединился с предметом труда. Он овеществился» («Капитал», I, 152). Поэтому между искусственным органом рабочего и его рабочей силой существует лишь то различие, что первый является овеществленным носителем прошлого труда, а второй — носителем живого труда. Их соединение в процессе производства представляет поэтому исторически накопленную силу общественного человека, производительную силу этого человека. Логично было бы сказать — его рабочую силу, но это неверно, так как тут мы сразу же выкинули бы ее историчность и ее органичность, качественность ее состава, так резко выделяющую ее из природы.

Средства производства слагаются из средств труда и предметов труда. Это — предметы природы, вырванные из нее человеком и вовлеченные в общественный производственный процесс. Все они вовлечены ради их природных свойств, нужных человеку в его производительной деятельности, и эти их свойства в известной степени предопределяют и их роль в этом процессе. Но решающее значение имеет то качество, которое сообщит этим предметам природы человек путем трудового воздействия на них и укрепления за ними того или иного места в производственном процессе.

Поскольку в процессе производства они являются элементами общественными, то различие их роли — прежде всего общественное различие. Оно определяется их местом в общественно-производственном процессе, на котором они развертывают свои природные качества. И эти последние становятся тут общественными качествами, качествами общественного труда, несмотря на то, что в основе своей они содержат даровые свойства природы. Природные силы, привносимые этими элементами, становятся общественными силами. Рассмотрим их с обеих сторон: природной и общественной. По линии своих природных свойств элементы природы исторически входят в процесс общественного производства в известной последовательности, что нашло отражение даже в названиях целых эпох. По материалу, из которого делались орудия труда, названы «века»— каменный, бронзовый, железный. И это не случайность, а известная закономерность. Материал, к которому обращался человек, должен был соответствовать развитию его рабочей силы. Рука человека была органом, в основном воплощавшим это развитие. Рука определяла (вплоть до промышленной революции XVIII века) технические возможности данного человеческого общества и имела всякий раз границы в том природном материале, из которого делались орудия труда (инструменты, оружие). Как только достигались все объективно возможные для руки, операции над тем материалом, который являлся предметом труда при изготовлении орудий, техническое развитие не двигалось дальше, пока не находились новые более прочные или удобные материал!.!. С нахождением новых материалов старые постепенно вытеснялись, и развитие продолжалось, пока не доходило до своих естественных пределов, заключенных в развитии руки и качествах материала. Так на смену палке, кости и рогу пришел камень, затем — бронза, железо. В металле человек нашел свойства, позволившие ему вооружиться такими инструментами и довести развитие руки до такого совершенства, при котором произошел скачок к качественно иному орудию (машине), освободившему человека от естественных границ его дошедшей до виртуозности руки и открывшему новые бесконечные перспективы его технического совершенствования.

Использование человеком естественных условий вообще также зависит от развития его рабочей силы. На ранних ступенях развития его средства производства слабы, и «естественное богатство средствами существования, следовательно, плодородие почвы, обилие рыбы в водах и т. п.» играют решающую роль. В то время как на высших ступенях развития в средства производства включаются «водопады, судоходные реки, дерево, металлы, уголь и т. д.» — «естественное богатство средствами труда» («Капитал», I, 493).

Следовательно, со стороны своих естественных свойств материальные элементы природы, входящие в состав средств производства, оказывают влияние как на темп развития средств производства, так и на характер этого развития, обуславливая в известной мере технические возможности человека.

Будучи введены в общественный процесс производства, предметы природы становятся элементами его в виде орудий и средств труда предметов труда или вспомогательных материалов. В этой своей роли они уже не предметы природы, а силы общественного процесса производства.

Поскольку мы сейчас рассматриваем материальные элементы общественного производства, не касаясь их влияния на общественные отношения, постольку мы отметим здесь лишь две стороны вопроса: 1) принципиальную разницу предметов природы, вовлеченных в общественный производственный процесс, в зависимости от их места в этом процессе (орудия воздействия или предмета воздействия), и 2) о силах природы, функционирующих при посредстве этих элементов в общественном процессе производства.

Человек воздействует на природу при посредстве самой же природы, при посредстве предметов, вырываемых из этой природы и подвергаемых предварительной обработке, сообразуясь с назначением изготовляемого орудия. Прежде чем стать орудием, предмет природы бывает предметом труда. В этой своей стадии он ничем не отличается от другого предмета труда, из которого затем будут изготовлены, напр., сапожные гвозди. Оба вносят в производственный процесс вещества не больше, чем они одарены от природы. И оба пассивно отдают это вещество, согласуясь с целями, которые преследует производитель-человек. Но во второй стадии участия в производственном процессе роли их значительно различаются. Сапожные гвозди, как сырье, войдут в качестве вспомогательного материала при изготовлении сапог, а молоток, который был изготовлен параллельно с ними в другой мастерской, будет фигурировать в качестве орудия труда. Сапожные гвозди внесут в общественный процесс производства, помимо впитанного ими живого труда, естественного вещества не больше, чем они имеют в результате предыдущих превращений. По существу, они вносят ровно столько, сколько они имеют от природы. Но другое дело орудия труда. Их задача не в том, чтобы отдавать те естественные силы, которые они в себе несут, как предметы природы, хотя и подвергнутые обработке. Они являются проводниками энергии, заложенной не только в них, по, с одной стороны, в человеке, а с другой — во всей остальной природе, в значительной своей части в общественно-производственный процесс не повлеченной. Они трансформируют двоякого рода энергию и поэтому вносят в производственный процесс гораздо больше естественных сил, нежели они имеют сами по себе. И в этом их главное отличие, как предметов природы, вовлеченных в общественный процесс производства.

В «Капитале» Маркс говорит об электричестве и магнетизме, существующих в природе, использование которых в телеграфии возможно только при посредстве телеграфного аппарата. Естественные силы воды, пара требуют водяного колеса или паровой машины («Капитал», I, 364). Но ведь телеграфный аппарат не содержит в себе самом электричество или водяное колесо — энергию воды. Это просто куски определенным образом обработанного металла, дерева и пр., в которых вещества природы не больше, чем в сапожных гвоздях, когда эти последние лежат на складе без употребления; по эти куски металла и пр., функционируя в процессе труда, способны вовлекать в производственный процесс энергию, существующую в природе помимо них, и быть проводником энергии живой рабочей силы.

Кроме того, в отношении предметов труда, орудия труда исполняют роль агентов человека, заменяя или усиляя его естественные органы. Отсюда и значительная разница между отдельными предметами природы, вовлекаемыми в общественно-производственный процесс, разница, обусловливаемая местом этих предметов в процессе производства.

Но, с точки зрения слагаемых сил производства, все элементы средств производства совершенно равны. Все они суть элементы общественного производства, впитавшие в себя то или иное количество живого человеческого труда, и все они вносят в это производство те естественные силы природы, из-за которых они привлечены в производственный процесс. Все они суть силы этого производства, общественные производительные силы.

Предметы труда в процессе труда отдают те естественные силы, которые они имеют и которые входят уже как общественные в качестве составной части в производительные силы. Но орудия труда ведь только трансформируют естественные силы, находящиеся вне их материального тела, и поэтому они как-будто не могут являться той естественной силой, о которой здесь идет речь, как слагаемой общественных производительных сил. Поэтому мы уточним роль орудий: естественные силы, развиваемые этими орудиями, как предметами природы, входят в общественно-производственный процесс, входят, так сказать, и своим «естеством», подобно тому, как входит предмет труда, и расходуются по мере участия в этом процессе. В орудиях ручного труда это вхождение само по себе ничтожно, но в крупной промышленности машина развивает свои силы настолько, что ее функционирование, как силы природы, а не только как трансформатора этих сил, является совершенно очевидным. В машинах химического производства, где химическое вещество входит в качестве орудия, это сказывается с наибольшей отчетливостью. Живые орудия труда — рабочий скот — отдают лишь то, что имеют, «трансформируя» ту энергию, которую они имеют от природы и в результате прокорма их человеком.

Поэтому, несмотря на различную роль в процессе общественного производства предметов природы, входящих в этот процесс, все они, как материальные элементы этого процесса, входят в качестве, средств производства в состав общественных производительных сил, каковые они и составляют вместе с живым агентом этих сил — рабочей силой. Иначе говоря, материальными производительными силами общества являются рабочая сила и средства производства в их реальной совокупности в процессе производства.

§ 13. Производительные силы и общественные отношения

Орудия труда с самого начала — орудия общественного человека, хотя история орудий начинается с усиления органов индивидуального человека. Но этот индивидуальный человек владеет орудием не иначе, как член общественной организации, в целом имеющей задачей производство средств к существованию.

Орудия труда и средства производства вообще, как мы видели, суть предметы природы, вырванные из этой природы и приобщенные посредством живого труда, воплощенного в них, к общественному процессу производства. И в этой своей роли они оказывают влияние на характер самого производства, на его способ, а этот последний определяет общественные отношения людей.

Под способом производства мы понимаем характер соединения средств производства и рабочей силы.

Способы производства изменяются вместе с изменением и ростом средств производства, а следовательно и рабочей силы. Различное сочетание этих слагаемых в разных условиях образует исторические способы производства.

В первобытном коммунизме мы наблюдаем коллективное владение средствами труда и предметами труда — в лице природных богатств, используемых племенем, но при индивидуальном владении орудием труда. Из-за слабости и несовершенства орудия труда основные процессы производства были коллективные, причем определяющее значение имело богатство окружающей природы средствами существования. Родовой строй дает довольно высокое развитие индивидуальных же орудий труда и с этим связано дробление самого общественного процесса производства на ряд специальностей. Коллективность этого процесса исчезает, хотя остается еще общность владения естественными богатствами. Место коллективного процесса заступает разделение труда. Развитие орудия труда, таким образом, изменило роль остальных средств производства и характер пользования ими, внедрения в них индивидуальной рабочей силы, еще подчиненной коллективному регулированию. Мы имеем, таким образом, способ производства родового общества.

Феодальный способ производства основан на раздроблении как рабочей силы, так и всех средств производства. Этот способ производства, принявший от предыдущего разделение труда, дробление всего производственного процесса, необычайно углубил это дробление, обосновав его на социальном антагонизме, определяемом отношением к средствам производства. На одной стороне оказались ремесленник и земледелец со своими индивидуальными орудиями, на другой — владелец сырья и природных богатств. Но в данном разрезе нас интересует факт необычайного развития орудия труда, в лице инструмента ремесленника, определявший самый способ производства феодальной промышленности. Рабочий и его инструмент срослись как улитка с раковиной, но остальные средства производства были от них отделены. И этот последний факт послужил исходным пунктом для перехода к новому способу производства, когда от рабочего отделены все средства производства, в том числе и рабочий инструмент. Мы не можем вдаваться в какое бы то ни было описание этого процесса — это не наша задача, — но подчеркнем и здесь лежащий в основе всего факт роста орудия труда и рабочей силы. Развившийся индивидуальный рабочий инструмент вместе с виртуозом-ремесленником явился основой мануфактуры и появления машинной стадии промышленности. Но и мануфактуре начался процесс отделения индивидуального орудия от индивидуального рабочего. Процесс шел таким образом: сначала рабочий стал коллективным рабочим (чему послужило новое разделение труда), но с индивидуальными инструментами, затем появился инструмент, по самой своей сущности приспособленный к коллективному рабочему — машина, система машин, фабрика.

Капиталистический способ производства основан на отделении обобществленных (т. е. действующих лишь в коллективном процессе производства) орудий и средств производства от рабочего, тоже в свою очередь коллективного, т. к. лишь значительными массами рабочих может осуществляться самый процесс производства даже на отдельной единице капиталистического производства — на фабрике.

Следующий исторический способ производства — коммунистический—устранит отделение обобществленных средств производства от коллективизированного рабочего и, таким образом, завершит огромнейший исторический этап диалектического развития общественного процесса производства от первобытного коммунизма к коммунизму будущего. В самом деле, если там мы имеем коллективность рабочей силы с индивидуальным орудием и общественное владение остальными средствами производства, то тут процесс исторического развития заместит индивидуальные орудия общественными (по самой своей материальной сути общественными) и создаст принципиально тот же способ производства, но на качественно иной основе, на основе высокого развития орудий труда и средств производства вообще.

На основе способа производства, на основе характера соединения средств производства и рабочей силы, следовательно, на основе производительных сил складываются и общественные отношения. С развитием средств производства и рабочей силы развиваются и отношения между людьми.

Обратимся к этому вопросу.

В процессе своего воздействия на природу люди определенным образом сочетают свои усилия. Производя, они становятся в те или иные отношения друг к другу. Эти отношения называются производственными или общественными отношениями. Тот и другой термин совершенно однозначущй, так как человеческие общественные отношения могут быть только производственными отношениями, потому что само общество образуется на основе труда, и, в свою очередь, производственные отношения являются общественными, в силу того, что это есть отношения между членами общества, как производственного коллектива.

Самый способ производства есть уже общественное сочетание усилий людей в процессе производства. Способ производства порождает общественную группировку людей в процессе производства, и в частности свойственную всем историческим формациям общественную группировку людей, известную под названием технических отношений в производстве, ту или иную кооперативную форму их.

Эта форма общественных отношений, наиболее близкая к производственному процессу, как таковому, по существу охватывается понятием способа производства.

Но на основе ее развиваются более широкие общественные отношения, захватывающие отношения к владению средствами производства и распределению произведенных продуктов.

В обществах до-антагонистических общественные отношения непосредственно вытекали из технической роли, выполняемой в процессе производства. Но с отделением части средств производства от производителя, следов., в обществе феодальном, общественные отношения вообще стали шире технических общественных отношений. Это случилось потому, что благодаря выросшей производительности на основе развившегося орудия и рабочей силы появилось разделение труда в обществе при посредстве обмена. Обмен повлек за собой значительные накопления прошлого труда в руках отдельных лиц и, вследствие появившейся возможности жить за счет произведенного трудом других людей, — захват источников естественного богатства, общественных сырьевых ресурсов.

Разложение родового общества, таким образом, отделило рабочую силу и орудия труда от остальных средств и условий производства, создало институт собственности на эти последние. До того собственник рабочей силы был индивидуальным собственником принадлежащих ему орудий труда и, на основе этого, коллективным собственником остальных средств производства и естественных богатств. Теперь, при новом способе производства, обе эти роли разделились. Появились владельцы источников сырья, общественной функцией которых стала эксплуатация владельцев рабочей силы и орудий труда. Общественные отношения стали антагонистическими отношениями. Развитие общественных отношений послужило к развитию антагонизма между людьми в силу того факта, что из-за развившегося орудия и средств производства вообще человек становился в большую зависимость от этого орудия, значит, в зависимость от прошлого овеществленного труда. Поэтому накопление или захват прошлого труда являлся всякий раз стимулом господства над людьми, благодаря господству над самой возможностью трудиться. Антагонизм в феодальном обществе не достигал такой резкости, какую мы наблюдаем в обществе капиталистическом, благодаря и тому факту, что непосредственный производитель был собственником своего (хотя и мизерного) орудия труда, в то время как в капиталистическом обществе он лишился и этого условия.

Выше мы сделали исторический обзор способов производства для того, чтобы показать, что, несмотря на активную роль в развитии производительных сил орудий труда, остальные средства производства оказывают огромное влияние на образование общественных отношений и что одними орудиями возникновение этих отношений и формы их объяснить нельзя . Совершенно очевидная взаимозависимость между орудиями труда и остальными средствами производства по-разному выступала и процессе исторического развития, ложась в основу разных способов производства у людей.

Поэтому и рост материальных производственных сил не является процессом количественного накопления прошлого труда, в виде орудий труда, наоборот, это процесс постоянного перемещения ролей отдельных элементов, его составляющих, среди которых орудия труда являются всякий раз лишь наиболее точным показателем его общего развития. Орудия, так сказать, закрепляют качество роста, но сам этот рост не только в них, а, в значительной своей части, и в остальных средствах производства. В самом деле, нельзя искать в технических внешних особенностях орудия ответ на вопрос об общественных отношениях. Точно так же, с другой стороны, орудие (как правило) принадлежало непосредственно рабочему вплоть до капиталистического способа производства, а общественные антагонизмы появились и развились за тысячи лет раньше. Люди меняли способы производства. Изменялись орудия. Мы не можем за каждым способом производства закрепить качественно иное орудие. Даже капиталистический способ производства не потому капиталистический, что в развитой своей форме это машинный способ производства. Способы производства изменялись потому, что изменялись соотношения между элементами, составляющими производительные силы. Капиталистический способ производства появился и вызрел внутри феодального общества при специфически «феодальных» орудиях труда. Орудия труда были те же, а способ производства изменился. Это изменение вызвано было за счет развития остальных средств производства. Выросшие благодаря этим последним производительные силы вызвали изменение способа производства, и только после этого изменения мы наблюдаем появление нового орудия, соответствующего новым производительным силам. Этим орудием явилась машина, ставшая с тех пор и символом самого способа производства. Паровая мельница характеризует промышленно-капиталистическое общество, а ручная — феодальное , но буквальное понимание этого примера ничего не дает кроме вульгаризации. Такой пример полезен и необходим для того, чтобы заострить свою точку зрения в полемических целях, а взятый сам по себе он не дает ответа на вопрос о связи материального производства с общественными отношениями. А ведь часто из технического характера орудия труда мы ищем непосредственных выводов об общественных отношениях.

С изменением способа производства изменяются и все общественные отношения, отношения людей друг к другу. Определенному способу производства соответствуют определенные общественные отношения. Выше мы уже заметили, что сам способ производства есть общественное отношение, техническая форма его, носящая всякий раз ту или иную историческую (социальную) физиономию. И, установив зависимость и характер этой зависимости между производительными силами и способом производства, мы тем самым осветили вопрос о влиянии производительных сил на общественные отношения.

К этому вопросу, но под другим углом, мы подойдем в следующем разделе этой части нашей работы.

§ 14. Общественные отношения

Чтобы закончить , осталось еще немного сказать об общественных отношениях. «В производстве люди воздействуют не только на природу (но и друг на друга). Они производят только так, что определенным образом действуют сообща и взаимно обмениваются своими работами.

Чтобы производить, они должны вступать в определенные связи и отношения друг к другу, и только в рамках этих общественных связей и отношений совершается их воздействие на природу, совершается их производство» («Наемный труд и капитал», с. 46).

Действия сообща и взаимный обмен работами — это два основных момента общественных отношений людей в процессе производства. Каждый из этих моментов, в свою очередь, может быть подвергнут разбору с двух точек зрения: с точки зрения технического строения, содержания — во-первых, и с точки зрения формы — во-вторых. По отношению к каждому из них это выразится: 1) в рассмотрении «действия сообща» в производстве с точки зрения технической, расстановки людей, кооперативного сочетания их усилий — во-первых, и общественной формы «действия сообща», в смысле отношения их к обмену — во-вторых; 2) в рассмотрении «взаимного обмена работами» — с точки зрения строения, в отношении к той или иной кооперативной расстановке людей в производственном процессе — во-первых, и вопроса о внешнем проявлении технического строения этого момента общественных отношений, формы обмена — во-вторых.

Иначе говоря, кооперация людей в процессе производства всегда имеет на себе отпечаток формы обмена, а форма обмена, складываясь на основе данной кооперативно-производственной формы, есть результат того или иного развития этой формы, результат способа производства.

Проследим все это более подробно в связи с вопросом о влиянии обоих моментов на развитие производительных сил.

«...Производительные силы,— говорит Маркс, — возникающие из кооперации и разделения труда... суть естественные силы общественного труда» («Капитал», I, 3,64). Маркс далее ставит знак равенства между естественными силами общественного труда и естественными силами пара, воды и т. п. «Но как человеку для дыхания необходимы легкие, — так он нуждается в «создании человеческой руки» для того, чтобы производительно потреблять эти естественные силы» (364). Иными словами, выявление силы кооперативного труда, влияющей на производительность, всецело зависит от наличных средств труда, благодаря которым у людей образуется то или иное сочетание своих усилий в производственном процессе. «История мануфактуры в собственном смысле этого слова показывает, каким образом характерное для нее разделение труда приобретает целесообразные формы, сначала чисто эмпирические, как бы за спиною действующих лиц, а затем, подобно цеховому ремеслу, стремится закрепить раз найденные формы в виде традиции и, в отдельных случаях, упрочить их на целые века. Если эти формы изменяются, то, если исключить совершенно второстепенные перемены, всегда лишь под влиянием революции в орудиях труда" («Капитал», I, 342—43).

Имеющиеся в приведенной выписке оговорки о стремлениях закрепить ту или иную кооперативную форму труда все же бессильны перед изменяющимся орудием труда, очень ярко подчеркивают зависимость кооперации от орудий труда. Ниже Маркс говорит: «Машина... функционирует только в руках непосредственно обобществленного или совместного труда. Следовательно, кооперативный характер процесса груда становится здесь технической необходимостью, диктуемой природою самого средства труда» («Капитал», I, 364).

В главе о первоначальном накоплении Маркс, говоря о мелком производстве, пишет: «Этот способ производства предполагает раздробление земли и остальных средств производства. Он исключает как концентрацию этих последних, так и кооперацию, разделение труда внутри одного и того же производственного процесса, общественное господство над природой и общественное регулирование ее, свободное развитие общественных производительных сил» (Капитал», I, 755.).

Все это, по существу, лишь подтверждение той точки зрения на разбираемый вопрос, которая изложена в первой части нашей работы. Сейчас нас должно интересовать другое: вторая сторона кооперации людей в производстве не строение и зависимость этого строения от орудий и средств труда, а та форма, которая придается кооперации людей взаимным обменом продуктами их работ.

Историческое развитие производства, складывающееся на основе способа производства (зависимого, как мы видели, от состояния производительных сил) всегда имеет ту или иную общественную форму, как некоторый результат данного способа производства. «Мануфактурное разделение труда... на той исторической основе, на которой оно возникает,... может развиваться только в капиталистической форме» («Капитал»., I, 343). «Привилегия, учреждение цехов и корпораций — весь порядок средневековой регламентации были общественными отношениями, соответствовавшими приобретенным производительным силам и тому состоянию общества, которое существовало раньше, из которого эти учреждения вышли» (Письмо Анненкову, «Письма», 9). «...В капиталистическом обществе средства производства не могут действовать, не превратившись предварительно в капитал» («Анти-Дюринг», 251). Являясь следствием развития производительных сил и изменения способа производства, общественная форма сношений людей, до известной степени, характеризует развитие как производительных сил, так и способа производства, и безусловно влияет на состояние их в каждый данный момент. «Только от развития сношений зависит то, сохранится или нет для дальнейшего развития достигнутый в какой-нибудь местности уровень производительных сил, в особенности сделанные в ней изобретения» («Немецкая идеология»).

О влиянии общественных антагонизмов в классовом обществе на развитие производительных сил мы уже говорили; здесь отметим это влияние с других сторон.

Исходным моментом мануфактурного способа производства является известная численность одновременно занятых рабочих в одном производственном процессе. Это есть материальная предпосылка разделения труда внутри мануфактуры («Капитал», I, 331), а следовательно, и образованию исторически определенному способу производства производственные отношения, т. е. отношения, в которые становятся люди в своем собственном жизненном процессе, в производстве своей собственной жизни, имеют также специфический, исторический, преходящий характер;... наконец, отношения распределения существенно тождественны с производственными отношениями, представляют лишь оборотную сторону последних, так что те и другие носят один и тот же исторический преходящий характер» («Капитал», III, ч. 2, 416-17).

Совсем кратко коснемся общественной формы, как таковой, т. к. в размерах, необходимых для нашей темы, мы ее уже разобрали, и дальнейший анализ вопроса вывел бы нас из рамок нашей работы к совершенно особой теме — об экономических структурах общества.

Формы общества, складываясь на основе способа производства и обмена, развиваются и изменяются в диалектическом взаимодействии со своей основой. Диалектика эта выражается не только в факте изменения формы, но и в ее развитии от скачка до скачка, в диалектике взаимодействия с основой. Складываясь в зависимости от производства, как основного момента, она содействует этому производству путем, в частности, развития обмена. Формы и способы обмена являются обратной стороной способа производства, определяемой этим способом, они являются общественной формой в полном смысле этого слова. Господство в производстве определяет господство и в обмене. Но в процессе исторического развития происходят различные вариации отступлений от этого верного (в целом) положения, вплоть до обратных положений. «В настоящее время,— говорит Маркс, — промышленная гегемония влечет за собой торговую гегемонию. Напротив, в собственно мануфактурный период торговая гегемония обеспечивает промышленное преобладание. Отсюда та выдающаяся роль, которую в то время играла колониальная система» («Капитал», I, 747). А ведь этот исторический факт вносит очень много следствий, которые при конкретном изучении их могут быть противопоставлены теории, выше изложенной. Но это может быть сделано лишь в случае забвения метода, которым работали Маркс и Энгельс и который является основой теории исторического материализма.

При разборе теории производительных сил, как и всякого вопроса исторического материализма, не следует забывать материализма и диалектики.

§ 15. Общественные отношения и производительные силы

Перейдем к третьему вопросу — вопросу об обратном влиянии общественных отношений на материальные производительные силы.

Человек, с известной точки зрения, существо двуликое. Так, для нас он — с одной стороны — со стороны рабочей силы — элемент материальных производительных сил общества, а с другой — он член этого общества. И разделить это диалектическое единство нельзя, кроме как в теоретической абстракции. Как первое, так и второе лицо одинаково составляют «существо» нашего объекта. В процессе производства, в лице рабочих, участвует не только материальная сила, одаренная сознанием , но и общественно-организованная сила, сила, организованная обществом. Мы уже говорили выше о сочетании усилий отдельных единиц-людей и процессе труда. И это сочетание само по себе есть сила, влияющая па успешность производства, на его производительность. Больше того, оно есть необходимое условие целого ряда производств, начиная с самых примитивных его форм. Вспомним коллективность производственного процесса в первобытном коммунизме. В «Немецкой идеологии» Маркс называет это сочетание «производительной силой». В тексте у авторов этого произведения соответствующее место выражено так: «...определенный способ производства или промышленная ступень всегда связаны с определенным способом сотрудничества и определенной общественной ступенью (рукою Маркса: и этот способ совместной деятельности есть сам некоторая «производительная сила»)» (Арх., I, 220). Таким образом, на основе материальных производительных сил общества развивается еще «некоторая производительная сила» самого общества. Здесь как будто бы нарушается вся та градация, которой мы выше придерживались, именно то, что производительные силы это категория одного ряда, а общественные отношения — другого. Общественные отношения встали, как будто, в ряд производительных сил.

Самой ранней формой общественности человеческого труда, существующей и до сих пор, является кооперативная его форма. В наиболее примитивных из известных нам общественных организаций простая кооперация ее членов в процессе производства средств существования выступает в качестве решающей силы всего производственного процесса. Примитивное орудие индивидуального пользования не могло бы дать нужного эффекта без кооперативного сочетания рабочей силы всего коллектива.

Проследим, в общих чертах, дальнейшее развитие этой формы человеческого труда.

В родовом обществе мы наблюдаем уже более сложную форму кооперативной организации труда — разделение труда, в зачатке представляющее будущее общественное его разделение. Но разделение труда в основе предполагает ту или иную широту специализации, а, следовательно, развития орудий труда. Ремесленное разделение труда феодального периода дает нам необычайно сложную картину кооперативного труда с громадной специализацией и развитием орудия труда, по-прежнему остающегося орудием индивидуального рабочего. В этом обзоре для нас важно выявить тот факт, что развитие производительных сил, в данном случае орудий труда, происходит не иначе как в определенной общественной форме труда и что эта форма обусловливает существование самого производства, данного способа его и дальнейшее его развитие. Развитие ремесла совершенно немыслимо без данной кооперативной формы его. Больше того, эта форма обеспечивает переход его к следующему этапу развития — мануфактуре, где кооперативный характер процесса труда выступает с такой выпуклостью, что без него немыслимо изготовление не только готовой вещи, но и отдельной части этой вещи. В машинной промышленности капиталистического общества кооперативная форма общественной организации труда овеществляется в самом орудии труда, и кооперация рабочих здесь, как нигде, выступает с очевидной зависимостью от орудия труда, в качестве технического условия производства. Но, по существу, эта же зависимость выступает и во всех остальных способах производства, где она также складывается на основе наличных производительных сил и, являясь общественным условием существования производства, воспроизводится каждым актом этого производства. В машинной же промышленности она слилась с орудием производства, с вещностью этого орудия, до осязаемой наглядности. Кооперация людей здесь вылилась в кооперацию вещей — машин, системы машин. Кооперация здесь действительно превратилась в производительную силу в том смысле, как мы понимаем эти последние (в смысле совокупности вещественных элементов производства),— она овеществилась, но это выразилось лишь в том, что орудия приняли ее общественную форму, облачились в нее всем своим материальным строем. Так что производительной силой в данном случае явились опять-таки не общественные отношения, не распределение людей в производстве, а определенная историческая форма развития средств производства, в данном случае машинная их форма. В связи с разбором этого вопроса небезынтересно отметить такой факт. Кооперация, являющаяся техническим производственным отношением, способом производства, присуща, как таковая, всем этапам исторического существования человечества. Простая форма ее в первобытном коммунизме основывалась на общности отношения к источникам средств существования, при слабом индивидуальном орудии. Правда, уже тогда она спорадически превращалась в орудие коллективного пользования,— напр., рылись ямы для ловли крупного зверя. Сами предметы труда (напр., объекты охоты) вызывали кооперативную форму сотрудничества у общества. Здесь объединяло не орудие, как таковое, а как раз другие средства и условия производства. Орудие было слабо, оно было просто ничтожно (но оно все же показатель состояния производительных сил), оно само по себе не могло обусловить строения общественной организации. И тут, как и в следующие эпохи, другие элементы производительных сил выступали и играли решающую роль: процесс труда носил общественную форму в виде простой кооперации. Но ввиду того, что предметы труда и сами средства производства вообще содержали в себе еще слишком мало прошлого труда, так как они в значительной своей части до того не подвергались воздействию труда то и сама общественность была еще условно человеческой общественностью; в нее слишком много привносилось звериного, биологически унаследованного человеком. Но это, между прочим.

Теперь взглянем на ту же кооперативную форму общественности в эпоху развитого машинного производства. Орудие приняло такую форму, что сила, развивавшаяся рабочим в кооперативном процессе производства, здесь стала силой исключительно машины. Сама по себе кооперация людей стала играть роль не в простой своей непосредственной форме, а как кооперация лиц, никогда не видевших и не знавших друг друга, более того, живших и живущих в разные эпохи и в различных частях земного шара, следовательно, как кооперация не только живого труда, но труда живого и прошлого. И естественно, что эта кооперативная форма общественного труда с наибольшей яркостью подчеркивает свою зависимость от орудия труда, от материальных производительных сил.

Поскольку мы здесь разбираем проблему с точки зрения теории исторического материализма, постольку для нас совершенно неуместен вопрос о производительности, что, впрочем, мы выше и заметили. Мы изучаем строение и взаимозависимость отдельных слагаемых общества, и ответ на вопрос: а влияет ли данное слагаемое на производительность труда — для нас ничего не даст. На производительность труда могут влиять самые разнообразные обстоятельства, вплоть до хронического насморка у рабочих данного округа, но это не значит, что насморк может войти или не войти в число слагаемых, по признаку строения, исторических этапов общества.

При изучении производительности (или производительной силы труда) и отдельные эпохи человеческой истории общественная форма труда, конечно, влияет на результаты труда, выступая, таким образом, и качестве силы, поднимающей производство производительной силы, по производительной силы общественного труда, т. е., иными словами, в качестве производительности, появляющейся сверх усилий отдельных индивидуальных производителей, взятых порознь, в качестве результата от общественного сочетания усилий этих индивидуальных производителей. Но вся эта группа вопросов выходит за пределы теории исторического материализма, а входит в узкий круг проблем политической экономии.

Вернемся к нашему вопросу. Антагонистические, классовые, общественные отношения безусловно влияют на состояние производительных сил. В «Нищете философии» Маркс замечает, что думать, будто люди потому стали предаваться производству предметов высшего порядка, что все потребности всех рабочих были удовлетворены,— значит искажать действительность. «Без антагонизма нет прогресса; таков закон, которому подчинялась цивилизация до наших дней. До настоящего времени производительные силы развивались благодаря господству антагонизма классов» («Нищета. философии», стр. 60). Примеров влияния на рост производительных сил классовой вражды можно привести бесчисленное множество. Достаточно хотя бы факта введения предпринимателями новых более усовершенствованных машин во время стачек рабочих в борьбе за улучшение условий труда и заработной платы.

Но следует ли из этого, что общественные отношения классового общества являются производительной силой. Совершенно не следует. Приведем такой исторический пример, говорящий о громадном влиянии общественных отношений на производительные силы. Самого факта мы уже касались в другой связи: капиталистический способ производства зародился и вызрел в недрах феодального общества; это произошло на основе роста производительных сил, выразившегося в необычайном развитии всех средств производства; но, по существу, новый способ производства, оперировал старыми орудиями труда — инструментами ремесленника, разве лишь еще более расчлененными в новом разделении труда в мануфактуре; машина же — как орудие, являющееся истинным выразителем нового способа производства — появилась уже как результат этого способа его общественных отношений: раньше машины изобретались, но старый способ производства не вмещал их в свои рамки, это сделали только новые общественные отношения. И этим же отношениям мы обязаны той бешеной скачкой машинизма, какую мы наблюдаем в течение всего развития капиталистического общества.

Общественные отношения складываются на основе того или иного способа производства, а этот последний зависит от состояния производительных сил. С ростом этих сил необходимо следует изменение

§ 16. Рабочая сила

«Машина, которая не служит в процессе труда,— бесполезна. Кроме того, она подвергается разрушительному действию естественного обмена веществ. Пряжа, которая не будет использована для тканья или вязанья, представляет испорченный хлопок. Живой труд должен охватить эти вещи, воскресить их из мертвых, превратить их из только возможных в действительные и действующие потребительные стоимости. Охваченные пламенем труда, который ассимилирует их, как свое тело, призванные в процессе труда к функциям, соответствующим их идее и назначению, они хотя и потребляются, но потребляются целесообразно, как элементы для создания новых потребительных стоимостей, новых продуктов, которые способны войти как средства существования в сферу индивидуального потребления или как средства производства в новый процесс труда» («Капитал», I, 154. Подч. мною. В. Л.). Здесь Марксом очень отчетливо выражена антитеза средств производства и рабочей силы. «Человеческая рабочая сила в текучем состоянии» («Капитал», I, 18) (в процессе труда) является действенным элементом производительных сил, активным фактором, обусловливающим реальность производственного процесса 1.

В процессе производства средства производства становятся телом функционирующего живого труда, целесообразность которого определяет планомерность всего производственного процесса. Мозг рабочего управляет не только естественными органами самого рабочего, но и искусственными органами и всеми превращениями, которым подвергается предмет труда в процессе обработки.

Но это утверждение роли живого труда и, следовательно, рабочей силы в производственном процессе претерпевает огромные превращения в процессе исторического развития человечества. При рассмотрении этих превращений мы коснемся лишь двух исторических этапов — феодализма и капитализма — вполне достаточных для наших целей, тем более, что в принципе они содержат все возможные превращения этого рода.

Три момента войдут в поле нашего зрения: ремесленный рабочий (индивидуальная рабочая сила, оперирующая индивидуальным инструментом), мануфактурный рабочий (коллективная рабочая сила, oоперирующая индивидуальными инструментами) и машинно-промышленный рабочий (коллективная рабочая сила при коллективном орудии труда). Этими тремя моментами вполне может быть иллюстрирована роль живой рабочей силы внутри производительных сил.

Приведем следующее место из «Капитала», частично раскрывающее вопрос: «Пока процесс труда является чисто индивидуальным, один и тот же рабочий объединяет все те функции, которые впоследствии разделяются. Он сам контролирует свое индивидуальное присвоение предметов природы для своих жизненных целей. Впоследствии его контролируют. Отдельный человек не может воздействовать на природу, не приводя в движение своих собственных мускулов под контролем своего собственного мозга. Как в самой природе голова и рука принадлежат одному и тому же организму, так и в процессе труда соединяются головной и ручной труд. Впоследствии они разъединяются и доходят до враждебной противоположности. Продукт превращается вообще из непосредственного продукта индивидуального производителя в общественный, в общий продукт коллективного рабочего, т. е. в продукт рабочего персонала, комбинированного таким образом, что различные члены его ближе или дальше стоят от непосредственного воздействия на предмет труда. Поэтому уже самый кооперативный характер процесса труда неизбежно расширяет понятие производительного труда и его носителя, производительного рабочего. Теперь для того, чтобы трудиться производительно, нет необходимости непосредственно прилагать свои руки; достаточно быть органом коллективного рабочего, выполнять одну из его подчиненных функций» («К.», 1,489). Следующее место из «Капитала» же наиболее четко подчеркивает вопрос: «Отделение интеллектуальных сил процесса производства от ручного труда и превращение их во власть капитала над трудом получает свое завершение... в крупной промышленности, воздвигающейся на базисе машин. Частичное искусство отдельного машинного, подвергшегося опустошению, рабочего исчезает как ничтожная и не имеющая никакого значения деталь перед наукой, перед колоссальными силами природы и перед общественным массовым трудом, воплощенным в системе машин»(«Капитал», I, 403.). Индивидуальный рабочий ремесленного способа производства перестает быть силой, способной привести в действие весь механизм производства, его заменяет коллективный рабочий, с совершенно иными функциями, среди которых в значительной степени отошла к машине и главнейшая функция живого труда — целесообразная деятельность. За рабочим остался контроль этой деятельности, к тому же и тот очень ограниченный, т. к. эта сторона дела в сильной мере воплощена в механизме, — в измерительных приборах, манометрах и т. п.

Индивидуальный рабочий потерял всякое самостоятельное значение, он стал играть роль лишь в качестве частичного рабочего одного коллективного целого, каковым являются все рабочие данного предприятия, данной фабрики.

Процесс такого изменения роли живой рабочей силы шел через мануфактуру. Если в крупной промышленности исходной точкой переворота в способе производства является средство труда, то в мануфактуре эта роль принадлежала рабочей силе («Кап.», I, 348). Именно мануфактура подготовила подлинную коллективность и всего производственного процесса и его отдельных элементов — рабочей силы и средств производства. Но сама она выполнила эту роль только в отношении живой рабочей силы, затронув средства производства лишь тем, что еще более индивидуализировала их, приспособив к простейшим операциям, что, впрочем, явилось необходимым этапом для перехода к машине.

«Специфическим для мануфактурного периода механизмом остается сам коллективный рабочий, составленный из многих частичных рабочих» («Капитал», I, 327). Но этот факт уже внес много принципиально нового. Рабочий хотя и оперировал по-прежнему индивидуальным инструментом, но от него отделились «духовные потенции производства» («Капитал», 1,340). «Все те познания, понимание и воля, которые развиваю!' в себе самостоятельный крестьянин или ремесленник, хотя и в малом масштабе — подобно тому, как дикарь все военное искусство воплощает в приемах своей личной хитрости,— все это в мануфактуре требуется лишь от мастерской в целом» («Капитал», I, 340). «Собирательный рабочий обладает теперь всеми способностями производителя в одинаково высокой степени и в то же время тратит их самым экономным образом, так как каждый свой орган, индивидуализированый в особом рабочем, он применяет лишь для отправления своей специфической функции» («Капитал», I, 327.).

Живая рабочая сила в мануфактуре претерпевает качественное превращение в сравнении с предыдущим историческим этапом производства. Оперируя по-прежнему индивидуальным инструментом в мануфактуре, она имеет значение лишь как часть целого, живого рабочего механизма, из которого образуется мануфактура.

«...Мануфактура, раз она уже введена, развивает рабочие силы, по самой природе своей пригодные лишь к односторонним специфическим функциям» («Капитал», I, 327). И это развитие, сыграв свою историческую роль, привело к полному отрицанию роли живого труда в той ее форме, в какой она являлась на протяжении всего исторического развития1. ...Изобретения Vaucanson'a, Arkwright'a, Wаtt'a и т. д. могли получить осуществление только благодаря тому, что эти изобретатели нашли значительное количество искусных механических рабочих, уже подготовленных мануфактурным периодом» («Капитал», I, 359).

Машина, появившаяся благодаря необычайному развитию искусства живого работника, со временем лишила всякого значения это искусство, сделав его символом отсталости производственного процесса. За отдельным рабочим при машине сохранилась лишь та роль, что естественными возможностями этого рабочего стала определяться быстрота движения рабочего механизма, а в некоторых отраслях, правда, ими еще определяются размеры и производительность машины.

Но машина не только окончательно устранила значение искусства индивидуального рабочего, она внесла коренные изменения и в функции созданного мануфактурой коллективного рабочего. «В мануфактуре рабочие образуют члены одного живого механизма. На фабрике мертвый механизм существует независимо от них, и они присоединены к нему как живые придатки» («Капитал», I, 402). «В мануфактуре расчленение общественного процесса труда чисто субъективно, представляет просто комбинацию частичных рабочих; в системе машин крупная промышленность обладает вполне объективным производственным организмом, который рабочему приходится взять, как готовое материальное условие производства» («Капитал», I, 364).

Таков, в общих чертах, процесс качественного изменения рабочей силы и роли этой силы в процессе производства, происходящий параллельно количественному и качественному росту производительных сил вообще. Диалектика этого процесса, просмотренного нами на протяжении перехода от индивидуального ручного труда к коллективному машинному, по нашему мнению, позволяет вывести, и в данном аспекте, следующее заключение о рабочей силе, как элементе, входящем в состав производительных сил: помимо своего значения орудия одаренного сознанием, вносящего в производственный процесс момент целесообразности этого процесса, рабочая сила является элементом, движущим весь процесс, созидающим рост и качественные превращения средств производства. В нашем обзоре сначала появился коллективный рабочий, а затем было создано коллективное средство труда. Впрочем, это можно подтвердить и тем фактом, что всякому новому экземпляру орудий предшествует добавочный живой труд, так сказать, авансированный, затраченный сверх нормы, необходимой для восстановления рабочей силы и средств производства, добавочный труд, застывший в виде орудия, которое войдет только в следующий процесс производства и там будет играть свою роль. Поэтому тайна роста средств производства не в них самих, а в рабочей силе. Эта мысль у Маркса является основной мыслью «Капитала». Рабочая сила, в специфической для данного общества форме — капитала, переменного капитала, является источником прибавочной стоимости, а поэтому и источником возрастания постоянного капитала, иначе — средств производства .

§ 17. Средства производства

Помимо рабочей силы, и состав производительных сил входят средства производства, — материальные элементы природы, приобщенные трудом к производственному процессу. Они составляют осязаемый остов материального производства, и их развитие служит всякий раз показателем общего развития производительных сил.

Ведущую роль орудий труда в этом процессе мы показали выше. Но количественный рост и качественные изменения орудий труда бывают возможны всякий раз на основе развития остальных средств производства (и, конечно, рабочей силы). Орудия и средства труда являются показателем развития производственного процесса и производительных сил, «Та часть постоянного капитала, — говорит Маркс,— которую А. Смит называет основной,— средства труда, как, напр., сооружения, машины и т. п., всегда полностью функционирует в процессе производства, но снашивается лишь постепенно и лишь мало-помалу переносит свою стоимость на товары, производству которых она мало-помалу содействует. Она является истинным показателем развития производительных сил. С ростом этой части по-стояного капитала растет разница между применяемым капиталом и тем, который потребляется в каждый момент. Другими словами—растет материальная масса и стоимость средств труда, каковы: строения, машины, дренажные трубы, рабочий скот, всякого рода аппараты и т. п.» («Капитал», I, 595. Подч. мною. В. Л.). Но сами по себе средства труда в разных сферах материального производства играют неодинаковую роль в качестве показателей развития производительных сил всего общества и по-разному влияют на это развитие.

Точно так же, как среди средств труда в одном и том же производственном процессе «...механические средства труда, совокупность которых можно назвать костной и мускульной системой производства, представляют более характерные отличительные признаки определенной эпохи общественного производства, чем такие средства труда, которые служат лишь хранилищами предметов труда и совокупность которых в общем можно назвать сосудистой системой производства, как напр.,.трубы, бочки, корзины, сосуды и т. д.- Лишь в химической фабрикации они играют важную роль» («Капитал»., I, 151).

Нам хочется сейчас обратить внимание на одно маленькое примечание Маркса, которым снабжено классическое место в ((Капитале», трактующее о решающем значении останков средств труда при изучении исчезнувших общественных организаций. («Такую же важность, как строение останков костей имеет для изучения организации исчезнувших животных видов, останки средств труда имеют для изучения исчезнувших общественно-экономических формаций. Экономические эпохи различаются не тем, что производится, а тем, как производится, какими средствами труда. Средства труда не только мерило развития человеческой рабочей силы, но и показатель тех общественных отношений, при которых совершается труд» («Капитал»., 1, 151). Примечание к этому месту говорит: «Изо всех товаров предметы собственно роскоши имеют наименьшее значение при технологическом сравнении различных эпох производства» (Прим. 5, стр. 151). Следовательно, Маркс не подходил к вопросу так односторонне, как это делают теперь его некоторые «интерпретаторы», которые на основе только что приведенного места (основного) пытаются даже в самой машине найти те части, которые, по их мнению, должны являться «показателем тех общественных отношений, при которых совершается труд». Примечание показывает, что Маркс допускает возможность сравнения даже и по товарному признаку, хотя это сравнение и не имеет столь решающего значения, как сравнение со средствами труда. Для нас, ведь, далеко небезразлично — работает ли современный трактор в нашей советской деревне, поднимая зерновые культуры, или он интенсифицирует переход к культурам техническим. В первом случае мы, в результате, должны вывозить произведенный хлебный излишек за границу и уже оттуда ввозить техническое сырье для нашей промышленности, давая наживаться при этом иностранному капиталисту, т. е. усиливая его положение; при собственном же техническом сырье мы усиливаем и экономические и социальные основы нашего строя, содействуя коренному преобразованию общественных отношений. Иначе говоря, один и тот же трактор по разному влияет на изменение отношений в производстве (между рабочим и крестьянином) в зависимости от предмета своей обработки.

Выводы ясны: средства труда — показатель тех общественных отношений, при которых совершается труд, но всякая конкретная обстановка вносит значительные особенности в характер общественных отношений, складывающихся на основе этих средств, в зависимости и от предметов, подвергаемых обработке. Игнорировать этой стороны дела нельзя.\

Обратимся к разнице между отдельными отраслями материального производства, под углом исторического развития средств производства.

Добывающая промышленность, земледелие и индустрия являются теми основными сферами материального производства, на которые делится это последнее в наше время. Но в этой своей последовательности, как мы их здесь перечислили, они образуют и основу главнейших исторических способов производства.

Но «кроме экстрактивной промышленности, земледелия и индустрии, — пишет Маркс в своих материалах при работе над «Капиталом»,—«существует еще четвертая сфера материального производства, которая постепенно проходит также ступени ремесленного производства, мануфактурного и механического производства; это транспортная промышленность, безразлично, передвигает ли она людей или товары». Это такой род промышленности, который обычно определяется состоянием первых трех и особенно той из них, которая в данное время, в данную историческую эпоху является основной, как, напр., в наше время машинной промышленности, индустрии. Правда, в истории развития материального производства транспортная промышленность играет все время возрастающую роль, с особенной рельефностью проявившуюся впервые при переходе от ремесленного производства, когда транспорт, особенно морской, играл решающую роль при внедрении самого способа производства, определяя этим развитие производительных сил и изменение общественных отношений.

Вывод отсюда тот, что транспортные средства, входя в состав средств производства, вместе с рабочей силой, занятой на транспорте, входят в состав материальных производительных сил общества.

Транспорт — это род промышленности, обслуживающий разделение труда в обществе, и поэтому он, как правило, всегда связан с ростом этого разделения, основанного на росте основных сфер производства. Историческое развитие транспорта связано с историей развития материального производства в целом и отдельных его сфер.

Экстрактивная промышленность — самая ранняя историческая форма человеческого производства, безраздельно господствовавшая неизмеримо долгое время. Как мы выше уже имели случай указать, средства труда при господстве этого рода промышленности так мало содержат в себе овеществленного человеческого труда, что между ними и предметом труда по существу очень небольшое различие. Земля в это время является главнейшим средством труда, снабжающим человека орудиями, требующими для своего изготовления подчас очень небольшого количества труда. Она же довольно легко снабжает и предметами труда, главнейшими из которых являются средства существования. Слабые производительные силы определяются этими слабыми общественными средствами производства и незначительным развитием рабочей силы, компенсируемым чисто животными способами добывания себе средств существования.

Развитие производительных сил прошло через развитие земледелия к индустрии.

Земледелие характеризуется уже значительным развитием производительных сил, хотя в период своего господства — до отделения ремесла, да и много позже — оно в значительной степени несло в себе все черты своей прародительницы — экстрактивной промышленности.

Очень рано появившаяся ремесленная деятельность в недрах господствующего земледелия создает предпосылки для появления и развития индустрии, определившей собою развитие общих производительных сил общества и изменившей состояние этих сил в обеих предшествующих в историческом развитии сферах материального производства. Теперь, несмотря на наличие у нас всех трех сфер материального производства, ведущая, основная роль принадлежит индустрии, которая своим развитием не только определяет орудия и средства производства в своем производстве, но и распространяет это свое влияние и на добывающую промышленность и на земледелие. Причем само это влияние таково, что оно революционизирует обе первые сферы настолько, что позволяет сравнивать современную добывающую промышленность или земледелие с первобытными их формами лишь по отношению к предмету труда (земле), в основе общему обеим эпохам, хотя глубоко различному по количеству и качеству его.

Для нас здесь важно выявить то, что к средствам производства в смысле их роли в составе производительных сил следует подходить не только с точки зрения их органического деления (средства труда, орудие труда, предмет труда, вспомогательный материал), но и с точки зрения их места в исторически развившихся сферах материального производства. При этом, средства производства индустрии играют определяющую роль в социальной структуре общества. Но в случае несоответствия этой исторической форме развития индустриальных средств производства какой-либо из других сфер производства — это сильно сказывается на общественных отношениях страны. Примером, может служить современная Англия с ее угольной промышленностью, где средства производства сильно отстали от развития средств производства в индустрии и являются главной причиной социальных столкновений наших дней: английской забастовки горняков, всеобщей забастовки середины 1926 года и др.

Исторического развития орудия труда в индустрии мы уже коснулись в предыдущем разделе о рабочей силе. Развитие это связано с развитием самой рабочей силы, и если диалектический процесс развития ее на трех этапах шел по линии: индивидуальный рабочий ремесла, коллективный рабочий мануфактуры и коллективный рабочий машинной промышленности, то процесс развития орудия труда отличался от этого процесса, проходя таким образом: индивидуальное орудие ремесленника, индивидуальное орудие мануфактурного рабочего и коллективное орудие в машинном производстве. Причина различий этих процессом пояснена там же, в разделе о рабочей силе.

§ 19. Производство – субстанция, основной закон истории человечества

О законе природы в Диалектической логике мы говорили весьма подробно. Теперь мы будем рассматривать основной закон истории человечества постоянно и конкретно. С производства начинается история, и пока будет существовать производство, будет существовать человечество. Производство, как закон, существует в каждом отдельном акте трудовой деятельности всех народов, существовавших, существующих на нашей планете и которые будут на ней жить в будущем. Закон – это явление, которое с момента своего возникновения определяет всё многообразие других явлений как его следствий. И мы увидим, что все стороны жизни любого общества определяются особенностями производства и разделения труда, вытекающего из производства. Закон, как общее, тысячами нитей связан с каждым отдельным фактом, порождённым этим общим. И это мы в истории увидим и докажем не один раз. Закон и сущность одно порядковые категории, как писал Ленин. Производство, как закон, определяет единство истории человечества, его направленность, прогресс. Производство, как сущность, выступает как устойчивое начало, оно постоянно находится в движении, развитии путём разрешения противоречий, возникающих из противоположности в производстве и разделении труда. Дальше возможностей представляющихся человечеству производством его возможностями человечество развиваться не может в каждое конкретное время.

Говорить о производстве, как основном законе истории человечества, в самом начале исследования очень сложно. Все его возможности, определяющие бытие людей, их устремления, радости и горести, мы ниже будем рассматривать постоянно. Чем продолжительнее развивается производство, тем больше возможностей его как закона, как общего мы можем открыть и проследить. Другого и быть не должно при изучении истории, если производство – общее, субстанция, основной закон истории человечества, его постоянная первопричина.

Подводя здесь некоторый итог характеристики основного закона истории, мы обратимся к высказываниям классиков науки, открывшим этот закон. Энгельс писал: «Подобно тому, как Дарвин открыл закон развития органического мира, Маркс открыл закон развития человеческой истории: тот до последнего времени скрытый под идеологическими наслоениями простой факт, что люди должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде, чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т.д.; что, следовательно, производство непосредственных материальных средств существования и тем самым, каждая данная ступень экономического развития народа или эпохи образует основу, из которой развиваются государственные учреждения, правовые воззрения, искусства и даже религиозные представления данных людей и из которой они, поэтому должны быть объяснены, - а не наоборот, как это делалось до сих пор»41.

Но и это ещё не всё. В другом месте классики науки более подробно конкретизируют основной закон истории в следующих словах: «Человек находится в отношении к предметам внешнего мира как средствам удовлетворения его потребностей. Но люди ни коим образом не начинают с того, что стоят в этом теоретическом отношении к предметам внешнего мира. Как и всякое животное, они начинают с того, чтобы есть, пить и т.д., т.е. не «стоять» в каком-нибудь отношении, а активно действовать, овладевать при помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои потребности (они, стало быть, начинают с производства).

Благодаря повторению этого процесса, способность этих предметов «удовлетворять потребности» людей запечатлевается в их мозгу, люди и звери научаются и «теоретически» отличать внешние предметы служащие удовлетворению их потребностей, от всех других предметов»42.

И этой предпосылкой выступает то, «что люди должны иметь возможность жить, чтобы быть в состоянии делать историю. Но для жизни, прежде всего, нужны пища и питьё, жилище, одежда и ещё кое-что».

Таким образом, первое историческое дело, это – производство средств, необходимых для удовлетворения этих потребностей, производство самой материальной жизни. Притом это такое историческое дело, такое основное условие всякой истории, которое (ныне так же, как и тысячи лет тому назад, как и через тысячи лет в будущем) должно выполняться ежедневно и ежечасно для того, чтобы человек остался в живых.

Такова роль и таково значение основного закона истории – производства. И мы не должны забывать это ни на одной странице любого научного исследования, пытаясь показать факты в их единстве, естественной необходимой связи, начиная с сущности, переходящей в основной закон истории человечества.

§ 19.1. Труд, его место в производстве

Труд - целесообразная деятельность, которая сводится к изготовлению потребительных стоимостей. В отличие от инстинктивных форм деятельности, встречающихся в животном мире, Труд является деятельностью, преследующей заранее поставленные человеком цели. «Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет нек-рых людей — архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы отличается тем, что прежде чем построить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже перед началом этого процесса имелся идеально, т. е. в представлении работника» (Маркс). Условиями труда являются — рабочая сила, предмет труда и средство труда. Рабочая сила представляет совокупность физическ. и духовных способностей, которыми обладает работник. В процессе труда эти способности применяются в действии. Квалифицированный труд требует применения обученной рабочей силы. Предметом трда является то вещество, к-рое подвергается непосредственному воздействию в процессе труда, напр. земля, которую пашут, дерево, которое рубят. Средство труда представляет орудие, при помощи которого человек в процессе труда обрабатывает предмет труда. К средствам труда относятся инструменты, станки, машины и т. д. Рабочая сила, предмет и средство труда в совокупности составляют производительные силы. С развитием последних меняются методы труда. Так, например с изобретением машин наибольшее распространение получил машинныйтрд, в отличие от господствовавшего прежде ручного труда. В процессе труда происходит поглощение или потребление рабочей силы, предметов труда и средств труда. Предметы труда обычно уничтожаются в течение одного производствен, процесса, а средства труда снашиваются гораздо медленнее, в течение ряда производствен, процессов. Поэтому труд можно рассматривать как особый вид потребления, как производительное потребление. Но последнее резко отличается от потребления в собственном смысле слова или от т. наз. личного потребления. Результатом последнего является удовлетворение потребностей человека, восстановление затраченной им рабочей силы. Результатом производствен, потребления является новая вещь, или потребительная стоимость.

Труд является основой человеческого общества. Изолированный человек оказался бы совершенно бессильным в борьбе с природой. «Производство обособленных личностей вне об-ва, возможное как редкое исключение для цивилизованного человека, случайно заброшенного в необитаемую местность и динамически в себе самом носящего общественные силы, — такая же бессмыслица, как развитие языка вне совместно живущих и друг с другом говорящих индивидов» (Маркс). Поэтому труд следует рассматривать не только как естественный процесс, в котором происходит борьба человека с природой, но и как обществ, процесс, который предполагает взаимодействие между людьми, живущими в обществе. В процессе труда люди вступают в определенные производственные отношения, которые различны для разных обществ. Так, например труд в рабовладельческом обществе иначе организован, чем в капиталистическом и социалистическом обществе. В рабовладельческом обществе труд затрачивается рабом, который принадлежит своему господину. К последнему поступают все продукты раба. В капиталистич. обществе труд затрачивается рабочим, который является юридически свободным лицом, но который лишен средств производства. Продукты труда поступают к капиталисту. В социалист, обществе труд затрачивается свободным производителем, который является полноправным членом коллектива. К последнему поступают продукты. В капиталистич. обществе труд характеризуется следующим противоречием. С одной стороны, капиталистич. общество предполагает развитую систему разделения труда. Всякий производитель в этом об-ве изготовляет продукты, к-рые предназначаются не-для собственного потребления, а для других. С другой стороны, всякий производитель, нуждается в продуктах труда других людей.. Поэтому труд в капиталистич. обществе является общественным труд, т. е. трудом, предназначенным для удовлетворения общественных, потребностей. Но в то же время труд здесь непосредственно выступает как частный труд, т. е. как труд юридически самостоятельного-производителя. Всякий может производить здесь такие товары и в таком количестве, какие ему заблагорассудится. Общественный характер труда в самом производств, процессе выступает здесь в скрытой форме и выявляется только в процессе обмена, когда происходит столкновение отдельных производителей. В капиталистич. об-ве, в котором отсутствует плановое регулирование производства, увязка и сопоставление отдельных видов труда происходит путем обмена их продуктов. Здесь труд запечатлевается на своем продукте, сообщает ему особое свойство стоимости, которая является сгустком однородного, безразличного абстрактного труда и которая непосредственно выражается в виде меновой стоимости, т. е. в виде способности данного товара обмениваться на определенное количество других товаров. Противоречивый характер труда в капиталистическом обществе находит выражение в его двойственности как труда абстрактного и конкретного

§ 20 Анализ производства как единство, тождество, различие противоположностей.

Перед наукой стоит задача: выстроить историю человечества как единый естественный непрерывный саморазвивающийся процесс. Задача не из простых, но в её разрешении принимали самые гениальные умы человечества. И эта задача успешно решена, но не собрана воедино. Поэтому научная литература легко поддаётся ревизии, запрещению. Мы постараемся сделать её более понятной и доступной простому читателю, не имеющего узкой специализации.

Итак, чтобы изложить историю человечества как единый естественный процесс, мы должны исходить из объективного начала объективной исходной вещи, предмета истории человечества, который определял действия всех народов нашей планеты. Таким началом истории человечества выступает производство как познаваемая вещь, доступная человеческому познанию на всех этапах развития всех времён и всех народов. Такое начало должно быть первопричиной всех сторон всех действий людей на всех этапах истории человечества. И это исходное начало должно быть объективным, убедительным исходным, не подвергающимся сомнению самых объективных учёных. Для этого не один факт истории в конечном не должен противоречить связи с исходным началом. Иначе мир становится непознаваем для науки. Над этой проблемой трудились многие поколения философов и историков. Мы останемся с теми, кто успешнее всего решал эту проблему: Кантом, Гегелем и Марксом. Читатель сможет это проследить, изучая научную историю философии, которая весьма широко восстановлена в нашей работе ниже.

Кант, как известно, стоял в методологическом отношении на точке зрения абстрактного формализма. Классический немецкий идеализм с самого своего возникновения поставил себе задачей выработку нового научного метода, в противоположность старому рационалистически-метафизическому. Хотя Канту в этом отношении принадлежат известные заслуги, но в общем он не сумел преодолеть метафизический метод. Его учение представляет собою попытку создания новой — трансцендентальной — логики в отличие от старой формальной, которая Канта не удовлетворяла. Но, как было сказано, Кант в общем оставался на почве абстрактного формализма. Основной грех кантовского учения — его дуализм, заложенный в антиномиях. Вещь в себе противопоставляется явлению, форма — содержанию, личность обществу, идеал — действительности, категорический императив — чувственным наклонностям и т. д. Науку такой метод не удовлетворяет: она должна объяснить историю человечества как единое, в единстве всех сторон жизни людей. Того же требует и познание природы. Чем отличается мышление на уровне рассудка от мышления на уровне разума мы частично рассмотрим и сейчас.

Гегель выступил ярым противником как нормативной точки зрения Канта, так и его дуализма вообще. Кант обособляет абстрактные моменты, как право, мораль и пр., от конкретного единства общественной жизни. Гегелевский же метод сводит абстрактные определения к конкретному единству. Вместо антиномий, которые у него никогда не соединяются в целое, Гегель видит единство, тождество, различие в целом, единство и борьба которых в целом и создают различие, движение и самодвижение любого целого в природе, в том числе и истории человечества. Ниже мы это увидим и проследим на всех фактах человеческой истории. Диалектика есть для Гегеля движущий принцип понятия. При этом он различает два момента диалектики: отрицательный и положительный. Отрицательная диалектика разрушает предмет, понятие путем обособления момента всеобщего и выделения противоположных определений. Положительная или высшая диалектика понятия понимает определение не только как предел и противоположное, но и порождает из себя положительное содержание и результат, благодаря чему одному она есть развитие и имманентное движение вперед. Совсем другой подход к решению этой задачи подошел Гегель. «Определения, принадлежащие рассудку, конечны и, доведенные до крайности, переходят в свою противоположность», писал он, а не в антиномии. В этом, собственно, и состоит диалектический момент. Первый результат или этап диалектики есть отрицание. «Диалектика в ее настоящем значении, — говорит Гегель, — составляет собственную и истинную природу определений рассудка, так же: как всего конечного и всех предметов вообще. Рефлексия (размышление) переступает за эти раздельные определения и связывает их между собою, т. е. приводит их во взаимное соотношение; но она снова разобщает их и приписывает им абсолютное достоинство в их раздельности. Истинная диалектика состоит, напротив, во внутреннем и поступательном переходе одного определения в другое, в котором обнаруживается, что эти определения одно сторонни и ограниченны, т. е. содержат отрицание себя. Это есть полный отход от антиномий Канта и переход к познаваемости вещей, через открытие в вещах единства всех сторон, в том числе и противоположных.

Отличительный характер всего конечного составляет то, что оно снимается само собою. Диалектика есть, следственно, живая душа в движении науки; одно это начало вносит необходимость и внутреннюю связь в содержание науки; оно уже возвышает дух не внешним, но действительным образом над конечным.

В первом «прибавлении» к этому параграфу имеется еще следующee чрезвычайно важное разъяснение. «Очень важно понять истинное значение диалектики, — говорит Гегель.— Она составляет начало (принцип) всякого движения, всякой жизни и деятельности в мире действительности. Точно так же диалектика одна есть душа научного развития. Обыкновенно мы переступаем за предел отвлеченных определений рассудка только как бы из снисходительности, по пословице: живи и жить давай другим, и на этом основании мы допускаем одни определения и также им противоположные. На самом деле все конечное не ограничено только извне, но по своей собственной природе снимается и переходит и свое противоположное. Например, мы говорим, что человек смертен, и приписываем смерть влиянию внешних условий, т. е. признаем в человеке два качества: жизнь и смертность. Но жизнь, носит в самой себе зерно смерти, и вообще, все конечное противоречит себе и потому уничтожается».

Гегель ссылается на опыт в подтверждение истинности диалектики. «Все, что нас окружает, может служить примером диалектики. Мы знаем, что все конечное изменяется и уничтожается; его изменение и уничтожение есть не что другое, как его диалектика; оно содержит в себе свое иное и потому выходит за предел своего непосредственного существования и изменяется... Мы говорим, что все вещи, или все конечные предметы, обречены гибели, и это означает диалектику, как всеобщую неотразимую власть, которой все должно покориться, как бы оно ни было, по-видимому, независимо и прочно». Далее, Гегель приводит примеры в пользу того, что диалектика свойственна всем «сферам и формам естественного и духовного мира». Итак, диалектика есть принцип всякого движения, всякой жизни и деятельности в мире действительности. Далее, диалектика составляет душу всякого научного развития; она есть изменение и уничтожение всего конечного, и, наконец, диалектика означает гибель и уничтожение всех конечных предметов.

Говоря, однако, о диалектике, мы уже вступили в область разума. Рассудок, как мы ещё увидим, отвергает диалектику. Он устанавливает прочные определения и фиксирует их в их отвлечении и раздельности, как в антиномиях Канта.

Но эти определения рассудка, застывшие формы и предметы растворяются разумом. Разум диалектичен. Он одновременно и отрицателен и положителен. Это принцип разрушения и восстановления

Эта диалектика затем есть не внешнее движение субъективного мышления, а собственная душа содержания, органически порождающая свои ветви и плоды. Мышление, как нечто субъективное, лишь наблюдает это развитие идеи, как собственную деятельность ее разума, ничего не привнося со своей стороны. Рассматривать разумно какой-нибудь предмет означает не привнесение разума в этот предмет извне и обработку его таким способом; это означает, что предмет сам по себе разумен; дело науки состоит лишь в том, чтобы осознать эту самостоятельную работу разума вещи. Гегель таким образом различает низшую и высшую диалектику. Низшая диалектика имеет только разрушительный характер. Она разлагает понятие или предмет на его противоположные моменты или определения. Высшая же диалектика порождает из себя положительное содержание и составляет собственно развитие.

Гегель устанавливает различие между ощущением и рассудком в истории развития мышления и построениях теорий и выходит на новый уровень человеческого мышления- разум. И эти теории по сегодняшний день очень сильно отличаются. Маркс, а за ним и все марксисты – учёные – будут строит теорию на основе разума, как высшего научного метода познания природы и истории человечества. Ниже читатель в этом должен сам убедиться.

Ощущение, или непосредственное созерцание, воспринимает мир во всем его разнообразии. Рассудок же имеет по самому существу отвлеченный характер. Рассудок в этом отношении потому и противоположен непосредственному созерцанию, что он берет предметы в их отвлечении, в их существенных различиях. Без рассудка нельзя дойти ни до чего определенного. «Во-первых, чтобы узнать предмет, необходимо уловить его различия. С этой точки зрения, рассматривая природу, различают и разграничивают разные вещества, силы, роды и пр. Мысль, действующая таким образом, есть рассудок, и она руководствуется при этом началом тождества, или простого соотношения вещи с самой собою». В практической области, — замечает Гегель, — также нельзя обойтись без рассудка. «Чтобы действовать с успехом, необходимо иметь характер, и человек с характером есть человек с рассудком. Он полагает себе определенные цели и с твердостью преследует их. Кто хочет совершить великое, тот должен уметь ограничивать себя, как говорит Гете».

Непосредственное созерцание, хотя и представляет мир во всем его многообразии, именно поэтому является смутной и «туманной неопределенностью». Мир на ступени непосредственного созерцания представляется нам слепой действительностью именно благодаря полноте, т. е. безграничному разнообразию. Рассудок производит над этой действительностью, составляющей непосредственную конкретность, определенные операции для того, чтобы придти к опосредствованной конкретности. Такое изучение действительности, действительной истории мы видим в исследовании истории человечества в период сталинизма и КПСС.

Мы здесь имеем вначале неопределенную конкретность, т. е. туманную, серую действительность, где все сливается в безразличное и нерасчлененное единство. Рассудок и вносит в этот первозданный хаос определенный порядок, поскольку он выделяет из этого непосредственного единства отдельные сходные предметы, составляя из них классы и роды, — словом, классифицируя их. Деятельность рассудка, — а с нее-то и начинается наука, — состоит в разобщении того, что слитно, в выделении целых групп предметов и явлений по признакам сходства и различия. Но такое разобщение и выделение носит отвлеченный характер, так как конкретное единство раскалывается и раздробляется на отдельные части. В этом и заключается разрушительный характер рассудка. Поэтому исторические исследования сталинской эпохи абстрактны, односторонни, безжизненны.

Таким образом, диалектика есть не только уничтожение и гибель всего конечного, но она составляет также и принцип движения и жизни. «Результат диалектики есть отрицание; но это отрицание есть в то же время утверждение, потому что оно содержит в себе то, из чего оно произошло, и не существует раздельно от него. Это единство двух противоположных определений составляет уже третий момент мысли, именно спекулятивный, или положительно-разумный момент ее».

Разум составляет высшую ступень познания. Он не отрицает роли и значения низших форм познания — ощущения и рассудка, а превращает их в движение научного познания, в его моменты. Сама истина не представляет собою, с точки зрения Гегеля, чего-то законченного и раз навсегда данного. Она есть результат движения, развития мысли. И разум составляет возвращение к непосредственному, т. е. к конкретной действительности, которая являлась началом, исходным пунктом, через отвлечение рассудка к конкретному опосредствованному, т. е. обогащенному познанием всех различий и определенностей. Это — движение от первоначального конкретного единства, не расчлененного через выделение особенного, т. е. отдельных классов и видов, чем и занимается рассудок, к конкретному, в котором всеобщее наполнено различным содержанием, составляющим органическое единство. Таким началом и выступает в истории человечества производство.

В этом смысле Гегель и говорит, что «результат содержит в себе свое начало, и движение последнего обогатило его некоторою новою определенностью». Это «движение вперед определяет себя так, что оно начинается от простых определенностей, и что следующие за ними становятся все богаче и конкретнее... На каждой ступени дальнейшего определения воздвигается вся масса его предшествующего содержания и через свой диалектический ход вперед не только ничего не теряет и не оставляет позади себя, но несет с собою все приобретенное и обогащает и сгущает себя в себе».В истории человечества такое движение существует 3млн. лет. Истина есть, стало быть, результат, который существует только в связи со всеми раскрытыми ею моментами, т. е. истина тождественна с путем, к ней ведущим.

Процесс познания совершается, конечно, от абстрактного к конкретному.

С точки зрения формы необходимо различать три стороны логического: 1) отвлеченную или рассудочную, 2) диалектическую или отрицательно-разумную и 3) спекулятивную или положительно-разумную. Но как же обстоит дело с первоначальным непосредственным? с непосредственным конкретным? Или, говоря, что является началом? Очевидно, что началом является непосредственное. Поскольку начало есть непосредственное, постольку оно есть нечто данное или «преднайденное». Если держаться этой точки зрения, то она означает или должна означать, что исходным пунктом является опыт, данная действительность, которую надлежит научно осмыслить, т. е. воссоздать. В истрии человечества так мы начинаем с производства.

И Гегель действительно говорит во многих местах, что «конкретная полнота образует начало» и что она, как таковая, «имеет в себе самой начало дальнейшего движения и развития». «Как конкретное, она различна внутри себя; но вследствие ее первой непосредственности первые ее различения вместе с тем различны. Hо непосредственное, как относящаяся к себе общность, как субъект, есть также единство этих различий. Эти различия производства мы очень скоро воспроизведём из трудов Маркса. В следующих параграфах. Рефлексия есть первая ступень дальнейшего движения, выступление разницы , суждение, определение вообще. Существенное состоит в том, что абсолютный метод находит и познает определение общего внутри этого общего. Рассудочное конечное познание поступает при этом так, что оно также внешне вновь принимает из конкретного то, что оно устранило при отвлекающем произведении этого общего. Напротив, абсолютный метод (т. е. диалектический метод.) действует не как внешняя рефлексия, а берет определенное из самого предмета своего, так как этот метод сам есть его имманентный принцип душа. Преимущество диалектического метода в сравнении с рефлексией состоит в его объективности, ибо он рассматривает вещи в их собственном бытии и «возводит в сознание то, что имманентно».

Но для Гегеля это «преднайденное» или «непосредственное» не есть непосредственное чувственного воззрения, а мышления. Познание есть понимающее мышление, и потому его начало есть также лишь в элементе мышления, нечто простое и общее». Такое непосредственное есть отвлеченное бытие в себе. Вместо «конкретной полноты» мы получаем, как выражается Гегель, бытие в себе без бытия для себя, т. е. отвлеченное бытие, мысленные определения конкретной полноты. Движение познания будет совершаться от абсолютного к конкретному, т. е. от простого и общего к конкретному единству, к наполненному бытию. Так будем мы рассматривать всю историю человечества до сегодняшних дней.

Диалектика есть воссоздание этого конкретного единства через слияние противоположностей, полученных в результате разложения первоначального целого. Диалектика имеет не только отрицательный, но и положительный результат. Отрицательный момент диалектики выражается в самоуничтожении прочных определений и различий, полученных в результате работы рассудка, и в переходе их друг в друга, т. е. в свою противоположность. Положительный же момент состоит в воссоздании единства противоположных определений на новой основе. Сама отрицательность, как снимающее себя противоречие, есть восстановление. Это одновременно — уничтожение и возникновение, гибель и рождение, смерть и жизнь.

Мы видели, что Гегель установил три ступени познания, которые одинаково необходимы для овладения нами истиной, т. е. познанием действительности, но высшей ступенью является разум, который, пользуясь непосредственным созерцанием и рассудком, воссоздает действительность в мышь, как она существует объективно. Каждая ступень познания и сознания связана с определёнными философскими направлениями, которые стремятся со своей ограниченной и односторонней точки зрения охватить всю действительность. Догматизм, эмпиризм и критицизм образуют предварительные исторические ступени диалектического метода, преодолевающего их, как односторонние.

Догматическая метафизика до Канта характеризуется как рассудочное воззрение на предмет «Старая метафизика исходила из безотчетного убеждения, что мысль узнает предметы так, как они есть в самих себе, что истинная сущность вещей обнаруживается только в мышлении Природа и дух человека изменчивы, как Протей, и легко вывести заключение, что недостаточно рассматривать вещь, как представляется непосредственно, чтобы знать ее в ее истине».

Очевидно, что непосредственное знание ввиду постоянной текучести и изменчивости явлений природы и духа крайне недостаточно и ограниченно. Вещи находятся в состоянии изменений, между тем как старая метафизика пыталась овладеть ими посредством ограниченных определений мысли. Рассудочное мышление конечно и ограниченно. Разумное мышление — бесконечно. Разумное мышление тем отличается от рассудочного, что, определяя и ограничивая свои предмет, оно затем снимает эти ограничения и определения. Так мы и будем излагать непрерывную историю человечества.

Рассудок же удовлетворяется именно конечными и ограниченными определениями, принимая их за окончательные. Старая догматическая метафизика не выходила за пределы рассудка. «Мы называем конечным все то, что имеет конец, что прекращается в той точке, где соприкасается со своим противоположным, и ограниченно. Конечное находится, следственно, в соотношении к своему иному, и это иное есть его отрицание, его граница». Мышление старой метафизики определяло само себя, независимо от опыта. Мысли как таковой приписываетсясуществование. Совершенно правильно Гегель подчеркивает, что догматическая метафизика брала предмет и размышляла о нём внешним образом», так как предикаты и определения находятся и в сознании готовыми и затем извне переносили их на предметы. «Но предмет, — говорит Гегель, — можно узнать в его истине только тогда, когда он сам обнаруживает свои определения, а не получает их внешним образом, в форме сказуемых», т. е. предикатов. Гегель постоянно имеет в виду развитие или обнаружение самим предметом своих определений. Но определения или отношении предмета, в сущности, неисчерпаемы, так как каждый предмет составляет поистине бесконечное, поскольку он связан со всей совокупностью вещей, поскольку он входит в бесконечное число отношений. Каждый предмет есть в известном смысле целое, т. е. сам составляет совокупность всех вещей, испытывая на себе их действия, будучи проникнут всеми ими. Каждая вещь отражает в себе весь универсум, бесконечное, входит в систему мира в качестве необходимого его момента, звена. Звено цепи, рассматриваемое в отдельности, представляет собою отвлечение, абстракцию и может быть понято и познано только из природы всей цепи. Поэтому очень ограниченны исследования, рассматривающие краткие периоды истории, останавливающиеся на описании истории какого – либо события. Такими исследованиями заполнена вся научная работа обществоведов СССР и современной России. Не исключение в этом и все работы историков других стран планеты.

Старая метафизика как и современные историки, философы, хоть и рассуждала о предметах бесконечных, но с точки зрения конечных определений. Это означает, что она довольствовалась рассудком при изучении предметов разума, как говорит Гегель. «Все истинное — бесконечно по своему содержанию, его нельзя выразить и привести к сознанию при помощи конечных определений».

Метафизика, исходившая из конечных, т. е. отвлеченных, односторонних определений рассудка, была догматизмом, потому что она из двух противоположных определений или утверждений принимала одно за необходимо истинное, другое — за необходима ложное. «Догматизм всегда допускает только одно из двух противоположных определений; например, что мир или конечен, или бесконечен, но необходимо то или другое. Истинная, научная мысль не имеет только одностороннего определения и не исчерпывается им; она есть цельность, и совмещает те определения, которые догматизм признает законченными и истинными в их раздельности». С этой целью мы и вынуждены писать единую историю человечества. Разум, т. е. диалектическое мышление, примиряет те противоположные определения, которые рассудок признает несоединимыми и несовместимыми. С точки зрения Гегеля всякое понятие конкретно. То же самое относится и к предметам. Как понятие, так и предмет необходимо есть единство противоположностей.

Недостаток старой метафизики заключался далее еще в том, что она базировалась на формальной логике, т. е. на принципе отвлеченного тождества. Собственно этот вывод вытекает уже из предыдущего, из признания отвлеченных конечных определений и из отрицания конкретного, которое составляет не что иное, как единство противоположностей. Отвлеченному тождеству Гегель противопоставляет наполненное тождество, т. е. конкретное тождество, совмещающее в себе противоположные определения. Это — единство тождества и различия. Начало тождества, как первый закон мышления, в своем классическом положительном выражении А = А, есть не что иное, как выражение пустого тождесловия, как выражается Гегель. Этот первый закон мышления лишен всякого содержания. Начало тождества содержит лишь формальную, отвлеченную, следовательно, неполную истину. «Опыт же содержит тождество в единстве с различием и служит непосредственным опровержением того утверждения, согласно коему отвлеченное тождество, как таковое, есть нечто истинное, так как в каждом опыте проявляется совершенно противоположное, а именно тождество только в соединении с различием».

Тождество без различия существует лишь как отвлеченная форма, как определение, взятое в отдельности и оторванности от других моментов. Тождество, различие и единство составляют три момента целого. Тождество реально лишь в единстве с различием. Различия же, относясь, друг к другу, составляют единство, через которое и благодаря которому различия существуют как различия. Формальная логика рассматривает единство как безразличное тождество или как абстрактное равенство: дерево есть дерево, стол есть стол, растение есть растение. Но для всякого ясно, что такие утверждения просто бессодержательны. «При ближайшем рассмотрении такой скуки от такой истины оказывается, что начало: растение есть... служит подготовкой к тому, чтобы сказать что-нибудь, дать дальнейшее определение. Но так как повторяется лишь то же самое, то получается обратное, в результате оказывается ничто. Следовательно, такое тождесловие противоречит само себе». Это различие абстрактного и конкретного или наполненного тождества имеет огромное значение. Гегель подвергает уничтожающей критике все старые методы мышления и исследования, Он с удивительным мастерством вскрывает основные принципы и недостатки всех прежних научных методов. Причем Гегель понимает, что сущность, живую душу всякого философского мировоззрения составляет именно метод. В старой докантовской философии он видит два метода: рационалистический или метафизический и эмпирический, который в конечном счете, как мы увидим, также сводится к метафизическому. Эти методы должны выражать «отношение мысли к объективной истине», т. е. к действительности. Первое отношение, на котором Гегель подробно останавливается, это — догматически-метафизическое. Метафизический метод кладет в основу познания принцип отвлеченного тождества. Абстрагируя от всех различий, содержащихся и предмете, мы получаем отвлеченное тождество предмета с самим собою. Конкретное тождество, как было уже сказано, означает единство предмета с самим собою и со своими различиями: его наполненное тождество, т. е. охватывающее в тождестве всю полноту различий. «Различение, — говорит Гегель,— есть и целое и свой собственный момент так же, как тождество есть и целое и свой момент». Но метафизика, как и опытные науки, базируется на рассудке, рассудок же принимает отвлеченные моменты целого — различия — за самостоятельные определения. И хотя он и принимает связь этих различий, однако он их связывает чисто внешним образом механически, одно рядом с другим, а не совмещает их в единстве. Именно такими являются все исследования советского периода со времён Сталина, как мы ещё увидим многократно.

Формальная логика, основываясь на первом законе мышления — на законе тождества, — превращает конкретную целость в мертвый призрак. Закон этот требует, чтобы мы устранили в предмете всякие различия. Но в результате такого отвлечения мы получаем пустую форму вместо живого целого.

Эта пустая форма или формальное единство вещи составляет отрицание различий. Но где нет различий, там нет содержания. Но формы без содержания не существует. Если бы это было так, т. е. если бы действительно формальный закон тождества составлял истину, если бы мы должны были только им руководствоваться, то «мышление, — как правильно говорит Гегель, было бы самым бесполезным и скучным занятием». То же самое относится и к другим формальным законам мышлении. Они составляют отвлеченные законы рассудка. Если взять закон тождества: А — А, то ведь «самая форма предложения противоречит ему, потому что предложение обещает различие между субъектом и предикатом, а это предложение не дает того, чего требует его форма. Но, во-вторых, он отвергается другими так называемыми законами мысли, которые совершенно противоположны ему.

Если говорят, что этот закон не может быть доказан, но что всякое сознание мыслит согласно этому закону и беспрекословно соглашается с ним, потому что опыт подтверждает его, то необходимо сказать, что этот мнимый опыт школы противоречит общему опыту, так как нет человека, который бы мыслил, представлял или говорил согласно этому закону, и нет вещи, какого бы рода она ни была, которая бы существовала сообразно ему. Выражения, которые основываются на этом мнимом законе, как, например, планета есть планета, магнетизм есть магнетизм, дух есть дух, справедливо признают нелепыми. Вот что показывает всеобщий опыт. Школа, которая одна допускает такие законы, и логика, которую она серьезно преподает, давно потеряли доверие здравого смысла, — равно как и разума». Поэтому формальная логика должна быть дополнена диалектической, как высшая форма познания природы и истории человечества.

Формальная логика рассматривает законы мышления обособленно, каждый в его раздельности: единство обособляется от различия и наоборот, вместо того, чтобы различия открывать в единстве и единство постигать в различии. Абстрактные законы формальной логики утверждают, с одной стороны, безразличное тождество, пустую формулу: А есть А. С другой стороны, законом противоречия в формулировке А-nоn est nоn -А утверждается различие вещей. Закон исключенного третьего, поэтому и гласит: А есть или В, или не-U. Здесь утверждается абсолютная противоположность вещей. Тождество первой формулы переходит в различие второй, а различие переходит в противоположение третьей формулы. Таким образом, в этих законах выражается или абстрактное тождество, или абстрактное различие, или же отвлеченная противоположность. Однако между всеми этими тремя законами существует внутренняя связь. Все они составляют лишь три отдельных абстрактных момента единого целого. Понятие тождества имеет какой-либо смысл лишь в отношении различий. Различия составляют необходимые определения тождества. Сравнить можно ведь только то, что различно и в то же время тождественно.

Различие есть только внешнее отличие. Все вещи в мире различны. Дубина не человек (хотя человек иногда напоминает дубину). Нет двух вещей, которые были бы тождественны. Различие далее переходит в противоположность. «В противоположности завершается определённая рефлексия, различение». Этим Гегель хочет сказать, что если различие носит внешний и неопределенный характер, то противоположность тоже означает различие, но различие внутреннее и определенное, необходимое, а не случайное. Буржуазия и пролетариат составляют, например, различные общественные классы. Однако различными общественными классами являются также пролетариат и крестьянство. Правда, это ещё ни в малейшей мере не говорит о том, что они противоположные классы в смысле противоположности их интересов и пр. Но различие переходит в противоположность, когда оно касается существа дела, т. е. если это различие «субстанциональное». «Противоположность есть единство тождества и различия; ее моменты различны в одном тождестве; в этом смысле они противоположны».

Предметы, которые только разнятся, равнодушны и безразличны друг к другу. Дубина «равнодушна» к человеку, хотя они иногда довольно больно бьет. «Но мы не довольствуемся тем, чтобы брать вещи в их различии. Мы сравниваем их и получаем определение сходства и несходства. Дело конечных наук состоит, по большей части, в приложении этих определений, и в настоящее время, когда говорят о научном исследовании, то разумеют обыкновенно тот метод, который состоит в сравнении рассматриваемых предметов между собой». Гегель признает, что этим путем достигли весьма важных результатов. Но ошибаются те, которые полагают, что метод сравнения можно приложить ко всем областям знания. Результаты, добываемые сравнительным методом, составляют, правда, необходимую, но вместе с тем низшую или подготовительную ступень истинно-научного знания. Сравнительный метод имеет своей задачей привести наличные различия к тождеству. Математика и является той наукой, которая осуществляет эту цель наиболее полным образом, т. е. она приводит различия к тождеству. Но это тождество есть чисто формальное, внешнее, отвлеченное тождество. Однако за отвлечённым тождеством вещей не следует забывать их различия.

Не всякое различие ведет к противоположности; но всякая противоположность заключает в себе момент различия. Различия бывают внешние и внутренние или существенные. О внешних различиях мы уже говорили. Внутренние или определенные различают те, которые раскрываются из природы самого тождества. Единство разворачивает скрытые в нем различия. Без этих различий конкретного единства не существует. «Противоположность есть единство тождества и различия». Различие в одном и том же отношении есть противоположность. В силу того, что определенные вещи тождественны по своей сущности, они противополагаются друг другу и образуют, так сказать, крайние полюсы. Противоположности соотносятся друг с другом, с другой стороны, в своем единстве или тождестве. Утверждение формальной логики, что между двумя противоположностями нет промежуточного третьего, что из двух противоположных предикатов только один свойственен каждой вещи, — неверно. «Обыкновенно думают, что положительное и отрицательное абсолютно различны». Но в действительности они составляют одно и то же понятие различия. Положительное и отрицательное взаимно обусловливают друг друга и существуют в соотношении друг с другом. Стало быть, они связаны друг с другом. Диалектика имеет своей целью вскрыть внутреннюю связь всех вещей и «узнать необходимость вещей, так что каждая является в противоположности со своей другой вещью. Например, не должно думать, что неорганическая природа есть нечто другое, чем органическая; она есть ее необходимое другое. Обе находятся в необходимой связи, и каждая из них существует только потому, что исключает другую и через это самое соотносится с нею». Это всё мы уже рассматривали в «Диалектической логике».

Буржуазия и пролетариат — противоположные общественные классы. Но не следует думать, что они «равнодушны» друг к другу; напротив того, каждый видит в своем антагонисте своего другого, т. е. свою необходимую противоположность. Они не могут существовать друг без друга и, следовательно, взаимно связаны. Каждый отражается в другом и существует лишь потому, что существует другой. Каждый класс видит в другом свою противоположность, своего другого, как выражается Гегель. Каждый полюс является одинаково и положительным и отрицательным. Положительный поэтому есть в то же время отрицательный, а отрицательный — положительный. Положительной стороной каждый полюс является потому, что он составляет необходимое определение целого. Но он является отрицательной стороной, поскольку он противоположен другому полюсу, своему антагонисту.

Противоположность переходит далее в противоречие, которое составляет новую ступень в процессе знания и развития мира. Вещи изменяются постепенно так, что противоположные определения принимают характер противоречия. «Начало исключенного третьего,— говорит Гегель, — начало, которое принадлежит отвлеченному рассудку, следовало бы заменить другим: «все содержит в себе противоречие». В самом деле, ни на небе, ни на земле, ни в мире природы, ни в мире духа нет ничего, к чему прилагались бы эти определения рассудка (то или другое). Все, что есть, обладает конкретною природою и, следовательно, содержит в себе различие и противоположность. Конечность вещей состоит именно в том, что их непосредственное бытие не соответствует тому, чем они суть в самих себе. Так, например, и неорганической природе кислота есть в самой себе basis, т. е. она существует только потому, что находится в связи со своим противоположным. И вследствие этого кислота не остается спокойной в своей противоположности, но стремится поставить себя тем, что она есть в самой себе. Миром движет, вообще,— противоречие, и смешно говорить, что противоречие не мыслимо. Но справедливо, что вещи не останавливаются на противоречии, и что оно уничтожается по необходимости».

Противоположность содержит в себе противоречие, как возможность, в скрытом виде. Противоречие же есть деятельное обнаружение противоположности, и только здесь скрытый антагонизм принимает форму «конфликта». Противоречие разрешается борьбой противоположностей, при которой дезорганизующий и организующий моменты действуют одновременно. Новая форма рождается и развивается именно в силу противоречии, путем отрицания старого.

Не имея возможности подробнее остановиться на сей раз на моменте «противоречия», мы еще раз позволим себе привести цитату из Гегеля, которая прекрасно выясняет значение затронутого процесса. «Ощущали, — говорит он, — какую-то нежность к миру, думали, что противоречие было бы для него пятном и что его следует приписать разуму, сущности духа. Нетрудно согласиться, что дух находит противоречия в мире явлений, т. е. в мире, как он представляется субъективной мысли, ощущению и рассудку. Но если сопоставить сущность мира и сущность духа, нельзя не удивиться тому добродушию, с которым смиренно утверждают, что не сущность мира, а сущность мысли, разум содержит противоречие».

Развитое различие есть противоположность; развитая противоположность есть противоречие. Противоположные вещи тождественны, ибо понятие противоположности применимо и может быть применимо — лишь к однородному понятию. Светлое и темное тождественны, как виды света. Противоречие означает различие себя от самого себя. Каждая из двух сторон противоположности необходимо предполагает другую и требует бытия ее, как выражается Куно Фишер. Но одновременно каждая сторона, будучи отрицанием второй, требует небытия другой. Следовательно, каждая сторона и полагает и отрицает другую сторону, относится к ней и положительно и отрицательно, следовательно, сама и положительна и отрицательна, т. е. требует своего собственного "бытия и небытия», или, иначе говоря, составляет целую противоположность, т. е. противоположна самой себе. В этой противоположности самому себе состоит сущность противоречия, как правильно формулирует Куно Фишер. Природой противоречия объясняется далее характер разрешения противоречия. Каждая из самостоятельных противоположностей «снимает себя и обращает себя в другую и тем самым уничтожается в основании». Все конечное противоречиво и самом себе, преходяще и должно возвратиться к своему основанию т. е. к некоторой высшей форме. «Мыслящий разум,— говорит Гегель, — обостряет, так сказать, притуплённое различение различного, простое многообразие представления, в существенное различение, в противоположность. Лишь таким путем многообразные, обостренные в противоречие, противополагаются энергически и жизненно и приобретают в нем ту отрицательность, которая есть присущее самодвижению и жизненности биение пульса» . Сантиментальная нежность к вещам заботится лишь о том, чтобы они себе не противоречили. Формальная логика и перенесла противоречие из жизни, из действительности в рассудок. Но от этого противоречие не перестает существовать все же в подлинной действительности. Однако питающие нежность забывают, что противоречия в истории, например, разрешаются суровой борьбой. Тогда ее необходимые ступени развития — от простого тождества через различия и противоположности до исключающего противоречия — пройдены, тогда наступает эпоха «разрешения противоречий»43. Исходя из всех этих выводов, Маркс и начинает построение диалектической истории человечества с анализа производства с единства, тождества противоположностей всех сторон производста. Точно так же он начнёт исследование капиталистической формации в «Капитале» с анализа всех сторон товара в их единстве, тождестве, противоположности.

Однако, теперь мы рассмотрим конкретно анализ Марксом единства, тождества, различия всех сторон производства, основного закона истории человечества.

§ 21. Производство, потребление, распределние, обмен -различие, единство, тождество сторон единого производства, создающих существование, движение, развитие и самодвижение истории человечества

Теперь мы подходим к святая святых научного понимания истории: раскрытию сущности, предмета истории, которое заключается в производстве, в различии, тождестве, единстве всех его сторон. Если Кант считал, что противоположности на уровне всеобщего не соединяются, не сливаются в новое качество, то Гегель опроверг его идеалистически. А вот Маркс нашёл реальное единство, тождество и различие сторон единого целого в конкретной истории человечества – это производство. Анализируя его, Маркс переходит уже на высший уровень человеческого мышления – разум, превосходящий рассудочное мышление. И все работы марксизма, науки разрабатывались, и будут разрабатываться на уровне разума. Читатель в этом сможет убедиться через содержание всей нашей работы, где мы использовали научные работы учёных - марксистов. Именно такой подход позволяет свести к единству все стороны исторического процесса, как естественного, непрерывного и единого. Именно такой метод позволяет превзойти все антиномии Канта о невозможности познания мира, «вещи в себе».

И Маркс с этим успешно справился. В приведённом ниже материале, он дал в едином производстве различие, единство, тождество всех его сторон. Это состояние обеспечивает движение, развитие, самодвижение всех народов нашей планеты с начала существования человечества. Эти различия при разных исторических обстоятельствах могут переходить в противоположности, противоречия, рождать определённое разделение труда, деление на классы, определённые типы общества и т. п. В этом состоянии, присущем производству, как начале, содержится причина существования общества, как самого себя, как субстанции. Из этого состояния различия. единства, тождества противоположностей, перерастающих в противоречия, ведущие к движению, самодвижению истории человечества, мы будем обращаться постоянно в нашем исследовании, чтобы от исходных причин объяснить все обстоятельства в изменениях в жизни каждого конкретного народа. Другого научного пути познания истории человечества просто не существует.

А сейчас мы обратимся к гениальному тексту Маркса, подтверждающего наши конкретные выводы. Нам просто нельзя вмешиваться в глубоко диалектические обобщения Марса, чтобы не исказить их.

§ 21.1. Производство – предмет истории человечества, общее для всех времён и народов

Вот как Маркс разрешает все проблемы всей истории философии, все поиски и заблуждения историков всех времён и народов в открытии исходного начала истории человечества, в котором, как в генетическом зародыше заложены все исходные начала движения и развития человечества. Он пишет это так строго логично, что мы не вправе изменить ни до одной запятой. Вот его слова, мысли.

«Данный предмет, это, прежде всего — материальное производство. Индивиды, производящие в обществе, — а, следовательно, общественно-определенное производство индивидов, — таков, естественно, исходный пункт. Единичный и обособленный охотник и рыболов, с которых начинают Смит и Рикардо, принадлежат к лишенным фантазии выдумкам XVIII века. Это — робинзонады, которые отнюдь не выражают, — как воображают историки культуры, — лишь реакцию против чрезмерной утонченности и возвращение к ложно понятой природе. Подобно тому как и «Общественный договор» Руссо, который устанавливает путем договора взаимоотношение и связь между независимыми от природы субъектами, ни в малой степени не покоится на таком натурализме. Это — иллюзия, и лишь эстетическая иллюзия больших и малых робинзонад. Это, напротив, предвосхищение «буржуазного общества», которое подготовлялось с XVI века, а в XVIII — сделало гигантские шаги на пути к своей зрелости. В этом обществе свободной конкуренции отдельный человек выступает освобожденным от естественных связей и т. д., которые в прежние исторические эпохи делали его принадлежностью определенного ограниченного человеческого конгломерата. Пророкам XVIII века, на плечах которых еще целиком стоят Смит и Рикардо, этот индивид XVIII века, — продукт, с одной стороны, разложения феодальных общественных форм, а с другой — развившихся с XVI века новых производительных сил, — представляется идеалом, существование которого относится к прошлому,— не результатом истории, а ее исходным пунктом; потому что соответствующий природе индивид, согласно их воззрению на человеческую природу, казалось, не возник исторически, а положен самой природой. Это заблуждение было до сих пор свойственно каждой новой эпохе. Стюарт, который во многих отношениях, в противоположность XVIII веку, стоит, как аристократ, на исторической почве, избежал этой ограниченности.

По мере того как мы углубляемся в историю, тем в большей степени индивид, а следовательно, и производящий индивид, выступает несамостоятельным, принадлежащим к более обширному целому: сначала еще в совершенно естественной форме в семье и в семье, развившейся в род; затем в возникающем из столкновения и слияния родов обществе в его различных формах. Лишь в XVIII веке, в «буржуазном обществе», различные формы общественной связи выступают по отношению к отдельной личности просто как средство для ее частных целей, как внешняя необходимость. Однако эпоха, которая порождает эту позицию — обособленного индивида, — есть как раз эпоха наиболее развитых общественных (с этой точки зрения всеобщих) связей. Человек есть в самом буквальном смысле zoon politikon, не только общительное животное, но животное, которое только в обществе и может обособляться. Производство обособленного индивида вне общества, — редкий случай, который может произойти с цивилизованным человеком, случайно заброшенным в необитаемую местность и динамически уже носящим в себе общественные силы, — такая же бессмыслица, как развитие языка без совместно живущих и разговаривающих между собой индивидов. На этом можно больше не останавливаться. Этого пункта можно было бы вовсе не затрагивать, если бы нелепости, вполне понятные у людей XVIII века, не были снова всерьез притянуты в новейшую экономию Бастиа, Кэри, Прудоном и т. д. Прудону и другим, конечно, очень приятно объяснять историко-философски происхождение какого-либо экономического отношения, исторического возникновения которого он не знает, путем создания мифов о том, будто Адаму и Прометею данная идея явилась в готовом и законченном виде, а затем она была введена и т. д. Нет ничего более сухого и скучного, чем фантазирующее locus communis [общее место]».

Таким образом, если речь идет о производстве, то всегда о производстве на определенной ступени общественного развития — о производстве общественных индивидов. Может поэтому казаться, что для того, чтобы вообще говорить о производстве, мы должны либо проследить процесс исторического развития в его различных фазах, либо с самого начала заявить, что мы имеем дело с определенной исторической эпохой, стало быть, напр., с современным буржуазным производством, которое в сущности является, собственно, нашей темой. Однако все эпохи производства имеют некоторые общие признаки, некоторые общие определения. Производство вообще, это — абстракция, но абстракция разумная, поскольку она действительно подчеркивает общее, фиксирует его и избавляет нас, таким образом, от повторений. Между тем это всеобщее или выделенное путем сравнения общее само есть нечто, многократно расчлененное, и выражается в различных определениях. Кое-что из этого принадлежит всем эпохам, другое — обще лишь некоторым. [Некоторые] определения общи как для новейшей, так и для древнейшей эпохи. Без них немыслимо никакое производство; однако, хотя наиболее развитые языки имеют законы и определения, общие с наименее развитыми, но именно отличие от этого всеобщего и общего и есть то, что составляет их развитие. Определения, которые действительны для производства вообще, должны быть выделены именно для того, чтобы из-за единства, которое вытекает уже из того, что субъект — человечество — и объект — природа — одни и те же, не было забыто существенное различие. В забвении этого заключается, например, вся мудрость современных экономистов, которые доказывают вечность и гармонию существующих социальных отношений, которые доказывают, напр., что никакое производство невозможно без орудия производства, хотя бы этим орудием была только рука, что никакое производство невозможно без предшествующего накопленного труда, хотя бы этот труд был всего лишь сноровкой, которую рука дикаря приобрела и накопила путем повторяющихся упражнений. Капитал есть, между прочим, также орудие производства, — он есть также прошедший, объективированный труд. Стало быть, капитал есть всеобщее, вечное естественное отношение; это получится, если я отброшу как раз то специфическое, что одно лишь делает «орудие производства», «накопленный труд» капиталом. Вся история производственных отношений представляется поэтому, напр., у Кэри лишь фальсификацией, злокозненно учиненной правительствами.

Если не существует производства вообще, то не существует также всеобщего производства. Производство есть всегда особая отрасль производства, напр. земледелие, скотоводство, мануфактура и т. д., или оно есть совокупность. Однако политическая экономия — не технология. Отношение всеобщих определений производства на данной общественной ступени к особенным формам производства надлежит развить в другом месте (впоследствии).

Наконец, производство не есть только особенное производство. Но всегда имеется определенный общественный организм. общественный субъект, действующий внутри более или менее обширной совокупности отраслей производства. Отношение научного изложения к реальному движению опять-таки сюда еще не относится.

§ 21.2. Производство вообще. Особые отрасли производства. Целостность производства

В экономии вошло в моду предпосылать общую часть, которая как раз фигурирует под заголовком «производство» (см., напр., Дж.-Ст. Милля) и где рассматриваются всеобщие условия всякого производства.

Эта общая часть состоит или должна будто бы состоять:

1) Из условий, без которых производство невозможно, т. о. являющихся таким образом в сущности не чем иным, как существенными моментами всякого производства. Это сводится, однако, в сущности, как мы увидим, к немногим очень простым определениям, которые размазываются в плоских тавтологиях.

2) Из условий, которые более или менее способствуют производству, как, напр., прогрессирующее и стагнирующее состояние) общества у Адама Смита.

Чтобы эти моменты, имеющие у него в качестве кратких замечаний свою ценность, поднять до научного значения, были бы необходимы исследования о развитии степеней производительности у отдельных народов, которые лежат, собственно, вне границ нашей темы; поскольку же входят в нее, они должны быть отнесены к главам о конкуренции, накоплении и т. д. В общей же постановке ответ сводится к общему положению, что промышленная нация обладает высшей ступенью своего производства в тот момент, когда она вообще находится на высшей точке своего исторического развития. И действительно, высота промышленного развития народа [имеет место] до тех пор, пока главным для него является не прибыль (Gewinn), а процесс добывания (Gewinnen). Постольку янки стоят выше англичан. Или же, что, напр., известные расовые особенности, климат, естественные условия, как близость к морю, плодородие почвы и т. д., более благоприятны для производства, чем другие. Это опять сводится к тавтологии, что богатство тем легче создается, чем в большей степени имеются налицо его субъективные и объективные его элементы.

Однако все это вовсе не то, о чем действительно идет речь у экономистов в этой общей части. Производство, наоборот, — смотри, напр., Милля,— должно, в отличие от распределения и т. д., быть представлено как заключенное в рамки независимых от истории вечных законов природы; при этом удобном случае буржуазные отношения совершенно незаметно подсовываются в качестве непреложных естественных законов общества in abstracto [в абстрактном виде]. Такова более или менее сознательная цель этого приема в целом. При распределении, напротив, люди якобы позволяют себе всякого рода произвол. Не говоря уже о грубом разрыве действительного отношения между производством и распределением, сразу должно броситься в глаза, что каким бы различным ни было распределение на различных ступенях общественного развития, о нем, так же как и о производстве, могут быть выставлены общие положения и все исторические различия опять-таки могут быть смешаны и стерты в общечеловеческих законах. Например, раб крепостной, наемный рабочий — все получают известное количество пищи, которое дает им возможность существовать как рабу, как крепостному, как наемному рабочему. Завоеватель, живущий за счет дани, или чиновник, живущий за счет налогов, или землевладелец — за счет ренты, или монах — за счет милостыни, или левит — за счет десятины, — все они получают долю общественного производства, которая определяется другими законами, чем доля рабов и т. д. Оба основных пункта, которые все экономисты ставят под этой рубрикой,— это: 1) собственность, 2) ее обеспечение судами, полицией и т. д. На это можно весьма кратко возразить.

ad 1. Всякое производство есть присвоение индивидом предметов природы, внутри и посредством определенной общественной формы. В этом смысле будет тавтологией сказать, что собственность (присвоение) есть условие производства. Смешно, однако, делать отсюда прыжок к определенной форме собственности, напр. к частной собственности (что к тому же предполагает в качестве условия противоположную форму — отсутствие собственности). История, наоборот, показывает нам коллективную собственность (напр., у индусов, славян, древних кельтов и т. д.) как первоначальную форму, — форму, которая под видом общинной собственности еще долго играет значительную роль. Мы здесь еще вовсе не касаемся вопроса о том, развивается ли богатство успешнее при той или другой форме собственности. Но что ни о каком производстве, а стало быть, ни о каком обществе, не может быть речи там, где не существует никакой формы собственности, — это тавтология. Присвоение, которое не присваивает, есть contradictio in subjecto [противоречие в самом себе].

ad 2. Обеспечение приобретенного и т. д. Если эти тривиальности свести к их действительному содержанию, они скажут больше, чем знают их проповедники. Именно, что каждая форма производства порождает свойственные ей правовые отношения, формы правления и т. д. Грубость и отсутствие понимания в том и заключается, что органически между собой связанные явления ставятся в случайные взаимоотношения и в чисто рассудочную связь, Перед буржуазными экономистами при этом витает лишь представление, что при современной полиции можно лучше производить, чем, напр., при кулачном праве. Они забывают только, что и кулачное право есть право и что право сильного продолжает жить в другой форме также и в их «правовом государстве».

Когда общественные отношения, соответствующие определенной ступени производства, только возникают или когда они уже исчезают, естественно происходят нарушения производства, хотя в различной степени и различного действия.

Резюмируя: есть определения, общие всем ступеням производства, которые фиксируются мышлением как всеобщие; однако так называемые всеобщие условия всякого производства суть не что иное, как эти абстрактные моменты, с помощью которых ни одной-действительной исторической ступени производства понять нельзя.

§ 21.3. Общее отношение производства к распределению, обмену, потреблению

Прежде чем продолжать дальнейший анализ производства, необходимо обратить внимание на те различные рубрики, которые ставят рядом с ним экономисты.

Первое поверхностное представление [сводится к следующему]: в процессе производства члены общества приспособляют (создают, преобразуют) продукты природы к человеческим потребностям; распределение устанавливает пропорцию, в которой каждый индивид принимает участие в произведенном; обмен доставляет ему те определенные продукты, на которые он хочет обменять доставленную ему распределением долю; наконец, в потреблении продукты становятся объектами использования, индивидуального присвоения. Производство создает предметы, соответствующие потребностям; распределение распределяет их согласно общественным законам; обмен снова распределяет уже распределенное согласно отдельным потребностям; наконец, в потреблении продукт выпадает из этой общественной циркуляции и становится непосредственно предметом и слугой отдельной потребности и удовлетворяет ее в процессе использования. Производство выступает, таким образом, исходным пунктом, потребление — конечным пунктом, распределение и обмен — серединой, которая в свою очередь заключает в себе два момента, поскольку распределение есть момент, отправляющийся от общества, а обмен — от индивида. В производстве личность объективируется, в личности вещь субъективируется; в распределении общество принимает на себя, в виде господствующих всеобщих законов, посредничество между производством и потреблением, в обмене они опосредствуются случайной определенностью индивида.

Распределение определяет отношение (количество), в котором продукты достаются индивидам; обмен определяет те продукты, в которых индивид требует ту часть, которая досталась ему при распределении.

Производство, распределение, обмен, потребление образуют, таким образом, настоящий силлогизм: производство составляет в нем всеобщность, распределение и обмен — особенность, а потребление — единичность, замыкающую собою целое. Это, конечно, [своего рода] связь, но поверхностная. Производство [согласно учению экономистов] определяется всеобщими законами природы, распределение — общественной случайностью, оно может, поэтому влиять на производство более или менее благоприятно; обмен лежит между ними обоими как формально общественное движение, а заключительный акт потребления, который рассматривается не только как конечный пункт, но также и как конечная цель, лежит, собственно, вне экономики, кроме лишь того, что он обратно влияет на исходный пункт и вновь дает начало всему процессу.

Противники экономистов, — будь то противники из среды этой самой науки или извне ее, — упрекающие экономистов в варварском разрывании на части единого целого, либо стоят с ними на одной и той же почве, либо ниже их. Нет ничего более обычного, чем упрек, будто экономисты слишком выдвигают производство, рассматривая его как самоцель. Распределение, мол, имеет такое же большое значение. В основе этого упрека лежит как раз представление экономистов, будто распределение существует как самостоятельная, независимая сфера рядом с производством. Или [им делают упрек], что все моменты не охватываются в их единстве. Как будто бы этот разрыв проник не из действительности в учебники, а, наоборот, из учебников — в действительность, как будто бы здесь дело идет о диалектическом примирении понятий, а не о понимании реальных отношений!

§ 21.4. Производство есть непосредственно также и потребление

Двоякое потребление — субъективное и объективное. Индивид, который развивает свои способности в процессе производства, также расходует, потребляет их в акте производства, точно так, как естественный акт создания потомства представляет собой расходование жизненных сил. Во-вторых: [производство есть] потребление средств производства, которые поступают в пользование, снашиваются, а отчасти (как, напр., при сжигании) распадаются на основные элементы. Точно так же [обстоит дело] с потреблением сырого материала, который не сохраняет своего естественного вида и свойств, а, наоборот, утрачивает их. Поэтому акт производства, во всех своих моментах, есть также акт потребления. Однако все это экономисты подтверждают. Производство, непосредственно отождествляющееся с потреблением, потребление, непосредственно совпадающее с производством, они называют производительным потреблением. Эта идентичность производства и потребления сводится к положению Спинозы: «determinatio est negatio» [определение есть отрицание]. Однако это определение производительного потребления устанавливается только для того, чтобы отделить потребление, идентичное с производством, от собственно потребления, которое, наоборот, мыслится как уничтожающая противоположность производства. Итак, рассмотрим собственно потребление.

Потребление есть непосредственно также и производство, подобно тому как в природе потребление элементов и химических веществ есть производство растения. Что, напр., в процессе питания, представляющем собою одну из форм потребления, человек воспроизводит свое собственное тело, — это совершенно ясно; но это же приложимо и ко всякому другому виду потребления, который с той или другой стороны, каждый в своем роде, воспроизводит человека. [Это] — потребительное производство. Однако, говорит политическая экономия, это идентичное с потреблением производство есть второй вид производства, происходящий из уничтожения продукта первого. В первом производитель овеществляет себя, во втором — персонифицируется произведенная им вещь. Таким образом, это потребительное производство, — хотя оно есть непосредственное единство производства и потребления, — существенно отличается от собственно производства. Непосредственное единство, и котором производство совпадает с потреблением и потребление — с производством, не уничтожает их непосредственной раздвоенности.

Итак, производство есть непосредственно потребление, потребление — непосредственно производство. Каждое непосредственно является своей противоположностью. Однако в то же время между обоими имеет место опосредствующее их движение. Производство делает возможным потребление, для которого оно создает материал, без чего у потребления отсутствовал бы объект. Однако и потребление делает возможным производство, ибо только оно создает для продуктов субъекта, для которого они и являются продуктами. Продукт получает свое последнее завершение только в потреблении. Железная дорога, по которой не ездят, которой не пользуются, которая не потребляется, есть железная дорога только dynamei , а не в действительности. Без производства нет потребления, однако и без потребления нет производства, так как производство было бы в таком случае бесцельно. Потребление создает производство в двояком отношении:

1) Тем, что только (erst) в потреблении продукт становится действительно продуктом, напр. платье становится действительно платьем лишь тогда, когда его носят; дом, в котором не живут, фактически не является домом; таким образом, продукт, в отличие от простого предмета природы, оказывается пригодным, становится продуктом только в потреблении. Потребление, уничтожая продукт, этим самым дает ему завершение, ибо продукт есть [результат] производства не только как овеществленная деятельность, но лишь как предмет для действующего субъекта.

2) Тем, что потребление создает потребность в новом производстве, стало быть, идеальное, внутренне-побуждающее начало производства, которое есть его предпосылка. Потребление создает побуждение к производству, оно полагает также и предмет, который в качестве цели определяющим образом воздействует на производство. И если ясно, что производство предоставляет потреблению предмет в его внешней форме, то точно так же ясно, что потребление полагает предмет производства идеально как внутренний образ, как потребность, как побуждение и как цель. Оно создает предметы производства в их еще субъективной форме. Без потребности нет производства. Но именно потребление воспроизводит потребность.

Этому соответствует со стороны производства то, что оно:

1) Доставляет производству материал, предмет. Потребление без предмета не есть потребление. Таким образом, с этой стороны производство создает, порождает потребление.

2) Однако производство создает для потребления не только предмет, — оно дает потреблению его определенность, его характер, его завершение. Так же как потребление давало продукту его завершение в качестве продукта, так производство дает завершение потреблению. Прежде всего, предмет не есть предмет вообще, а определенный предмет, который должен быть потреблен определенным способом, опять-таки предуказанным самим производством. Голод есть голод, однако голод, который удовлетворяется вареным мясом, поедаемым с помощью ножа и вилки, это иной голод, чем тот, который заставляет проглатывать сырое мясо с помощью рук, ногтей и зубов. Не только предмет потребления, но также и способ потребления создается, таким образом, производством, не только объективно, но также и субъективно. Производство, таким образом, создает потребителя.

3) Производство не только доставляет потребности материал, но оно доставляет и материалу потребность. Когда потребление выходит из своей первоначальной природной грубости и непосредственности, — а длительное пребывание его на этой ступени было бы, в свою очередь, результатом закосневшего в первобытной дикости производства, — то оно само, как побуждение, опосредствуется предметом. Потребность, которую оно в нем ощущает, создана восприятием последнего. Предмет искусства, — а также всякий другой продукт, — создает публику, понимающую искусство и способную наслаждаться красотой. Производство производит поэтому не только предмет для субъекта, но также и субъект для предмета.

Производство поэтому создает потребление: 1) производя для него материал, 2) определяя способ потребления, 3) тем, что возбуждает в потребителе потребность, предметом которой является созданный им продукт. Оно производит поэтому предмет потребления, способ потребления и импульс потребления. Точно так же потребление дает установку (Anlige), производителю, возбуждая в нем направленную на определенные цели потребность. Идентичность потребления и производства выступает, следовательно, трояко:

1. Непосредственная идентичность: производство есть потребление; потребление есть производство. Потребительное производство. Производительное потребление. Экономисты называют то и другое производительным потреблением, но делают еще одно различие: первое фигурирует как воспроизводство, второе — как производительное потребление. Все исследования относительно первого являются исследованиями о производительном или непроизводительном труде; исследования второго — исследованиями о производительном или непроизводительном потреблении.

2. То, что каждое из них выступает как средство для другого и совершается с его помощью, что выражается в их взаимной зависимости. Это — движение, в котором они вступают в отношения друг к другу, выступая необходимым условием одно для другого, но оставаясь еще внешними по отношению друг к другу. Производство создает материал как внешний предмет для потребления; потребление создает потребность как внутренний предмет, как цель для производства. Без производства нет потребления, без потребления нет производства, — [это положение] фигурирует в экономии в различных формах.

3. Производство — не только непосредственно потребление, а потребление — непосредственно производство; производство — не только средство для потребления, а потребление — цель для производства, т. е. каждое доставляет другому его предмет: производство — внешний предмет для потребления, потребление — мысленно представляемый предмет для производства. Каждое из них не только есть непосредственно другое и не только опосредствует другое, но каждое из них, совершаясь, создает другое, создает себя как другое. Потребление прежде всего завершает акт производства, придавая продукту законченность в качестве продукта, уничтожая его, потребляя его самостоятельно-вещную форму; усиливая посредством потребности повторения способность, развитую в первом «акте производства, до степени искусства, оно, следовательно, не только тот завершающий акт, благодаря которому продукт становится продуктом, но и [тот], благодаря которому производитель становится производителем. С другой стороны, производство создает потребление, создавая определенный способ потребления и, далее, создавая притягательную силу потребления, способность потребления как потребность. Эта последняя, указанная под цифрой 3 идентичность, многократно разъясняется в политической экономии в отношении спроса и предложения, предметов и потребностей, потребностей естественных и созданных обществом. Поэтому для гегельянца нет ничего проще, как отождествить производство и потребление. Это делается не только социалистическими беллетристами, но и самими экономистами, напр. Сэем, в той форме, что если мы станем рассматривать народ или также человечество in abstracto, то его производство будет его потреблением. Шторх доказал ошибку Сэя, напомнив, что народ не потребляет, напр., свой продукт целиком, но создает и средства производства, основной капитал и т. д. Кроме того, рассматривать общество как единый субъект значит рассматривать его неправильным образом — умозрительно. У единичного субъекта производство и потребление выступают как моменты одного акта. Здесь нужно подчеркнуть лишь самое важное, что если рассматривать производство и потребление как деятельность единого субъекта или многих индивидов, они во всяком случае выступают как моменты процесса, в котором производство есть действительный исходный пункт, а поэтому и господствующий момент. Потребление, в качестве нужды или потребности, само есть внутренний момент производительной деятельности, однако последняя есть исходный пункт реализации, а потому и ее господствующий момент, — акт, в котором весь процесс снова повторяется сначала. Индивид производит предмет и через его потребление возвращается опять к самому себе, но как производящий и воспроизводящий себя самого индивид. Потребление выступает, таким образом, как момент производства.

Но в обществе отношение производителя к продукту, поскольку он уже изготовлен, чисто внешнее, и возвращение продукта к субъекту зависит от отношения последнего к другим индивидам. Он не вступает в непосредственное владение продуктом. Точно так же непосредственное присвоение продукта не составляет его цели, если он производит в обществе. Между производителем и продуктом встает распределение, которое при помощи общественных законов определяет его долю в мире продуктов; оно становится, следовательно, между производством и потреблением. Стоит ли распределение, как самостоятельная область, рядом с производством и вне его?

§ 21.5. Производство и распределение

Если обратиться к обычным сочинениям по политической экономии, то прежде всего бросается в глаза, что все в них дается в двойном виде. Например, в распределении фигурируют земельная рента, заработная плата, процент и прибыль, в то время как в производстве — земля, труд, капитал фигурируют как агенты производства. Относительно капитала с самого начала ясно, что его понятие устанавливается в двояком смысле: 1) как агента производства, 2) как источника дохода; процент и прибыль [выступают] как определяемые и в то же время определяющие формы распределения, поэтому [они] фигурируют как таковые еще в производстве, представляя собой те формы, в которых увеличивается, возрастает капитал, следовательно как моменты производства самого капитала. Процент и прибыль как формы распределения предполагают капитал как агент производства. Они — способы распределения, которые имеют своей предпосылкой капитал как агент производства. Они суть также способы воспроизводства капитала.

Заработная плата точно так же представляет собою наемный труд, рассматриваемый под другой рубрикой: та определенность, которую труд имеет здесь как агент производства, выступает [там] как определение распределения. Если бы труд не был определен как наемный труд, то и тот способ, которым он принимает участие в продуктах, не выступал бы в качестве заработной платы, как, напр., при рабстве. Наконец, земельная рента, — если взять сразу наиболее развитую форму распределения, в которой земельная собственность принимает участие в продуктах, — предполагает крупную земельную собственность (собственно говоря, крупное сельское хозяйство) в качестве агента производства, но не землю как таковую, так же как заработная плата [не имеет предпосылкой] труд как таковой. Отношения и способы распределения выступают поэтому лишь оборотными сторонами агентов производства. Индивид, принимающий участие в производстве в форме наемного труда, принимает в форме заработной платы участие в результатах производства, в продуктах. Структура (Gliederung) распределения вполне определяется структурой производства. Распределение само есть продукт производства, — не только в отношении предмета, ибо распределяться могут только результаты производства, — но и в отношении формы, ибо определенный способ участия в производстве определяет особую форму распределения, — форму, в которой каждый принимает участие в распределении. Полнейшая иллюзия, когда в производстве говорят о земле, в распределении — о земельной ренте и т. д.

Экономисты, как Рикардо, которых чаще всего упрекают в том, будто они имеют в виду лишь производство, рассматривали поэтому распределение как единственный предмет политической экономии, ибо они инстинктивно избрали формы распределения как точнейшее выражение, в котором фиксируются агенты производства в данном обществе. По отношению к отдельному индивиду распределение выступает как общественный закон, определяющий его положение в сфере производства, внутри которой он производит, и, стало быть, предшествующий производству. Индивид не имеет с самого начала ни капитала, ни земельной собственности. От самого рождения общественным распределением ему предназначен наемный труд. Однако это предназначение само есть результат того, что капитал, земельная собственность существуют как самостоятельные агенты производства.

Если рассматривать целые общества, то представляется (scheint), будто распределение еще с одной стороны предшествует производству и определяет его в качестве как бы предэкономического факта. Народ-завоеватель разделяет землю между завоевавшими и устанавливает таким образом известное распределение и форму земельной собственности, а тем самым определяет и производство. Или он обращает побежденных в рабство и делает таким образом рабский труд основой производства. Или народ путем революции разбивает крупную земельную собственность на парцеллы и дает, следовательно, этим новым распределением новый характер производству. Или законодательство увековечивает земельную собственность в руках известных семей или распределяет труд как наследственную привилегию и фиксирует его таким путем в кастовом порядке. Во всех этих случаях, — а все они являются историческими, — кажется (scheint), что не распределение расчленяется и определяется в зависимости от производства, а, наоборот, производство расчленяется и определяется в зависимости от распределения.

Распределение в самом поверхностном понимании выступает как распределение продуктов и, таким образом, дальше отстоящим от производства и по отношению к нему якобы самостоятельным. Однако, прежде чем распределение есть распределение продуктов, оно есть: 1) распределение орудий производства и 2) — что представляет собою дальнейшее определение того же отношения — распределение членов общества по различным родам производства (подчинение индивидов определенным производственным отношениям). Распределение продуктов есть, очевидно, лишь результат этого распределения, которое заключено внутри самого процесса производства и которое определяет строение производства. Рассматривать производство независимо от этого, заключающегося в нем распределения есть, очевидно, пустая абстракция, в то время как. наоборот, распределение продуктов дано само собою вместо с этим распределением, с самого начала составляющим момент производства. Рикардо, который стремился понять современное производство в его определенной социальной структуре и который является экономистом производства par excellence [по самому существу], именно поэтому объявляет не производство, а распределение, собственной темой современной экономии. Отсюда еще раз очевидна нелепость [позиции] экономистов, которые изображают производство в виде вечной истины, изгоняя историю в область распределения.

В каком отношении к производству находится это определяющее его распределение, есть, очевидно, вопрос, который относится к самому производству. Если скажут, что, по крайней мере, в данном случае, когда производство зависит от известного распределения орудий производства, распределение в этом последнем смысле предшествует производству и образует его предпосылку, то на это следует ответить, что производство действительно имеет свои предпосылки и условия, которые образуют собою его моменты. Последние могут сначала выступать как естественно выросшие. В самом процессе производства они превращаются из естественно выросших в исторические, и если для одного периода они выступали естественными предпосылками производства, то для другого они были историческим результатом. Внутри самого производства они постоянно изменяются. Например, применение машин изменило распределение как орудий производства, так и продуктов, а современная крупная земельная собственность сама есть результат как современной торговли и современной индустрии, так и применения последней к сельскому хозяйству.

Все намеченные выше вопросы сводятся в последнем счете к тому, каким образом общеисторические условия воздействуют на производство, и к отношению между производством и историческим развитием вообще. Вопрос, очевидно, относится к рассмотрению и развитию самого производства.

Однако в той тривиальной форме, в которой они выше намечены, на них можно дать столь же короткий ответ. При всех завоеваниях возможен троякий исход. Народ-завоеватель навязывает побежденным собственный способ производства (напр., англичане в этом столетии в Ирландии, отчасти в Индии); или он оставляет существовать старый и довольствуется данью (напр., турки и римляне); пли происходит взаимодействие, из которого возникает новое, синтез (отчасти при германских завоеваниях). Во всех случаях способ производства, будь то победителей, будь то побежденных, будь то возникший из соединения обоих, определяет собою то новое распределение, которое устанавливается. Хотя последнее выступает как предпосылка для нового периода производства, само оно опять - таки продукт производства — и не только исторического вообще, но определенного исторического способа производства.

Например, монголы при опустошении России действовали соответственно их способу производства; для скотоводства большие необитаемые пространства являются главным условием. Германские варвары, для которых земледелие при помощи крепостных было традиционным способом производства, так же как изолированная жизнь в деревне, тем легче могли подчинить этим условиям римские провинции, что происшедшая там концентрация земельной собственности уже совершенно опрокинула прежние отношения земледелия. Есть традиционный взгляд, будто в известные периоды люди жили исключительно грабежом. Однако, чтобы было возможно грабить, должно быть налицо нечто для грабежа, стало быть производство. И способ грабежа опять-таки определяется способом производства. Например, нация с развитой биржевой спекуляцией (stockjobbing nation) не может быть ограблена таким же способом, как пастушеский народ.

В лице раба похищается непосредственно орудие производства. Однако производство той страны, для которой он похищается, должно быть устроено так, чтобы допускать применение рабского труда, или (как в Южной Америке и т. д.) должен быть создан соответствующий рабскому труду способ производства.

Законы могут какое-либо средство производства, напр. землю, увековечить в руках известных семей. Эти законы только тогда получают экономическое значение, когда крупная земельная собственность находится в гармонии с общественным способом производства, как, напр., в Англии. Во Франции велось мелкое земледелие, несмотря на крупную земельную собственность, поэтому последняя и была разбита на куски революцией. А увековечение парцеллированной собственности, напр. путем законов? Вопреки этим законам, собственность снова концентрируется. Влияние законов, направленных к закреплению условий распределения, и их воздействие этим путем на производство следует определить особо.

§ 21.6. Наконец, обмен и обращение

Обращение само есть лишь определенный момент обмена, или обмен, рассматриваемый в целом, поскольку обмен есть лишь посредствующий момент между производством и обусловленным им распределением, с одной стороны, и потреблением, с другой стороны; но поскольку и потребление само выступает моментом производства, постольку, очевидно, и обмен заключен в последнем как один из его моментов.

Ясно, во-первых, что обмен деятельностей и способностей, который совершается в самом производстве, относится прямо к нему и составляет его сущность. Во-вторых, то же самое относится к обмену продуктов, поскольку он есть средство для производства готового продукта, предназначенного для непосредственного потребления. Постольку сам обмен есть акт, входящий в производство. В-третьих, взаимный обмен между производителями товаров (der sogenannte exchange zwischen dealers and dealers) по своей организации всецело определяется производством, равно как представляет собою деятельность, входящую в производство. Обмен выступает независимым и безразличным по отношению к производству только в последней стадии, когда продукт обменивается непосредственно для потребления. Однако 1) не существует обмена без разделения труда, будь последнее первобытным или само уже историческим результатом, 2) частный обмен предполагает частное производство, 3) интенсивность обмена, как и его распространение, как и его форма, определяются развитием и структурой производства, напр. обмен между городом и деревней, обмен в деревне, в городе и т. д. Обмен, таким образом, во всех своих моментах или непосредственно заключен в производстве, или определяется этим последним.

Результат, к которому мы пришли, заключается не в том, что производство, распределение, обмен и потребление — одно и то же, но что все они образуют собою части целого, различия внутри единства. Производство господствует как над самим собой в содержащем противоположности определении производства, так и над всеми другими моментами. С него процесс каждый раз начинается снова. Что обмен и потребление не могут иметь господствующего значения, — это ясно само собою. То же самое относится к распределению как к распределению продуктов. В качестве же распределения агентов производства оно само есть момент производства. Определенное производство обусловливает, таким образом, определенное потребление, распределение, обмен, определенные отношения этих различных моментов друг к другу. Конечно, и производство в его односторонней форме, с своей стороны, определяется другими моментами. Например, когда расширяется рынок, т. е. сфера обмена, возрастают размеры производства и становится глубже его дифференциация. С изменением распределения изменяется производство, напр. с концентрацией капитала, с различным распределением населения между городом и деревней и т. д. Наконец, нужды потребления определяют производство. Между различными моментами происходит взаимодействие. Это бывает во всяком органическом целом.(См. М.и Э. т.XII, М.,1935, с. 171-190)

Приведённый выше материал не может быть опровергнут, как исходное единство всех сторон целого в истории человечества, исходя из которого, как субстанции, мы сможем постоянно выводить всё как следствие этого исходного начала. И наше исследование всеми фактами истории человечества это подтвердит.

Главное, в вышестоящих параграфах Маркс показал будущим поколениям ученых как нужно проводить анализ составных частей исходного целого, как единство тождество противоположностей. Это, пожалуй, самая сложная умственная операция человеческого мышления.

1.

2.

3.

§ 22. Переход различий в производстве в основную противоположность – производство и разделение труда, которые в их единстве и борьбе, определяют развитие истории человечества первые 3 млн. лет

Итак, в соответствии с Диалектической логикой, мы показали становление человечества от трудовой деятельности в животном мире, на уровне нечто, явление, кажимость, сущность, субстанция. Но здесь мы не находим устойчивое необходимое сущностное начало, которое рождает развитие и самодвижение истории человечества. Выше мы рассмотрели трудовую деятельность лишь в различии и тождестве, т.е. сравнивали только то, что различно и тождественно – производственные акты, как непосредственное. Мы не подошли к устойчивому определяющему началу, которое есть единство противоположностей. Различие актов трудовой деятельности есть только внешнее отличие. Все вещи в мире различны, в том числе и виды трудовой деятельности.

Далее различие переходит в противоположность, где завершается различение. В противоположности складывается различие внутреннее и определённое, необходимое, а не случайное. Такое различие переходит в противоположность, когда оно касается существа дела, когда различие определяется субстанцией, т.е. причиной самого себя. Вторая сторона противоположности является обратной стороной субстанции, раскрывается из природы самого тождества противоположностей.

В истории человечества такой противоположностью, обеспечивающей дальнейшее движение, развитие, самодвижение производства, как предмета истории человечества, выступает противоположность между производством и разделением труда. Эта противоположность, как мы проследим с помощью всех томов нашего исследования и работ классиков науки, обеспечивала движение, развитие, самодвижение человечества вплоть до наших дней.

Обратимся для доказательства этого к трудам классиков науки, т.е. марксизма. Что способствовало возникновению из субстанции, единства, тождества различий к появлению разделения труда, как второй стороны основной противоположности истории человечества первых 3 млн. лет?

Органы животного – неотделимые части его тела. Что же касается орудий человека, то они отделимы от его личности, и именно это обстоятельство повлекло к такому важному последствию, как возможность разделения труда. Дело в том, что чем больше развивается разделение труда, специализация, тем больше увеличивается число искусственных органов, которые общество употребляет для приобретения средств к жизни, для продолжения своего существования, и, в связи с этим, растёт власть общества над природой. А это приводит к тому, что отдельная личность не остаётся уже, подобно животному, существом законченным, обладающим всеми органами, в которых оно нуждается для поддержания своей жизни.

Следовательно, чем больше человеческое общество побеждает природу, тем беспомощнее становится каждый отдельный человек вне общества.

Таким образом, благодаря употреблению искусственных орудий, зависимость отдельного человека от общества становится всё более и более тесной и крепкой.

Обратимся к трудам классиков науки истории. «Основную форму всего существующего до сих пор производства образует разделение труда»44. Разделение труда – одна из главных сил предшествующей истории, - отмечали они в «Немецкой идеологии»45. Разделение труда выступает наиболее могущественным рычагом производства вплоть до появления крупной промышленности, вплоть до уничтожения эксплуатации. Роль разделения труда в прошлой истории велика. В различных формах разделение труда выступает как общее, как закон. О том, что разделение труда – общий закон истории, мы можем убедиться, помимо всего остального, из следующего предложения в труде Энгельса «Анти-Дюринг: «Следовательно, в основе деления на классы лежит закон разделения труда»46.

Как констатируется связь и единство производства и разделения труда через категории диалектической логики – содержание и форма?

Вот что говорит об этом диалектическая логика. Нет бесформенного содержания. Содержание, как таковое, есть то, что оно есть, лишь благодаря тому, что содержит в себе развитую форму. Форма есть граница, принцип различия, дифференциации. Одно явление отличается от другого благодаря своей форме. Содержание (т.е. производство) само формируется, т.е. даёт себе определённую форму, потому что оно составляет самоё сущность. Закон сущности (т.е. производство) непосредственно определяет форму вещи. Форма, со своей стороны, составляет закон деятельности сущности, или содержания. Содержание есть сама сущность, но форма также существенна, потому что сущность проявляется только в определённой форме. Поэтому форма есть также содержание, содержание образует и форму. Правда, вещество может принять различные формы, но всё же в определённых границах. Вещества, из которых состоят органические формы, одни и те же, но органические формы многообразны.

Каким образом производство и разделение труда, как форма и содержание, будут взаимопроникать друг друга, как две стороны основной противоположности в истории, мы будем исследовать на большинстве страниц нашей работы.

§ 23. Рождение основной противоположностью – производство и разделение труда – противоречий, являющихся импульсом, источником самодвижения, движущей силой истории человечества

В разделе «Сущность» Диалектической логики мы уже рассматривали причины возникновения в развитии противоречий и стремление в природе к их разрешению, как импульс самодвижения.

В истории человечества такое общее диалектическое проявление мы будем наблюдать постоянно. Только на этой основе мы и можем понять и объяснить причины, последствия активности и роли народных масс в истории.

Основная противоположность прошлой истории – производство и разделение труда, в своём взаимоотношении, взаимопроникновении не только создают условия развития каждой из противоположностей соответственно, но и рождают противоречия, без разрешения которых общее развитие общества и его двух основных сторон дальше идти не может.

Вслед за этим начинают действовать люди, жизнь которых становится неудовлетворённой с наличием этих противоречий. Они стремятся изменить те или иные стороны жизни общества, вытекающие из противоречий, порой восстают, зарождают борьбу классов в их суровой форме гражданской войны.

Во всём этом и проявляется, существует импульс к самодвижению, дальнейшему развитию, как форма разрешения противоречий. Что из этого, в конечном счёте получается, мы рассмотрим конкретно на каждом конкретном этапе истории и сложившихся в это время противоречиях. Без учёта этих особенностей в диалектике природы и истории, нам ничего не понять ни в природе, ни в истории человечества.

Каждый этап единства и борьбы двух сторон основной противоположности – производства и разделения труда, - как основного и общего законов истории, рождает новые формы и новые противоречия. В стремлении разрешить эти противоречия, люди и изменяют существующие отношения, творят историю, изменяют её путём отрицания старого, сложившегося ранее, вследствие взаимодействия и борьбы всё тех же двух сторон основной противоположности. И так движется история 3 млн. лет, до настоящего времени. И будут ли эти две стороны определяющими и в будущеё истории, мы сумеем понять, лишь приблизившись к XIX веку.

§ 23.1. РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА, ЕГО СУЩНОСТЬ

Разделение труда- такая форма сотрудничества, при которой отдельные участники производственного процесса или группы их выполняют различные, и притом дополняющие одна другую, трудовые операции. Различают общественное и техническое разделение труда.

Разделение труда в обществе возникает на низших ступенях развития человеческой культуры «вследствие половых и возрастных различий, т. е. на чисто физиологич. почве» (Маркс, Капитал, т. I, гл. XII). Разделение труда классики науки определяют как второй закон истории, после производства.

Труд распределяется главным образом между мужчинами, занимающимися войной, рыбной ловлей и т. д., и женщинами, занимающимися собиранием растений и впоследствии мотыжн. земледелием. Мужчина и женщина «являются хозяевами каждый в своей области: мужчина—в лесу, женщина— в доме. Тот и другой являются собственниками изготовленных и употребляемых ими орудий» (Э н г е л ь с, «Происхождение семьи, частной собственности и государства»). Это разделение труда «чисто естественного происхождения» Маркс и Энгельс считают общественным разделение труда в зачаточной форме. Более развитое общественное разделение труда возникает в дальнейшем на почве природных, географическ. различий, влияющих на производство разных родов, племен, общин, а также вследствие различных уровней развития различных племен и народов. Энгельс считает первым великим общественным разделение труда «выделение пастушеских племен из остальной массы варваров». Усовершенствование техники привело к отпадению ремесла от земледелия, к распадению хоз-ва на земледелие, скотоводство и ремесло, наконец к дальнейшему дроблению этих отраслей. Техническое разделение труда на ранних ступенях культуры существует тоже в зародышевом виде и притом не проявляется отдельно от общественного разделения труда, так как производство в первобытных хозяйствах оставалось боле или менее однородным. На более высоких ступенях хозяйства в античную и феодальную эпоху— техническое разделение труда в натуральных хозяйствах, составлявших почти исключительную или во всяком случае преобладающ, форму хозяйства,— достигло более высокого развития.

Наиболее высокого развития общественное разделение труда достигает в меновом х-ве, где каждый товаропроизводитель по своему усмотрению направляет свой труд на производство тех или иных товаров и где распределение труда между отдельными отраслями производства совершается под воздействием рынка стихийным путем. Наиболее широкое развитие техническое разделение труда находит только в эпоху капитализма — в мануфактуре с ее разделением труда между детальными рабочими и на фабрике с ее разделение труда между детальными машинами. Техническое или мануфактурное разделение труда не только не вытесняет общественного разделения труда, но и «оказывает в свою очередь влияние на общественное разделение труда, развивая и расчленяя его дальше» (Маркс). Огромное действие на разделение труда оказало изобретение машин, способствовавшее окончательному отделению городской промышленности от с. хозяйства и разделение труда между разными областями и разными странами. «До изобретения машин промышленность каждой страны направлялась главным образом на обработку сырых материалов, производимых ее собственной. почвой... Благодаря применению машин и пара разделение труда приняло такие размеры, что крупная пром-сть, оторванная от национальной почвы, зависит уже единственно от всемирного рынка, от международного разделение труда.» (Маркс). Разделение труда между сельскохозяйственными и промышленными странами, между странами, производящими разные продукты (уголь, нефть, металл и т. д.), является важнейшим условием развития промышленности в любой стране. Только международное разделение труда и мировой обмен действительно превращают производство в общественное производство.

Разделение труда создает значительное повышение производительности труда. Энгельс считает разделение труда одной из важнейших причин возникновения частной собственности и образования классов, ибо на ранней стадии развития только разделение труда могло способствовать возникновению прибавочного продукта. Разделение труда ведет:

1) благодаря специализации к увеличению умелости, ловкости, сноровки;

2) к непрерывному использованию рабочей силы (рабочему не приходится переходить от одного процесса к другому);

3) к экономии в приобретении средств производства и в пользовании ими (объединенному предприятию нужно иметь относительно меньше машин, сырья, топлива, помещения и т. д.);

4) к использованию неквалифицированной или мало квалифицированной (а потому и дешевой) рабочей силы. Рабочий одну операцию легче и быстрее усваивает. Техническое разделение труда поэтому явилось для капиталистического общества могучим средством накопления капитала. Впрочем и общественное разделение труда способствовало колоссальному росту капитализма, оно создавало возможность приспособить производство к разнообразным природным условиям разделение труда и привело к значит, расширению рынка.

Общественное разделение труда в товарно-капиталистическом обществе заключается в том, что процесс обществен, производства разделяется между отдельными предприятиями, вступающими друг с другом в меновые отношения. Техническое разделение труда состоит в том, что производственный процесс делится между отдельными работниками (детальными, или частичными рабочими) внутри одного предприятия, принадлежащего одному индивидуальному или коллективному владельцу. При техническом разделении труда производство регулируется властью предпринимателя, при общественном разделении труда в товарно-капиталистическом обществе — конкуренцией. «Тогда как внутри современной фабрики разделение труда подробно определяется властью предпринимателя, современное общество для распределения труда не имеет никаких правил, никакой власти, кроме свободной конкуренции» (Марк с, Нищета философии, гл. II, § 2).

Выгоды разделения труда для капитализма вызвали у буржуазных экономистов и мыслителей исключительно положительную оценку. Со стороны же некоторых мелкобурж. теоретиков и писателей наблюдается отрицательное отношение к разделению труда. У нас отрицательно к разделению труда относились Л. Н. Толстой и Н. К. Михайловский. Однако они были неправы, поскольку они видели регрессивные элементы разделение труда и не признавали его огромных прогрессивных сторон, которые могут быть использованы для трудящегося человечества в полном объеме только в неклассовом обществе, только при коммунизме. В этом отношении Чернышевский подошел гораздо ближе к марксистскому пониманию разделению труда, чем позднейшие народнические социалисты; он указывал на возможность переводить рабочих из одного предприятия в другое и этим устранять вредные физические и духовные последствия односторонности. Маркс и Энгельс уже давно указывали на ряд отрицательных сторон разделения труда.

0бщественное разделение труда ведет к разрыву между разными группами общества и отупению масс. «Уже первое большое разделение труда, — говорит Энгельс,— отделение города от деревни, обрекло сельское население на тысячелетнее отупение, а горожан на порабощение каждого его специальным ремеслом. Оно уничтожило основу духовного развития первого и физического развития второго». Разделение труда в классовом обществе создало непроходимую пропасть между умственным и физическим трудом. Техническое разделение труда особенно вредно отражается на физическом и умственном состоянии рабочего. «При разделении труда,— говорит Маркс, — самый индивидуум раздробляется и превращается в автоматическое колесо, исполняющее одну частичную работу». Помимо морального и умственного отупения (наблюдающегося даже в умственных сферах труда), слишком узкая специальность вызывает напряжение только некоторых мускулов и органов, а вместе с тем и ряд профессиональных болезней.

Маркс и Энгельс всесторонне осветили вопрос о разделении труда при коммунизме:

1) коммунистическое общество не знает классов, товарного хозяйства и конкуренции — в нем следовательно и не будет такого разделения труда, которое вырывает пропасть между разными видами труда;

2) поскольку хозяйство коммунистического общества является единым и научно-организованным на основе крупного производства и высокой техники, раздельное существование технического и общественное разделение труда здесь не может иметь места;

3) Р. т. в коммунистическом обществе не будет прикреплять каждого работника к одной какой-нибдь специальности, к одной операции. Оставаясь в то же время в обществе фактором величайшей производительности труда, разделение труда будет совершаться при постоянных переходах отдельных работников от одних операций к другим;

4) развитие техники делает это вполне возможным. Капитализм кладет границы развитию техники, коммунизм же делает это развитие безграничным; технич. развитие вызывает и развитие Р. т., но приводит при коммунизме к тому, что исчезает «порабощенное подчинение человека разделение труда» (Маркс).

Ниже, когда мы будем научно рассматривать историю человечества, всё отмеченное в данном параграфе, мы научно докажем.

§ 23.2. Классики науки о диалектическом значении противоположности производства и разделения труда в развитии человечества

Существующие сами по себе основной и общей законы истории – производство и разделение труда не могут быть самостоятельными причинами появления многообразия фактов истории, возникновения, развития и исчезновения в высшем состоянии развития большого количества народов. Два этих закона истории, рассматриваемы изолированно друг от друга, не раскрывают развития, самодвижения истории человечества как процесса. Как подчёркивал Ленин: «Условие познания всех процессов мира в их «самодвижении», в их спонтанном развитии, в их живой жизни, есть познание их как единства противоположностей. Развитие есть «борьба» противоположностей, … единство противоположностей (раздвоение единого на взаимоисключающие противоположности и взаимоотношение между ними)»47.

Только такая концепция развития, - говорит здесь же Ленин, - даёт ключ к «скачкам», к «перерыву постепенности», к уничтожению старого и возникновению нового. Единство (совпадение, тождество, равнодействие) противоположностей условно. Борьба взаимоисключающих противоположностей абсолютна, как абсолютно развитие, движение, производство и разделение труда, в их единстве и борьбе, полностью переходят под такую характеристику двух противоположностей, их единство и борьбу, как основного закона диалектики. Все факты, мысли, обобщения в работах классиков подтверждают и соответствуют такому пониманию диалектики истории человечества.

Сейчас мы начнём приводить выводы о роли и значении разделения труда в истории и увидим, что оно понимается в науке как противоположная, обратная сторона производства.

«Вместе с увеличением производительности, ростом потребностей населения… развивается и разделение труда, которое вначале было лишь разделением труда, совершавшемся само собой… «естественно возникшим» благодаря природным задаткам (например, физической силе), потребностям, случайностям и т.д. и т.д.

На уровне племенной собственности, в семье складывается естественно возникшее разделение труда. «Поэтому общественное расчленение ограничивается лишь расширением семьи: патриархальные главы племени, подчинённые им члены племени, наконец, рабы».

Разделение труда становится действительным разделением лишь с момента, когда появляется разделение материального и духовного труда…»48. «При разделении труда частная деятельность отдельного лица становится общеполезной»49. В другом месте мы находим:

«Разделение труда в некотором смысле есть не что иное, как существующий труд, т.е. сосуществование различных видов труда, представленное в различных видах продуктов, или, точнее, товаров…

Разделение труда внутри общества предполагает, прежде всего, другое такое обособление труда друг от друга различных видов труда, что их продукты по необходимости противостоят друг другу как товары и проходят через обмен, проделывают метаморфоз товаров, относятся друг к другу как товары»50.

Как и в каком направлении определяется развитие человечества на основании единства и борьбы двух противоположностей, как основного и общего законов – производства и разделения труда – нам показали молодые Маркс и Энгельс уже в «Немецкой идеологии».

Каково проявление жизни индивидов, - писали его молодые классики науки, таковы и они сами. То, что они собою представляют, совпадает, следовательно, с их производством – совпадает как с тем, что они производят, так и с тем, как они производят. Что собой представляют индивиды, зависит, следовательно, от материальных условий их производства.

Раскрывая связь и единство производства с разделением труда, Маркс и Энгельс пишут: «Каков уровень развития производительных сил нации, всего нагляднее обнаруживается в том, в какой степени развито у неё разделение труда.… Всякая новая производительная сила, поскольку она не просто количественное расширение известных уже до того производительных сил (например, возделывание новых земель) – влечёт за собой дальнейшее развитие разделения труда».

Разделение труда в истории человечества, оказывается ещё и способствует переходу количественных изменений в качественные.

Читаем далее: «Взаимоотношения между различными нациями зависят от того, насколько каждая из них развила свои производительные силы, разделение труда и внутреннее общение. Это положение общепризнанно. Но не только отношение одной нации к другим, но и весь внутренний строй самой нации зависит от степени развития её производства и её внутреннего и внешнего общения»51.

Уже здесь мы можем проследить конструирующую роль в истории человечества, до определённого этапа, единство и борьбу двух противоположностей – производства и разделения труда, результатом которой, через разрешение противоречий и сложилась история человечества, детьми которой является каждый человек планеты.

Как проявляется и к чему ведёт разделение труда в первобытном обществе?

Разделение труда, такая форма сотрудничества, при которой отдельные участники производственного процесса или группы их выполняют различные, и притом дополняющие одна другую, трудовые операции.

В пределах семьи, а с дальнейшим развитием в пределах рода – естественное разделение труда возникает вследствие половых и возрастных различий, т.е. на чисто физиологической почве, и оно расширяет свою сферу с расширением общественной жизни, с ростом населения, особенно же с появлением конфликтов между различными родами и подчинением одного рода другим^52.

В первобытном обществе труд распределяется главным образом между мужчинами, занимающимися войной, рыбной ловлей и т.д., и женщинами, занимающимися собиранием растений и впоследствии мотыжным земледелием. Мужчина и женщина «являются хозяевами каждый в своей области: мужчины в лесу, женщины – в доме. Тот и другой являются собственниками «изготовленных и употребляемых ими орудий», - писал Энгельс в «Происхождении семьи».

Это разделение труда, «чисто естественного происхождения», Маркс и Энгельс считают общественным разделением труда в зачаточной форме. Более развитое общественное разделение труда возникает в дальнейшем на почве природных, географических различий, влияющих на производство разных родов, племён, общин, а также вследствие различных уровней развития различных племён и народов.

Обмен продуктами труда возникает в тех пунктах, как мы ещё увидим, где приходят в соприкосновение различные семьи, роды, общины, потому что в начале человеческой культуры не отдельные индивидуумы, а семьи, роды и т.д. вступают между собой в сношения как самостоятельные единицы. Различные общины находят различные средства производства и жизненные различные средства среди окружающей их природы. Они различаются, поэтому между собой по способу производства, образу жизни и производимым продуктом. Это – те естественно выросшие различия, которые при соприкосновении общин вызывают взаимный обмен продуктами, а, следовательно, постепенное превращение этих продуктов в более или менее зависимые друг от друга отрасли совокупного общественного производства. Здесь общественное разделение труда возникает посредством обмена между первоначально различными, но не зависимыми друг от друга сферами производства.53

Но и это ещё не всё. Молодые учёные раскрыли человечеству сами результаты истории человечества, сформировавшиеся под воздействием и в результате борьбы производства и разделения труда.

«Разделение труда в пределах той или иной нации, прежде всего, приводит к отделению промышленного и торгового труда от труда земледельческого и тем самым, к отделению города от деревни и к противоположности их интересов. Дальнейшее его развитие приводит к отделению торгового труда от промышленного. Одновременно, благодаря разделению труда внутри этих различных отраслей, развиваются, в свою очередь, различные подразделения индивидов, сотрудничающих в той или иной отрасли труда. Соотношение этих различных подразделений обусловливается формой организации земледельческого, промышленного и торгового труда (патриархализм, рабство, сословия, классы). Во взаимоотношениях между различными нациями при более развитом общении обнаруживаются такие же отношения.

Различные ступени в развитии разделения труда определяет также и взаимоотношения индивидуумов в связи с материалом, орудием и продуктом труда»54.

Уже этого приведённого наброска фактов хода развития истории, определяемого единством и борьбой двух противоположностей – производством и разделением труда, достаточно, чтобы понять диалектику истории человечества, её смысл, направленность, необходимость.

Нам же остаётся проследить конкретно, на множестве фактов истории разных народов, диалектику этого движения. Мы уже знаем, что в результате борьбы противоположностей рождаются противоречия, разрешение которых есть импульсы самодвижения, движения вперёд всех народов на планете. Отсутствие таковых ведёт к застою и гибели не только народов, но и целых империй.

И для такого объяснения истории человечества в её естественной диалектической логике нам требуется множество томов, привлечения нескольких тысяч исследований раннего периода.

Веские ценные наблюдения о роли разделения труда в производстве находим мы у буржуазных экономистов. Их высказывания собраны классиками науки в подготовительных работах для «Святого семейства».

Так, Адам Смит писал: «Разделение труда имеет своим источником не человеческую мудрость. Оно есть необходимый, происходящий медленно и постепенно результат склонности к обмену и взаимной торговле есть, вероятно, необходимое следствие дара разума и слова. Оно встречается у всех людей, но не находится ни у одного животного. Взрослое животное живёт само, без помощи других животных. Человек же постоянно нуждается в поддержании других людей, и он тщетно рассчитывал бы получить эту поддержку от одного их благожелательного отношения к нему». Различие природных дарований у индивидов есть не столько причина, сколько следствие разделения труда. Без склонности, необходимости человека к обмену и торговле каждый индивид был бы вынужден изготовлять себе всё необозримое для существования и для жизненных удобств. Каждый человек должен был бы выполнять одну и ту же работу, и, значит, не существовало бы того огромного различия в занятиях, которое одно только может вызвать огромное различие дарований у многих людей, делает также полезным это различие. Животные породы, принадлежащие к одному и тому же виду, получили от природы свойства и способности, более отличающиеся между собой, чем это можно наблюдать у необразованных людей. Но хотя эти различные породы принадлежат к одному и тому же виду, они не представляют почти никакой пользы друг для друга. Дворняжка не может воспользоваться проворством борзой собаки и т.д. и прибавить его к преимуществам своей силы. Каждое животное должно заботиться о себе и охранять себя само, независимо от других животных; оно не может извлечь ни малейшей пользы из различия способностей, которыми природа наделила других животных того же вида. У людей, наоборот, самые различные таланты полезны друг другу, потому что в силу разделения труда, склонность к обмену и торговле, различные продукты их различных деятельностей собираются, так сказать, в одну общую массу, где каждый человек может, в зависимости от своих потребностей, закупить известную часть продуктов труда других людей. Разделение труда представляет умелое применение сил человека, оно умножает продукты сообщества, увеличивает его мощь и наслаждение, но оно уменьшает, умаляет способности отдельного человека^55.

К чему ведёт такое разделение труда и где предел его возможностей для развития человечества, мы рассмотрим в соответствующем месте в XIX веке.

§ 24. Образование общественного хозяйства, общества вследствие единства и борьбы двух противоположностей – производства и разделения труда

Историю человечества легко познавать на результатах её проявления, как следствия единства и борьбы основной противоположности. Всё вращается в границах влияния производства и разделения труда, как мы уже много раз утверждали, и всю историю будем выводить из этой первопричины, как основной противоположности.

Какова роль разделения труда в развитии производства, появлении совместного хозяйства и формировании общества, можно понять из следующих слов: «Разделение труда в некотором смысле есть ни что иное, как сосуществующий труд, т.е. сосуществование различных видов труда, представленное в различных видах продуктов или, точнее, товаров»56.

Даже в первобытном обществе, при всём его примитивном производстве, существует разделение труда, а вместе с ним и общество.

Правда, большие человекоподобные обезьяны не очень склонны, по-видимому, к общественной жизни, хотя между ними существует взаимная помощь, субординация, солидарность, повиновение всех, даже самцов, вождю, заботящемуся об общей безопасности, об обеспечении пищей. Их нельзя назвать совершенными индивидуалистами. Некоторые из них часто собираются вместе и поют хором, ударяя по дуплистым деревьям.

Каким образом из индивидуального искания пищи развилось хозяйство?

Ещё историк Блюхер делал вывод: «Довольно естественно было бы предположить, что этот переворот (переход к хозяйству от индивидуального искания пищи) начинается тогда, когда на место простого присвоения даров природы для немедленного потребления их становится производство…57».

Только в качестве общественного человека человек оказался способным вступить на путь активного приспособления к внешней среде, на путь развития производительных материальных сил, этого главнейшего фактора общественного развития. Словом, человек вне общества — фантазия!

На эту мысль Маркс очень часто обращал наше внимание. Он говорит: «Человек есть, в буквальном смысле, zoon politicon, не только общественное животное, но животное, которое только в обществе и может обособляться. Производство обособленных личностей вне общества возможно как редкое исключение для цивилизованного человека, случайно заброшенного в необитаемую местность и динамически уже в себе самом носящего общественные силы, такая же бессмыслица, как развитие языка вне совместно живущих и друг с другом говорящих индивидов.

Изложенное выше приводит нас к следующему выводу: человек является животным, живущим постоянной общественной жизнью. Существование же всякого общества обусловливается не волей индивидов, его составляющих, а общими материальными условиями жизни индивидов: эти условия создают из индивидов как бы одно органическое целое. При этом животное, изменяя свои естественные органы, приспособляется к природе, человек же при помощи орудий воздействует на нее. Следовательно, хотя человек происходит из животного царства, он мало - помалу покидает его и начинает свою собственную историю с того момента, как он приобретает способность делать орудия. Под влиянием употребления этих искусственных органов человек изменил свою собственную природу, развил свое сознание и свою общественную жизнь до невиданной в животном мире степени. И это потому, что орудия труда оказываются искусственными органами не столько индивидуального, сколько общественного человека.

Словом, производство в обществе возможно лишь как общественное производство, поэтому нас нисколько не может интересовать якобы «мучительный» вопрос: что возникло раньше — общество, или производство? Этот вопрос так же бессмысленен, как и аналогичный вопрос: что возникло раньше — курица или яйцо? Понятие «производство» неотъемлемо от понятия «общество», т.е. производство немыслимо без общества, а общество немыслимо без производства.

Вот почему именно из производства должны мы исходить при изучении всех общественных явлений и помнить, что изолированный индивид существует лишь в абстракции, в отвлечении, а реальностью обладает только общественный человек. Недаром Маркс писал: «Индивиды, производящие в обществе, а, следовательно, общественно-обусловленное производство индивидов,— вот, очевидно отправной пункт».

Хотя это очень просто и понятно, но буржуазная социология ни за что не желает стать на такую точку зрения. Чтобы объяснить развитие общества, буржуазные ученые представляют дело так, что развивается отдельный человек, его «разум», а через него развивается все общество. Следовательно, выходит, что общество есть результат соглашения, сознательной воли между отдельно и независимо развивающимися личностями: выгоднее, мол, жить вместе, отсюда — и социальная жизнь со всеми ее последствиями. Исходный пункт марксистской науки об обществе, как видно из сказанного, совсем иной: развивается общество, а через него и отдельный человек, и его разум. Общество, развивая и совершенствуя свои орудия борьбы с природой, изменяет свою жизнь, и, отдельный человек, как член этого общества, изменяется вместе с ним. Общество представляет собой не следствие соглашения между особями, а естественный результат развития, имеющего свое начало еще в органическом мире. Словом, общество — не продукт отдельных личностей, а, наоборот, личность-продукт общества: лишь из общества черпаетличностьсодержаниесвоейдушевной(«внутренней»)жизни,ибовнеобществанетматериальнойжизни.

§ 24.1 Зарождение вместе с производством и разделением труда искусственной среды, культуры

Втечениетогодлинногопериода,когдачеловекпроходилсвойпутьотсостоянияживотногодопервобытногочеловека,онбыллеснымсуществомижил,по-видимому,втеплыхстранах.Помещался он, подобно обезьянам, на деревьях, так как только таким путем он мог спастись от окружавших его хищных зверей. Вся его деятельность, как и деятельность других животных, была направлена на добывание себе пищи,наутолениеголода.Питалсяжеон,главнымобразом,съедобнымирастениями(ягодами,клубнями,семенами,орехамикореньямиипроч.),иногдаяйцамиимелкимиживотными(насекомыми,червямиипроч.). В общем, всем тем, что он находил в природе в готовом виде при помощи одних своих голых рук. Найденные или захваченные им питательные вещества съедались сырыми, без всякой искусственной обработки. В отношении всех своих жизненных условий — пищи, питья, тепла и т. д. — этот отдаленный наш предок, как голое дитя природы, был тесно связан, с окружающей его средой. Он зависел исключительно от природы, т.е. от времени года, от климата, местности, ее растений и животных и т. д. Ливни, бури, ночной холод и т. п. явления природы он должен был переносить так же покорно, беспомощно, как любое из животных. Словом, первобытный человек зависел исключительно от естественной среды, он был жалким рабом природы и, подобно всем животным, приспособлялся органически, пассивно к условиям окружающей природы, физическойсреды.

Это, конечно, не значит, что современный человек не зависит от естественной, природной, физической среды. Такая зависимость существовала, существует, и будет существовать, ибо человек, в общем, имеет такие же физические потребности, как и животное. Но это уже зависимость особого рода: она составляет условие развития и деятельности человека, но не фактор, не движущую силу этого развития. Таким фактором является способ использования, способ обработки предметов, даваемых природой, т.е. не потребности человека, а средства и пути их удовлетворения. Иначе говоря, развитие человеческого рода определяетсясостояниемкультуры.

Слово «культура» не русское, а латинское. Дословно оно значит «обработка» и прекрасно выражает отличие человека от животного. Дело в том, что не все предметы, которые человек берет из природы, могут быть им сразу использованы для удовлетворения его потребностей. Например, если человек днем получает необходимую ему теплоту от солнца как бы даром, без всяких с его стороны усилий, то дерево,наоборот,даеттеплотулишьпослетого,какчеловекподвергегорубке,пилке,колке,сушкеивообщезатратилмногоусилий.Тожедеревоможетбытьизмененочеловекомтакимобразом,чтоонопревратится вбревно,лукивообщеприметтуформу,котораясоответствуетегопотребностям.

Таким образом, отличие человека от его полу животных предков и от животных состоит в том, что он способен для удовлетворения своих разнообразных потребностей воздействовать на природу, активновлиятьнанее,изменять,переделыватьвидпредметов,получаемыхимотприроды,короткоговоря,производить.

Другими словами, человек борется за существование не как животное, т. е. не при помощи приспособлений к окружающей природе, а при помощи культуры, т.е., переработки природы, господства надней.Задачакультуры–приспособлениевнешнихусловий,естественнойсреды,к нуждамипотребностямчеловека,т.е.производствоблаг.

Вот как Энгельс выражает эту мысль: «Животное только пользуется внешней природой и вызывает в ней перемены одним только фактом своего присутствия; человек же произведёнными им изменениями заставляет ее служить своим целям, подчиняет ее себе. В этом именно — последнее и существенное различие между человеком и другими животными».

В результате возникновения культуры, переработки природы, подчинения ее своим целям человек создал совершенно новую, искусственную среду, которая ограждает его организм от прямых вредных влияний естественной, физической среды или, по крайней мере, значительно их ослабляет. Эта новая среда все более усложнялась, и без нее мы не можем ступить ни шагу: она как бы превратилась в нашу вторую природу. Если бы вдруг, вследствие какой-нибудь баснословной катастрофы, она исчезла, то человек сразу вернулся бы в первобытное, полузвериное состояние.

«На дворе бушует буря, хлещет дождь, но нам это ни по чем: мы ограждены стенами и крышей дома; ночь спустилась на землю и окутала ее непроглядным мраком, но мы ее не замечаем: мы в залитом электрическим светом зале; ноги устали, но мы садимся в трамвай, зрение притупилось, но мы надеваем очки. Число этих примеров можно увеличить до бесконечности, беря их как из городской, так равно и из деревенской жизни. Лапти, кожух, изба и печь, лучина и лампа, соха и борона, топор и пила, портрет и книга, бандура кобзаря и рояль виртуоза — все это созданная человеком искусственная среда. Люлька новорожденного — это искусственная среда, и гроб, в котором покойника опускают в могилу,— это искусственная среда. От первого крика жизни и до гробовой доски человек и шагу не может ступить без ограждающей его искусственной среды».

Теперь нам понятно, что если по отношению к эволюции животного решающую роль играет воздействие естественной среды, то по отношению к развитию человеческой культуры такую же коренную, фундаментальную роль играет то, что ограждает человека от естественной среды,— развитие искусственной среды. Пока эта искусственная среда была только в зародыше, человек еще находился в полу животном состоянии, был жалким рабом природы. Но чем заметнее росла, развивалась эта среда, тем выше поднимался человек в культурном отношении и, конечно, тем более выходил из рабской подчиненности природе. Поэтому история искусственной среды — это, в сущности, история развития человеческого общества.

Как видно, основой для объяснения Дарвином происхождения органических форм и Марксом — форм человеческого общества являются условия материальной обстановки. Разница только та, что дарвинизм, изучающий условия существования организма, и исторический материализм, обращающий внимание на условия существования людей, имеют дело с неодинаковой средой, с разной материальной обстановкой, или «экономикой».

«Растения, животные и люди», — говорит Лафарг, — «подвергаясь в диком состоянии исключительному влиянию среды и не имея иных средств защиты, кроме способности своих органов к приспособлению, должны, в конце концов, если они в течение целого ряда поколений живут в различной среде, подвергнуться дифференциации, хотя бы они имели одно общее происхождение; разнородная среда разделяет растения и животных, а также людей на различные расы...

Что же касается искусственной среды, то она, в свою очередь, оказывает, подобно естественной среде, влияние на человека, который, таким образом, подвергается действию двоякого рода среды. Различные виды созданной людьми искусственной среды имеют между собой большое сходство, так что люди одновременно подвергаются дифференцирующему влиянию разнородной естественной среды, в которой они живут, и влиянию однородной искусственной среды, которая ведет к уменьшению расовых различий, порождая одинаковые потребности, одинаковые страсти и одинаковую культуру. В том же направлении действует одинаковость широты и высоты данных местностей и связанная с нею одинаковость флоры и фауны. Так искусственная среда стремится объединить человеческий род, разделенный на расы естественной средой»58.

§ 25. Природа – основа человека, его потребностей существования на основе производства

Наше тело, наш организм свидетельствует самим своим существованием о действительности внешнего мира. Несомненным является связь и зависимость организма от природы, с которой он составляет одно целое. Разве мы можем ощущать, мыслить, -словом жить без пищи и воздуха? Воздух – это первая потребность жизни, без которой нет ощущений, представлений и мыслей. Не только воздух, но и множество других вещей необходимы для нашего существования. На первом месте стоят, конечно, предметы питания. То, что мы едим и пьём, составляет предмет зрения, слуха, вкуса, обоняния и т.д. Но мы не ограничиваемся созерцанием предметов питания, мы их превращаем в плоть и кровь нашего собственного существа. Но это возможно в силу того, что сущность человека и сущность природы одна и та же. Именно потому, что соль, например, составляет необходимую составную часть нашей крови, нашего существа, мы испытываем потребность в соли. Мы принимаем, словом, пищу, потому, что она есть плоть от нашей плоти, потому что без неё мы не можем жить, не говоря уже, воспринимать и ощущать.

Человек, следовательно, не есть чисто теоретическое существо, существо, которое предполагает, как свою основу, воздух, воду, питание, которое определяется внешними объектами и таким образом связано с миром, существующим независимо от него.

По учению идеалистов, человек представляет собою какое-то герметическое закупоренное, замкнутое в себе существо, производящее из недр своих весь мир явлений. Это нечто вроде монады Лейбница, которая «не имеет окон» и не допускает никакого на себя «физического воздействия». На самом деле человек похож на губку, впитывающую в себя из окружающей среды всё необходимое для его существования. Он не отделён от природы какой-то китайской стеной. Напротив того, природа непрерывно вливает в него свои соки и, таким образом, поддерживает его жизнь. Он связан с ней множеством каналов, по которым течёт кровь и жизнь из окружающей природы в недра его существа.

«Мы ощущаем «внутри кожи», но внутри такой кожи, которая отличается пористостью. На поверхности кожи взрослого человека имеется не менее семи миллионов пор, т.е. скважин или «выходов», во вне, по ту сторону кожи. Помимо этих семи миллионов пор внутри кожи, через которые мы дышим, под кожей, в особом предназначенном для дыхания органе – в лёгких – имеется не менее шестисот миллионов наполненных воздухом лёгочных пузырьков. Но что такое дыхание? Это ни что иное, как процесс смешения нашей крови с внешней атмосферой, в частности, с кислородом воздуха. Но лёгкие – не органы ощущения: воздух, который мы вдыхаем через кожу и лёгкие не есть ощущение или представление. Мы вдыхаем в себя действительный воздух и материальным, объективным, химическим способом. Мы дышим прежде, чем мы видим, потому что без воздуха нет ни жизни, ни ощущений!

Итак, организм всеми фибрами своими связан с внешней средой, с окружающим его материальным миром, доставляющим ему средства питания и являющимся источником удовлетворения вообще его потребностей. Мы вынуждены признавать объективное первоначальное существование внешних предметов, как существа, испытывающие в них потребности, поскольку мы нуждаемся в средствах существования. Человек связан, стало быть, с природой своими насущнейшими потребностями, чисто материальной связью. Природа – всё, что чувственно открывается человеку в качестве основы и предмета его жизни через производство, благодаря производству.

Природа – основа человека. Она составляет самостоятельное существо, которое может быть понято только из себя, как единый естественный процесс, и ни в каком другом принципе не нуждается.

Но если земля, в силу своей природы и постепенного своего развития, стала такой, что она приняла совместимый с существованием человека характер, что она, так сказать, сама приняла человеческий образ, то она, естественно, могла произвести из своих недр самого человека. Поэтому-то природа – и в частности Земля – является, как выражается Фейербах, «абсолютной мерой человека». Человек – продукт природы, земное существо. Мы находимся всецело в зависимости от природы, влияющей не только на наше тело, но и душу. Земля является не только «опорой» для моих ног, но и для моих мыслей, ибо мы чувствуем и мыслим «в соответствии с землёй», т.е. с земной точки зрения.

Итак, природа – основа человека. Только ей он обязан своим происхождением и существованием. Мышление, как мы ещё увидим, определяется бытием, природой, а не бытие – мышлением. Бытие имеет свою основу в самом себе. Мышление же – в бытии. Бессознательная сущность природы является вечной, не имеющей ни начала, ни конца сущностью, первой сущностью, но первой по времени, а не по достоинству, физически, а не морально первой сущностью. Но высшее предполагает существование низшего. Существо, в которм природа «становится» личным, сознательным, разумным существом – это человек.

И как «становится» человек и человечество из природы в единстве с природой благодаря производству, мы будем рассматривать в следующих главах.

§ 26. Отличие биологической формы развития природы от социальной

«Нас окружает, — говорит Энгельс — не одна природа, но и человеческое общество, которое, подобно природе, имеет свою историю развития и свою науку». Это значит, что, несмотря на происхождение человека от животного, развитие человека на протяжении всей истории культуры резко отличается от той эволюции, которую мы наблюдаем в мире животных, т.е. самый тип человеческого развития иной, чем тип животного развития. Поэтому вполне естественно, что Дарвин и Маркс исходили в своих исследованиях из неодинаковых исходных пунктов. Как правильно указывает В. Семковский, «биолог Дарвин взял человека в его неразрывной связи с животным царством; социолог Маркс, идя дальше, взял исторического человека в его коренном отличии от животного».

В чем же состоит самое характерное отличие человеческого типа развития от животного?

Мы уже знаем, что всякое животное может существовать, лишь приспособляясь к природе. Человек — тоже животное, и от подчинения этому закону он, конечно, несвободен. Но процесс приспособления у человека протекает резко отлично от всех других животных, и именно поэтому у него тип развития совершенно иной.

Если какое-нибудь животное попадает в новую местность, отличающуюся от его прежнего места обитания, то оно обыкновенно приспособляется к новым условиям жизни, реагируя, отвечая на них своим собственным телом в смысле различного противодействия неблагоприятным явлениям природы. Если животное попадает из теплых стран в более холодные, то у него постепенно появляется густой волосяной покров, как это прекрасно видно на примере тропических животных, находящихся в зоологических садах. Обратное перемещение животного из холодных в более теплые области вызовет некоторое уменьшение волосяного покрова. Но человек уже не обладает этой способностью реагировать своим телом на различные условия жизни. Хотя он и в состоянии в наибольшей, сравнительно со всеми другими животными, степени приноравливаться к самым разнообразным жизненным условиям, однако, своей победой над природой и над большей частью земной поверхности он обязан отнюдь не своему телу, а совершенно иному «орудию»: вместо недостающего ему естественного орудия он изобрел искусственное. Например, человек защищает себя от холода не тем, что, подобно медведю, обрастает шкурой, а тем, что сдирает шкуру с убитого животного и ею покрывается; чтобы плавать, он не получает от природы, подобно гусю, перепонок между пальцами, а строит лодку и обтесывает весло. Как видно, если любое животное приспособляется к природе тем, что подчиняется ей, то человек, достигает той же цели, тех же результатов тем, что подчиняет ее себе. Т.е. он не изменяет для этого своих природных, естественных органов, а создает и совершенствует те или иные искусственные органы, те или иные орудия, которые как бы удлиняют и усиливают его естественные органы: ведь весло, как продолжение руки, есть уже искусственный орган!

Таким образом, если животное в своей борьбе за жизнь приспособляется органически к окружающей его природной, естественной среде, то человек для той же цели ставит между собой и естественной средой особую, созданную им, искусственную среду, которая ограждает его от непосредственного действия природной среды.

Другими словами, приспособление человека к природе есть процесс не пассивный и биологический, не слепой, как у всякого, животного, а активный и технический, разумный.

Или же, иначе говоря: животное приспособляется к среде, человек приспособляет среду к себе. Словом, человек не живет в одинаковых условиях с животным, ибо он заменил естественные условия искусственными.

В этом-то и заключаются то резкое, коренное отличие, которое делает человека человеком, и поэтому о социальной жизни человека нельзя судить по аналогии с жизнью животных. Существует не один всеобъемлющий, универсальный тип развития, а два, именно: рядом с типом органического развития, впервые изученного Дарвином, перед нами оказался совершенно иной тип развития — тип технического развития, законы и характер которого впервые раскрыты Марксом.

Итак, борьба за существование у людей, уже оставивших, за собой животную ступень, проявляется в другой форме, представляет иные признаки и приводит к иным результатам, чем у животных.

Поэтому для того, чтобы выяснить себе, почему человек так высоко поднялся над животным миром, почему он из несчастного раба природы все больше превращается в ее гордого господина, нужно принять во внимание не то, что соединяет человека с животным, а то, что их резко отделяет друг от друга^59.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Диалектический анализ основного закона истории -производства, единства его сторон как целого, как единство противоположностей

§ 1. Диалектическое начало, его прогностическая роль в познании непрерывно развивающегося процесса природы и истории человечества

Научными могут быть только такие знания, которые позволяют прогнозировать будущее. Диалектический метод изучения истории позволяет это делат великолепно. Ниже мы это проследим это во многих томах ннашего исследования.

Прежде чем переходить к диалектическому анализу вслед за Марксом, такого предмета, как производство, мы должны рассмотреть его как генетическое начало, зародыш, системообразующий закон истории человечества. Составляющие производства элементы в их единстве и различии создают массу различий, противоречий, противоположностей, взаимодействие между которыми, борьба и создают реальную историю людей в её движении, развитии, прогрессе и порой регрессе. Знать эти составляющие такого целого как производство необходимо всегда. Многие из этих деталей Маркс опустил или ещё не мог знать. Его последователи ввели ряд дополнений и комментариев, которые мы должны воспроизвести. В природе, являющейся естественным единым непрерывным процессам, обязательно существуют начала, как узловые исходные точки появления всего многообразия предметов, от самых длительных в своём развитии и менее продолжительных.В биологии это прекрасно подтверждают науки – эмбриология и генетика. История человечества также позволяет делать такое прогнозирование. Началом истории человечества выступает становящаяся сущность, в ней как начале, содержится всё содержание человеческой истории в свёрнутом виде. Начало несёт в себе направленность развития, позволяет понимать будущий конечный результат развития. И таким началом выступает производство, как сущность, как общий закон истории людей. Исходя из объективных природных начал, мы только и можем разделять непрерывный процесс на части, систематизировать его, прогнозировать его будущее и т. д.

Кроме того, начало проявляет себя как реальное понятие в его различии, единстве, тождестве всех его сторон, как единство противоположностей, то есть то состояние, о котором мы говорили в отделе «Понятие» диалектической логики.

Природное начало выступает первопричиной многообразия фактов, их следствием, их законом.

Правда, современные обществоведы сознательно игнорируют эту категорию. «Первое начало, - писал Ленин, - забыто и извращено идеализмом. А диалектический материализм один связал «начало» с продолжение и концом»60. Попробуем и мы разобраться с тем, что сделано относительно «начала» в прошлом развитии науки.

Ещё Аристотель отмечал: поскольку научные положения выводятся из других, то доказательство не может идти в бесконечность и должны быть самые высшие посылки, которые сами уже не могут быть доказаны и лежат в основании всего научного знания. Такие начала, по Аристотелю, постигаются интуитивным разумом, так как ещё далеко было до диалектики в те времена. Проблеме начала в «Метафизике» он посвятил многие страницы.

Понимание структуры начала играет большую методологическую роль. Это подметил ещё Декарт.

«Если бы мы хорошо знали, что представляют собой все части семени любого вида животных в частности, например, человека, то из этого одного можно было бы вывести на основании чисто математических и совершенно достоверных доказательств всю фигуру и строение каждой его части. А при знании некоторых особенностей этого строения из него можно вывести то, что представляет собой семя»61.

Действительно, у природы есть начала, которые как зародыш, из своего состояния рождают новое качество, где между началом и зрелым состоянием присутствует связь, общее, что отмечал Энгельс.

«Подобно тому, как в спинной струне уже заключается в зародыше позвоночный столб, так и в впервые возникшем комочке белка заключается, как в зародыше «в себе» [«an sich»] весь бесконечный ряд более высокоразвитых организмов»62. Точно так же в производстве содержится бесконечный ряд более высокоразвитых обществ, стран, международных сообществ.

Очевидно, что началом является непосредственное, поскольку начало есть непосредственное, постольку оно есть нечто данное или «преднайденное». Постепенно оно превращается в сущность, субстанцию. Например, в истории человечества, случайное, преднайденное – трудовая деятельность человекообразных обезьян, постепенно превращается в сущность, субстанцию существования и развития чччеловечества. Остановите сейчас прозводство и человечество прекратит свое существование.

И Гегель действительно говорит во многих местах, что «конкретная полнота образует начало», и что она, как таковая «имеет в себе самой начало дальнейшего движения и развития».

Гегель говорит, что «результат содержит в себе своё начало, и движение последнего обогатило его некоторою новою определённостью». И мы очень скоро увидим, что диалектическое начало истории человечества – производство – будет так же обогащать новой определённостью историю человечества все три миллиона лет, вплоть до сегодняшних дней.

Вот что о движении начала к определённости отмечает Гегель: «… движение вперёд определяет себя так, что оно начинается от простых определённостей, и что следующие за ними становятся всё богаче и конкретнее.… На каждой ступени дальнейшего определения воздвигается вся масса его предшествующего содержания и через свой диалектический ход вперёд ни только ничего не теряет и не оставляет позади себя, но несёт с собою всё приобретённое и обогащает и сгущает себя в себе»63.

Г. Плеханов с этим также соглашается: «Природа, в том числе и социальная, изменяется, но изменяется сообразно природе своего зародыша, а «не теряется в простом и ни с чем несообразном изменении»64.

У начала, которым оперирует наука, есть ещё одна ценность – прогностическая.

Даже в афоризмах К. Пруткова есть намёк на такую роль начала: «Отыщи всему начало, и ты многое поймёшь».

Ещё более глубокое значение роли начала в научном познании мы находим у Лапласа в разговоре с Наполеоном I: «Дайте мне элементы вселенной в момент её создания, и я вам предскажу её судьбу до самого конца».

О начале, его прогностических возможностях много писал Гегель. Растение развивается из своего зародыша. Последний содержит в самом себе уже всё растение, но идеальным образом, и мы не должны понимать его развитие так, будто различные части растения – корень, стебель, листья и т.д. – уже существуют в зародыше реально, но только в очень малом виде.

Зародыш растения, как отмечает Гегель, содержит в себе особенное корня, ветвей, листьев и т.д. но это особенное, однако, существует пока лишь в себе и полагается лишь тогда, когда зародыш раскрывается, что должно рассматриваться как суждение о растении»65.

Гегель в этой связи подчёркивал, что развитие всякого данного явления может сделать действительным лишь то, что заключено в нём как возможность и изменяется, но изменяется сообразно природе своего зародыша, а «не теряется в простом и ни с чем несообразном изменении».

«Бесконечный процесс в достигнутом им каждый раз результате находит мотив своего начала»66,- писали классики науки.

§ 1.1. Производство – диалектическое начало, клеточка, зародыш истории человечества, основа его единства и различия в единстве

Мы раскрыли природу возникновения и значение основной противоположности для любого целого, ступеней его развития. Нами в природе рассмотрена роль и значение возникающих из противоположностей противоречий, как импульса к новому движению, самодвижению, вытекающих из противоречий. Детально и конкретно мы будем их рассматривать через всю историю человечества, как единого процесса.

Здесь же мы производим анализ марксистами отношений, характерных для всех типов производства, как первая характеристика основного закона истории. Мы воспроизведём почти всю совокупность определений всем рассчитанным моментам производства, как целого. Во всех этих моментах основной закон истории предстаёт как выражение всеобщих отношений, развивающихся вследствие наличия между ними определённых противоположностей и противоречий, объясняющих движение, самодвижение и развитие человечества, от его самой сущности во всей её генетической структуре. При таком анализе основной закон истории дан с присущей ему количественной определённостью, как мера, в границах которой развивается потенциал возможностей истории человечества. В первоначальном анализе производства мы можем проследить все противоположности и противоречия, проявляющие себя через всю историю человечества, как в зародыше, а также с его последующими потенциальными возможностями.

Уже с самого начала развития исторического процесса, со становления производства «всеобщее первое, рассматриваемое само по себе, оказывается другим по отношению к самому себе», - отмечает Ленин, ссылаясь на Гегеля.67 Как мы очень скоро увидим, производство становится потреблением, обменом, распределением, как «другим по отношению к самому себе», или ещё – единством противоположностей одного понятия.

Вслед за раздвоением единства на противоположности, продолжается развитие, появляются из производства производительные силы, производственные отношения, разделение труда, общество и т.д. и т.д. И все эти следствия есть результат первого в едином процессе, отдельное и единичное всеобщего. Учёный должен отразить это единство процесса исторического в логике понятий, отрицание первого, как другое первого, как опосредованное. И здесь нам помогает Ленин: «… но это другое есть по существу не пустое отрицательное, не ничто, признаваемое обычным результатом диалектики, а другое первого, отрицательное непосредственного; оно, следовательно, определено как опосредованное, вообще содержит внутри себя определение первого. Тем самым первое, по существу, также сберегается и сохраняется в другом – удержать положительное в его отрицательном, содержание предпосылки – в её результате, вот что самое важное в разумном познании; вместе с тем достаточно лишь простейшего размышления для того, чтобы убедится в абсолютной истине и необходимости этого, что вся логика состоит из них»68. Все эти высказывания полностью подтверждают правоту положений диалектической логики, которые мы раскрыли в самом начале работы.

Вот так Ленин выделяет связь первого, как начала процесса с его другим, с его отрицательным. И это другое сохраняет, сберегает в себе всё положительное первого. Такова диалектика отрицания, как момент связи, развития с удержанием положительного. «Не голое отрицание, не зряшное отрицание, не скептическое отрицание, колебание, сомнение характерно и существенно в диалектике, - которая, несомненно, содержит в себе элемент отрицания и притом как важнейший свой элемент, - нет, а отрицание как момент связи, как момент развития, с удержанием положительного, т.е. без всяких колебаний, без всякой эклектики»69.

«Диалектика вообще состоит в отрицании первого положения, в смене его вторым (в переходе первого во второе, в указании связи первого со вторым etc.). Второе может быть сделано предикатом первого»70.

Каким образом нам выразить отрицание, различие, связь, единство, развитие, удержание положительного каждого первого в отрицательном, втором в единой бесконечной цепи процесса природы, да и исторического процесса?

И опять нам подсказывает Ленин: «Так как первое, или непосредственное, есть понятие в себе, а потому оказывается отрицательным лишь в себе, то диалектический момент последнего состоит в том, что то различие, которое в нём содержится в себе, полагается внутри его. Напротив, второе само есть нечто определённое различие или отношение; его диалектический момент состоит, поэтому в том, чтобы положить содержащееся в нём единство»71.

Лишь таким методом мы можем выразить единство многообразия отношений, связей мирового процесса. И наша работа будет строго соблюдать это условие, ссылаясь, конечно, на труды классиков диалектики.

§ 1.2. Возникновение биологической противоположности между природой и обществом, разрешение её через процесс труда, как разрешение противоречия данной противоположности на протяжении всей истории человечества

Природа и история человечества, как процесс, развиваются из внутренних противоположностей, порождающих противоречия. Разрешение противоречий толкает людей к определённым действиям, создающим, обеспечивающим самодвижение общества.

Если основной противоположностью истории человечества является противоположность между производством и разделением труда, то это ни в коем случае не значит, что в истории нет других источников движения, вырастающих из других противоположностей и противоречий.

Само производство, как целое, как основной закон истории, состоит из ряда противоположностей, как моментов производства и развивающихся из них противоречий, требующих своего разрешения через действия людей.

Одной из постоянных противоположностей всех типов производства является противостояние, как противоположность внешней среды, внешней природы человеческому обществу. Рождающееся состояние из этого противоречия разрешается в форме труда, как взаимодействия между природой и человеческим обществом.

Возникая, человеческое общество на всём протяжении своего существования, должно непрерывно приобретать материальную энергию из природы, иначе оно не может существовать. Это естественная противоположность между природой и живыми организмами природы. Животные разрешают противоречия этой противоположности путём воздействия на природу своими естественными органами организма. Человекообразные обезьяны противоречия, возникающие между природой и живыми существами разрешают через воздействия на природу с помощью орудий труда, производства. Продолжением биологической противоположности и её противоречий рождается социальная противоположность между производством и разделением труда, она становится основной противоположностью истории человечества.

Рассматривая процесс взаимодействия между человеком и природой, можно увидеть, что на общественную жизнь воздействуют, главным образом, именно те свойства природы, которые использует человек в своём трудовом процессе овладения элементами естественной среды.

Влияние географической среды на общественного человека представляет собой переменную величину. Природная среда и человеческая природа относительно постоянны и поэтому не являются движущими силами исторического развития, хотя и составляют необходимые элементы человеческой жизни.

Но что же тогда, в самом деле, толкает, движет человеческое общество вперёд, как следствие противоположности между природой и обществом? Меняется всё то, что возникает как разрешение противоречия этой противоположности – процесса труда. Меняется не естественная среда, не силы и явления природы, а способ их использования, способы обработки тех предметов, которые человек берёт из природы. Меняется всё то, что является результатом человеческого труда, всё, что составляет совокупность созданного человеческими усилиями. Меняется культура, т.е. взаимодействие между человеком и природой, движущей силой является не природа и не человек, а отношение «человек – природа», т.е. борьба человека с природой, т.е. производство, осуществляемое при помощи производительных сил.

Таким образом, противоположность между природой и обществом рождает противоречие, которое разрешается как труд, производство.

Вот что о роли труда, как импульса самодвижения, источнике развития истории человечества писал Маркс:

«Труд есть, прежде всего, процесс, совершающийся между человеком и природой, -процесс, в котором человек всей своей собственной деятельностью обусловливает, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой. Веществу природы он сам противостоит, как сила природы. Для того чтобы присвоить вещество природы в известной форме, пригодной для его собственной жизни, он приводит в движение принадлежащие его телу естественные силы, руки и ноги, голову и пальцы. Действуя посредством этого движения на внешнюю природу и изменяя её, он в то же время изменяет свою собственную природу. Он развивает дремлющие в последней способности и подчиняет игру этих сил своей собственной власти»72.

§ 2. Роль географической среды в развитии общества

Каково же место противоположности между природой и обществом? Неужели географическая среда не играет такой роли в жизни общества, как изменения производительных сил в производстве? Ответ здесь дан однозначный и убедительный со времён Маркса.

«Само собой понятно, что климат, почва, вода, мир животных и растений, полезные ископаемые (металлы, каменный уголь, нефть) и вообще географическая среда, или внешняя природа, является необходимым условием, как самого существования человеческого рода, так и возможности его развития. Ибо все, что нужно человеку для поддержания жизни, для удовлетворения его естественных, жизненных потребностей, доставляется ему, как и всем другим живым существам, окружающей средой. Ведь ясно, что если бы потухло солнце, или если бы высохли источники воды, то погибли бы не только люди, но и всякая органическая жизнь. Словом, внешняя природа является для человеческого рода средой, вне которой он не мыслим. Человек никогда не будет в состоянии оторваться от природы, вполне освободиться от ее зависимости. И даже тогда, когда человек покоряет природу, накладывает на нее свою железную узду, он не делает ничего больше, как пользуется законами природы в своих целях. Понятно поэтому, что состояние природы не может не воздействовать на человеческий род».

Таким же условием существования человека является и сам человеческий организм, включая сюда не только его мозг с его душевными способностями, т. е. познавательный, волевой аппарат, но и, вообще, все то, что обыкновенно называется внутренней природой, духовным миром.

Но все эти условия, в общем, и целом, сами по себе остаются относительно неподвижными, почти неизменными по сравнению с быстрым ходом исторического развития человеческого рода. Иначе говоря, и состав почвы, и атмосферные осадки, и климат, и потребности человека в пище, теплоте, свете и т.д. все это, было, есть и будет, т.е. все это — только условия развития и деятельности человека. Ведь каждый историк может нам подтвердить, что как внешний мир, так и человеческий организм, с его естественными потребностями и умственными способностями (с его способностью к мышлению к художественному творчеству и т.д.); не изменились на протяжении истории сколько-нибудь заметно. «Мыслительная способность какого-нибудь Аристотеля, — правильно замечает Каутский,— вряд ли превзойдена, также — художественные способности древних греков. С другой стороны, что изменилось во внешнем мире? Природа? — Тоже нет: над Грецией сияет то же самое голубое небо, что в эпоху Перикла. Изменилось только общество».

Итак, природная среда и человеческая природа относительно постоянны и поэтому не являются движущими силами исторического развития, хотя и составляют необходимые элементы человеческой жизни.

Таким образом, мы приходим к следующему положению: природные условия играют роль в истории, но только не непосредственно, а косвенно, влияя на способ производства. Поэтому, несмотря на свое постоянство, они не всегда действуют равномерно. Так, например, географические свойства Греции, с ее многочисленными заливами и выдвинутыми вперед островами, были при известных условиях, весьма благоприятны для торговли, и пока эти условия были на лицо, сильно содействовали расцвету Греции. Но пока не было открыто судоходство, этот фактор не мог оказывать своего действия. С другой стороны, он потерял опять-таки свое значение, когда судоходство развилось настолько, что каботажное плавание отступило на задний план перед морской торговлей. Развитие определяется в первую очередь противоположностью между производством и разделением труда все 3 млн. лет. Структуру производства в единстве противоположностей всех его сторон мы рассмотрим в начале изучения политэкономии, по аналогии с анализом товара Марксом в «Капитале». Иначе этот вопрос понимался с древности до научного понимания истории.

Уже в древней Греции, у Гиппократа и Страбона, так называемые природные условия, — точнее, климат, географическое положение и почва — называются факторами, определяющими характер общества. Исходя из наблюдения, что в различных местностях, при различных климатических условиях люди имеют и разные склонности, темпераменты, свойства и особенности, делали прямой вывод, что климат и географическое положение обусловливают характер людей, а так как общество представляет соединение людей, и общественный характер является будто бы лишь суммой индивидуальных, то они обусловливают и характер общества.

Прежде всего, это влияние природы мыслится как чисто физическое воздействие. Жар и холод, сухость и влажность воздуха, род встречающейся в природе в различных местностях и вводимой в организм пищи — обусловливают телесный организм человека, а так как от него зависит, в свою очередь, его душевная организация, — то и его духовные качества: его выдержку, леность, возбудимость, страстность, меланхолию и т. п. Влияние климата и почвы на труд человека сначала не останавливает внимание. Хотя уже замечали, что один народ преимущественно занимается хлебопашеством, а другой — скотоводством или торговлей, но такие различия занятий объясняли различиями склонностей и народных характеров. Лишь тогда, когда культурный горизонт, который сначала ограничивался восточным побережьем Средиземного моря, расширился, распространившись на народы средней и западной Европы, а затем в XV и XVI столетии — на часть Азии и Америки, и у всех этих народов можно было наблюдать различные способы труда и технические искусства, — появилась мысль о том, что каждой области, вследствие ее географического своеобразия, свойственны особые «искусства и ремесла». Наблюдение показывало, что далеко не всегда наиболее благоприятствуемые природой страны обнаруживают и высший уровень культуры, что, например, не в плодородных речных долинах Нового Света, но на плоскогорьях Анагуака и Куско — американская культура достигла своего высшего расцвета. Отсюда возник тот взгляд, что чрезмерная щедрость природы, не вынуждая человека к непрерывному напряжению своих духовных и телесных способностей, скорее вредна, чем благоприятна для быстрого развития культуры. Эту мысль мы находим уже ясно выраженной у Жана Бодена (3 глава I тома).

Еще далее идет Гердер. Природа влияет на человека не только своими климатическими свойствами, качествами географической среды, но поскольку естественное окружение, т.-е. естественный кругозор, вступает в сферу его «воображения» и тем самым сильнейшим образом определяет мир его представлений. Во-вторых, своеобразие данной области всегда обусловливает и трудовую деятельность и трудовые достижения ее обитателей, так как последние заключаются, главным образом, в усвоении и переработке наличных в природе веществ в данных природой условиях. Они поэтому всегда, хотя и в различной степени, связаны с естественными условиями. Поэтому природа определяет и образ жизни человека, а так как от него, в свою очередь, зависят его помыслы и стремления, то природа косвенно оказывает определяющее влияние и на характер человеческой мысли.

Антропогеографическая оценка истории у Фридриха Ратцеля лишь дальше развивает эту идею Гердера в экономическом и политическом направлении. Ратцель обращает еще большее внимание на то, в какой мере обитаемая народом географическая территория, по своему протяжению и замкнутости, по своей обитаемости и свойствам почвы, по своему континентальному или островному положению, влияет на густоту населения, на хозяйственный быт и пути сообщения, а тем самым на социальный или политический строй ее жителей.

С марксистской точки зрения, такая оценка так называемых природных влияний не является ошибочной, а только односторонней, поскольку она вырывает один фактор экономического процесса из его связи с двумя другими. Будучи последовательно развита и дополнена, антропогеографическая точка зрения Ратцеля приводит прямо к марксистскому взгляду на общество и историю. Ошибка Ратцеля заключается в том, что так называемый географический фактор (он этого не видит) вовсе не «влияет» сам по себе, но лишь постольку, поскольку он становится одним из слагаемых в хозяйственном процессе, т.-е. поскольку он связан с рабочей силой и техникой. Лишь в той мере, в какой он влияет на характер питания и хозяйства жителей определенной географической территории, он становится фактором развития для ее населения. Хотя развитие совершается не только в обществе, но в то же время и в определенной области, но не природа этой области творит историю, а человек в сотрудничестве с этой природой. Можно сказать, что природа дает лишь предварительные условия и средства для развития; но будут ли эти средства использованы, как они будут использованы, и какие результаты будут достигнуты с их помощью, это зависит от людей, от их трудовой деятельности и их рабочих средств. Свойства почвы, чтобы привести любой пример, сами по себе не оказывают никакого действия; они действуют лишь в связи с определенным техническим искусством обитателей и с применением этого искусства в общественном трудовом процессе. Если почва плодородна, климат благоприятен, то данная область, доставляя своим жителям в изобилии дико растущие плоды, может обеспечить жизнь большего количества дикарей, чем область скудная; но переход к земледелию совершается лишь тогда, когда человек научился обрабатывать почву, изобрел палку для рытья и мотыку. И даже этого не всегда достаточно: его хозяйственная культура должна сначала подвинуться так далеко, чтобы обеспечить возможность известного запаса пищи и оседлых поселений для жителей, хотя бы и меняющихся через известные промежутки

времени. С той ступени охотничьей и рыболовной жизни, которую вели австралийские туземцы при открытии их европейцами, невозможен никакой переход к земледелию.

Точно так же даже самая богатая береговая линия, или обладание судоходными реками сами по себе еще не вызывают торговли и судоходства, если еще не достигнута необходимая для этого ступень технического развития. Правда, Платон говорит: «море, исполняя граждан торговым духом, торгашеским стремлением к наживе, и сообщая их душе обманчивый ненадежный характер, отучает их от верности и благожелательства по отношению друг к другу и к прочим люлям»,— но что море и большие реки еще не порождают сами по себе судоходства и торговли, достаточно доказывается примером Америки и Новой Голландии. Даже судоходство древне - американских культурных народов Центральной Америки и Перу в эпоху открытий еще не вышло из самого скромного, зачаточного состояния.

Как мало значат одно географическое положение и климатические условия, лучше всего показывает тот факт, что великие очаги человеческой культуры много разменялись с течением времени, и местности, которые некогда в древности были средоточием хозяйственной и духовной жизни, теперь лежат в запустении или служат пастбищами для кочевников. Прекрасно говорит Гегель в своей «Философии истории»: «Природы не следует оценивать ни слишком высоко, ни слишком низко; мягкое ионийское небо, несомненно, много дало для очарования гомеровских поэм, но одно оно не может рождать Гомеров; да и не всегда оно их рождает: при турецком господстве не появлялось никаких певцов».

С другой стороны, если природа влияет на человека, то и обратно, как указал уже Гердер, человек, в свою очередь, влияет на природу. В отношениях природы и человека природа далеко не всегда является активным, а человек пассивным элементом. Оба активны и пассивны в одно и то же время. В процессе своего развития, принимаясь корчевать первобытные леса, делать насаждения, приручать зверей и разводить новые породы, переносить растения из одной местности в другую, осушать болота и топи, разводить леса на голых утесах, регулировать течения рек, человек все более изменяет свою естественную обстановку, и эта новая природа по-новому влияет на него. Как изменилась природа Германии со времени появления первых германских племен или природа Соединенных Штатов с первых ударов топора европейских поселенцев в девственных лесах Северной Америки!

Кроме того, человек не на всех ступенях своего развития одинаково реагирует на влияния природы. С изобретением одежды, жилища, с возделыванием и облагорожением прежде дико-растущих плодов, с искусственным приготовлением пищи, с борьбою против вредных миазмов, с употреблением лекарственных средств и т. д., он все более освобождается от воздействий естественной среды на свою собственную природу. В то же время он научается становиться независимым от естественных условий своей географической среды, ввозя необходимые для его трудового процесса объекты труда (сырые материалы) и рабочие средства из других географических областей. В то время, как в первобытных условиях лишь там, например, может возникнуть медная индустрия, где имеются для нее естественные условия, т.-е. медь, горючий материал, определенные рабочие орудия, на позднейшей ступени развития человек, ввозя медь, уголь, машины из других стран, может вызвать к жизни медную индустрию и там, где для нее отсутствуют естественные условия. Конечно, эта независимость всегда имеет известные пределы. Человек меняет, некоторым образом, часть своей зависимости от естественной среды, на увеличивающуюся зависимость от среды социальной.

Маркс, как и Энгельс, не раз указывал на эту растущую независимость способа производства от естественных условий географической среды. Так, например, в «Анти-Дюринге» говорится: «Капиталистическая индустрия уже сделалась относительно независимой от локальных рамок, налагаемых центрами производства ее сырья. Текстильная индустрия перерабатывает, в значительной массе своей, импортируемые сырые материалы Испанская железная руда перерабатывается в Англии и Германии, в Англии же испанская и южно-американская медь. Каждый угольный бассейн, далеко за пределами своих границ, снабжает горючим материалом ежегодно растущий индустриальный округ. По всему европейскому побережью паровые машины приводятся в движение английским, местами немецким и бельгийским углем. Общество, освобожденное из рамок капиталистического производства, может пойти еще дальше. Создав поколение всесторонне развитых производителей, которые знакомы с научными основами всего индустриального производства, и каждый из которых практически проделал с начала до конца целый ряд производственных отраслей, общество создаст новую производительную силу, которая с избытком уравновесит работу по транспорту получаемых с большого расстояния сырых и горючих материалов».

§ 3. Простые моменты процесса труда, как средства производства

Биологическое движение, развитие природы определяет противоположность между природой и живым организмом и возникающими из неё противоречиями. Человекообразные обезьяны вынуждены разрешить противоположность между природой и живыми организмами через труд, производство. В связи с этим биологическая противоположность, её противоречия рождают социальную противоположность, её противоречия. При этом единство развития природы, её непрерывность сохраняется при переходе от биологического развития к социальному, диалектика природы остаётся общая. Связь, единство предшествующего развития природы с социальным периодом сохраняется, составляет единство через труд, его моменты воздействия на природу и отношения между самими людьми.

Начнём с самых простых моментов процесса труда, которые у всех народов нашей планеты общие и различаются лишь по степени развития воздействия общества на природу в результате производства. И поможет нам в этом анализе Маркс.

Простые моменты процесса труда следующие: 1) целесообразная деятельность, или самый труд, 2) предмет, на который действует труд, и 3) орудия, которыми он действует.

Земля (с экономической точки зрения к ней относятся и вода), первоначально снабжающая человека пищей, готовыми средствами существования существует без всякого содействия с его стороны как всеобщий предмет человеческого труда. Все предметы, которые труду остается лишь вырвать из их непосредственной связи с землёй, суть данные природой предметы труда. Например, рыба, которую ловят, отделяют от ее жизненной стихии, воды, дерево, которое рубят, в лесу, руда, которую выламывают из жилы. Напротив, если сам предмет труда уже был, так сказать, профильтрован предшествующим трудом, то мы называем его сырым материалом. Всякий сырой материал есть предмет труда, но не всякий предмет труда есть сырой материал. Предмет труда является сырым материалом лишь при том условии, если он уже претерпел известные изменения при посредстве труда.

Средство (орудие) труда есть предмет или комплекс (сочетание) предметов, которые рабочий помещает между собою и предметом труда, и которые служат для него в качестве проводника его воздействий на этот предмет. Он пользуется механическими, физическими, химическими свойствами тел для того, чтобы в соответствии со своей целью заставить их как силы действовать на другие тела. Предмет, которым рабочий овладевает непосредственно, - мы оставляем в стороне захват готовых средств существования, например, плодов, причем только органы тела рабочего и служат средствами труда, — есть не предмет труда, а средство труда. Итак, предмет, данный самой природой, становится органом его деятельности, органом, который он присоединяет к органам своего тела, удлиняя, таким образом, вопреки библии, естественные размеры последнего. Являясь первоначальной кладовой его пищи, земля является также и первоначальным арсеналом его средств труда. Она доставляет ему, например, камень, которым он пользуется для того, чтобы метать, производить трение, давить, резать и т. д. Сама земля становится средством труда, но функционирование ее как средства труда в земледелии в свою очередь предполагает целый ряд других средств труда и сравнительно высокое развитие рабочей силы. Вообще, когда процесс труда достиг хотя бы некоторого развития, он нуждается уже в подвергшихся обработке средствах труда. В пещерах древнейшего человека мы находим каменные орудия и каменное оружие. Наряду с обработанным камнем, деревом, костями и раковинами главную роль, как средство труда па первых ступенях человеческой истории, играют прирученные, следовательно, уже измененные посредством труда, выращенные человеком животные. Употребление и создание средств труда, хотя и свойственные в зародышевой форме некоторым видам животных, составляют специфически характерную черту человеческого труда, и потому Франклин определяет человека как «а toolmaking animal» как животное, делающее орудия. Такую же важность, как строение останков костей, имеет для изучения организации исчезнувших животных видов, останки средств труда имеют для изучения исчезнувших общественно-экономических формаций. Экономические эпохи различаются не тем, что производится, а тем, как производится, какими средствами труда. Средства труда не только мерило развития человеческой рабочей силы, по и показатель тех общественных отношении, при которых совершается труд. Что касается самих средств труда, то из них механические средства труда, совокупность которых можно назвать костной и мускульной системой производства, представляют более характерные отличительные признаки определенной эпохи общественного производства, чем такие средства труда, которые служат лишь хранилищами предметов труда и совокупность которых в общем можно назвать сосудистой системой производства, как, например, трубы, бочки, корзины, сосуды и т. д. Лишь в химической фабрикации они играют важную роль.

Кроме тех предметов, посредством которых труд воздействует па предмет труда и которые служат, поэтому в той или иной мере проводниками его деятельности, к средствам процесса труда относятся, в более широком смысле, все материальные условия, необходимые для того, чтобы процесс мог вообще совершаться. Прямо они не входят в него, но без них он или совершенно невозможен, или может происходить лишь в несовершенном виде. Такого рода всеобщим средством труда является опять-таки сама земля, потому что она дает рабочему основу, на которой он стоит... А его процессу сферу действия... Примером этого же рода средств труда, но уже предварительно подвергавшихся процессу труда, могут служить рабочие здания, каналы, дороги и т. д.

Итак, в процессе труда деятельность человека при помощи средств труда производит преднамеренное изменение в предмете труда. В продукте процесс изглаживается. Продукт процесса труда есть потребительная стоимость, вещество природы, приспособленное к человеческим потребностям посредством изменения формы. Труд соединился с предметом труда. Он овеществился, а предмет подвергся обработке. То, что для рабочего представлялось в форме движения, теперь со стороны продукта является установившимся свойством в форме бытия. Рабочий прял, и продукт есть пряжа.

Если рассматривать весь процесс с точки зрения его результата, продукта, то средства труда и предмет труда, то и другое, являются средствами производства, а самый труд — производительным трудом^73.

§ 3.1. Природа как предмет труда, перерастание её в процессе труда в производительные силы

Различные элементы природы, в том или ином своём виде использующие прямое или косвенное воздействие со стороны трудящегося человека и вовлекаемые им в производственный процесс Маркс называл «предметом труда».

Сюда, в первую очередь относятся «силы природы», не силы, используемые человеком в качестве движущих сил, но лишь доставляющие вещество будущего продукта труда, - вещество, своим содержанием часто предопределяющее его форму. Таким «всеобщим предметом человеческого труда» оказывается земля и тесно с ней связанная вода. «Все предметы, которые труду остаётся лишь вырвать из их непосредственной связи, с землёй, суть данные природой предметы труда. Например, рыба, которую ловят, отделяют от жизненной стихии – воды; дерево, которое рубят в первобытном лесу; руда, которую вымывают из жилы. Напротив, если сам предмет труда уже был, так сказать, профильтрован предшествующим трудом, то мы называем его сырым материалом. Всякий сырой материал есть предмет труда, но не всякий предмет труда есть сырой материал. Предмет труда является сырым материалом лишь при том условии, если он уже претерпел известное изменение при посредстве труда.

Таким образом, первая стадия, которую проходит в трудовом процессе вещество природы, - предмет труда, вторая стадия – сырой материал, третье – продукт. В процессе труда деятельность человека при помощи орудий труда производит преднамеренное изменение в предмете труда. В продукте процесс изглаживается. Продукт последнего есть потребительная стоимость, вещество природы, приспособленное к человеческим потребностям посредством изменения формы. Труд соединился с предметом труда. Он овеществился, а предмет подвергся обработке. Продукт одного процесса производства может стать предметом труда, а иногда и средством труда для следующих производственных процессов; например, взращенный виноград – сырым материалом для вина: результат обращается снова в условие процесса труда. За исключением добывающей промышленности, которая «находит свой предмет труда в природе, все отрасли промышленности имеют дело с такими предметами, которые представляют сырой материал, т.е. предмет труда, уже профильтрованный процессом труда, которые сами уже являются продуктами труда. Таковы семена в земледелии, или животные и растения, представляющие продукт изменений при посредстве человеческого труда на протяжении многих поколений. «Сырой материал может образовать главную субстанцию продукта или принять участие в его образовании только как вспомогательный материал»: так, например, уголь, потребляемый паровым двигателем, уголь, присоединяемый к железу при плавке, материал для отопления рабочего помещения. Участвуя в новых производственных процессах, продукты утрачивают характер продуктов: для прядильщика лён лишь предмет труда, а не продукт прошлого труда. Продукты в этом случае и вообще предметы труда, с одной стороны, представляют необходимые условия трудового процесса, и вместе с тем с их вступлением в процесс труда, с их соприкосновением с живым трудом, они осуществляются, как предмет труда, потребляются для создания новых потребительных стоимостей: лишь в процессе труда предмет труда становится производительной силой.

Вот так природа в процессе труда становится составляющим элементом производства, производительной силой.

§ 4. Производительные силы, как совокупность всех сил воздействия человеком на природу

Диалектика истории человечества, монизм этой истории, движение её на основе внутренних противоречий требует доказать наличие в производстве, как в зародыше, всех внутренних противоречий, разрешение и развитие которых определяет существование и движение истории всех народов нашей планеты.

Основным элементом производства выступают производительные силы. Но мы уже говорили, что природа относительно постоянна, что одна и та же природа может оказывать различное влияние на общество в зависимости от того, насколько само это общество развито. Вспомним, что общественный человек воздвигает между собою и природой искусственную среду. Следовательно, влияние природы сказывается на человеке не непосредственно, но в зависимости от характера искусственной среды. В первую голову отношение человека к природе определяется тем, с помощью каких сил человек сам действует в каждую данную эпоху на природу. Здесь мы подходим к одному из основных понятий теории исторического материализма — к понятию производительных сил.

Производительные силы – это совокупность всех тех сил, которыми общественный человек действует на природу, добывая тем самым средства своего существования. Сам процесс действия человека на природу есть процесс производства. В состав производительных сил входят три элемента: 1) орудия производства, 2) предметы труда и 3) рабочая сила. Первые два элемента представляют собою так называемую вещественную часть производительных сил, третий элемент — личная часть производительных сил. Но при этом нужно помнить, что производительные силы отнюдь не представляют собою суммы всех трех элементов; они являются именно системой. Ибо каждый из элементов представляет собой часть производительных сил лишь постольку, поскольку он взаимосвязан с остальными элементами. Так, например, рабочая сила людей действует на природу не сама по себе, отдельно взятая, но непременно посредством орудий.

Точно так же орудия, сами по себе взятые, вовсе не способны быть силами, действующими на природу, и оказываются таковыми лишь в связи с рабочей силой. С другой стороны, орудия и рабочая сила должны быть связаны и с предметом труда, иначе они не могут проявить себя как производительные силы. Словом, производительные силы — это система всех сил общественного человека, которыми он действует на природу.

Производительные силы играют в развитии общества ту же роль, что организм в развитии животных. Ибо, если животное противостоит природе силами своего организма, то человеческое общество противостоит природе своими производительными силами. Как развитие животных зависит от естественного отбора, т. е. от изменений организма, так развитие общества определяется развитием его производительных сил.

Эта основная идея исторического материализма обычно не усваивается большинством критиков Маркса и марксизма. Критикам обычно эта идея представляется глубоким недоразумением. Им кажется, что рассматривать производительные силы как движущие силы всего общественного развития, значит, забывать, что это силы самого человека, которые развиваются им самим, а не помимо него. Кажется это им потому что,будучисторонникамидругихсоциологическихнаправлений,ониоказываютсяневсостояниипонятьучениеМарксаопроизводительныхсилах.

Нетникакогосомнения,чтообщественныйчеловексамразвиваетсвоипроизводственныесилы;кроменегоразвиватьихдействительнонекому.Новедьвопрос-тозаключаетсявтом,почемувразные эпохи человек развивает свои производительные силы по-разному? Ведь это же, очевидно, не от одного желания зависит. Маркс высказывает по этому поводу следующую мысль. Люди не свободны в выборе своих производительных сил. Каждое поколение людей получает, как результат всего предыдущего исторического развития, определенное состояние производительных сил как нечто, для этого поколения данное. Конечно, люди этого поколения развивают унаследованные ими производительные силы дальше. Но насколько, но в каком направлении? Почему на низких ступенях развития люди двигают производительные силы медленнее, чем на высших ступенях? Дело и заключается в том, что возможность дальнейшего развития производительных сил зависит, в конечном счете, от того, какими производительными силами люди уже располагали.Нанизшихступеняхразвитияпроизводительныесилыслаборазвиты,поэтомуидальнейшееихразвитиеидетмедленно;наболеевысокихступеняхпроизводительныесилыужеболееразвиты,поэтомуи дальнейшееихдвижениеидетбыстрее,Такимобразом,движущиесилыобщественногоразвитиянужноискатьвовсеневнеобщества,невгеографическойсреде;движущиесилыразвитиянаходятсявобществе— это его производительные силы. Из этого вовсе не следует, будто географическая среда не влияет на общество. Она, несомненно, влияет; но характер этого влияния непременно зависит от степени развития производительныхсилобщества.Нообэтоммыужеговорилираньше.

§ 5. Раздвоение производства, как целого и зарождение производственных отношений

Закон – это явление, которое с момента своего возникновения определяет многообразие других явлений, как его следствий. Исходя из этого, мы из производства, как основного закона истории, должны вывести все стороны, моменты общественного развития, существования через цепь причинно-следственных связей.

Не исключение в этом и моменты производства, как его тождества, единства, различия, противоположностей и противоречий. В данной главе мы и рассматриваем все стороны, моменты производства, как частей единого в их различиях и противоположностях.

Прежде всего, мы должны разобрать производственные условия, предшествующие производственным отношениям. Под производственными условиями Маркс разумеет, во-первых, естественные условия, во-вторых, общественные условия — главным образом, наличие определенных квалифицированных рабочих сил, в-третьих, особые условия техники;

Хозяйство вовсе не простая функция техники — если даже удержать неверное в этой связи слово «функция»,- но функция обобществленного человека, человеческой рабочей силы, при употреблении технических рабочих средств. Техника, сама собой, вовсе не функционирует. Она должна быть применена в производстве. Но для этого нужна рабочая сила и притом, как постоянно приходится подчеркивать, не просто рабочая сила, но рабочая сила определенного качества, соответствующая уровню развития производственного механизма; а, во-вторых, чтобы производственный процесс вообще мог иметь место, необходимо еще кое-что — то, что должно и может быть технически обработано: объект труда, какой-нибудь естественный сырой продукт, металл, камень, дерево и т. д. Именно поэтому Маркс говорит: «за исключением более или менее развитой формы общественного производства, продуктивность труда связана с естественными условиями. Они все сводятся к природе самого человека, как раса и т. д., и к окружающей его природе».

И, однако, Маркс неоднократно повторяет, что объекты труда и рабочие средства, которые не входят в производственный процесс, не могут, разумеется, иметь никакого влияния на его развитие, т.-е., вообще, не существуют для него. Так, например, в первом томе «Капитала" говорится: «Машина, которая не служит в трудовом процессе — бесполезна. Кроме того, она подвергается разрушающей силе естественной смены веществ. Железо ржавеет, дерево гниет. Пряжа которая не идет на ткань или на вязанье, является испорченной хлопчатной бумагой. Живой труд должен взять эти вещи, воскресить их из мертвых превратить их из только возможных в действительные и действующие потребительные ценности. Обожженные пламенем труда, усвоенные его телом, одухотворенные в процессе его логических и профессиональных функций, они, хотя и потребляются, но целесообразно, как элементы образования новых потребительных ценностей, новых продуктов, которые способны, как жизненные средства, войти в индивидуальное потребление, или, как средства производства, в новый трудовой процесс».

Одним из важнейших моментов единства и различия с производством выступают производственные отношения, вытекающие из производства и существующие в единстве с ним. Какова здесь диалектическая взаимосвязь?

Между возникающими, — в про цессе неизбежного исторического приспособления человеческой производительной силы к определенному состоянию средств производства -общественными группами производителей, создаются определённые отношения на почве производства, обмена и распределения ими продуктов труда: производственные отношения. Поэтому, если понятие производительных общественных сил — понятие не только социальное, но одновременно и техническое, то в отличие от него понятие производственных отношений — чисто социальное, социально-экономическое.

Таким образом, общественное отношение производства возникает между производителями совершенно неизбежно и необходимо, независимо от воли производителей, в процессе исторического приспособления общества к своим производительным материальным силам. С изменением состояния производительных материальных сил — с возникновением новых орудий труда и с использованием новых элементов природы, — неизбежно изменяется и форма приспо собления человека к изменившимся средствам производства,— изменяются и производственные отношения. Труд людей остается сознательной, целесообразной деятельностью, но характер и способ воздействия людей на природу определяется теми связями и отношениями, в которых люди между собою находятся. «В общественном производстве люди вступают в определенные; необходимые, от их воли независимые отношения — производственные отно шения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил»… «Во время производства, - говорит в другом месте Маркс, - люди воздействуют не только на природу, но и друг на друга. Они не могут производить, не соединяясь известным образом для совместной деятельности и для взаимного обмена своей деятельности. Чтобы производить, люди вступают в определённые связи и отношения, и только через посредство этих общественных связей и отношений имеет место воздействие людей на природу, имеет место производство. В зависимости от того или иного характера средств производства изменяются, конечно, и общественные отношения производителей друг к другу, изменяются условия, при которых они обмениваются своей деятельностью и участвуют во всем процессе производства». Первый зародыш производственных отношений мы находим уже в первичной производственной организации человека, в семье.

Производственные отношения создаются между производителями, с одной стороны, на почве производства и обмена продуктов, с другой стороны, на почве их распределения и потребления. Приспособление общества к материальным производительным силам непосредственно влечёт за собою определенные отношения производителей на основе того или иного распределения членов общества по различным отраслям производства. Это – технические трудовые отношения между занимающими одинаковое положение в трудовом процессе, равными и связанными друг с другом производителями, например, отношения между занимающими одинаковое положение в производстве фабрично-заводскими рабочим или между работающими на феодала крепостными крестьянами. Но еще важнее организационные отношения между занимающими различное положение в производственном процессе производителями, - вследствие различного распределения между ними орудий труда и трудовых функций, - отношения между руководителями трудового процесса и исполнителями производственных заданий, которые обмениваются своей деятельностью (в юридическом выражении, — это будут отношения господства и подчинения). Таким образом, на почве распределения труда и его орудий возникают определенные отношения как внутри однородной по своему положению общественной группы, так и между разнородными, участвующими в одном и том же производственном процессе общественными группами. И те, и другие виды общественных отношений могут быть объединены, как организационно-трудовые отношения: совокупность их образует способ, форму производства, свойственные данному обществу. Центральное место в способе производства занимает та или иная общественная организация труда.

К обмену деятельностью между различными группами в рамках одного производственного процесса присоединяется и обмен продуктами, результатам различных производственных процессов, между производящими полезные различные блага членам общественной группы. Разделение труда между общинами, находящими в природе различные средства производства, между городом и деревней, между различными отраслями производства — приводит к обмену продуктами, как к необходимому связывающему звену в совокупном общественном производстве. «Обмен не создает различия сфер производства, но только устанавливает связь между формами уже различными и превращает их в более или менее зависимые друг от друга отрасли совокупного общественного производства». Обмен есть, таким образом, необходимое дополнение производства в узком смысле расширяющее сферу последнего: это, по выражению Энгельса, «две функции, в каждый данный момент обусловливающие друг друга и воздействующие друг на друга». «Строго говоря, нет обмена продуктов, но есть обмен участвующих в производстве родов труда. От способа обмена производительных сил зависит и способ обмена продуктов. Вообще способ обмена продуктов соответствует форме производства. Изменится последняя, и изменение формы обмена явится как следствие. Но, с другой стороны, к формам обмена «сводится всё дело при простом обмене товарами между покупателями и продавцами. Но в то же время производство, в отдельных своих исторических формах, мыслимо без обмена продуктов, — обмен же невозможен без производства, которое включает обмен, как одни из своих моментов, необходимых внутренних условий. «Обмен во всех своих моментахнепосредственно заключен в производстве или определяется этим последним». Таким образом, не только на почве в узком смысле, но и на почве расширяющего его обмена могут возникать определенные общественные отношения, своеобразная усложненная разновидность организационно-трудовых отношений: в меновых отношениях между равными, но независимыми друг от друга производителями, в форме приравнивания продуктов, в вещной форме, проявляется та же единая организация общественного совокупного труда.

Иной тип общественных отношений производства возникает на почве распределения и потребления членами общества продуктов труда... Отношения распределения создаются исторически определенными специфическими общественными формами процесса производства... Исторический характер этих отношений распределения есть исторический характер производственных отношений, другую сторону которых они только и выражают собою. Если, отношения технически -трудовые, организационные, меновые возникают как в пределах одной общественной группы, так и между различными общественными группами, — то, в отличие от них, отношения распределения (или, в юридическом их выражении, отношения присвоения, имущественные) устанавливаются только между различными общественными группами, - на основе различия участия этих групп в потреблении совокупного общественного продукта. Совокупность этих отношений образует способ, форму общественного распределения продуктов труда. Продукты труда, как уже известно, могут служить не только для непосредственного потребления, но и в качестве дальнейших факторов, средств производства. Поэтому способ распределения обусловливает и дальнейшее распределение орудий труда и трудовых функций между производителями.

Однако, и тот и другой тип общественных отношений, в сущности, одни те же производственные отношения,— отношения, возникающие в процессе производства. Производство, обмен, распределение и потребление — «все они образуют части целого, различия внутри единства. Производство в противоположности своих определений охватывает как само себя, так и остальные моменты. С него каждый раз начинается снова процесс». Хотя распределение в известном смысле предшествует производству, но «в качестве распределения орудий производства оно само есть момент производства… Конечно, и производство в своей односторонней форме, (т.е. в узком смысле) со своей стороны определяется и другими моментами... Между различными моментами происходит взаимодействие. Это бывает во всяком органическом целом»... Отсюда следует, что «определенная форма производства обусловливает, таким образом, определенные формы потребления, распределения, обмена и определенные отношения этих различных моментов друг к другу». Общественная организация труда, составляющая основное ядро всякого способа производства, взаимоотношения между руководителями исполнителями, основанные на различном распределении между ними орудий труда, — эта организация обусловливает собой и характер дальнейшего распределения в обществе производимых продуктов. Иное распределение в первобытной родовой общинно-коллективной обработке земли, и иное при фабричном производстве с его неравномерным распределением орудий производства. «Отношения и способы распределения являются лишь оборотной стороной агентов производства... Система распределения вполне определяется системой производства. Определенный способ участия в производстве определяет особую форму распределения,— форму, в которой каждый принимает участие в распределении. С другой стороны, распределение средств производства предопределяет и производственные функций людей: в сущности, расположение людей есть, с обратной стороны, то же расположение средств производства, вещей. Это единство организационно-трудовых и распределительных отношений лучше всего выявляется на меновых отношениях: внешне распределительных, фактически же производственных»74.

Выражения «производительные силы» и «производственные условия», употребляемые Марксом, часто дают повод к недоразумениям. Нередко под именем «производительных сил» понимаются исключительно «технические силы», совокупность применяемых в производстве машин всякого рода, включая сюда и примитивные орудия. Это совершенно не верно. С точки зрения Маркса, к «производительным силам» принадлежат все силы, применяемые в общественном производственном процессе: как силы природы, так и человеческая и животная рабочая сила, а также так называемая «сила техники». Поэтому производительные силы бывают двоякого рода, материальные и личные. К материальным принадлежит, в первую очередь, рождающая сила земли (плодородие); далее силы тепла, воды и ветра, пар, электричество и т. п., сюда же относятся и все машины, поскольку все эти силы находят применение в трудовом процессе, и притом не только в качестве двигательной силы (например, для приведения в движение ветряных мельниц, водяных колес, ветряных двигателей и т. д.), но и для химического изменения продуктов. Солнечное тепло, которое используется для того, чтобы выбелить определенные волокнистые вещества и ткани или вызвать в какой-либо жидкости процесс брожения, является производительной силой не менее, чем стремительной поток, который приводит в движение большие водяные турбины. Естественные силы не лишаются своего качества производительных сил от того, что нередко вступают в производственный процесс не сами по себе, а лишь в соединении с человеческой рабочей силой или с определенными техническими силами. Чтобы остаться при наших примерах, — солнце лишь тогда может проявить свою белящую силу, когда рабочая сила человека приготовила соответствующие волокнистые вещества для беления, и поток лишь тогда сообщает фабрике свою моторную силу, когда часть его водяных масс направлена через водяное колесо. Такое сотрудничество производительных сил свойственно всякому развитому производственному процессу. Поэтому и Маркс называет труд и природу, или, как он говорит в «Капитале», — «землю и работника» «источником всякого богатства», и в своей критике готской партийной программы возражает против ее вступительной фразы — «труд есть источник всякого богатства», — в следующих словах («Neue Zeit 9 Jahrg»): «Труд не есть источник всякого богатства. Природа в такой же мере является источником потребительных ценностей (а из них и состоит вещественное богатство}, как и труд, который сам является только выражением естественной силы, человеческой рабочей силы. Эта фраза встречается во всех детских азбуках и справедлива постольку, поскольку здесь делается передержка, и труд представляется обладающим всеми необходимыми предметами и средствами. Но социалистическая программа не может позволять себе таких буржуазных словечек, умалчивая об условиях, которые одни дают им правильный смысл. Поскольку человек относится к природе, к первому источнику всех средств и предметов труда, как ее собственник, смотрит на нее, как на принадлежащую себе, его работа становится источником потребительных ценностей, т.-е. и богатства».

Важнейшее место среди всех производительных сил занимает, согласно Марксу, человеческая рабочая сила, под которой, разумеется, следует понимать не только чисто физическую, но и умственную рабочую силу, ибо трудовой процесс соединяет работу головы и рук. Вначале являясь, как говорит Маркс в приведенной цитате, лишь простой естественной силой, истечением телесного организма человека, в дальнейшем процессе развития рабочая сила превращается все более в общественно определенную, квалифицированную силу, ибо, действуя на природу вне себя и изменяя ее, человек изменяет в то же время свою собственную природу Он развивает дремлющие в ней потенции и подчиняет игру ее сил своей собственной воле». Современная производительная сила человека является поэтому продуктом исторического развития. Высоко развитый общественный процесс производства требует и высоко развитых человеческих рабочих сил. Нельзя рабочую силу австралийцев или полинезийцев просто включить в современное крупное капиталистическое производство, поставить диких или полудиких людей к сложным машинам или сделать их инженерами. Труд работника в современном капиталистическом производстве состоит уже не в простом расходовании человеческой рабочей силы, но предполагает ряд приобретенных знаний и искусств, качеств и навыков, образование которых само является результатом долгого развития, как и современное трудовое отношение является не простым отношением между деятельностью и полезным эффектом, но в то же время исторически возникшим общественным отношением.

Но не только от большего искусства и интенсивности работы зависит рост продуктивности в трудовом процессе; и разделение труда и связанная с ним кооперация, сотрудничество многих рабочих сил в одной мастерской, равным образом повышают продуктивность; ибо из слияния этих сил в одну общую силу проистекают новые действенные потенции.

И еще более сильное действие оказывает применение усовершенствованных орудий и машин — так называемый технический прогресс, так как машины побуждают рабочую силу к ускорению трудового процесса и в то же время берут на себя часть труда, который прежде ложился на человеческую или животную силу. Так, например, Маркс говорит в своих «Теориях прибавочной ценности»: «Рост продуктивности труда, поскольку он связан с машиной, тождествен с убыванием массы рабочих, по отношению к числу и силе применяемых машин. На место простого и дешевого орудия появляется целая коллекция таких орудий, хотя и в измененном виде. И к этой коллекции присоединяется еще вся та часть машин, которая порождает и передает энергию, сверх того материалы, уголь и т. д., которые необходимы для производства движущей силы как, например, пар. Наконец — строения. Если рабочий наблюдает за 1.800 веретенами вместо того, чтобы вертеть одну прялку, было бы в высшей степени глупо спрашивать, почему эти 1.800 веретен не столь же дешевы, как одна прялка. Продуктивность достигается здесь именно массой капитала, применяемого в машинах».

Конечно, сами технические рабочие средства являются лишь продуктами человеческой рабочей силы и действуют лишь в том случае, если приводятся в движение ею, можно, поэтому смотреть на технические силы, как на простое усиление или потенцирование человеческой рабочей силы, как на «дополнительные» производительные силы. Но этот факт не мешает тому, что они входят в производственный процесс, в качестве самостоятельных факторов, и подчиняют своим условиям функции человеческой рабочей силы, как и существующие отношения между отдельными сферами производства. В известном смысле можно говорить о зависимости человеческой рабочей силы от действующих в производственном процессе технических сил.

Совершенно иное понимает Маркс под «производственными условиями», — а именно, общие предпосылки, при которых только и может совершаться общественный трудовой процесс и его постоянное обновление. Прежде всего, это некоторые естественные условия. Для того, например, чтобы в стране могла возникнуть угольная индустрия, должны иметься залежи угля; чтобы на данной почве созревали известные плоды, должны быть в наличности определенные качества почвы и климатические условия, а для того, чтобы водяную силу использовать в индустрии, в качестве двигателя, не должно быть недостатка в водяных скатах. Как сам Маркс говорит в «Капитале», эти естественные условия экономически распадаются на две большие группы: естественные богатства жизненных средств, т.-е. плодородие почвы, богатые рыбой воды и т. д., и естественные богатства рабочих средств, каковы водяные скаты, судоходные реки, дерево, металлы, уголь и т. д. В начальных стадиях культуры важнее первый, на более высокой ступени развития — второй род естественных богатств.

Но, кроме подобных естественных условий, продолжение естественного производственного процесса зависит и от наличности определенных технических рабочих средств и социальных порядков. Если, например, механические ткацкие станки износились или уничтожены, а новых нельзя достать, то фабрикация определенных тканей не может продолжаться. Затем имеют значение всякого рода общие социальные условия, например, наличие определенной массы квалифицированных рабочих, а потому и жизненные условия, необходимые для воспроизведения такой рабочей массы, далее возможность получать необходимое сырье и сбывать излишек товаров за границу, возможность перевозки товаров на железных дорогах и судах.

§ 5.1. Способ производства, как основа связи производственных и социальных отношений

Понятие производственных отношений тесно связано с другим, занимающим видное место и теории марксизма понятием - способа производства.Термин «способ производства»часто употребляется втехническомсмысле как совокупностьтехнических приемовпроизводства.Так, говорят иногда «ручной способ производства» и «машинный способ производства». Маркс употребляет этот термин еще и в другом смысле. У Маркса мы находим выражения: «капиталистический способ производства или способ производства феодальный». Здесь термин «способ производства» употребляется в социальном значении, как общественная форма производства. Нетрудно заметить связь понятия способа производства Маркса с понятием производственных отношений. Способом производства Маркс называет определенную историческую совокупность производственных отношений, совокупность капиталистических производственных отношений образует капиталистический способ производства, совокупность феодальных отношений — феодальный способ производства и т. д. Предпосылкой всякого способа производства является известное распределение средств производства. Переход от одного способа производства к другому необходимо сопровождается перераспределением средств производства. Капиталистический способ производства характеризуется тем, что средства производства отчуждены от непосредственных производителей и сосредоточены в руках особого класса капиталистов. Какие бы перемены ни произошли в капиталистическом обществе, пока распределение средств производства осталось без изменения мы имеем дело лишь с различными этапами капитализма. О переходе к новому способу производства можно будет говорить тогда только,еслипроизойдет коренное перераспределение средствпроизводства,например, средства производстваперейдут в рукивсегообщества.

Указанного признака, распределения средств производства, недостаточно для точного разграничения отдельных исторических способов производства. Необходимо отметить еще второй признак, хотя и вытекающий из первого, тем не менее, весьма существенный. Маркс отмечает этот признак в очень интересном замечании, во втором томе «Капитала». Он говорит следующее: Каковы бы ни были общественные формы производства, рабочие и средства производства всегда остаются его факторами. Но, находясь в состоянии отделения одних от других, и те и другие являются его факторами лишь в возможности. Для того чтобы вообще производить, они должны соединиться. Тот особый характер и способ, каким осуществляется это соединение, различает отдельные экономические эпохи социальной структуры.

Особое внимание необходимо обратить на последнюю фразу. Отдельные экономические эпохи различаются по тому способу, каким осуществляется соединение рабочих со средствамипроизводства.Под способами производства Маркс имеет ввиду не техническиеприемы, атеобщественныеотношения,припосредстве которых осуществляется это соединение. Отличительную особенность капиталистического способа производства Маркс видит, например, в том, что рабочий продаетсвоюрабочуюсилу, кактовар, капиталисту - владельцу средствпроизводства, и только посредством этого акта продажи рабочей силы осуществляется соединение рабочего со средствами труда. При феодальном способе производства способ соединения был другой. В эпоху феодализма крестьянин прикреплен к главнейшему средству производства — к земле, верховным собственником которой считается феодал-помещик. Соединение труда крестьянина с землей осуществляется через посредство ряда отношений личной зависимости между крестьянином и феодалом. Наконец в рабовладельческом обществе это соединение облечено в совершенно иную общественную оболочку. Здесь рабочий сам составляет собственность рабовладельца, так же как и средства производств, и соединяется с последними под влиянием непосредственного принуждения. Эти примеры показывают, каким образом Маркс разграничивает отдельные способы производства, руководясь своим критерием, - теми отношениями, через посредство которых осуществляется соединение рабочей силы со средствами производства. Резюмируя сказанное, можно сказать, что всякий способ производства характеризуется двумя основными признаками: 1) известным распределением средств производства и 2) теми отношениями, через посредство которых осуществляетсясоединение производительныхсил.

§ 5.2. Производство как причина богатства и основа процесса воспроизводства

В производстве, как основном законе истории, как её начале, зародыше, содержатся в простейшем явлении все противоречия истории человечества.

Мы можем уже в начале исследования истории, в анализе сторон производства, проследить причины повторения производства, обеспечивающие процесс производства и процесс развития истории человечества. Помогает этому такой момент производства, как воспроизводство. Что он из себя представляет?

Предположим, например, что в один прекрасный день остановятся все предприятия, замрут все работы — на фабриках, на заводах, в шахтах, на железных дорогах, в лесах и на полях, на суше и на воде. Общество не смогло бы продержаться ни единой недели, потому что даже для того, чтобы существовать на старые запасы, необходимо их перевозить, разгружать, распределять. «Всякий ребенок знает, что любая нация погибла бы с голода, если бы она приостановила работу, не говорю уже на год, а хотя бы на несколько недель» (К. Маркс: Письмо к Кугельману, СПБ: 1907, стр. 43). Люди возделывают землю, получают пшеницу, рожь, маис, они разводят и пасут животных; они возделывают хлопок, коноплю и лен; они рубят леса, добывают в каменоломнях камень и таким образом удовлетворяют свои потребности в пище, одежде, жилище. Они выкапывают из глубины земли уголь и железную руду и строят стальные машины, при помощи которых вгрызаются в природу по разным направлениям, превращая всю землю в гигантскую мастерскую, где люди стучат молотками, стоят за станком, копаются под землей, следят за плавным ходом громадных, чудовищных машин, прорезают горы туннелями, пересекают на гигантских кораблях океаны, перевозят тяжести по воздуху, опутывают землю сетью рельсов, прокладывают по дну моря кабели — и, везде, повсюду, начиная с шумных городов-спрутов и кончая медвежьими уголками земного шара, суетятся, как муравьи, добывая себе «хлеб насущней», приспособляясь к природе и приспособляя эту природу себе.

Для того, чтобы общество продолжало существовать необходимо, чтобы процесс производства постоянно возобновлялся, положим, что к такому-то времени произведено было столько-то пшеницы, сапог, рубашек и т. д. и что завтра, же все это съедено, сношено, потреблено. Ясно, что производство должно было своевременно начать новый круг движения. Оно должно постоянно повторяться, один круг должен зацепляться и следовать за другим. Процесс производства, рассматриваемый с точки зрения повторения этих кружков (или, как говорят, производственных циклов), называется процессом воспроизводства! Чтобы процесс воспроизводства совершался, необходимо чтобы производились все материальные его условия. Например: для производства ткани нужны теперь ткацкие станки, для ткацких станков нужна сталь, для стали нужны железная руда и уголь, для перевозки последних нужны железные дороги, следовательно, рельсы, паровозы и прочее, а также шоссейные дороги, пароходы и т. д.; нужны склады, фабричные здания и прочее. Словом, нужен целый длинный ряд материальных продуктов самого разнообразного свойства. Нетрудно видеть, что эти материальные продукты - одни быстро, другие не так быстро - исчезают в процессе производства: пища, которую получают ткачи, съедается; ткацкие станки снашиваются; складочные здания стареют и требуют ремонта; паровозы начинают болеть; шпалы и рельсы портится. Значит, необходимым условием воспроизводства является постоянная замена (путем производства) сношенных, потребленных, исчезнувших вещей во всем их материальном разнообразии. В каждый данный момент человеческое общество нуждается для продолжения процесса воспроизводства в обрабатывающей промышленности, составных частей; транспорта и т. д. Все эти вещи должны быть произведены, если общество не будет понижать своего жизненного уровня, начиная с пшеницы и ржи, угля и стали и кончая микроскопами или выделкой мела для школ, книжными переплетами, или газетной бумагой. Ибо все эти вещи входят в материальный оборот общества, являются материальными и составными частями общего процесса воспроизводства.

«Обмен веществ» между человеком и природой состоит, как мы видели, в перекачке материальной энергии из внешней природы в общество; трата человеческой энергии (производство) есть выкачка энергии из природы, энергии, которая должна быть доставлена обществу (распределение продуктов между членами общества) и усвоена обществом (потребление); это усвоение есть основа для дальнейшей траты и т. д., таким образом вертится колесо воспроизводства. Процесс воспроизводства, взятый в его целом, включает в себя, таким образом, равные стороны, которые вместе образуют одно целое, одно единство, основой которого является все тот же процесс производства. Ибо всякому понятно, что непосредственнее всего и ближе всего к внешней природе человеческое общество прикасается все же в процессе производства: оно «трется» о природу именно этим боком; поэтому внутри процесса воспроизводства производственная сторона определяет собою и распределительную, и потребительную стороны.

§ 6. Диалектика производительных сил и производственных отношений – основное противоречие истории человечества

В Диалектической логике мы рассматривали, каким образом противоположность содержит в себе различия, которые перерастают в противоречие, рождающее импульс к самодвижению предмета, имеющего такую противоположность. Противоречие требует своего разрешения. Разрешение противоречия, его существование и есть движение предмета природы. Без противоречий, их разрешения нет движения. У основной противоположности есть и основное противоречие. Если основной противоположностью, единством и борьбой в ней является противоположность производства и разделения труда, то из неё рождается и основное противоречие – между производительными силами и производственными отношениями.

На каждом конкретном этапе прошлой истории основная противоположность проявляла себя в конкретной форме. В конкретной форме проявляло себя и основное противоречие, пути его разрешения. Всё это мы будем детально рассматривать в соответствующих местах.

Здесь же мы рассмотрим, каким образом производительные силы и производственные отношения развивались под влиянием производства и разделения труда и, наоборот, как производство и разделение труда, как основная противоположность, влияли на развитие производительных сил и производственных отношений. Какова здесь диалектика взаимодействия противоположности и вытекающих из неё противоречий, каким образом эта диалектика создаёт движение общества, перерастание его в другое общество. Поможет нам в этом и работа И.П. Разумовского «Исторический материализм».

Уже один рост производительных сил — овладение большим количеством сырых материалов, увеличение числа орудий труда, путей сообщения и т.п., увеличение человеческой рабочей силы, — приводит к новым формам использования этих сил. Но одновременно, вместе с количественным увеличением уже ранее известных общественных производительных сил, происходит открытие новых производительных сил; новых сырых материалов, новых орудий труда; появляются новые излишки, новая квалификация рабочей силы; сам человек, как производительная сила, приобретает новый опыт познания, потребности и побуждения; новые сознательные устремления в своей целесообразной трудовой деятельности. Изменяются количественные соотношения между составными элементами производительных сил, изменяются по своему содержанию материальные производительные силы и производительная сила человека, изменяются общественные потребности вообще и, в частности, потребности и устремления отдельных общественных групп, участвующих в производственном процессе классов. Таким образом, ряд мелких качественных изменений, в пределах существующего способа производства постепенно подготовляет полное изменение обусловливающих этот способ производства производительных сил. Особенное значение имеет развитие материальных производительных сил, изменение содержания которых вызывает необходимость нового приспособления к ним, — изменения в технических отношениях между по-новому располагаемыми в производственном процессе производителями, изменения в отношениях их с руководителями трудового процесса; техническая реорганизация вызывает необходимость изменений в способе производства, в его общественной организации. Частично, в своих организационно-трудовых отношениях, способ производства изменяется уже в пределах старой экономической структуры общества: эти организационно-трудовые взаимоотношения между производителями отчасти изменяются непосредственно вслед за изменением в средствах производства «эволюционным» путем, в ряде мелких, сливающихся скачков. Но, как известно, необходимым условием, моментом производства в широком смысле слова является то или иное распределение орудий между производителями, их сосредоточение в руках того или иного участвующего в производстве общественного класса. Новые материальные производительные силы требуют и иного распределения орудий производства между выполняющими различные функции в производстве классами. Между тем, расширенное воспроизводство формы самих производственных отношений ведет к упрочению существующих отношений распределения продуктов вообще, средств производства в частности — или, в их юридическом выражении, имущественных отношений. Таким образом, общественная форма, порожденная предшествующим состоянием производительных сил, в своем дальнейшем развитии и упрочении необходимо порождает из самой себя новое содержание, новые производительные силы, уже не удовлетворяющиеся старыми отношениями распределения этих средств производства. Внутренне нарастающее противоречие в общественном способе производства ведет к социально-экономическому кризису. «На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является только юридическим выражением этого — с имущественными отношениями, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции». В другом месте Маркс так характеризует нарастание противоречия: «поскольку процесс труда является простым процессом между человеком и природой, постольку его простые элементы остаются одинаковыми при всех общественных формах его развития. Но каждая «определенная историческая форма этого процесса развивает далее его материальные основы и его общественные формы. Дойдя до известных ступеней зрелости, данная историческая форма устраняется, и уступает место высшей форме. Что момент такого кризиса наступил, это обнаруживается тогда, когда противоречие и противоположность между отношениями распределения, а, следовательно, также и между определенным историческим видом соответствующих им отношений производства — с одной стороны, и производительными силами...— с другой, достигает известной ширины и глубины. Тогда возникает столкновение между материальным развитием производства и его общественной формой». По поводу этих слов Маркса Г. В. Плеханов замечает: «Производительные воздействия общественного человека на природу и совершающийся в процессе этого воздействия рост производительных сил, это — содержание; экономическая структура общества, его имущественное отношение, это — форма, порожденная данным содержанием (данной ступенью «развития материального производства») и отвергаемая, вследствие дальнейшего развития того же содержания. Раз возникло противоречие между формой и содержанием, оно не «притупляется» (как это полагали некоторые критики Маркса), а растет, благодаря не останавливающемуся росту содержания, который далеко оставляет за собой способность старой формы изменяться сообразно новым потребностям»... Форма,— отношения распределения,— отстает от развивающегося содержания. Рано или поздно она должна замениться новой формой —новым распределением средств производства между общественными классами, которое могло бы служить формой дальнейшего развития производительных сил. «Существующий конфликт между общественными производительными силами и производственными отношениями» — разрешается тем, что происходит «материальный, с естественно-научной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства».

Цель каждого экономического переворота — сохранение и дальнейшее развитие приобретенных обществом производительных сил. «Так как необходимо, прежде всего, сохранить добытые производительные силы,— эти плоды цивилизации,— то приходится разбить традиционные формы, в которых они были произведены»... «Люди никогда не отказываются от того, что ими приобретено, но это не значит еще, что они не отказываются от социальных форм, внутри которых они достигли известного уровня производительных сил. Совсем наоборот. Чтобы не лишиться достигнутых результатов, чтобы не потерять плодов цивилизации люди принуждены изменять все свои традиционные общественные формы, как только способ их общественных отношений перестал соответствовать произведенным производительным силам». Поэтому новая общественная форма сменяет старую форму только тогда, когда эта последняя уже не дает простора новым производительным силам, и когда новые производительные силы уже достаточно созрели для того, чтобы породить и укрепить новую форму производственных отношений. «Ни одна общественная формация не погибает, прежде чем разовьются все производительные силы, для которых она достаточно широка, и новые, высшие, производственные отношения никогда не устанавливаются прежде, чем в недрах старого общества не созреют материальные условия их существования».

Материальный переворот в экономических условиях производства ни в коем случае не следует представлять себе фетишистски: так, что он совершается «сам собой», что в нем участвуют лишь материальные, неодушевленные производительные силы. В этом материальном перевороте участвуют и его фактически осуществляют люди, живая производительная сила,— занятые в производстве те или иные общественные классы, сознающие назревающий материальный конфликт и ищущие средств для его разрешения во взаимной борьбе между собой. Но люди обычно недостаточно отчетливо, в своеобразных формах осознают сущность этого материального конфликта. «Как мало можно судить об отдельном человеке на основании того, что он сам о себе думает, так же мало, можно судить о подобной эпохе переворота по ее сознанию. Наоборот, это сознание нужно объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными; отношениями». Те или иные общественные классы ставят перед собою задачи переворота, но, «человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить... Самая задача возникает только тогда, когда уже существуют или, по крайней мере, находятся в процессе своего возникновения материальные условия, необходимые для ее разрешения».

Такова, в самых общих чертах, схема социально-экономического переворота, поскольку мы пока рассматриваем его абстрактно, в чистом виде. В ней находят себе осуществление оба важнейших диалектических закона развития. Отвержение старой общественной формы, порожденной определенным содержанием материальных производительных сил, новой общественной формой, вследствие дальнейшего развития того же содержания, — такова «формула противоречия», проявление закона «отрицания». Качественный скачок при переходе одних производственных отношений в другие, на основе количественного роста и развития их содержания, производительных сил — таким путем осуществляется «переход количества в качество». Диалектическое взаимодействие между производительными силами и порожденным ими в процессе своего развития производственными отношениями есть только другое выражение для основного диалектического взаимодействия между природой и человеком в его трудовом процессе.75

§ 6.1. Борьба за существование, за экономию сил – одна из первых причин, толкающих человека к совершенствованию его техники в первобытном обществе

Итак, производительные силы - это все те силы, которые человек выдвигает в борьбе с природой, в своем постоянном воздействии на окружающую среду, с целью повышения уровня средств к существованию. При этом нужно помнить вот что: хотя на протяжении человеческой истории орудия развились и усовершенствовались до полнейшей неузнаваемости, но, несомненно, то, что самые сложные машины и инструменты, изготовляемые современной техникой, преемственно выросли из той палки и неотесанного камня, связанных жилой животного, которыми когда-то пользовался своими еще неловкими руками первобытный человек. Конечно, последний не имел в голове никаких планов, никаких идей, и поэтому улучшение орудий, развитие техники, изменение старых заведенных порядков шло черепашьими шагами, крайне медленно, в течение целых тысячелетий, в силу медленного накопления бессознательного опыта. Этот опыт ложился на разум человека помимо его воли, но вызванные им усовершенствования орудий, производительных сил и в связи с этим повышение производительности труда толкали вперед культуру и развивали способности и дарования человека: его язык, мышление, навыки и т.д. Значит, рост производительных сил не зависит от произвола человека, исключительно только от его разума, от его свободной воли. Надо иметь в виду, что рост их всегда остается связанным с природными условиями, ибо всякая техника опирается на известные естественные предпосылки. Ведь разум, как таковой, является средством борьбы человека за существование в определенной естественной среде, и поэтому техника не может быть ни придумана, ни применена к делу, если не имеется для этого определенных природных условий. Рыболовство не может развиваться в без речных и без озерных дремучих лесах, мореходство — в прериях и степях, земледелие — на холодных вершинах гор, скотоводство— на группах островов, где не водится рогатый скот. Ясно, что всякое техническое развитие, прежде всего, зависит от внешней среды и обусловленных ею человеческих потребностей. Человек не в силах вполне освободиться от власти окружающей природы, от особенностей почвы, с которою связана его собственная жизнь: история человечества совершается не рядом с природой, но в ней самой.

С того времени, как человек начал трудиться, т. е. с тех пор, как он вынужден был, приспособляя силы природы к обслуживанию своих нужд, совершать целый ряд целесообразных действий, он бессознательно руководствуется стремлением сэкономить свой труд, т.е. получать максимальные, наибольшие результаты с помощью минимальной, наименьшей затраты сил. И неудивительно, если бы человек не следовал этому правилу, если бы он расходовал свою работоспособность, свою энергию, не успев возместить ее новой, Тогда организм его быстро истощился бы, и он не мог бы выжить в борьбе за существование (ведь и любой зверек бессознательно следует этому правилу, стараясь добежать до нужного ему места, наиболее коротким путем, т.е. поэкономнее тратя свои силы). Вот почему человеку невольно приходится всячески искать все более и более производительных занятий, целесообразнее организовать труд, развивать свои производительные силы, чтобы с помощью одного и того же количества энергии удовлетворить, возможно большее количество разнообразных потребностей. Это тем более неизбежно, что человеческие потребности растут беспрерывно: каждая удовлетворенная потребность вызывает новую, более сложную, высокую. Например, если голодный человек думает только о пище, то сытый думает об обуви и одежде, а имеющий пищу, одежду и обувь заботится уже об украшениях, развлечениях и т. д.

Само собой разумеется, что человек не может долго жить, довольствуясь старыми запасами, и что поэтому труд человечества является беспрерывным. Как заметил Маркс, «всякий ребенок знает, что любаянацияпогиблабысголода,еслибыонаприостановилаработу,неговоряужнагод,ахотябы нескольконедель».Растущиепотребностизаставляютрасширятьпроизводство,т.е.ежегоднопроизводитьбольше, чем потреблено в прошлом году. А это, конечно, приводит к неизбежному совершенствованию орудий труда, к росту производительных сил, к увеличению производительности труда и, следовательно, к развитию культуры.

Таким образом, пружиной, толкающей человека по пути совершенствования его техники, является борьба за существование и связанное с нею стремление к экономии своих сил. Значит, техническое развитие не есть продукт «чистого мышления», умственной деятельности человека. Конечно, открытия и изобретения не падают с неба — они делаются человеком, но делаются не из глубин духа, а из жизненного производственного опыта, в самом процессе труда. Человек ничего не «выдумывает», не «изобретает» из головы: его разум, как уж сказано, действует только в пределах его житейской практики, в процессе труда и исключительно в том направлении, в каком идет развитие его воздействия на природу. Ведь в своей трудовой деятельности человек замечает, что, то или иное орудие или перестает действовать, или работает с перебоямиинедаетнужногорезультата.Иотсюда,самособой,разумеется,вытекаетпопыткаисправитьинструмент,изменитьего,чтобыондаваллучшиерезультаты.Побольшейчастиэтиизменениявначалеимеют лишь весьма случайный и даже несущественный характер и к тому же чаще всего делаются простыми смертным, а не какими-нибудь гениальными изобретательными умами. Как указывает Кунов, самые важные изобретения в области техники были сделаны не такими лицами, которых можно назвать профессиональными изобретателями, а людьми, которые непосредственно работали в данной отрасли труда, — рабочими, мастерами инженерами, руководителями производства и т.д. Конечно, чем значительнее успехи техники, чем заметнее развивается производительные силы, тем заметнее развиваются, как уже сказано, и способностичеловека,амеждуними—испособностьк«деланиюорудий».

Правда, часто приходится выслушивать такого рода рассуждение: так как орудия производства изобретаются людьми, то развитие техники зависит от развития способностей людей. Но нетрудно видеть,чторассуждающиетакпопадаютв«порочныйкруг»:техникаразвиваетсяблагодаряразвитиюспособностейчеловека,ачеловекзависитотразвитиятехники.Допустимнаминутучтоэтотак,иподумаемнад вопросом:сталлибычеловекчто-нибудьизобретать,еслибыприродаемудавалавсенеобходимоедлясуществования?Длянасясно,чтовсякоеизобретениеприэтихусловияхненужноибесполезно,ичтопоэтому человекнетратилбынатакоеделонивремени,нитруда.Следовательно,изобретениявозникаютврезультатеборьбызасуществование,поддавлениемназревшихпотребностей.Но,какзамечаетПлеханов,«вкаждое данноевремямераэтойспособности(к«деланиюорудий»)определяетсямеройужедостигнутогоразвитияпроизводительныхсил»,т.е.дальнейшееразвитиепроизводительныхсилвсегдаобусловленосостояниемих в данный момент, зависит от предшествующей ступени развития. Стало быть, причина развития техники и вообще производительных сил заключается в активном приспособлений человека к природе, т.е. в борьбе за существование,т.е.в процессечеловеческоготруда.

Таким образом, решается затронутый уже нами вопрос о происхождении и развитии разума. Наш разум, имеющий свое начало в животном царстве, был бы бессилен что-либо изобрести, если бы природа не доставляла человеку материалов, необходимых для усовершенствования, равно как и предметов, нуждающихся в обработке при помощи усовершенствованных орудий. Употребляя эти материалы и предметы, орудия и средства производства, человек развивает свои способности, свой разум. Следовательно, развитие разума обусловлено процессом человеческого труда: оно определяется производительными силамиили,вконечномитоге,условиямиестественнойсреды.76

§ 6.2. Производительность труда – показатель соотношения между природой и обществом

Развитие общества определяется успешностью, или, иначе, производительностью общественного труда. Под производительностью труда разумеется отношение между количеством полученного продукта и количеством затраченного труда; или, другими словами, производительность труда есть количество продукта и на какую-нибудь единицу рабочего времени, например, количество продукта, вырабатываемого в день, или в час, или в год. Если количество продукта, получаемого за час работы, возрастает вдвое, говорят, что производительность труда вдвое увеличилась; если оно уменьшается вдвое,говорят,чтопроизводительностьобщественноготруда вдвоепонизилась.

Легко сообразить, что производительность общественного труда вполне точно выражает весь «баланс» между обществом и природой. Производительность общественного труда и есть показатель того соотношения между средой и системой, который определяет положение этой системы в среде, и изменения, которого указывают на неизбежные изменения во всейвнутреннейжизниобщества.

При рассмотрениивопросаопроизводительностиобщественного труданужнозачитыватьвтратуитузатратучеловеческоготруда, которыйшелнаизготовлениесоответствующих орудий труда. Если, например, какой-нибудь продукт выделывался ручным способом, почти без орудий, а потом стал выделываться путем применения очень сложных машин, и еслиприпримененииэтихмашинвтожесамоевремясталивыделыватьвдвоебольшепродуктов,этоещенезначит,чтодлявсегообществапроизводительностьтрудаувеличиласьвдвое: мыздесьнезасчиталитрату человеческого труда, ушедшего на выделку машин (вернее, той части этого труда, которая переносится на продукт при снашивании этих машин). Таким образом, увеличение производительности труда окажется здесь меньше, чем двойное. Итак, отношение между природой и обществом выражается отношением между количеством вырабатываемой полезной энергии, с одной стороны, и затратой общественного труда — с другой, т.е. производительностью общественного труда. Но затрата общественного труда, как мы уже видели выше, сама складывается из двух частей: из труда, заключенного в средствах производства, и из труда «живого», т.е. из траты живой рабочей силы. Если величину производительноститрударассматривать сточкизренияеесоставныхматериальных частей,тогдамыполучимтривеличины:во-первых,массупроизведенныхпродуктов;во-вторых,массусредств производства; в-третьих, массу рабочих сил, т.е. живых работников. Все эти величины зависят одна от другой. В самом деле, ясно и очевидно, что если мы знаем, каковы средства производства, и каковы рабочие, то мы знаем и сколько они произведут за определенное количество времени; эти две величины определяют и третью — производимый продукт. Эти две величины, взятые вместе, и образуют то, что мы называем материальными производительными силами общества. Если мы знаем про какое-либо общество, какими оно обладает средствами производства, сколько их, какими работниками оно обладает и сколько этих работников,то тем самыммызнаем,каковапроизводительностьобщественного труда,каковастепеньвластиэтогообществанадприродой,в какоймере этообществоподчиняетсебеприродуи т.д.Другими словами,всредствахпроизводстваирабочихсилахмыимеемточныйматериальныйпоказательстепениобщественногоразвития.

Мы можем, однако, заглянуть в дело и несколько глубже. Мы можем сказать, что средства определяют собой и рабочие силы. Если, скажем, в систему общественного труда вошла наборная машина, то появляются и соответствующие обученные рабочие. Элементы, действующие в трудовом процессе, тоже не куча вещей и людей, а система, где каждая вещь и каждый человек поставлен, так сказать, на своем месте: одно прилажено к другому. Следовательно, если нам даны средства производства, то тем самым, разумеется, само собою, что есть и соответствующие работники. Далее, среди самых средств производства можно различать две крупные группы: сырой материал и орудия труда. Легко заметить, что именно орудия труда составляют активную часть: ею работает человек над сырым материалом. Но если нам говорят о том, что в данном обществе есть налицо такие-то и такие-то орудия, то тем самым, разумеется, сказано, что здесь есть и соответствующее сырье, (мы разбираем случаи нормального хода воспроизводства). Таким образом, мы можем совершенно уверенно, сказать следующее: точным материальным показателем соотношения между обществом и природой является система общественных орудий труда, т.е. техника данного общества. В этой технике находят свое выражение материальные производительные силы общества и производительность общественного труда. «Такую же важность, как строение останков костей имеет для изучения организации исчезнувших животных видов, останки средств труда имеют для изучения исчезнувших общественно-экономических формаций» (т. е. обществ различного типа).

«Экономические эпохи различаются не тем, что производится, а тем, как производится, какими средствами труда», - отмечал Маркс в «Капитале».

§ 6.3. Человек как главная производительная сила производства

Производительные силы основной элемент целого, каким выступает производство, как основной закон истории. Производительные силы наполняются содержанием благодаря человеку, его деятельности, его интересам, необходимости производить. Потому человек сам выступает как производительная сила и притом – главная.

Орудия и вообще средства труда, предмет труда – все эти производительные силы суть лишь материальные условия человеческого труда: они бесполезны и не реализуют себя как материальные производительные силы, пока не вступают в соприкосновение с человеческой деятельностью, с живым,трудом.«Живой труд должен охватить эти вещи, воскресить их из мёртвых, превратить их из только возможных в действительные и действующие потребительные стоимости». Охваченные пламенем труда, который ассимилирует их, как своё тело, призванное в процессе труда к функциям, соответствующим их идее и назначению, они хотя и потребляются, но потребляются целесообразно, как элементы для создания новых потребительских стоимостей. С точки зрения своего результата, - продукта, - живой человеческий труд является по этому производительным трудом.

Живой труд может быть, поэтому, охарактеризован как целесообразная производительная деятельность, в которой совершается приложение живой рабочей силы при помощи средств труда к предмету труда. Как такое проявление живой рабочей силы, труд есть, прежде всего, процесс: «во время процесса труда труд постоянно переходит из формы движения в форму вещи». «Сам человек, рассматриваемый просто, как бытие рабочей силы, есть предмет природы, вещь, хотя и живая, сознательная вещь, а самый труд есть вещественное проявление этой силы». Без применения, хотя бы и в незначительной доле, при высоком развитии техники, живой рабочей силы, невозможно создание потребительных стоимостей, а в товарном обществе и увеличение меновой стоимости (ценности) продукта. С этой стороны, живой производительный труд есть прежде всего некоторая затрата мускульной энергии, физиологический труд. Производительные силы общества, поэтому измеряются количеством имеющейся в обществе рабочей силы, количеством участвующего в трудовом процессе населения. Имеющаяся в распоряжении общества рабочая сила количественно проявляет себя в определённых массах совокупного имеющего место в обществе труда, необходимого для поддержания существования этого общества. Количество труда, необходимое для этой цели, - при сохранении данных условий производства и при среднем в данном обществе уровне умелости и интенсивности труда, - составляет так называемый общественно-необходимый труд, измеряемый необходимым в среднем рабочим временем.

Но человеческая рабочая сила отличается от рабочей силы животных или рабов древности тем, что она применяется человеком сознательно, целесообразно, преднамеренно. «Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы отличается тем, что, прежде чем построить ячейку из воска, он уже построил её в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже перед началом этого процесса имелся идеально, т.е. в представлении работника. Он не только изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано природой, он осуществляет в то же время и свою сознательную цель, которая, как закон, определяет способ и характер его действий и которой он должен подчинять свою волю». Это целесообразное проявление рабочей силы необходимо при самом различном характере общественной организации труда: «целесообразная воля, выражающаяся во внимании, необходима во все время труда, и, притом необходима тем более, чем меньше труд увлекает рабочего своим содержанием и способом исполнения, следовательно, чем меньше рабочий, наслаждается трудом, как игрой физических и интеллектуальных сил». Живой труд сопровождается поэтому не только затратой мышечной энергии, которая, при введении автоматической системы машин, может быть понижена до минимума,— но и некоторым умственным и волевым процессом: при чем именно интеллектуальные затраты тем значительнее, чем выше техническая организация труда, чем более требует она по своей автоматичности внимания и сознательного контроля, а не физической деятельности.

Поскольку изолированное производство вне общества — «бессмыслица», постольку самый различный по характеру и содержанию, конкретный производительный труд человека, живущего в обществе, является известной долей совокупного общественного труда. Даже индивидуальный труд ремесленника, кустаря, крестьянина должен рассматриваться как труд общественный, создающий некоторые полезные блага (потребительные стоимости) для всего общества. Такой общественной точке зрения на всякий конкретный производимый в обществе труд содействуют, по мере исторического развития, и важнейшие формы общественной организации труда. «Та форма труда, при которой много лиц планомерно и совместно участвуют в одном и том же процессе труда или в разных, но связанных между собою процессах труда, называется кооперацией» (сотрудничеством). Здесь наблюдается переход количества в качество: механическая сумма сил отдельных рабочих отлична от той общественной силы, которая развивается, когда много рук участвует одновременно в выполнении одной и той же нераздельной операции; в сотрудничестве создается новая производительная сила, сила массы, обобществленного труда. Кроме того, сокращается самое время труда; может расшириться пространственно сфера его воздействия, суживается, сосредоточиваясь в одном месте, арена производства, пробуждается соревнование трудящихся, индивидуальный труд становится частью совокупного труда. В этом смысле значение кооперации обнаруживается в гигантских сооружениях древних народов, египетских пирамидах, китайской «великой стене» и т.п. Одновременно с формами сотрудничества возникает потребность ворганизациииуправлениипроизводством: как мы далее убедимся, это служит почвой для того, чтобы между людьми создались отношения руководителей и выполнителей трудовых заданий.

Вот так, благодаря такой производительной силе, как человек, производство становится независимым от природы и выступает причиной рождения и существования социальных отношений, определяемых производством.77

§ 6.4. Понятие производительного и общественно-полезного труда

Вопрос о производительном труде имеет большее значение в анализе общественных отношений, не говоря уже о производственных.

Строение общества, согласно теории Маркса, определяется состоянием производительных сил. «Развивая свои производительные силы, пишет Маркс, люди развивают: и определенные отношения друг к другу и характер этих отношений должен изменяться и преобразовываться с ростом этих производительных сил».

Производительные силы Маркс рассматривает как те силы, которые приводятся в движение и развиваются людьми в процессе материального производства.

Вопроса о производительном и непроизводительном труде Маркс касался неоднократно в своих работах. Мы находим у него ряд замечаний на протяжении всех трех томов «Капитала», а также подробный анализ проблемы в 3-й части «Теории прибавочной ценности». К сожалению, последняя работа представляет в значительной мере черновой набросок, где основные формулировки мысли Маркса еще далеки от законченности. Притом, что о понятии производительного труда у Маркса до сих пор еще нет полной ясности. Маркс устанавливает два различных понятия производительного труда. С одной стороны, он говорит о труде производительном с точки зрения какого-либо исторического способа производства; Маркс различает, например, труд производительный с точки зрения простого товарного хозяйства, с точки зрения капиталистического производствам и т.п. В этом случае понятие производительного труда носит исторический характер. Труд рассматривается по отношению к известной общественной форме производства. Но Маркс устанавливает и другое, более общее понятие производительного труда, — с точки зрения процесса труда вообще, как процесса между человеком и природой. В этом втором смысле, понятие производительного труда у Маркса тождественно с понятием производства. На этом втором понимании мы, поэтому и сосредоточим наше внимание.

Рабочий производит продукт, т.е. независимо от него существующую вещь, имеющую свое объективное бытие, независимо от того рабочего, который его произвел. Таким образом, количество материальных средств, которыми располагает общество для своих потребностей, возрастает. В этом и заключается социальное значение производительного труда. Иное дело труд врача. И врач произвел известный результат - здоровье больного. Но количество материальных средств общества от этого непосредственно не увеличилось. Труд врача общественно полезен, но полезность его иная, чем труда рабочего. Врач не производит новых материальных предметов, но использует те, которыми он располагает (орудия его работы, лекарства и т.п.), чтобы оказать обществу услуги иного рода — по поддержанию здоровья его членов. Маркс всегда разграничивает поэтому труд производительный — труд, производящий продукты, и труд, непосредственно потребляемый людьми в виде услуг.

На это могут возразить таким образом: врач, который лечит рабочего, способствует повышению его трудоспособности, а тем самым и увеличению материального благосостояния общества. Следовательно, труд врача является производительным даже в нашем смысле. Он также способствует усилению власти общественного человека над природой. Но такое возражение не выдерживает критики. Ни в коем случае не следует смешивать непосредственной функции, выполняемой каким-либо видом человеческой деятельности, с тем, которое она может иметь.

Нельзя считать всякий труд, выполняющий в обществе какую-либо необходимую функцию трудом производительным. Тогда производительным будет и труд учителя, и труд профессора, читающего лекцию, и труд музыканта, и труд парламентского депутата. При таком подходе мы выбрасываем все предпосылки научного понимания истории, прежде всего противопоставление экономического базиса надстройкам.

Базисом является производство и возникающие на его основе, как мы увидим ниже, -производственные отношения. Надстройки - формы политического устройства и идеологии. Если мы всякий труд будем называть производительным, то всякая граница между базисом и надстройкой стирается. Все виды идеологического труда и политической деятельности оказываются относящимися к сфере производительности труда, к сфере производства в такой же мере, как и труд рабочего на фабрике. Ошибка здесь заключается в отождествлении труда производительного с трудом общественно-полезным.

§ 7. Определяющая роль производства, взаимодействия производительных сил в становлении и развитии социальной структуры общества

Основной закон истории есть основной закон. Из него, как из зародыша, «клеточки» должна вырастать все стороны истории человечества. Не исключение в этом социальная структура общества на всех этапах развития всемирной истории людей.

О «естественной среде», природе мы вправе говорить лишь постольку, поскольку она является предметом или средством труда. Роль природы ограничивается этим, она сама вовлекается в производственный процесс лишь в зависимости от средств технического воздействия на неё.

Поэтому причины зарождения общества, общественных отношений, социальной структуры нужно искать в уровне развития производительных сил, орудий труда, с помощью которых человек воздействует на природу.

В трудовом процессе взаимодействия производительных сил, живая производительная сила – человек, человеческое общество целесообразно воздействует, через посредство обнаруживающихся, как другая производительная сила – средств труда, на третью реализующуюся производительную силу – данный природой предмет труда, и в то же время неизбежно и необходимо, приспосабливается к двум последним своим производительным материальным силам, к средствам производства. Общественные отношения производства представляют собою результат такого необходимого приспособления общества в трудовом процессе к преобразованной и преобразуемой им природе. Как мы уже знаем, с историческим развитием производственного процесса, возникают две таких тесно связанных между собою разновидности общественного приспособления к условиям труда: сотрудничество и разделение труда. И то и другое ведут к тому, что общество постепенно расслаивается на руководителей и исполнителей, на общественные группы, занятые различными отраслями труда и обменивающиеся между собой результатами своей деятельности. С развитием кооперации тесно связано развитие разделения труда, превращающее простое сотрудничество людей в их сложное сотрудничество. Общественное разделение труда, т.е. обособление различных трудовых функций в трудовом процессе живущих в обществе людей, специализация труда, возникает в начале «вследствие половых и возрастных различий – в семье». В дальнейшем разделениетрудаисложноесотрудничестворазвиваютсяпутёмобменамеждунезависимымииразличающимися,попроизводимымпродуктам,человеческимиобщинамии,наконец,впоследствиикэтому присоединяется обмен внутри самой общины, усложняющий разделение труда внутри её, вызывающий появление множества специальных профессий, и отрывающий умственный труд от физического труда. Уже в первобытныхземельныхобщинах(например,вИндии),вкоторыхобработказемлипроисходитсовместно,мыимеемнекоторое планомерноеобщественноеразделениетруда:особыхдолжностныхлиц,содержащихся насчётобщины,нетольколиц, выполняющихобязанностипоуправлению,религиозномукультуит.д.,ноиобщественныхкузнеца,плотника,горшечника,прачечникаипрочих.

Так возникает ремесло, отдельные специальности которого передаются по наследству и впоследствии зачастую закрепляются законом за определёнными группами, «цехами». Дальнейшей исторической ступенью развития сложного сотрудничества является мануфактурное разделение труда и, наконец, фабричное машинное производство. Таким образом, как сотрудничество и разделение труда, так и специализация по профессиям являются исторически неизбежными, но чисто социальными категориями, носят, поэтому исторический, в значительной мере, преходящий, при развитии коллективногопроизводстваимеханизациитруда,характер.

Сотрудничество и разделение труда ведут, таким образом, к постепенному расслоению общества в трудовом процессе на отдельные общественные группы, выполняющие различные трудовые функции.Постепенновыделяютсяотдельныеремёсла,функцииуправления,церковный,педагогическийивообщеумственныйтруд.Такоевыделениеотдельныхтрудовыхфункций,изкоторыхнекоторыенетребуют непосредственного участия в процессе производства, становится возможным лишь с общим ростом производительности общественного труда: когда производственный процесс не только удовлетворяет все потребностинепосредственнозанятыхвнёмработников,ноисоздаётнекоторыйизлишек,могущийбытьиспользованнымдругими,-прибавочныйпродукт.

Разнородное положение в производственном процессе и не равномерное распределение как продуктов, служащих в дальнейшем средствами труда, так и продуктов непосредственного потребления между различными общественными группами – приводит к расчленению общества на общественные классы. «Материалистическое понимание истории основано на том положении, что производство, а вместе с производством и обмен продуктов, составляют базис всякого общественного строя, и что во всяком обществе распределение продуктов, а вместе с ними и расчленение общества на классы и сословия совершаются соответственно способам продуктов и сообразно способам обмена их». Производственные отношения, поэтому тесно связаны с понятием общественных классов: они бывают внутриклассовые и межклассовые, играющие особенно важную роль. Это отношения целых общественных групп, а не отдельных лиц:впроизводственномотношениимеждуотдельными индивидами,толькоотражаютсятипические для данного производстваотношениямежду общественнымиклассами».Но онихмыбудемговоритьпозже,всоответствующемместе.

§ 8. Деление материальных и духовных элементов производства на две части, как базис и надстройка

Выше мы могли проследить, что результатом производства становятся сферы сознания, морали, права, культуры и т.д. Выделить их отдельно друг от друга, как тесно взаимодействующих, весьма сложно. Но был найден выход. Всё составляющее следствие производства, наука разделила на базис и надстройку.

Базис - (греч. basis — основание), в coц и а л ь н о-историиеских науках понятие, служащее для общего обозначения тех явлений и отношений общественной действительности, которые являются для нее основными, решающими, определяющими; явления и отношения, которые определяются базисом, зависят от него, называются надстройкой (см.). В этом значении иногда вместо базиса употребляют выражения: основа, основание, фундамент. Понятия базис и надстройка введены в социально-исторические науки К. Марксом (в «Zur Kritik der Polit. Oekonomie», 1859, предисловие) и Ф. Энгельсом и являются основными категориями исторического материализма. Заимствованные из области строительного дела, эти понятия служат для наглядного представления зависимости различных общественных явлений, давая их в отвлечении и схематически. Они являются методологическим орудием при изучении той или иной общественной формации, отдельного периода истории или отдельной страны.

Располагая различные общественные явления по степени их важности и определяющего влияния на другие явления, к базис, как основе общества, относят производительные силы , т.-е. их состояние, уровень их развития, составные их элементы, и определяемые этими силами производственные отношения. Производственные отношения являются главными среди экономических отношений, которые включают в себя также отношения обмена, распределения и потребления. Все это охватывается одним понятием: экономика, к-рая и образует социальный базис. «Под экономическими отношениями, — пишет Ф. Энгельс, — которые мы считаем определяющей основой истории общества, мы понимаем тот способ, каким люди определенного общества производят все, что требуется для поддержания их жизни, и как они это произведенное обменивают (поскольку существует разделение труда). Таким образом, сюда входит вся техника производства и транспорта» (Письмо к Штаркенбургу, 1894). Таким образом, для экономики, как социального базиса, определяющего все другие общественные явления, характерно не то, что производится, а то, как производится, т.-е. определенный способ производства на основе определенного уровня производительных сил.

Реальный общества определяет формы иных, внеэкономических отношений и явлений, — прежде всего отношений политических (политическая надстройка, государство, как определенное орудие в руках экономически господствующего класса) и правовых (правовая надстройка). Формы сознания, соответствующие им, образуют идеологическую надстройку. Развитие Б. обусловливает и развитие надстройки. Однако, в сложном ходе исторического процесса неверно будет представление об исключительном воздействии только Б. на надстройку; такое представление метафизично. «Политическое, правовое, философское, религиозное, литературное, художественное и т. д. развитие основано на экономическом. Но все они оказывают влияние друг на друга и на экономическую основу. Дело обстоит совсем не так, что только экономическое положение является единственной активной причиной, а остальное является лишь пассивными факторами. Нет, здесь взаимодействие на основе экономической необходимости, которая в конце концов проявится» (Ф. Энгельс, там же). Базис. и надстройка составляют неразрывное единство; между ними существует реальное взаимодействие, однако такое, что при тщательном анализе всегда можно вскрыть решающую роль. Равным образом, самое развитие общества происходит не вследствие изменений в надстройке, идеологической (старый идеалистический взгляд на историю) или политической (теория насилия), и не вследствие противоречий между базисом и надстройкой (напр., представления П. Струве о конфликте между хозяйством и правом), а вследствие глубоких противоречий в самом базисе. Конфликт между старыми производственными отношениями и новыми, не мирящимися уже с ними производительными силами является причиной развития общества от одной социальной структуры к другой, более высокой, напр., развития от феодального общества к капиталистическому. Конфликт в базисе лишь принимает осязаемую форму политической классовой борьбы, поскольку старые производственные отношения, освященные государством, защищаются господствующим классом, а новые производительные силы персонифицируются в классе революционном.

Под общественным экономическим базисом или экономической основой общества мы, как указано выше, понимаем всю совокупность общественных производительных сил в форме возникающих на их основе производственных отношений. Уже и в этих пределах абстрактной схемы общественное развитие может принимать различные исторические вариации, зависящие от конкретных условий, в которых протекает развитие. «Один и тот же экономический базис — тот же в своих главных условиях—может обнаруживать—благодаря бесчисленным, разнообразным эмпирическим обстоятельствам, условиям внешней природы, расовым отношениям, извне действующим историческим влияниям и т. д. — бесконечные вариации и ступени в своем проявлении, которые могут быть объяснены лишь путем анализа этих эмпирических данных обстоятельств». Так, внешнее воздействие других исторических рядов и одновременно существующих общественных форм, например, соседних народов с более или менее развитой техникой производства, может оказать существенное влияние на ход экономического и, стало быть, общественного, развития. Но общественная жизнь не ограничивается одним своим базисом, — хотя и наиболее существенным, «реальным основанием, на котором возвышается правовая и политическая надстройка, и которому соответствуют определенные формы общественного сознания». Точно так же и переворот в общественных отношениях не ограничивается одним экономическим базисом: с изменением экономической основы, более или менее быстро, происходит переворот во всей громадной надстройке». Материальный конфликт осознаётся людьми в «юридических, политических, религиозных, художественных и философских, короче идеологических, формах». Очевидно, что как формы общественного строя, так и формы общественного переворота должны получить более конкретное выражение, исследование той роли, которую играют, в тех и других «надстройки вообще, формы сознания», в частности.

Выражения «базис» и «надстройки» — чисто описательные, но совершенно необходимые для теоретического анализа, соотносительные термины. Под «надстройками» среди элементов общественной жизни понимается все производное от экономического базиса, развивающееся уже на готовой, независимой от него основе, и лишь постольку, поскольку в тех или иных случаях это производное само не включается в «базис». В дельнейшем мы убедимся, что «базис» очень часто расширяется на счет «надстроек». Смысл этого противопоставления заключается в методологической потребности выделить из всех элементов общественной жизни те из них, которые оказывают решающее влияние на формы общественного устройства и ход общественного развития: таким центральным ядром и оказывается диалектика производительных сил и производственных отношений.

Но между «базисом» и «надстройкой» имеется еще один наиболее важный, устанавливающий их связь и взаимозависимость, элемент общественной жизни: человек, в его подразделении на общественные классы. Относясь своей производительной деятельностью к «базису», своею политической борьбой и свойственными им формами сознания к «надстройке», — общественные классы тесно связаны как с производственными отношениями общества, так и с важнейшей и наиболее сложной его политической надстройкой — государством. И как они соотносятся?…

Но всему своё время. В дальнейшем к этой теме мы более конкретно во всех отношениях будем возвращаться неоднократно.

§ 9. Научное значение диалектического анализа производства в его зародышевом состоянии

Мы закончили генетический анализ производства в его цельном начальном состоянии. Подобный анализ мы ещё раз произведём при рассмотрении капитализма с товаром, как его клеточкой.

Результат, к которому пришёл Маркс, осуществивший это первым, анализируя производство как целое в единстве его моментов и различий внутри единства следующий:

- Производство господствует как над самим собой во всей противоположности своих определений, так и над другими моментами. С него каждый раз начинается процесс снова;

- Природа и географическая среда не могут иметь господствующего значения над производством;

- Определённое производство обусловливает, таким образом, определённые производственные силы, производственные отношения, социальную структуру, базис и надстройку и т.д., и определённые отношения этих различных моментов друг к другу;

- Между различными моментами имеет место взаимодействие. Это бывает во всяком органическом целом.

Какие научные цели и результаты несёт в себе этот анализ производства как диалектическое начало, единство противоположностей, источник самодвижения?

Мы уже можем видеть что история, как часть природы, не неподвижна, и понятия, её отражающие, должны и способны это движение передавать, тем более противоположности, противоречия, как нечто прочное.

Всеобщее первое (и не только производство, как основной закон истории, товар и т.п.), рассматриваемое само по себе, оказывается другим по отношению к самому себе (предмет труда, орудие труда, производственные отношения, производительные силы, базис, надстройка, социальная структура и т.п.).

Но это другое есть по существу не пустое отрицательное, не ничто, а другое первого (производства), отрицательное непосредственного; оно, следовательно, определено как опосредствованное, и вообще содержит внутри себя определение первого, т.е. производства.

Тем самым первое (производство), по существу, так же сохраняется в другом. Удержать положительное в его отрицательном, содержание предпосылки – в её результате, вот что самое важное в основном законе, в научном познании природы законосообразно, в отличие от рассудочного познания.

На основании анализа производства, содержания его моментов, мы увидим в дальнейшем, что история человечества, как и её познание, движется от содержания к содержанию. Мы проследим развитие производства и его моментов, как целого, через анализ разных типов производства, выступающих сущностью, общим законом, основанием разных типов производственных отношений, государств, базиса и надстройки, типов морали, стилей искусства и т.д.

Даже первоначальный анализ производства позволяет понять, что поступательное движение начинается с простых определённостей и, что следующие за ними становятся всё богаче и конкретнее. Ибо результат содержит в себе своё начало, и движение последнего обогатило его некоторой новой определённостью.

Производство, как всеобщее, основное составляет основу; поэтому поступательное движение не должно быть принимаемо за некоторое течение от некоторого другого к некоторому другому, а как генетический единый процесс.

На каждой ступени дальнейшего определения производства, его моментов, открытия нового качества в состоянии истории производство (как всеобщий или основной закон) поднимает выше всю массу его предшествующего содержания и не только ничего не теряет, как мы увидим через всё наше исследование, вследствие своего диалектического поступательного движения, и не оставляет ничего позади себя, но несёт с собой всё приобретённое, и обогащается и уплотняется внутри себя»78…

Так проявляет себя, как мы ещё увидим, диалектика в истории человечества, как звено естественного единого непрерывного саморазвивающегося процесса природы.

Но расширение требует также углубления, вхождения в себя, и большее расширение есть равным образом более высокая интенсивность. С развитием истории, к примеру, ход истории ускоряется.

И то, что возвращает себя в наиболее простую глубину, ближе к поверхности от основного закона, от сущности – самое богатейшее, самое мощное и преобладающее – самое конкретное и самое субъективное. Богаче всего самое конкретное и самое субъективное в истории – это действия людей, в конкретное время, определяемые и вытекающие из основного закона истории – производства, элементов его структуры в их единстве и взаимодействии, разделения труда, типа производства, производственных отношений. Здесь источник, сила самодвижения каждого конкретного общества, как следствие, продукт производства. Этому анализу будут посвящены все тома нашего исследования. И если читатель возвратится к данным параграфам после прочтения всего материала, то увидит ещё больше общего из этих выводов.

Именно таким образом происходит в природе и истории человечества, что каждый шаг вперёд в поступательном движении, каждое дальнейшее определение, удаляясь от неопределённого ещё начала, представляет собой также возвратное приближение к нему. И тем самым то, что первоначально могло оказаться различным, - идущее назад обоснование начала и идущее вперёд дальнейшее определение его – совпадают воедино. Это и есть одно и то же – монистический, единый, непрерывный процесс движения. В истории человечества мы это сможем строго проследить.

История сомкнёт своё начало и результат развития тогда, когда производство приобретёт всеобщий, коллективистский характер, когда все члены общества во всех странах будут связаны с производством как трудящиеся. Об этом мы будем говорить, вместе с анализом фактов истории, в соответствующем месте.

§ 10. Научная разработка конкретных диалектических понятий -общество и формация в их развитии и самодвижении

Уже в самом начале анализа истории человечества наука, научный метод должны строго определиться с понятием общества. Это очень принципиальный научный вопрос.

Буржуазная идеология при изучении истории исходит из абстрактного понятия общества вообще, общего для всех времён и народов, а так же из понятия «гражданского общества».

Необходимо помнить, что диалектический метод, как единственно правильный метод, исходит не из абстракций, а конкретных фактов, понятий, отражающих их общее.

Понятие общества, чтобы оно хоть что-либо обозначало, должно быть конкретным. Общество вообще – абстракция, которая ничего не объясняет в истории человечества как естественном процессе. И откуда мы в понятии об обществе получим анализ его связей, единства противоположностей, противоречий, развитие и саморазвитие общества?

В научном понимании истории понятие общества должно получить конкретное определение. Конечно, общество состоит из людей, но какова ценность такого сообщения? Да, совокупность людей реальна. Даже введение «трудовой связи», как основы общества, не спасает дела, ибо трудовая связь есть у пчёл, и у муравьёв, а вот общества, - если не играть словами, - у них нет.

В чём отличительная особенность, в чём корень научного определения общества? В том, что оно при наименьшей затрате слов даёт наиболее полное, глубокое и, что самое важное, конкретное определение, которое, содержит в себе всю сущность – и только сущность определяемого, подводит к широким и глубоким практическим выводам. При этом не даётся такого определения общества, под которое подошли бы все люди всего земного шара в один момент или, что ещё хуже, люди всех времён (т.е. всех обществ).

Какой же подход к изучению общества, его анализу, создала историческая наука? В общественной действительности наивный эмпирик видит людей, людей и только людей. Правильно ли это? Конечно, правильно, ибо только люди составляют общество, но не только людьми исчерпываются общественная действительность. Якобы научное положение «историю делают личности» является самой пустой, бессодержательной абстракцией, ибо эмпирик не идёт дальше видимых общественных предметов – людей, он не доходит до невидимых, хотя и материальных отношений между людьми.

Отношения, которые реально существуют между людьми, не суть люди, хотя они и не возможны без людей. Не видеть этих отношений (а их, как и «притяжения» видеть глазом нельзя), значит, ничего не понимать в социальных явлениях.

Как дать определение общества не тощим, абстрактным, а конкретным?

В «Наёмном труде и капитале» Маркс даёт это определение в таких выражениях: «производственные отношения в их целом образуют то, что называют общественными отношениями, обществом и к тому же обществом, находящимся на определённой исторической ступени развития, обществом со своеобразным, ему одному присущим характером. Античное общество, феодальное общество, буржуазное общество являются такими совокупностями производственных отношений, из которых каждая обозначает вместе с тем и особую ступень в развитии человечества».

Нужно понять общество, как совокупность производственных отношений, и тогда «сами собою» придут и люди, и трудовая связь, и бесчисленные взаимодействия, и т. д., и т. п. Суть в том, что исторический материализм дает не абстрактное определение общества, а конкретное. Общество вообще — абстракция, как совокупность производственных отношений вообще, но речь идет об определенных производственныхотношениях,например,феодальных,капиталистическихит.д.,итогдапролетарий,например,можетсделатьизэтогоопределенияпрактическиевыводы,очемречьбудетниже.

Для марксиста не может быть общества вообще, а может быть только определенная совокупность производственных отношений, т. е. определенная общественная формация, ибо только для определенной общественной формации могут быть сформулированы законы ее движения, развития и снятия, единственное условие, делающее возможным «социологию», как науку. Маркс, говорит Ленин, — «впервые поставил социологию на научную почву, установив понятие общественно-экономической формации, как совокупности данных производственных отношений, установив, что развитие таких формаций есть естественно–историческийпроцесс».79

Ужездесьмыдолжныотметить,чтоСталиниКПССустранилиизучениеформацийизобществознанияитемсамымзапретилимарксизмкакнаукуобобществе.

Такому пониманию общества Ленин, по справедливости, придавал громадное познавательное значение. Оно было для него отправным пунктом в его социальной методологии, в критике социологов-субъективистов, и оно же служило ему обоснованием его исторической деятельности. Самую идею исторического процесса, процесса естественноисторического, по мнению Ленина, Маркс выработал «посредством выделения из разных областей общественной жизни области экономической, посредством выделения из всех общественных отношений — «отношений производственных», как основных, первоначальных, определяющих все остальные отношения» 1.

Конкретное определение общества обладает громадной познавательной ценностью. Только оно позволяет понять истинную действительность данной страны. Возьмем, например, проблему соотношения общества и государства. Очевидно, они не совпадают ни территориально, ни логически. Но что означает это «не совпадают»?

Во-первых, несколько государств могут быть расположены на «территории» одного общества. Любой буржуазный социолог согласится, что ряд, например, европейских государств принадлежит одному, скажем, цивилизованному обществу. Марксист скажет, что эти же государства принадлежат к капиталистическому обществу. Но этим еще не исчерпывается проблема.

Территория – не есть характерный признак общества. Общество, как мы знаем, есть совокупность производственных отношений, которые, как выражается Маркс, в целом составляют «общественные отношения». Вопрос, во-вторых, сводится к тому, может ли на территории одного государства быть расположено несколько обществ? Марксистская концепция обществ утвердительно отвечает на этот вопрос.

Как говорил Ленин, не бывает «чистых» социальных явлений. В капиталистическом обществе сохраняются остатки феодального общества и т. п. Поэтому вполне возможно, что на территории одного государства, в общем принадлежавшего к определенной социально-экономические структуры, следовательно, и соответствующие их базису идеологические надстройки. И так как, повторяем, не территория является решающим моментом при отнесении той или иной страны к тому или иному обществу, то получается так, что в одной стране имеется сложный переплет из «базисов» и «надстроек» различных общественных структур.

Блестящий пример и вместе с тем доказательство этим положениям дал Ленин в своем перечислении элементов различных общественно-экономических укладов, имеющихся налицо в России эпохи диктатуры пролетариата. В этом он видел «гвоздь вопроса» познания Советской России. Эти общественно-экономические уклады, как известно, таковы:

1) патриархальное, т. е. в значительной степени натуральное крестьянское хозяйство;

2) мелкое товарное производство (сюда относится большинство крестьян из тех, кто продает хлеб);

3) частно-хозяйственный капитализм;

4) государственный капитализм;

5) социализм.

«Россия, — добавляет Ленин, — так велика и так пестра, что все эти различные типы общественно-экономического уклада, переплетаются в ней».80

Указанные «типы общественно-экономических укладов» и являются на более привычном языке «типами общественных структур». Определение принадлежности страны к той или иной общественной структуре обусловливается, очевидно, высшими звеньями. Так, Советская Россия есть страна, переживающая эпоху переходного периода от капитализма к социализму и коммунизму. В согласии с этим мы и говорим об обществе переходного периода от капитализма к коммунизму с соответствующей политической надстройкой в виде пролетарского государства.

Низшие звенья отнюдь не аннулируют этой объективной характеристики; они, по выражению Ленина, составляют своеобразие положения страны. Другая страна, переживающая аналогичной период, может быть, будет характеризоваться иным своеобразием; (например, будет отсутствовать первый, низший уклад); это своеобразие при изучении страны должно быть, конечно, учитываемо, но существенным для страны, для определения ее будут всегда высшие звенья социально-экономических укладов, высшие типы производственных отношений.

До марксизма социологи, по мысли Ленина, с которой нельзя не согласиться (разве что буржуазные социологии после Маркса), не умели отделять важные явления от не важных, не могли найти, объективного критерия для такого разграничения. Выделением производственных отношений марксизм дал этот критерий; кроме того, он, в согласии с фактами, применил к этим категориям, как отражениям фактов, общенаучный критерий повторяемости; только после этого социология, ставшая социальной методологией, могла быть сформулирована, как наука. До этого можно было только или, оставаясь на почве наивной эмпирии, описывать индивидуальные общественные явления и события, или спекулировать, умозрительно конструировать историософские квазитеории. Материалистическое абстрагирование на основе сличения идей с фактами, обобщение порядков разных стран в одно основное понятие общественной формации, как конкретного единства различных определений, «дало возможность перейти от описания (и оценки с точки зрения идеала) общественных явлений к строго научному анализу их, выделяющему, скажем для примера, то, «что» отличает одну капиталистическую страну от другой, и исследующему то, «что обще всем им».

Итак, в таком кардинальном вопросе методологии социального знания, как установление понятия общества, Ленин требует научно-материалистической абстракции, т. е. обобщения, которое было бы в себе конкретно, которое обладало бы познавательной ценностью. Мы можем применить к нему слова Гегеля: его «философия в высшей степени враждебна абстрактному и ведет обратно к конкретному.

§ 10.1. Категория – формация – основа для объяснения развития истории человечества как естественный исторический процесс

Мы разграничили всё многообразие типов обществ на основании различий производственных отношений, вытекающих из основного закона истории – производства. Но этого недостаточно, чтобы проследить непрерывность, единство истории и многообразии, в её развитии, как естественноисторический процесс.

Обстоятельное объяснение значения категории общественно-экономическая формация для раскрытия истории человечества как естественноисторического процесса дал Ленин в первых своих работах. Но мы опять напоминаем читателю, что теория общественно- экономических формаций была запрещена ещё Сталиным в 1930 году. Но вернёмся к Ленину.

«Только сведение общественных отношений, — говорит он, — к производственным и этих последних к высоте производительных сил дало твердое основание для представления развития общественных формаций естественно-историческим процессом. Абстрактное не может двигаться и развиваться, ибо оно не включает в себе различных определений. Поэтому абстрактное определение общества наряду с постулируемым только его развитием представляет для такого социолога неразрешимую задачу по сведению логических концов с концами. При абстрактном определении общества (как это было, например, у русских субъективистов) «не может быть речи даже и о развитии не говоря уже о естественно-историческом развитии, — а только о разных уклонениях от «желательного», о «дефектах», случившихся в истории вследствие... вследствие того, что люди были неумны, не умели хорошенько понять того, что требует человеческая природа, не умели найти условий осуществления таких разумных порядков. Ясное дело, что основная идея Маркса о естественно-историческом процессе развития общественно-экономических формаций в корне подрывает эту ребячью мораль, претендующую на наименование социологии»2.

Ленин понимает, что знаменитая триада отнюдь не составляет обоснования или движущего принципа развития: последним является, противоречие в единстве, триада же — лишь форма, в которой совершается самый процесс развития, становления. «Диалектическим методом, писал Ленин, в 1894 году,— в противоположность метафизическому Маркс и Энгельс называли не что иное, как научный метод в социологии, состоящий в том, что общество рассматривается как живой, находящийся в постоянном развитии организм (а не как нечто механически сцепленное и допускающее поэтому всякие произвольные комбинации отдельных общественных элементов), для изучения которого необходим объективный анализ производственных отношений, образующих данную общественную формацию, исследование законов еефункционирования иразвития» 3.

Метод, усмотревший в «человеческом обществе» определенные общественные формации, применивший к ним в согласии с фактами критерий повторяемости, сформулировал исторический процесс, как процесс естественно-исторический, т.е. непреложный, закономерный на основе причинности, непроизвольный. Но если развитие обществ подчиняется естественно-историческим законам, то применимы ли к общественным явлениям и событиям естественно-научные категории, — другими словами, можем ли мы уразуметь общественный процесс при свете лишь механических, физических, химических и биологических категорий? Ответ исторического материализма на такой вопрос общеизвестен. Поскольку социальные связи представляют нечто и принципиально отличное по сравнению со связями неорганического и органического мира, постольку подходить к общественным явлениям с мерками естественно-научными недостаточно. Биологические и иные категории действуют в мире социальном в снятом виде; для уразумения первого необходимы еще иные категории,абстракции от специфических социальных явлений.

Это некритическое перенесение механических, биологических и иных категорий на общественные явления было ошибкой не только старых социологов, но и многих марксистов. Между тем такая операция является одной из дурных абстракций, и с подобными дурными абстракциями Ленин боролся еще на заре своей деятельности. Именно в нарушении требования конкретности методологических определений видит он корень подобных ошибок. Установление конкретного понятия общественной формации и других понятий исторического материализма должно показать всю бесплодность и пустоту такой абстрактной игры словами. «Самое понятие экономической структуры, — говорит он, — было точно разъяснено опровержением взгляда прежних экономистов, видевших законы природы там, где есть место законам особой, исторически определенной системы производственных отношений»81.

Определение исторического процесса, как процесса естественно-исторического, не противоречит такой единственно научной концепции. Здесь есть диалектика. Природа и общество не представляют двух разорванных, не сообщающихся областей. Законы вселенной едины, и, например, принцип причинности господствует и там и здесь, но обнаружение этого принципа в мире природы одно, а в мире общества — другое. Абстрагирование из обоих миров принципа причинности правомерно, но не правомерно применение его к области обществоведения непосредственно в том виде, в каком применение его правомерно в области естествознания. Единство мира этим не разрывается, напротив, этим контролируются его определения.

§ 11. Коренное отличие исторического материализма от буржуазной философии истории и социологии

Мы ещё только начинаем изложение истории человечества диалектическим методом, на основе общих законов природы и общества, но уже можем видеть различие между схоластическим объяснением истории историков всех периодов, и научным изложением, объяснением истории, как непрерывного естественного процесса. Ранние методы и их результаты получили обобщённое название – философия истории, социология. Научный метод назван – исторический материализм. В чём их отличие, мы сейчас и рассмотрим.

Хотя понятие «социология» ввёл в обиход в XIX веке Огюст Конт, стремление создать науку об общем в истории мы находим со времён Геродота, если не ранее. Создавать новую науку об обществе вне связи с прошлыми историческими исследованиями излишне, которые трактуют именно об этом вопросе с большим успехом. Стоит лишь вспомнить колоссальную историческую литературу всех времён и народов, великих мыслителей, работавших в одной лишь Европе, начиная с Геродота и до Фукидида, и кончая Гиббоном, Макколеем, Нибуром, Гизо, Шлоссером, Моммзеном, Ранке, - и разве решится кто утверждать, что недостаточное число исследователей работало над человеческим обществом, разве станет кто предъявлять претензию на более успешную работу над предметом истории по сравнению с работой этих изобретательных умов^82.

На основе описания, обобщения истории, конкретно корни социологии, как теоретизированные знания об обществе, уходят в древний мир («Государство», «Законы» Платона, «Политика» Аристотеля и др.). Только в новое время, в эпоху борьбы буржуазии против феодализма получает новое развитие будущая наука об обществе, представителями которой стали Макиавелли, Гоббс, Спиноза, Локк, Вико, Монтескье, Руссо, французские энциклопедисты и другие.

В развитой форме социология создаётся только в XIX веке, когда накопился большой опыт революций, который давал возможность рассматривать общество, как и всю природу в непрестанном изменении и развитии. Огюст Конт создал самоё слово социология и изложил метафизически новую науку в последних томах своей «Позитивной философии».

Но вся домарксистская социология не поднялась до степени науки, она не раскрыла диалектическую основу развития общества. Она в лучшем случае давала накопление сырых фактов, отрывочно набранных, и изображала отдельные стороны исторического процесса.

Какие же отличительные черты социологии как науки? Так, Зиммель, прямо ставит задачей «чистой социологии» учение об одной только абстрактной форме общества. Он считает, что изучение формы общества, независимо от его содержания, составляет задачу социологии, и в параллель приводит соотношение между геометрией и физикой в естествознании. Здесь абстрактная социология переходит непосредственно в идеализм.

Но если взять любую социологическую теорию, - каковы её отличительные черты? Прежде всего, она берёт общество как таковое, общество вообще, не зависимо от той исторической ступени развития, на которой оно в данный момент находится. Так поступали и советские обществоведы времён Сталина и КПСС.

Если берётся составная клетка этого общества, общественное отношение, то социология берёт их как общественное отношение вообще, всё равно – являются ли они капиталистическим или первобытным обществом. В этом смысле социология по самой своей структуре является отвлечённой, абстрактной наукой в том смысле, что самый тип подхода к вопросу отвлечённый, абстрактный.

Поэтому для социологии характерно внеисторическое понимание общественного явления, она берёт общество не как конкретно развивающееся общество, а как общество вообще, независимо от ступеней его развития, внеисторически и надисторически.

К этой характеристике социологии можно было бы прибавить ещё её не конструктивный характер. Поскольку ставится задача установить закон, дать определение для общества вообще, независимо от того конкретно-исторического содержания, в котором он реализуется на данной ступени развития, постольку, естественно, дальше двух-трёх тощих определений пойти здесь невозможно. Поэтому так примитивны, безинтересны учебники социологии для практически действующих людей – рабочих.

Отсюда, в социологии – неизбежность конструктивных построений, которую мы встречаем у всех социологов, даже тех, которые становятся на материалистическую точку зрения. Им приходится конструировать различные механические, биологические, органические и всякие прочие аналогии, которые должны дать подобие картины общества вообще. И как это скучно и бессмысленно! Если вы хотите дать картину общества вообще, независимо от условий времени и места, то естественно, вы можете фиксировать лишь факт наличия известного взаимодействия между людьми – и ничего больше. Именно то, что представляет основной интерес для науки – чем обусловливается смена форм этого взаимодействия, в силу самой постановки задачи, - выпадает у вас в исследовании. Поэтому изучение закона движения социолог должен заменить всякими аналогиями.

Выражение «Исторический материализм», - писал Энгельс, - применяется на многих языках для обозначения того взгляда на ход всемирной истории, который конечную причину и решающую движущую силу всех важных исторических событий находил в конкретном обществе с конкретным типом производства, в границах конкретной общественно- экономической формации.

§ 11.1. В чём коренное отличие исторического материализма от буржуазной социологии?

Совершенно иное содержание и задачи исторического материализма, как читатель увидит во всём нашем исследовании, так как задачей исторического материализма является именно выработка тех предпосылок, с помощью которых мы должны подходить к изучению истории и изучения конкретного исторического процесса. Что представляют собой эти предпосылки? Можно ли обойтись без этих предпосылок, сказать, что история самодавлеет, что для неё изучение этих предпосылок не имеет значения? Нельзя! Без этих предпосылок историческая наука перестаёт быть наукой. Но с другой стороны, сами эти представления вне исторической науки, не опирающиеся на изучение реального исторического процесса, не имеют ценности. Они имеют ценность лишь постольку, поскольку они являются методом исследования прошлого, настоящего и тенденцией будущего.83

Исторический материализм «не диалектический материализм, а применение его к истории. Естественно, что исторический материализм не тождественен диалектическому материализму. Просто, исторический материализм конкретизирует общие законы диалектического материализма в конкретных законах истории человечества, конкретных категориях, понятиях. «Выражение «исторический материализм»,- писал Энгельс,- применяется на многих языках для обозначения того взгляда на ход всемирной истории, который конечную причину и решающую движущую силу всех важных исторических событий находит в экономическом развитии общества, в изменениях способа производства и обмена, в вытекающем отсюда разделении этих классов между собой»84.

Маркс, Энгельс, Ленин, опираясь на выводы предшественников, дали остов исторического материализма, блестяще применив его законы к фактам истории человечества. Но и для их времени уровня знаний было недостаточно, чтобы с позиций исторического материализма дать единую научную историю человечества. А последователей Маркса, Ленина, владевших большим количеством знаний Сталин просто расстрелял в 30-е годы.

Развить исторический материализм до совершенства, составляло основную задачу всей жизни Маркса и Энгельса. На его основе покоятся все их произведения, как отмечал Ф. Меринг, в том числе «Капитал» может быть назван рудоносной жилой с громадным запасом ещё неиспользованных сокровищ. Можно смело утверждать, что и сочинения Энгельса несравненно богаче по историческому содержанию, чем по объёму, содержат в себе бесконечно больше материала, чем воображают в себе его критики. И в нашем исследовании мы этот материал максимально используем.

Ф. Меринг обращался к будущим поколениям: «Взяться за систематическое изложение того богатого запаса исторических точек зрения, которые рассмотрены в сочинениях Маркса и Энгельса – это было бы весьма производительной затратой труда и времени, и, без сомнения, кто-нибудь возьмёт на себя эту задачу».85 Мы также пытаемся решить эту задачу.

Научное понимание истории, история как наука, совершенно невозможна без истмата. Всякое историческое явление представляет собой единство общего и единичного. История рассматривает конкретный процесс, истмат рассматривает общее проявление материализма и диалектики в их отвлечённом от исторических частностей, случайности, от исторической особенности форм, и даёт благодаря этому систему таких теоретических законов, которые позволяют изучать реальный исторический процесс во всём его своеобразии и во всех его конкретных проявлениях, так как общее проявляет себя в отдельном, существует через отдельное. Поэтому, между историческим материализмом и историей в этом смысле существует самое тесное взаимодействие, так как те определения, которые формулирует истмат, заимствованы из реального исторического исследования отдельных фактов и имеют значение только в применении к ним. Мы помним, что общее существует через отдельное, отдельное той или иной стороной связано с общим, общими законами, категориями истмата, в данном случае.

Как отмечал Н. Карев: «Исторический материализм без истории пуст. История без исторического материализма слепа. Именно вследствие своего историзма марксизм всякую общественную формацию рассматривает не в её статике, а в её развитии, ищет закон её движения. Он не даёт готовых схем, вечных законов и неизменных рецептов, а абстрагируя те формы, в которых протекает реальный исторический процесс, устанавливает их взаимообусловленность и тем самым указывает путь конкретного изучения предмета»86.

Как мы увидим, каждая категория исторического материализма представляет отвлечение от какой-либо стороны или формы общественно-исторического развития. Некоторые из этих категорий представляют такие стороны или отношения, которые общи всей истории человеческого общества, другие – лишь некоторым её ступеням.

В этом смысле теорию истмата можно было бы назвать «логикой или диалектикой историко-общественных наук вообще», - считал репрессированный сталинизмом профессор-марксист Карев Н.87

Мало того, исторический материализм выступает как мировоззрение и методология для более частных общественных наук.

Послушаем И. Разумовского: «Теория исторического материализма представляет собой определённое научное мировоззрение, служащее исходным пунктом в деле изучения области общественно-исторических явлений, или, иначе говоря, определённую методологию общественного познания»88. Психолог Л.С. Выгодский в своей «Методологии» определяет истмат общим методом для выработки частной методологии для научной психологии.

Написание учебника «Исторический материализм» всегда страдало оторванностью от исторических фактов, самого процесса истории и легко поддавалось фальсификации, ревизии. Поэтому мы все законы, категории истмата, изложим в нашем исследовании в единстве с историей, в конкретном времени, так легче читателю проследить присутствие общих законов, как общего, в единичных, отдельных фактах истории.

§ 11.2. В каком смысле использовали категории «социология» и «исторический материализм» классики науки

В науке каждая категория должна быть наполнена строго точным содержанием. Не исключение в этом и исторический материализм. Он никогда не отождествлялся с буржуазной наукой «социология», строго отделялся от неё.

К 30-м годам XX века в вопросе о самом названии теории исторического материализма существовала известная сбивчивость, если даже не сказать – путаница. Исправить этот недостаток пытались последние учёные – марксисты, расстрелянные диктатурой мелкой буржуазии сталинизма.

К. Маркс и Ф. Энгельс в своих работах не употребляли термин «социология» в применении к историческому материализму, несмотря на то, что в их время социология в той или иной форме существовала. В.И. Ленин и Г.В. Плеханов (в ранних своих работах) употребляли термин «социология» в применении к истмату, но в очень ограниченном смысле этого слова. Они указывали, что марксизм возвёл социологию на степень науки, поскольку марксизм обосновал возможность установления социально-исторических законов.

Категорию исторический материализм употреблял Энгельс, именуя именно так своё «историческое мировоззрение»89 подчёркивая это в письме к Кондору Шмидту от 5 августа 1890 г., что «наше (его и Маркса – В.Ц.) понимание жизни есть, главным образом, введение в изучение, а не рычаг конструкции на манер гегельянства».

Не менее широко распространено обозначение исторического материализма как материалистического понимания истории, что мы находим у Маркса, Энгельса, Ленина, Плеханова. Затем исторический материализм очень часто понимается как марксистская философия истории - у Плеханова, у Аксельрод – Ортодокс. Позже она ввела ещё одно новое обозначение – историоведение. Наконец, Бухарин называет его марксистской социологией. Эти различные термины как будто выражают одно и то же. Конечно, в известном смысле слова – всякое название условно. Каждый термин подчёркивает некое особое отношение, некий особый подход к содержанию теории.

Если подойти к делу с той точки зрения, что все эти термины представляют нечто условное, то можно назвать содержание теории как угодно. Тут не далеко и до эклектики. Но если рассматривать различную терминологию как выражение разного подхода к содержанию теории, как разнообразную трактовку структуры теории – а только это понимание научно правильно, то, мы увидим, что не все эти термины равнозначны друг другу, равноценны.

Известно, что некоторые из этих терминов, которые применялись для определения исторического материализма, давали повод для столь превратного толкования, что вызывали нарекания уже со стороны классиков марксизма.

Так, существовала тенденция, особенно со стороны буржуазных критиков, называть исторический материализм «экономическим материализмом». Этот термин встретил самый решительный отпор, потому что он даёт совершенно неверное определение тому, как мыслит себе исторический материализм общественно-исторический процесс. «Экономический материализм», даже как термин, предполагает, что материальность исторического материализма заключается в том, что выделяется «экономический фактор» и рассматривается как находящийся во взаимодействии со всеми остальными «факторами» общественной жизни. Против этой терминологии протестовали потому, что она затушевала монистический характер марксистского рассмотрения исторического развития, о чём мы уже говорили, и будем говорить часто. Поэтому термин «экономический материализм» был самым решительным образом отвергнут. В этом случае мы видим, как терминология, которая как будто имеет чисто внешнее значение, даёт на деле неправильное определение самому предмету и задачам науки. Единственно научно правильным определением общей теории истории остаётся - исторический материализм.

РАЗДЕЛ ЧЕТВЁРТЫЙ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Теория познания – объяснение происхождения сознания в единстве и на основе основного закона истории – производство

§ 1 Сущность теории познания

Теория познания или гноселогия (греч.), философская наука о принципах познания. На протяжении развития философской мысли различные философские течения толковали содержание и предмет теории познания по-разному. Если задачей теории познания является установление принципов познания, то прежде всего она должна ответить на вопрос — как относится наше мышление к познаваемому нами миру, черпает ли мышление это знание из самого себя или из окружающей нас и независимо от нас существующей действительности. Соответственно тому или иному ответу на этот вопрос мы имеем два основные направления в теории познания: идеализм и материализм. Среди идеалистич. систем и склоняющихся к идеализму различных эклектических течений особое значение теории познания придается так назыв. критической философией (Критицизм), имевшей своим родоначальником Канта. Самый термин теория познания принадлежит кантианцу Рейнгольду. Задачей теории познания должно было быть с этой точки зрения выяснение того, насколько наша познавательная способность дает нам возможность постигать истину—условия, предпосылки и границы познания. Если рационалистическая философия полагала, что источником нашего познания может быть чистый разум, если эмпирики находили, что источником всякого знания является опыт, то критич. философия Канта объявляла, что материал для нашего познания дает нам чувственность, общеобязательность же и необходимость познания имеют своим источником априорные (до опыта данные) формы нашей чувственности (время, пространство) и рассудка (причинность и др.). Поэтому мы познаем вещи не так, как они есть «в себе», а лишь их явления, вещи же «в себе» непознаваемы.

В наше время в идеалистам, и эклектической буржуазной философии мы имеем два основных направления—п с и х о л о г и ч е с к о е и л о г и ч е с к о е. Психологическое направление рассматривает познание как чисто психический или биологический процесс независимо от того, насколько в нем отражается объективная действительность. Логическое рассматривает содержание нашего знания независимо от вопроса о том, каким образом в человеч. мозгу отражается окружающий нас мир; оно превращает создаваемые нами понятия в оторванные от материального мира самостоятельные сущности. Все эти течения в теории познания имеют метафизический характер, поскольку они рассматривают познание как нечто неизменное, раз навсегда данное в основных его определениях, независимое от практич. деятельности людей.

Маркс перенес разрешение теоретико-познавательной проблемы в область изучения историч. развития человеческого познания. Это изучение показывает, как человек, постоянно совершенствуя на основе роста производит, сил и обусловленного им научного прогресса свои познавательные способности, тем самым все более и более постигает истину, переходя от незнания к знанию. Неверно, что человек не может познавать вещи такими, каковые они суть «в себе», на самом деле. Лучшим опровержением этого служит практика. Познавая природу, мы можем вызывать в ней именно те явления и изменения в вещах, которые мы хотим. Нет безусловных границ человеческого знания, а есть лишь те границы, которые в данный период ставятся перед человечеством исторически данными ему производит, силами и обществ, отношениями; эти границы снимаются с каждым новым этапом их развития. Задача теории познания заключается в том, чтобы рассмотреть знание в его историческом развитии. Познание начинается с того, что человек непосредственно воспринимает окружающую его действительность при посредстве своих органов чувств, однако наши ощущения и представления, в которых находят себе отражение предметы внешнего мира, дают нам крайне ограниченное знание о них. Они не могут уловить напр. движения выше или ниже определенной быстроты, не улавливают ряда явлений в их историч. смене, сами по себе не дают нам знания законов действительности. Дальнейший шаг познания заключается в том, что человек научается устанавливать сходное, общее в этих изменениях предметов, отыскивая тенденции их развития, выделяя те или другие их стороны; научается выражать это знание при помощи понятий.

В то время как теория познания идеалистов рассматривает создаваемые нами в процессе познания понятия как нечто независимое от опыта и материальной действительности или даже обусловливающее их, диалектич. материализм видит в понятиях отражения реальных предметов, их связей и отношений (конечно в том случае, если эти понятия правильно образованы и проверены в нашей практической деятельности). Отражая предметы и явления материального мира, наше познание, опираясь на нашу трудовую деятельность, все более и более углубляется в изучение природы, охватывая все новые и новые ее стороны, и соответственно этому все более совершенствует свои орудия познания. Процесс познания является двусторонним: с одной стороны мы имеем вечное развитие предмета, с другой — углубление в него познания, раскрытие в нем все новых связей и опосредствовании. Орудия же познания, включая в них и искусство образования понятий, соответственно движению отражае-мых в них предметов, представляют результат обществ, развития. Все методы познания, к-рые имеют место в науке, создаются в процессе практич. взаимодействия в обществ, жизни между предметом познания и человечеством, познающим природу и свою историю. Задача теории пзнания поэтому у Маркса (и в идеалистически извращенной форме у Гегеля) иная, чем во всех предыдущих философских учениях и в современной бурж. философии. Настоящая теория познания должна быть теорией знания, взятой в ее основных, решающих, узловых пунктах. Те категории, которые мы создаем, суть ступеньки углубления познания общественным человеком реальных объектов. Поэтому, по указанию Ленина, диалектико-материалистическая логика и есть теория познания марксизма, так как эта логика дает рассмотрение соотношения категорий познания, этих узловых пунктов в познании нами сети явлений природы в их освобожденном от историческ. случайности виде.

Марксистско-ленинская теория познания должна опираться на историю прогресса человеческого знания, совершающегося на основе развития производит, сил и классовой борьбы. А история познания, по указанию Ленина, складывается из истории философии и истории отдельных наук, истории умственного развития ребенка и истории умственного развития животных, теории языка плюс физиология органов чувств и психология, взятые также в их историческом развитии.

§ 1. 1. Что является предметом теории познания

С чего начинать изложение развития истории человечества? Это вопрос не из простых. Вместе с первыми шагами очеловечивания человекообразных обезьян начинает формироваться человеческое сознание. Излагать историю людей не касаясь их сознания невоможно. Такая история безличностная, бессознательная. Мы долго думали над этой проблемой и решил сначала показать становление в процессе производства становление сознания и психологии становящихся из животного мира людей, а затем уже сознательную деятельность преследующего свои цели первобытного человека.

Поэтому следующий ряд глав даже отдельного тома будет посвящён вопросу происхождения сознания и психологии людей, начиная от самых глубинных корней психики, сознания, психологии даже из недр неорганической природы. История человечества мертва, если мы не способны проникнуть в субъективный мир каждого конкретного человека, классов и даже целых обществ. Для этого мы должны рассмотреть всю физическую, психическую основу, на которой формируются само сознание и психология. Всем этим занимается теория познания, как составная часть философии, как науки об общих законах развития природы, истории человечества и мышления, а также общая теория психологии. Две составные части философии мы рассмотрели в первой книге. Теперь наступает очередь использования теории познания и теории научной психологии

Диалектика природы, как саморазвивающийся процесс, диалектическая логика и теория познания находятся в единстве. Общие законы природы человек вначале открывает в практической деятельности, а затем формулирует в категориях диалектической логики, как основы общего для всех наук. Содержание всех трёх наук едино, лишь формы, грани содержания разные. Это наш читатель может проследить от первых и до последних страниц нашего исследования, как и всех трудов классиков науки.

Теория познания (гносеология) предметом своего исследования имеет процесс возникновения сознания в практической деятельности, стадии его развития, от чувственного до диалектического, до разума.

Проблема теории познания сводится к вопросу о том, как возможно соответствие между субъектом и чуждым ему объектом, без чего нет и не может быть никакого знания. Всякое знание предполагает соответствие или совпадение, т.е. единство субъекта и предмета, между тем как исходный пункт знания предполагает несоответствие, их расхождение и противоположность.

Теория познания поставила своей задачей объяснить как зарождается мышление, как вещь становится предметом мышления и как мышление овладевает предметом на всех этапах развития истории в зависимости от основного закона истории, от производства, трудовой деятельности.

Всякое знание есть знание о предмете. Субъект должен познать противостоящий ему объект. Развитие процесса познания основывается именно на распадении и раздвоении основных моментов и на их воссоединении. Дуализм субъекта и объекта, как и их единство - составляют необходимые моменты в процессе познания, начиная от очеловечивающейся обезьяны и до современного человека.

Раздвоение субъекта и объекта, рождающееся вначале из производства, а так же раздвоение знания и предмета полагается именно с тем, чтобы быть отмеченным, и отменяется для того, чтобы снова быть поставленным. Стало быть, диалектическое движение познания состоит в том, что мы утверждаем противоположность субъкта и объекта и отменяем её в высшем единстве, которое снова развивается в силу внутреннего противоречия, существующего между предметом и субъектом, и т.д.

Теория познания строго отличается от психологии, которая изучает физиологическую сторону возникновения сознания, функционирование нервной системы, мозга, как материального субстрата сознания. Если в психологии мы не можем себе позволить изучать психику, как она дана самому переживающему индивиду в его самонаблюдении, то гносеология, т.е. теория познания, противопоставляет психическое и физическое при решении гносеологических задач. Гносеология оперирует самонаблюдением индивида, его мышлением через субъективное мышление, как совершено необходимым методом. Здесь отличие психологии и теории познания очень существенное.

С чего ты должны начинать изложение предмета теории познания? Обратимся к истории философии, прежде всего к Гегелю. Он показал, что сознание человечества имеет свою историю, и что история этого сознания человечества совпадает с историей всех других форм жизни, с которыми она составляет одну целостную истину. И это не всё. Вместе с этим всем обнаружилось, что противоречие является и принципом познания, что диалектика как метод оправдала себя на истории сознания, которая изображена Гегелем в «Феноменологии духа». Гегель, как основоположник изучения природы как процесса, впервые понял необходимость применения исторического метода к самому процессу развития знания и сознания. Но и этого ещё не достаточно, чтобы безошибочно ответить на все вопросы теории познания. «Логика и теория познания должны быть выведена из «развития всей жизни природы и духа, - пишет Ленин.90 И он сам корни становления сознания находит в теории отражения. С её и начинает наука становление сознания, как саморазвивающегося процесса природы.

§ 2. Роль и место теории познания в трудах Гегеля, Маркса, Ленина

Переоценить роль этих учёных в создании теории познания невозможно.

Вопрос об истине, вопрос о познании и о его критерии Гегель первым ставит на историческую почву. Вся предшествующая история познания, все предыдущее развитие человеческой мысли должно доказать — и только оно и может доказать — истинность философского учения. Никаких других доказательств истинности теоретических принципов, кроме того, что эти принципы являются необходимым выводом из всей предшествующей истории познания, что они являются итогом, выводом из всего прошлого развития человеческой мысли, что они выстраданы всей исторической практикой познания, — нет и быть не может. «Результат не есть действительное целое,— провозглашает Гегель новый теоретико-познавательный принцип,— но является таковым совместно с процессом его возникновения;цель для себя есть безжизненное всеобщее, как тенденция есть простое стремление; лишенное еще своей действительности, и чистый результат есть труп, оставивший тенденцию позади себя». Результат, вывод сам по себе мертв, недоказуем, неубедителен, если не понимать его как результат предшествующего развития, если брать его изолированно от пройденного пути, от исторической борьбы,в которой этот результат завоеван.

Вопрос о познаваемости реального мира, о возможности объективного, истинного познания Гегель тем самым переносит в новую плоскость. Этот вопрос, приведший в тупик философское учение Канта, Гегель вывел на широкий путь историзма. Он показал, что истинность наших суждений доказуема, что критерием ее служит историческая деятельность человечества. Процесс познания, его исторические судьбы доказывают его истинность. Философия Гегеля проникнута глубоким историческим оптимизмом, твердым убеждением в безграничной мощи человеческого разума. «Слова, начертанные на покрывале Изиды: «Я то, что было, есть и будет; никто из смертных не приподымал моего покрывала», исчезают перед могуществом мысли».

Насколько близко историческая постановка проблем теории познания подводит Гегеля к признанию теоретического значения практики, видно, например, из следующих его ярких слов, направленных против доктрины о непознаваемости объективного мира: «По поводу одной свирепствующей, как эпидемия, в наше время метафизической доктрины, согласно которой мы потому не познаем вещей, что они абсолютно неподатливы, недоступны нам, можно было бы сказать, что даже животные не так глупы, как эта метафизика, ибо они набрасываются на чувственные предметы, схватывают их и пожирают».

В «Феноменологии духа» Гегель во всю ширь поставил вопрос о познании как связном, едином в своей противоречивости историческом процессе. Различные философские учения, сменяющие друг друга и противостоящие одно другому, выступают у Гегеля не как история человеческих заблуждений, не как кунсткамера вымыслов и ошибок. Через борьбу идей, через заблуждения и ошибки человеческое мышление движется вперед, по пути к познанию абсолютной истины. Каждая ступень, пройденная в развитии человеческого мышления, не просто отбрасывается, отвергается: Гегель понял положительное значение преодоленных, пройденных ступеней исторического мышления, как необходимых ступеней, по которым знание восходит к истине.

Понимание познания как исторического процесса вместе с признанием доступности, достижимости истины, привели Гегеля к учению об объективности относительной истины. Историческая относительность и ограниченность познания на каждой ступени поступательного движения разума не опровергает объективности познания, а доказывает его. Абсолютная истина, складываясь в сложном, противоречивом процессе развития идей, не исключается относительностью познания. Абсолютную, объективную истину формирует борьба и смена относительных, исторически-преходящих истин.

Гегелевский подход к проблеме познания диалектичен: ступени и формы познания рассматриваются не изолированно, не как разрозненные, не связанные между собой факты и идеи, а в их тесной взаимозависимости и взаимообусловленности; понятия, идеи, теории берутся не как мертвые, раз навсегда данные, а рассматриваются исторически, в их возникновении, движении, развитии. Это развитие не прямолинейно и непрерывно, а совершается через перерывы постепенностей, включает в себя зигзаги, отклонения и отступления; различия и противоположности берутся не как абсолютные, взаимоисключающие, а в их единстве, взаимопроникновении, в их переходах друг в друга; самая борьба противоположных идей и определений понимается Гегелем как движущая сила развития, как «корень жизненности» и непрестанного обновления.

«Феноменологию духа»,— по определению Энгельса,— «можно было бы назвать, параллельно эмбриологии и палеонтологии духа, развитием индивидуального сознания на различных его ступенях, рассматриваемых как сокращенное воспроизведение ступеней, исторически пройденных человеческим сознанием...».

Предметом «Феноменологии духа» является развитие человеческого сознания. Другими словами, «Феноменология духа» есть история познания отдельного человека, как сокращенное воспроизведение истории познания человеческого общества. Это движение сознания Гегель исследует начиная от непосредственной чувственной данности, как первой формы познания. Ступень за ступенью он прослеживает эволюцию форм сознания по пути к высшей форме абсолютного знания. Диалектический процесс развития сознания от чувственности до абсолютной истины протекает ступенчато, через ряд противоречивых, фаз, связанных скачкообразными переходами. Этот процесс поднятия сознания с одной ступени на другую проходит через внутреннее борение, через столкновение противоречий.

Однако диалектический метод в «Феноменологии духа», как и в других произведениях Гегеля, развивается на идеалистической основе.

Совсем другой результат мы находим в марксизме.

«Человек – единственное животное, - писал Энгельс, - которое способно выбраться из чисто животного состояния; его нормальное состояние соответствует его сознанию, он должен сам его создать»91.

Теория познания решает определённые задачи. Раз мы познали формы движения познания, раз мы познали и самоё материю, этим исчерпывается познание

Теорию познания, как и теорию отражения, нельзя представлять мёртво, застывше, механически. Необходимо диалектическое понимание теории познания. Что это означает?

Это означает, во-первых, обязательность исторического похода к познанию. Нужно рассматривать познание как историю познания. Нет готового знания. От незнания человечество, на основе своей практики, идет к знанию, от неполного и менее точного знания к более полному и точному знанию. Наше познание может дать и дает нам объективную, абсолютную истину. Но пределы нашего приближения к этой объективной, абсолютной истине исторически условны. В каждый данный момент мы обладаем относительной истиной. История познания, познания абсолютной истины складывается из суммы относительных истин, которые всё, более и более приближают нас к полному и всестороннему отображению объективного мира. Познание – процесс, процесс противоречивый, совершающийся диалектически. «Отражение природы в мысли человека надо понимать не «мертво», не «абстрактно»; не без движения, не без противоречий, а в вечном процессе движения, возникновения противоречий и разрешения их».

Во-вторых, отражение объективной действительности нашим сознанием не является мёртвым слепком и в том отношении, что копирование объекта нашей мыслью нельзя рисовать на манер простого щелчка фотографического аппарата.

Тысячи лет люди, прежде всего идеологи эксплуататорских классов, были озабочены тем, чтобы разлучить душу с телом, мышление и бытие, в целях доказательства существования жизни после жизни. Тысячи лет они потратили на то, чтобы оторвать душу от тела, нисколько не заботясь о познании материи, об изучении человеческого тела. И даже в наше время, как и во времена Фейербаха, это различие, этот разрыв между телом и душой, считается религиозной и философской догмой, которую поддерживает государственная мудрость, для которого имматериальная душа составляет высшую политическую выгоду. Если же люди в будущем потратят столько же времени, энергии, силы, и мысли на изучение единства тела и души, сколько они потратили за две с половиной тысячи лет на доказательство из различия, то они, наверное, вскроют тесную связь мышления с мозгом.

Материалисты до Маркса смотрели на объективный мир только лишь как созерцатели. Они не могли проникнуть во внутренний мир человека, его сознание, становление самосознания на всех этапах истории человечества. Они считали, что у людей субъективные переживания существуют лишь в форме пассивных восприятий от объекта. А это фактически неверно. Люди в истории, то есть мы с вами, не пассивные созерцатели, мы воспринимаем мир, но воспринимаем его лишь в процессе своего активного воздействия на него, мы познаём мир, но познаём его лишь в процессе нашей практики. Конечно, при одноразовом действии это не проследить, а лишь в длительном процессе деятельности, отражающемся в нашей голове.

Этот же процесс мы можем проследить с первых актов производственной деятельности человекообразных животных. Что мы и постарались сделать в прошлой главе.

В области теории познания, как мы видим, Маркс исправил недостаток материализма, до фейербаховского включительно, который рассматривал действительность в форме объекта, в форме созерцания созданной уже природы, а не развивающейся природы, в том числе и сознания. Материализм до Маркса рассматривал развитие сознания, его свойства не через конкретную практическую деятельность человека, не через производство, а субъективно, через сознание сформировавшегося человека. Но человек становится «субъектом» только в истории, потому что только в ней развивается его самосознание. Ограничиваться рассмотрением человека как члена живого царства – значит, ограничиться рассмотрением его как сформировавшегося «объекта» вне исторического развития, вне его «общественной практики (производства), вне конкретной человеческой деятельности.

Маркс заметил этот недостаток, о чём говорит четвёртый тезис о Фейрбахе, и поставил себе задачей исправить его. Его научное понимание истории является ответом на вопрос, как развивается «конкретная деятельность» человека, как в силу её развивается его самосознание, как складывается субъективная сторона истории. Как только будет хоть отчасти решён этот вопрос, материализм перестанет быть сухим, мрачным, печальным, он перестанет уступать идеализму первое место при объяснении деятельной стороны человеческого существования, - говорил Г. Плеханов в своё время. К моменту запрещения науки в СССР были разработаны достаточные факты, положения для раскрытия теории познания всесторонне, превосходящей идеализм, и мы попытаемся их восстановить, воспроизвести.

Гносеологическая проблема отношения субъекта к объекту включает в себя предметную деятельность. Гносеологическое выступает в единстве с социальным.

«Вопрос о том свойственна ли человеческому мышлению предметная истина, вовсе не есть вопрос теории, а практический вопрос. На практике должен человек доказать истинность, т.е. действительность и силу своего мышления. Спор о действительности или недействительности мышления, изолированного от практики, есть чисто - схоластический вопрос», - писал Маркс.

Практикой решается основная проблема гносеологии, вопрос об отношении мышления к бытию. Практика становится существенной предпосылкой теории познания. Гносеология открывает практикой всю свою аргументацию. Лейтмотивом гносеологической проблемы выступает социально-историческая проблема. Основной вопрос, с которого начинает гносеология, вопрос об отношении субъекта к объекту раскрыт предметной деятельностью. Практикой обнаружено, что «субъект и объект являются историческими категориями, а не метафизическими сущностями»

Субъективная деятельность предметна. Субъект существует, как персонификация предметного мира. «В производстве личность объективируется».

Уже для Гегеля «индивидуальность» существует, «как взаимное проникновение бытия и делания» (Феноменология духа, стр. 181). Бытие субъекта обнаруживается во взаимопроникновении предмета и деятельности в практике.

В основе предметов чувств, как предпосылка, лежит историческая практика в ее определенной форме, производство определенного общества. Предметы чувств и сами чувства историчны, историчны по всему своему существу. Вопрос об отношении субъекта и объекта, возвышеннейший вопрос гносеологии, может быть решен только в том смысле, что субъект и объект являются продуктом исторического развития. «Эта (чувственная) деятельность (людей), эта непрекращающаяся чувственная работа и творчество, это производство является настолько основой всего чувственного мира, как он теперь существует, что если бы оно прекратилось хотя бы лишь на год, то Фейербах не только не нашел бы всего человеческого мира, собственной способности воззрения и даже своего собственного существования».

Новая ступень общественной практики выступает на расширенной предметной основе. В практике последующих поколений участвует ряд предметов, совершенно неизвестных предшествующим ступеням общественного развития. Внешний мир и его абсолютная реальность раскрываются практикой, как необходимое условие и как необходимое основание, делающее возможным постоянно расширяющееся, обогащающееся самодвижение предметной деятельности. Развитие предметной деятельности раскрывает существование внешнего мира, вскрывает факт его абсолютной реальности, как основы всего предметного многообразия практики. Предметная деятельность вскрывает потусторонность мира человеческой деятельности и человеческому познанию. Раскрытие потусторонности внешнего мира обнаруживается в единстве с посюсторонностью предметной истины, в единстве с предметной стороной деятельности.

Диалектика независимого от деятельности материального мира проявляется в предметной стороне практики, составляет основу деятельности людей. Законы внешнего мира становятся основным моментом предметной деятельности. «Законы внешнего мира, природы... суть основы целесообразной деятельности человека».

«Человек в своей практической деятельности имеет перед собой объективный мир, зависит от него и им определяет свою деятельность». «Техника механическая и химическая потому и служит целям человека, что ее характер (состав) состоит в определении ее внешними условиями (законами природы)». Здесь мы ещё раз видим единство природы и истории, природы и мышления.

Историческое развитие общественной практики включает в себя природу внешнего мира.

Объективное движение предмета, практика и теория познания в философии Маркса и Ленина выступают в неразрывной связи друг с другом. Эти три момента взаимопроникают друг друга.

Учение о практике как о предпосылке и исходном пункте гносеологии с особенной силой было подчеркнуто в «Материализме и эмпириокритицизме» Лениным. «Вся живая человеческая практика врываетcя в нашу теорию познания». Этим положением Ленин формулировал коренное отличие учения о процессе познания в марксизме от всякой идеалистической теории познания.

«Включая критерий практики в теорию познания, мы неизбежно получаем материализм» (Ленин). Материалистичность критерия практики заключается в обнаружении предметной деятельностью наряду с посюсторонностью предметной истины, потусторонности самого предмета. Практика раскрывает как непоколебимую истину, оправданную ее всемирно-историческим развитием, то положение, что действительный мир существует «вне зависимости от человеческого действия и познания. Предметная деятельность обнаруживает внешний мир как абсолютную реальность.

Огромное большинство современных буржуазных философов исходит в своем мировоззрении из принципа сознания. Предполагается, что человек есть некий герметически закрытый сосуд, или, точнее,— лейбницевская монада без дверей и окон. Эта своеобразная монада наделена сознанием, структура которого, т. е. вся совокупность форм, представлений, категорий, идей, понятий, существует как нечто неизменное, данное от века раз навсегда. Творческий характер сознания выражается в егоспособности самостоятельно производить внутри себя вещи, пред меты, свойства, процессы, которые объективируются, переносятся вне сознания и образуют то, что называют внешним миром. Но увы, — это лишь мнимый, иллюзорный внешний мир! При этом внешним по отношению к сознанию является и собственное те ло человека, так что от живого человека остается одна лишь духовная, бесплотная точка, которая и составляет то, что называют субъектом познания в собственном смысле слова. В качестве некоего бесплотного духа он создает мир из ничто, создавая в то же самое время бесконечное многообразие вещей, т. е. в с е. Таким образом мы получаем, говоря словами Ленина, «голое, абстрактное «я», сумасшедшее фортепьяно, вообразившее, что оно одно существует на свете» и что оно создает из себя все богатство вещей и явлений.

Дело не меняется также оттого, что на место мыслей вы поставите ощущения или переживания, как это делают Беркли, Мах и современные неомахисты. И в этом случае, как это показал Ленин, мы так же приходим к голому, абстрактному «я», к «сумасшедшему фортепьяно», творящему подобно христианскому богу мир из ничто.

В тех случаях, когда для преодоления солипсизма и субъективного идеализма прибегают к так называемому «сознанию вообще», то происходит чудесное превращение и перевоплощение моего «я» в коллективное «сознание вообще», в мировую душу, в бога. Этот незаконнорожденный с точки зрения логики скачок от «я» индивидуального к «я» коллективному, к «сознанию вообще» делается тогда, когда одно «сумасшедшее фортепьяно» хочет оправдать существование другого «сумасшедшего фортепьяно», когда «я» пытается узаконить существование «ты». Какими средствами достигается этот скачок? Путем своеобразной софистикации или, вернее, мистификации. Для всякого идеализма, объявляющего мир содержанием моего сознания, «ты», т. е. чужое «я», есть прежде всего мое содержание, мое представление, т. е. ты есть я, и я есть ты. Самосознание обладает способностью самоотчуждения (в смысле Гегеля). Для того, чтобы я мот мыслить реальное существование «ты», я вынужден объявить мое «я» всеобщим «я», абсолютным сознанием.

Словом, вся буржуазная философия отстаивает точку зрения «сумасшедшего фортепьяно». Она представляет собой «фортепьяную» спекуляцию и теснейшим образом связана — по своей внутренней структуре, по своей внутренней сущности, с теологией, как это неопровержимо доказал Ленин в своем «Материализме и эмпириокритицизме», где он разоблачает философских реакционеров, буржуазных шарлатанов, воздвигающих на фундаменте «научной» поповщины идеализма «новую теологию», религиозную поповщину.

Против буржуазно-аристократических «духовидцев», третирующих «толпу», способную думать, что действительные вещи вызывают наши ощущения, Ленин берет под защиту наивный реализм, т. е. стихийно-бессознательно материалистическую точку зрения, на которой стоит человечество, как он говорит, принимая существование внешнего мира независимо от нашего сознания. Этот пункт заслуживает особого внимания, так как Ленин не только не отрекся от «толпы», а, наоборот, связывает «наивный реализм» с научным материализмом, опираясь при этом не на опыт «голого» абстрактного «я» философских идеалистов, а на опыт всего человечества в его историческом бытии, на непоколебимое убеждение, как говорит Ленин, человечества, являющееся результатом всего его громадного исторического опыта. Это «наивное» убеждение человечества в существовании мира независимо от нас сознательно кладется материализмом в основу его теории познания. Тем самым Ленин рассматривает научный, сознательный материализм как развитие бессознательного, стихийного материализма. «Наивное» убеждение человечества, или, точнее, его исторический опыт, сознательно возводится материализмом на ступень научного познания. Но этот опыт человечества добыт прежде всего в живой практике. Это практический опыт исторической жизни людей. Мы особенно подчеркиваем, что Ленин кладет в основу своей теории познания практический, исторический опыт человечества. Источником познания являются не только голая мысль и голое ощущение, но прежде всего практическая деятельность человека, которая побуждает нас мыслить и ощущать, которая вызывает наши ощущения и мысли. Что же удивительного в том, что практика, как говорит Ленин, есть высший и последний критерий, т. е. решающая инстанция в решении вопроса об объективности истины?

Маркса и Энгельса глубоко дополнил Ленин.

Сенсуализм есть теория познания марксизма, писал он. Это положение выражает лишь то, что ощущение, как результат воздействия внешнего мира на наши органы чувств, есть первичный акт в процессе познания, но нельзя забывать и о «применении рационального метода к данным чувств», а это последнее означает, что для марксиста теорией познания является сенсуализм, проникнутый пониманием того, «как могут быть и как бывают тождественны противоположности», т. е. материалистическая диалектика. «Диалектика, — пишет Ленин, — и есть теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую сторону дела (это не «сторона» дела, а суть дела) не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах».

Из этих слов видно, какое громадное значение Ленин придавал теории познания марксизма. Диалектика для него не простое констатирование того, что совершается в природе и обществе,— но средство познать это в природе и обществе совершающееся, орудие познания, своего рода инструмент, при помощи которого мы «нечто» из области «незнания», непознанного, переводим в область «знания», познанного.

Материалистический сенсуализм есть истина, но точнее, это — лишь условие приближения к действительности; материалистический сенсуализм в связи с практикой — как критерием истины — есть уже гарантия того, что мы на правильном пути к действительности, но самый путь есть материалистическая диалектика. Вез нее мы все еще рискуем попасть в тенета материализма метафизического.

Значение диалектики, как теории познания, приводит Ленина еще к одной формулировке, которая, нисколько не противореча ранее приведенным, подчеркивает именно эту роль диалектики: «Диалектика, как живое, многостороннее (при вечно увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности (с философской системой, растущей из каждого оттенка,) — вот неизмеримое, богатое содержание по сравнению с «метафизическим» материализмом, основная беда коего есть неумение применить диалектику к Bildertheorie, к процессу и развитию познания».

В этой последней формулировке есть несколько «страшных» слов: Ленин говорит, что диалектика есть познание «с бездной оттенков» и что из каждого такого оттенка растет «система». Значит ли это, что марксизм превращается в жесткую, застывшую систему? что марксизм есть уже такая система? Нет, вывод этот будет неправильным. Дело в том, что Ленин не боялся слов. Важно не слово, а то содержание, какое в нем скрывается. Ленинское положение означает, что в материалистической диалектике настолько связаны все стороны, все категории, вое моменты, что, взяв одну сторону, один момент, один «оттенок», мы при последовательном, развитии, при неизбежном опосредовании этого «оттенка» другими, получаем систематическое мировоззрение. Каждый оттенок, каждый наш «подход» к действительности устремляется, растет и вырастает в целое так, что получается действительно в первоначальном и буквальном смысле слова: составленное из многих частей единое целое. Иными словами диалектика, как теория познания, как определенная методологическая установка, при сближении с действительностью дает и определенное мировоззрение: материалистическая диалектика, как методология познания, приводит, скажем, к диалектическому материализму, как мировоззрению, приводит к научному коммунизму, если угодно лишь подчеркнуть другую сторону, другой «оттенок» этого мировоззрения.

Как раньше мы говорили о единстве (а не тождестве) субъективной и объективной сторон диалектики, так теперь мы можем говорить о единстве (а не о тождестве) метода и мировоззрения. И если мы только что говорили о материалистической диалектике и диалектическом материализме, то вовсе не для того, чтобы выявить некоторое схоластическое «различение», а лишь для того, чтобы подчеркнуть две стороны, два «оттенка» диалектического материализма, его два, в известном смысле, значения, его гносеологическую сторону и его (мы тоже смеем не бояться старых и «страшных» слов) онтологическую сторону.

§ 3. Материя и движение, реакция и отражение, их роль в зарождении психики. Материальность психического

Лишь, после того как мы разобрали причины возникновения производства, общества, можно приступить к исследованию процесса возникновения психического в биологической форме материи и психологического в истории человечества в их непрерывном единстве и различии.

Читатель должен постоянно помнить и не забывать, что предметом современных наук выступает природа как единый естественный процесс, как совокупность процессов, которые находятся в непрерывном развитии, становлении, уничтожении, новом возникновении и т.д. Движущую силу процесса надо искать не вне природы, а внутри неё, которая её порождает и которая всегда лежит в ней самой.

Особенно важно это знать и помнить когда встаёт вопрос о происхождении, сознания, мышления, психологии, так трудно поддающихся познанию как результат и часть целостного развития единой природы.

Идеализм всегда исходит из наличия в природе двух начал, двух субстанций: бога и природы. Факты материального и психического никак не укладываются в дуализм природы. Лишь монизм способен объяснить в природе всё многообразие фактов, свести их к единству. Выше мы видели, что наука должна основываться на монизме. Поэтому мы должны объяснить психику и сознание из единого фактора, единства мира, его материальности, начиная от наиболее общих свойств материи, следствием которых и сложилась вслед за появление жизни нервная система, психика, сознание. Сейчас мы это рассмотрим конкретно, подойдём к проблеме происхождения сознания из природных предпосылок и скачку в природе, произошедшему благодаря производству, труду. Происхождение сознания – это важнейший идеологический вопрос, на нём идёт обман масс тысячи лет. В его объяснении нет ни одной детали, за которую бы не цеплялись идеалисты для утверждения непознаваемости мира, чтобы сохранить любой паразитический строй. Поэтому мы начинаем изучение происхождения сознания с самых общих свойств природы, благодаря которым природа развилась до объективного возникновения сознания и мышления. Читателю только остаётся вспомнить все свои знания естественных наук.

§ 3.1. ДВИЖЕНИЕ В СВОЕЙ КОНКРЕТНОСТИ НА УРОВНЕ ОТДЕЛЬНЫХ ФОРМ ПРИРОДЫ

Выше мы установили, что движение – способ существования материи. Теперь нам предстоит рассмотреть формы движения в природе еще более конкретно.

Движение в механике, последовательное во времени совпадение точек одного материального тела с точками другого тела или неизменяемой среды, неразрывно со вторым телом связанной. Когда лист бумаги движется по плоскости стола, то каждая точка М бумаги в каждый момент времени совпадает с нек-рой точкой М на доске стола; совокупность точек М', с которыми при этом в течение времени совпадает одна и та же точка М, есть траектория этой точки.

Движение, в биологии, одна из основных форм проявления жизнедеятельности организмов. Всякая ответная реакция организма на внешние раздражения, как и всякое функциональное отправление организма связаны с движением. Разностороннее биологическое значение движение обусловливает и большое многообразие видов его, начиная от пространственных перемещений целого организма и кончая трудно уловимыми движениями мельчайших составных частей организма.

У растений движения не столь резко выражены, как у животных, но вообще они представляют широко распространенное явление, причем они могут проявляться в весьма различной степени и легко обнаруживаются иногда уже при поверхностном, иногда же с трудом отыскиваются лишь при более тщательном наблюдении. Движения у растений разнообразны не только по своему характеру, но и по определяющим их условиям. В связи с последними можно различать движения индуцированные, или паратонические ( паратонические движения), вызываемые определенными влияниями извне, и движения автономные, или эндономные (Эндономные движения), обусловленные внутренними процессами, происходящими в самом растении, и проявляющиеся при неменяющихся внешних условиях. Среди движения первой категории различают тропизмы как движения, связанные с односторонним воздействием вызывающего их фактора и имеющие по отношению к этому воздействию определенное направление, и настии как движения, при которых одностороннее изгибание связано не с направлением действующего фактора, а с неравномерным, дорзивентральным строением органа, реагирующего на данное воздействие своими различными частями неодинаково.

Разнообразие движений у растений усугубляется еще тем, что в основе различных категорий движения могут лежать или явления роста или явления тургорного давления (т. наз. вариационные движения, тургор). В последнем случае перемещение органа обычно легко изглаживается при изменении в вызвавшем его тургорном давлении. В некоторых случаях движения у растений могут вызываться деформациями от высыхания или набухания (гигроскопические двжения). Явлениями этого рода часто сопровождается раскрывание плодов и разбрасывание семян. — К указанным категориям движения нужно присоединить еще локомоторные движения, свойственные свободно двигающимся низшим растительным организмам, а также отдельным образованиям у некоторых растений. Эти движения в большинстве случаев связаны с присутствием особых органов движения, чаще всего ресничек или жгутов. Направление движения обычно определяется различного рода односторонними влияниями, исходящими из окружающей среды; относящиеся сюда явления объединяются под названием таксисов, аналогичных тропизмам у прикрепленных к месту растений. К локомоторным движениям нужно отнести и перемещение нек-рых образований,напр. хлорофилловых зерен и клеточных ядер, внутри клеток, а также токи протоплазмы во многих клетках.

У животных, за исключением прикрепленных форм (губки, некоторые кишечнополостные и др.), широко развиты локомоторные движения. Следует различать два типа этих движений: пассивные и активные. Пассивные движения обусловлены частью изменениями физических свойств среды, частью же — изменением удельного веса тела; примером пассивных движений является движения. планктона. В основе активного движения лежат ритмические чередования сокращений и расслаблений тела животного в целом или в отдельных более или менее дифференцированных его частях. В зависимости от среды, в к-рой осуществляются активные движения, и по форме проявления последних различают: плавание, ползание, ходьбу, бег, прыгание, летание. Способы осуществления активных движений у животных весьма разнообразны. В основном наряду с представленными и у свободноживущих растений амебоидными движениями и мышечные движения, совершаемые при помощи гладких или же поперечнополосатых мышц. Возникновение ритмов, лежащих в основе движения у животных, может происходить двояким путем: или причина их заложена по периферии, в самих органах движения (колокол медузы, сердце),— это автоматические движения; или же они обусловлены раздражениями, идущими из центров (Рефлекторные движения, Произвольные движения). Часто оба типа возникновения движения присутствуют совместно. Однако у более высоко организованных групп животных преобладает центральный тип управления.

У человека движение — перемещение тела из одного места в другое (локомоции), выполнение профессиональной работы (трудовые движения), развитие организма (гимнастические или спортивные движения) — осуществляются сложным аппаратом, в состав к-рого входят костная, связочная, мышечная и нервная системы, а также органы чувств. В последние годы интерес к учению о движении сильно возрос в связи с развитием ветвей прикладной физиологии — физиологии труда и спорта — и разработкой глав невропатологии, относящихся к нарушениям в двигательной области. Всестороннее изучение движения, дополненное многочисленными наблюдениями над больными, привело к заключению, что движение (даже самое простое на первый взгляд) является процессом чрезвычайно сложным. В нем всегда принимают участие несколько групп мышц, причем сокращение одной группы, напр. сгибателей пальцев, сопровождается одновременным расслаблением противоположно действующих, напр. разгибателей пальцев, и наоборот. В сложном движении принимают участие многие мышцы, степень сокращения или расслабления к-рых, время и порядок вступления регулируются сложным аппаратом, находящимся в коре головного мозга и в т. н. подкорковых центрах. Этот аппарат, состоящий из большого числа нервных клеток и волокон, непрерывно получает «донесения» о состоянии и положении движущихся частей тела от воспринимающих элементов, заложенных в суставных поверхностях, сухожилиях, в мышцах и в коже. Согласование движений носит название координации движения. Координация для новых, непривычных движений устанавливается не сразу, а лишь после некоторого обучения (плавание, езда на велосипеде, письмо, профессиональные движения). В начале обучения в выполнении движений деятельное участие принимает кора головного мозга, и движение требует активного участия сознания. Это — группа движений произвольных, или кортикальных, т. к. участие мозговой коры является в них преобладающим. По мере обучения и тренировки некоторые из корковых движений становятся привычными, не требуют активного участия сознания (коры мозга); это — движения автоматизированные, управляемые не корой мозга, а подкорковыми центрами. Наконец третья группа движений, к которой относятся дыхание, жевание пищи, мигание и т. п., совершается обычно без участия мозговой коры и следовательно сознания. Это движения автоматические, врожденные.

Трудовые движения совершаются человеком в его производственной работе; значительная их часть принадлежит к автоматизированным движениям. Чем проще работа и чем опытнее рабочий, тем более автоматизированы его движения, тем меньше внимания от него требуется и тем легче и менее утомительна работа. В целях повышения производительности труда рационализаторы прибегают к т. н. экономии трудовых движений, основные правила которой были сформулированы америк. инженером Ф. Гилбретом. Укорочение длинных д,вижений устранение лишних движений, непосредственный переход предшествующего движения в последующее, совершение движений с некоторой определенной для каждого вида движения скоростью и силой, систематическое обучение рационализированным движением (перевод движений из группы кортикальных в автоматизированные) — важнейшие из этих правил. Гилбрет не только сформулировал эти правила, но многократно применял их на практике и добивался огромного повышения производительности труда. Для более тонких и сложных движений методы рационализации их были разработаны в московском Центральном институте труда (ЦИТ) д-ром Н. А. Бернштейном. При обучении новым трудовым движениям применяются кинофильмы, на которых засняты старые и новые способы работы. Ускорения обучения трудовым движениям добиваются также расчленением движения на его составные простые части; усложнение происходит в процессе обучения.

В психологии движения рассматриваются как система, реализующая приспособление человека к условиям внешней среды; система «произвольных движений» является наиболее важной для психологического изучения: степень развития координации, правильность и четкость движения, овладение своими движениями — являются исключительно характерными показателями для стадии психофизиологического развития личности; скорость, импульсивность и лабильность движения являются одним из важнейших показателей невродинамического типа личности. Важным разделом в психологии является изучение выразительных движений, которые позволяют объективно поставить проблему изучения аффективных состояний и их выражения. Изучение специфических особенностей движения является также важнейшим диагностическим средством в невро-и психопатологии.

§ 4. Происхождение жизни, этапы её развития и их значение в создании теории познания

Мы должны теорию познания выводить из развития всей жизни природы и духа, -как указывал Ленин. Происхождение жизни и её развитие в этом отношении имеет огромное значение. Объективность живого есть организм, она есть средство, орудие, цель. Организм погружается в объективность для себя и в себе. Здесь уже можно пронаблюдать познавательные акты живого на уровне простейших организмов, становление индивидуальности, отделение субъекта от объективного.

Проблемы превращения неживого вещества в живое, подобно проблеме превращения на определённой ступени развития материи объекта в субъект, составляет одну из самых интересных проблем, ибо здесь совершаются реально диалектические переходы, завязывание «узловых линий»; синтетические процессы, имеющие такое же, если не большее, значение, как «развязывание узлов» разрушение их путём анализа и уничтожение граней, отделяющих и в то же время связывающих различные формы движения, - как подчёркивал в своё время А.М. Деборин.

В вопросе о происхождении жизни существует два основных предположения: органическая жизнь или берёт своё начало во времени или существует вечно. Взгляды некоторых учёных (Либих, Гельмгольц, Рихтер, Томсон, Аррениус) приводили к заключению, что жизнь вечна, как вечна материя, т.е. параллельно существуют две формы материи – живой и мёртвой; зародыши жизни переносятся в мировом пространстве с планеты на планету либо метеоритами, либо давлением световых лучей и, попадая в благоприятные условия, дают начало развитию всей жизни на данной планете.

С развитием естествознания предположение о вечности жизни должно было быть отвергнуто в пользу точки зрения, признающеё возникновение жизни из неорганической материи, как единственно научной, вполне совпадающей с выводами научной биологии, эволюционной теории.

Жизнь, совокупность явлений, происходящих в живых организмах. Попытки более точного определения понятия жизнь «имеют в научном отношении незначительную ценность; чтобы дать действительно исчерпывающее представление о жизни, нужно обозреть все формы её проявления»,- говорил Энгельс.

С точки зрения диалектического материализма, жизнь есть особое качество, исторически возникшее, развившееся в борьбе противоречий, состояние материи. Эта характеристика жизни, признавая, с одной стороны, единство всей природы, единство материи, вместе с тем не упускает из вида и различий, возникающих в процессе развития, своеобразных качеств. Своеобразие жизни коренится в особых свойствах материи, которые мы рассмотрим на протоплазме, из которой состоят живые тела. Но это несколько ниже. Прежде всего, нас интересует сущность жизни.

Что такое жизнь? На этот вопрос Энгельс, как известно, даёт следующий ответ: «Жизнь – способ существования белкового тела, - состоит, следовательно, прежде всего в том, что белковое тело в каждый данный момент является самим собою и в то же время иным и что происходит не вследствие какого-либо процесса, которому оно подвергается извне, как это бывает и с мёртвыми телами. Напротив, жизнь, обмен веществ, происходящий путём питания и выделения, есть самосовершенствующийся процесс, присущий, прирождённый своему носителю белку, процесс без которого не может быть жизни. А отсюда следует, что если химии удастся когда-нибудь искусственно создать белок, то этот последний должен будет обнаружить явления жизни, хотя бы самые слабые».92

Энгельс в приведённом определении даёт, как нам кажется, достаточно исчерпывающее определение жизни. Из обмена веществ и свойственной белку пластичности вытекают все остальные факторы жизни: раздражимость, сокращаемость, способность к росту и внутреннее движение. Жизнь – совокупность явлений, происходящих в живых организмах, рождающихся и развивающихся вместе с движением, развитием жизни. Попытки более точного определения жизни «имеют в научном отношении незначительную ценность, чтобы дать действительно исчерпывающее представление о жизни, нужно обозреть все формы её проявления», - говорил Энгельс в другом месте этой же работы, а также в «Анти-Дюринге».

Энгельсово определение жизни не только не устарело, но может считаться самым «современным». И это потому, что Энгельс дает определение, исходя из диалектики, диалектической логики, на основе прекрасного понимания диалектики природы и диалектики истории человечества. Человеку, не владеющему диалектическим методом, такого определения не дать.

Прежде чем перейти к изложению наиболее существенных признаков и проявлений жизни, необходимо хотя бы вкратце остановиться на характеристике основных направлений в науке о жизни — биологии, которые на основе фактов строят то или иное объяснение жизни, необходимо вскрыть, в какой степени приемлемы и ценны эти объяснения. В соответствии с основными борющимися течениями человеческой мысли — идеализмом и материализмом— в биологии с давних пор боролись два основных направления: идеалистическое, главным образом в форме витализма, и материалистическое — до последнего времени в механистической форме. Материалистическое объяснение жизни восходит к древнегреческой материалистической школе атомистов (Демокрит), которая, хотя и видела причину жизни в душе, но «душу» считала материальной, состоящей из тех же атомов, что и тело (Атомизм). Витализм, уходя глубочайшими корнями в первобытный анимизм, исторически восходит к учению Аристотеля, которое вытеснило наивно-материалистич. представления атомистов.

Самым существенным моментом жизни является постоянный обмен веществ с окружающей их внешней природой. Правда обмен веществ присущ также и неорганическим телам, но между органическими и неорганическими телами имеется в этом отношении существенное различие, которое состоит в том, что «в случае неорганических тел обмен веществ в мёртвых телах является причиной разрушения, а в живых становится основным условием их существования». Таков диалектический характер деятельности самой природы. Все органические тела, за исключением самых низших, состоят из клеток. Клетка есть комочек белкового вещества, с клеточным ядром внутри. Таким образом, белковый комочек есть низший организм, клетка представляет собой уже высшую форму организма и лежит сама в основе высших органических форм. Так, Энгельс говорит: «Наипростейшим типом, наблюдаемым во всей органической природе, является клетка, и она, действительно, лежит в основе высших организаций. Но среди низших организмов мы находим множество таких, которые стоят ещё значительно ниже клетки, например, протамеба, простой комочек белкового вещества, без всякой дифференциации, затем целый ряд других монер и все трубчатые водоросли (siphoneae). Все они связаны с высшими организмами лишь тем, что их существенной составной частью является белок, и что поэтому они исполняют свойственные белку функции, т.е. живут и умирают».93

Нам здесь остаётся лишь добавить, что вещество, которое Энгельс называет «протамебой» последующая наука называет протоплазмой, со свойствами которой мы очень скоро ознакомимся.

Таким образом, клетка лежит в основе высших организаций, но имеются ещё низшие организации, которые состоят из простого комочка белка и, однако, эти стоящие ниже клетки существа обнаруживают все существенные явления жизни, - как подчёркивал ещё и А. Деборин. Поэтому Энгельс совершенно правильно говорит следующее: «Подобно тому, как мы вынуждены говорить о не имеющих позвонков позвоночных животных, так и здесь неорганизованный, бесформенный, недифференцированный белковый комочек называется организмом. Диалектически это возможно, ибо подобно тому, как в спинной струне уже заключается в зародыше позвоночный столб, уже заключается как в зародыше, «в себе» (an an sic???) весь бесконечный ряд более высоко развитых организмов».94

Нам же к этому гениальному открытию Энгельса необходимо добавить следующее: первовозникшей белковый комочек – это граница между биологической и неорганической формой материи. Первовозникший белковый комочек выступает началом, субстанцией, всеобщим законом биологической формы материи, как производство – в социальной форме материи. При генетическом подходе изучения биологической формы материи белок (первовозникший белковый комочек) выступает зародышем, его свойства лежат в основе свойств всех более организованных биологических живых организмов. Белок – единственный монистический фактор биологии, как производство в истории человечества. Отталкиваясь от белка, как зародыша, первого фактора, всеобщего закона биологии, только и возможно воспроизвести биологию как естественнонаучную систему, единственно правильную, подобно тому, как Маркс из производства монистически выстроил научную историю человечества. Эту гениальную подсказку Энгельса биологи ещё так и не использовали.

Со стороны формы живые организмы характеризуются клеточным строением, но жизнь организма – не сумма живых клеток, а единство, определяющее собой процессы в отдельных частях, вплоть до клетки. В основе обмена веществ лежат два противоположных процесса создания живого вещества (ассимиляция) и распад его (диссимиляция); параллельно происходит и обмен энергии. Необходимый в процессе диссимиляции (распад вещества путём окисления с выделением энергии) кислород доставляется дыханием. Все жизненные процессы представляют одну неразрывную цепь: движение, раздражимость, обмен веществ, который переходит в рост, размножение, непосредственность и, под влиянием условий внешней среды, естественный отбор. Все эти процессы – диалектичны, представляя борьбу и взаимное проникновение противоположностей, возникновение путём скачков новых качеств и т.д. К ним можно причислить смерть, которая, по выражению Энгельса есть «существенный момент жизни», ибо «жить значит умирать». Но, как и жизнь, смерть возникла лишь на определённой ступени развития; низшие организмы не знают смерти, размножаясь беспредельно, и лишь на более высокой ступени явилась смерть, как результат дальнейшей дифференциации: большая часть клеток организма потеряла способность беспредельного размножения, но зато приобрела новые способности, и лишь половые клетки предназначены для размножения и, следовательно, по существу бессмертны. Смерть – необходимое для вида приспособление, возникшее в процессе отбора.

Обязательным условием для возможности жизни являются: кислород, вода, определённые пределы температуры, наличие соответствующих пищевых веществ, определённый уровень давления атмосферы.

С точки зрения диалектич. Материализма жизнь есть особое качество, исторически возникшее, развивающееся в борьбе противоречий состояние материи. Эта характеристика жизни, признавая с одной стороны единство всей природы, единство материи, вместе с тем не упускает из вида и различий, возникающих в процессе развития, своеобразных качеств. Своеобразие жизни коренится в особых свойствах материи (протоплазма), из которой состоят живые тела. Еще Энгельс определял жизнь как особую форму существования белковых тел, существенным моментом которой является непрерывный обмен веществ; он указывал, что обмен разрушителен для неорганических веществ; для жизни он является необходимым условием. В настоящее время установлено, что не белок сам по себе, а протоплазма является носительницей жизни, но в остальном определение Энгельса сохраняет силу. Свойства и процессы протоплазмы определяют признаки и процессы жизни, распадающиеся на 3 группы: 1) физические и химические (состав и строение вещества), 2) морфологические, т. е. формы и строение организмов, и 3) физиологические. Белок является по своим свойствам самой важной составной частью протоплазмы. Протоплазма — чрезвычайно сложное сочетание различных белков, ферментов и других органических и неорганических веществ (углеводов, солей, воды и т. д.); она представляет яркий пример диалектических законов (напр. перехода количества в качество: на известной высоте сложное сочетание ряда веществ приобретает новое качество— жизни, которое вовсе не есть сумма качеств составных частей). Со стороны формы живые организмы характеризуются клеточным строением, но жизнь организма — не сумма жизней клеток, а единство, определяющее собой процессы в отдельных частях вплоть до клетки. В основе обмена веществ лежат два противоположных процесса: созидание вещества (ассимиляция) и распад его (диссимиляция); параллельно происходит и обмен энергии. Необходимый в процессе диссимиляции (распада вещества путем окисления с выделением энергии) кислород доставляется дыханием. Все жизненные процессы представляют одну неразрывную цепь: движение, раздражимость, обмен веществ, который переходит в рост, размножение, наследственность и, под влиянием условий внешней среды, естественный, отбор. Все эти процессы — диалектичны, представляя борьбу и взаимное проникновение противоположностей, возникновение путем скачков новых качеств и т. д. К ним нужно причислить смерть, которая по выражению Энгельса есть «существенный момент жизни», ибо «жить значит умирать». Но, как и жизнь, смерть возникла лишь на определенной ступени развития; низшие организмы не знают смерти, размножаясь беспредельно, и лишь на более высокой ступени явилась смерть как результат дальнейшей дифференциации: большая часть клеток организма потеряла способность беспредельного размножения, но зато приобрела новые способности, и лишь половые клетки предназначены для размножения и следовательно по существу бессмертны. Смерть — необходимое для вида приспособление, возникшее в процессе отбора. Обязательными условиями для возможности жизни являются: кислород, вода, определенные пределы температуры, наличие соответствующих пищевых веществ, определенный уровень давления атмосферы. Границы распространения жизни точно определены: верхняя граница распространения животных приблизительно достигает 5 км (споры микроорганизмов может быть доходят до 10 км); вся водная часть земного шара доступна для жизни так же, как и поверхностный слой почвы (глубиной в 1 м). Жизнь в почве на глубине 5 — 6 м приближается к нулю.

Мы ставим своей задачей в данном исследовании подробное рассмотрение жизни, так как нас интересует процесс возникновения психики, нервной системы, а затем сознания, мышления. Поэтому на этих характеристиках жизни, её свойств мы вынуждены, остановится и идти дальше в изучении процесса развития психики. Но уже здесь мы видим приспособление живого к природе, углубление в природу, мы можем понять, что покоряемая живым существом неорганическая природа в себе есть то же самое, что жизнь есть для себя. А это глубочайшие основы для понимания теории познания.

§ 3.2. Переход от неорганических форм реакций, отражений к психической реакции, зарождение психического

Движение, как форма существования материи, как необходимо присущее ей свойство, обнимает собой все происходящие в мире изменения и процессы, начиная с простого перемещения частиц при элементарных механических движениях и кончая качественными изменениями движениями этих частиц при сложнейших формах движения, происходящих, например, во время мышления в мозгу человека.

Не вся материя обладает психикой и сознанием, а только высокоорганизованная материя, на уровне её психических, а затем и психологических свойств, психика и психология лишь «свойство высокоорганизованной материи».

Материя при своём развитии проходит определённые количественно и качественно усложняющиеся формы. Основным признаком высокоорганизованной материи является нервная система.

Наша задача в самом начале исследования природы психики и сознания состоит в том, чтобы раскрыть непрерывный процесс взаимодействия свойств материи, которые предшествовали появлению психологии, сознания.

Всякое тело, как целое, определено в своей конструкции окружающей средой, постоянно испытывает воздействия со стороны последней и «реагирует» на эти воздействия, приспосабливается, уравновешивается как целое.

Ленин пишет: «Материализм в полном согласии с естествознанием берёт за первичное данное материю, считая вторичным сознание, мышление, ощущение, ибо в ясно выраженной форме ощущение связано только с высшими формами материи (органическая материя), а в «фундаменте самого здания материи», можно лишь предполагать существование способности сходной с ощущением».95 Эту способность Ленин определяет как отражение. «Логично предположить, что вся материя обладает свойством, по существу родственным с ощущением, свойством отражения».96

Абстрактной истины нет – истина всегда конкретна. Не является исключением это положение и в данном случае. Отражение имеет конкретные формы в неорганической и органической формах материи. Отражение - способность материальных тел воспроизводить характер внешнего воздействия.

Общая всей и всякой материи способность реагировать - вот то «сходное» с органической материей, что присуще неорганической материи. Реакция – материальный процесс. Качественно различные материальные процессы обладают каждый своими особыми качественно различными свойствами. К ним мы перейдём с помощью Энгельса. Исходя из приведённой выше цитаты в работе Ленина, можно сделать вывод, что между свойством отражения и свойством «реагировать» большой разницы не существует. У Маркса и Энгельса мы не находим понятия «отражение», а вот понятие «реакция» существует, которое использовалось Г. Плехановым, Ю. Франкфуртом.

В «Диалектике природы» Энгельс различает три вида реакции: 1) механическую, физическую, 2) химическую, 3) органическую, т.е. реакцию живых организмов.97 Из этих основ исходили марксисты до диктатуры Сталина. Мы их обобщения в этой связи сейчас воспроизведём, хотя в 70-80-е годы разрабатывалась в СССР близкая с этим теория отражения.

Реакция – материальный процесс. Качественно различные материальные процессы обладают каждый своими особыми качественно различными свойствами. И в этом вся разгадка той «сходной» способности, о которой говорит Ленин.

«Механическая, физическая реакция» (теплота и т. д.), — пишет Энгельс, — исчерпывается вместе с каждым актом реакции». И действительно. Днем тепловые лучи солнца попадают на землю, и последняя нагревается. С заходом солнца лучи перестают падать на землю, и последняя остывает. Вы ставите посуду с водой на огонь, и вода начинает нагреваться. Вы снимаете посуду, и вода остывает. Возьмем пример не с теплотой, а с движением. Камень как целое лежит под влиянием земного притяжения на месте. Вы с определенной силой толкнете его, выведете его из равновесия со средой и он как целое покатится по земле, пока воздействие земного притяжения и трения не уравновесит силы удара, и он как целое остановится, уравновешенный, где-нибудь на новом месте. Вы опять его толкнете, он опять отскочит как целое и уравновесится как целое на новом месте. Когда камень катится как целое, то он не остается неизменным, он меняется от трения, от него отделяются отдельные частички, однако это не мешает ему оставаться «целым камнем».

Таким образом, всякая механическая, физическая реакция тел характеризуется следующими штрихами: а) тело «реагирует» как целое, б) оно при реакции по существу не меняется, хотя от него и могут отделяться некоторые части, и в) реакции с ним могут повторяться без прибавления к нему нового количества его состава.

Совсем другой характер имеет химическая реакция, которая, по Энгельсу, «изменяет состав входящего в реакции тела, и возобновляется лишь тогда, когда прибавляется новое количество его». И действительно. Вы берете два атома водорода и добавляете к ним атом кислорода. Эти тела полностью, целиком сливаются и образуют каплю воды. И здесь водород, и кислород реагируют как целое, принимают участие в реакции как целое, но в результате они перестали существовать в прежнем виде. Перед нами вода — новое вещество, новый состав. Произошло изменение состава реагирующих тел. И при механической, физической реакции, когда нагреваем немного воды на огне или катаем камень по земле, вода и камень тоже изменяются. Вода немного расширяется, а камень стирается. Но вода все же остается водой, а камень камнем. Не то мы имеем при химической реакции. Здесь изменяется внутренний состав тела, образуется новое тело. Это, во-первых. Во-вторых, при механической и физической реакции раз нагретая и охлаждённая вода может быть вновь нагрета, а раз сдвинутый с места камень может быть снова сдвинут, — без того, чтобы добавить новое количество воды или камня. Не то при химической реакции. Для ее повторения, для возобновления реакции образования воды, необходимо добавление нового количества вещества, необходимо взять новые отдельные атомы водорода и кислорода.

Таким образом, хотя и при химических реакциях тела тоже реагируют, приспосабливаются, уравновешиваются, устанавливают свое отношение к окружающим, как нечто целое, однако здесь происходит — 1) изменение внутреннего состава реагирующих тел, а 2) для повторения реакции необходимо добавление нового количества тел.

§ 3.3. Органическая форма реакции

В этом параграфе мы должны убедиться, что неорганическая природа, природа органическая есть не больше, как члены последовательного развития единой материи на вершине которой находится человеческое общество.

С усложнением строения материи, с переходом к специфической структуре клеточной материи, её поведение усложняется, обнаруживая, наряду с физико-химическими реакциями те реакции, которые называются органическими.

Энгельс считает, что органическая материя качественно отличается от неорганической. Основное отличие живой органической материи от неживой неорганической материи Энгельс видит в характере процесса обмена веществ.

Органическая реакция – реагирование, приспособление, уравновешивание, установление соотношения со средой у живых организмов.

«Неживые тела изменяются, разлагаются и комбинируются в потоке естественных явлений, — пишет он, — но при этом перестают быть тем, чем были раньше». «Напротив, жизнь—это обмен веществ, присущий своему носителю, белковине, без которого не может быть жизни».

Этот обмен веществ, не уничтожающий, а, наоборот, сохраняющий, поддерживающий живую органическую материю, придает живому организму особый характер самостоятельности. Всякое тело находится как целое в известных отношениях со средой. Всякое тело, как целое, определено в своей конструкции окружающей средой, постоянно испытывает воздействия со стороны последней и «реагирует» на эти воздействия, приспосабливается, уравновешивается как целое. Однако характер приспособления, уравновешенности, соотношения со средой; «реагирования» на воздействия среды различен у различных тел по линии самостоятельности.

«Органическое тело, — пишет Энгельс, — реагирует самостоятельным образом — разумеется, в пределах его сил (сон) и при допущении притока пищи, — но эта притекающая пища действует лишь после того, как она ассимилирована, а не непосредственным образом, как на низших ступенях, так что здесь тело обладает самостоятельной силой реакции: новая реакция происходит через посредство «его» Характерная особенность реакции живых существ состоит, как мы видим, в том, что организм реагирует как нечто не только «целое», но как самостоятельное, конечно относительно самостоятельное, т. е. как особь, как нечто внутренне, органически единое и цельное. Эта самостоятельность реакций живой органической материи, базирующаяся на присущем органической материи своеобразном характере обмена веществ, придает в свою очередь этому обмену характер самостоятельности, конечно в относительном смысле этого слова.

Эти основные свойства живой белковой материи — самодовлеющий обмен веществ и самостоятельный характер реагирования включают в себя, по мнению Энгельса, все прочие свойства живой органической материи, как пластичность, сжимаемость, которая проявляется уже на очень низкой ступени при поглощении пищи, способность к росту, которая на самых низших ступенях проявляется одновременно с размножением путем деления, внутреннее движение, без которого невозможно ни поглощение, ни ассимилирование пищи, и раздражительность, которая обусловливается уже процессом взаимодействия.

§ 3.4. Особенности психического отражения, психической реакции в отличие от неорганической

Что же нового привносит природа при появлении психической реакции в общее свойство отражения?

С появлением органической реакции вся психика живых организмов строится по типу инструмента, который выбирает, изолирует отдельные черты явлений. Психика выбирает устойчивые точки действительности среди всеобщего движения. Она есть островки безопасности в гераклитовском потоке. Она есть орган отбора, решето, процеживающее мир и изменяющее его так, чтобы можно было действовать. В этом её положительная роль – (не в отражении (отражает и непсихическое; термометр точнее, чем ощущение), а в том, чтобы не всегда верно отражать, т.е. субъективно искажать действительность в пользу организма, как писал Л.С. Выготский.

Глаз, который видел бы все, именно потому не видел бы ничего; сознание, которое сознавало бы все, ничего бы не сознавало, и самосознание, если бы сознавало все, не сознавало бы ничего.

Наш опыт, как и других живых организмов, заключён между двумя порогами, мы видим лишь маленький отрезок мира; наши чувства дают нам мир в выдержках, извлечения, важных для нас. Внутри порогов чувства опять отличают не всё многообразие применений, а переводят их опять через новые пороги. Психика, сознание, как бы прыжками следует за природой, с пропусками, проблесками.

Если бы мы видели всё (без порогов абсолютных) и все изменения, не приостанавливающиеся ни на минуту (вспомним, сколько предметов открывает нам микроскоп в каше воды). Чем был бы тогда стакан воды?, а река? Пруд отражает всё; камень, в сущности реагирует на всё. Но его реакция равна раздражению. Реакция организма «дороже» - она равна эффекту, она тратит потенциальные силы, она отбирает стимул. Психика есть высшая форма отбора. Красное, синее, громкое, кислое – это мир, нарезанный на порции. Задача науки психологии – выяснить, в чём польза того, что глаз не видит многого из известного в оптике. От низших форм реакции к высшим ведёт как бы суживающееся отверстие воронки.

Было бы ошибкой думать, будто мы не видим того, что для нас биологически бесполезно. Разве бесполезно было бы нам видеть микробов? Органы чувств явно носят следы того, что они суть органы отбора в первую очередь. Вкус явно есть орган отбора при пищеварении, обоняние – часть дыхательного процесса: пограничные таможенные пункты для опробования входящих извне раздражения. Каждый орган берёт мир со своим коэффициентом спецификации.

Поэтому есть полная аналогия между отбором глаза и дальнейшим отбором инструмента: и тот и другой суть органы отбора (то, что мы делаем в эксперименте). Но задача науки психологии – вести исследование к переживанию: иначе вместо науки достаточна была бы регистрация наших восприятий. Задача психологии коренится в самой психологической сущности познания.98

РАЗМНОЖЕНИЕ,

Одно из основных проявлений жизни, способность организмов производить себе подобных, чем обеспечивается сохранение вида, слагающегося из смертных особей; по выражению Дарвина, «все растения и животные стремятся размножаться в геометрическ. прогрессии», так что «не подвергайся оно истреблению, потомство одной пары покрыло бы всю землю»; несоответствие темпа размножения и средств существования ведет к борьбе за существование, естественному отбору и эволюции органического мира.

Присущее всему органическому миру размножение встречается в 2-х основных формах: бесполое размножение и половое размножение. Бесполое размножение состоит в превращении в новую особь части, отделившейся от старой: это как бы рост за пределы особи. Процесс бесполого размножения совершается одним из 3-х способов: а) делением, б) почкованием, в) « споруляцией», или спорообразованием, которые встречаются как у простейших (одноклеточных), так и у многоклеточных организмов. У простейших размножений делением (поперечным — у инфузорий, жгутиковых и др., реже продольным — у некоторых бактерий) совершается сходно с делением клеток. Из многоклеточных размножений делением встречается у некоторых червей, делящихся поперечной перетяжкой на 2 части, которые вновь делятся и т. д., так что получается до 16 новых особей, причем происходит регенерация утраченных органов. Размножение почкованием состоит в появлении новой особи на теле старой в виде бугорка или почки, в образовании которой принимают участие либо все ткани либо лишь некоторые, иногда лишь одна клетка. Эта почка иногда отделяется от материнского тела, иногда же остается с ним в связи, образуя т.о. колонии (напр. у кораллов, полипов). Из многоклеточных животных размножение почкованием особенно распространено у кишечнополостных. Видом почкования является т. н. вегетативное размножение у многих высших растений. Третий способ бесполого размножения — «спорообразование» — встречается: 1) у простейших—-сначала многократно делится ядро без деления всей клетки, так что образуется много ядер, окружающихся протоплазмой, и весь организм распадается на совокупность мелких спор, выходящих из общей оболочки и образующих каждая новый организм; 2) из многоклеточных — у т. н. «споровых» растений. Все эти три способа — видоизменения одного и того же вида размножения, сущность которого заключается в том, что в процессе участвует лишь один единственный организм. Однако бесполое размножение в ряде поколений приводит наконец к истощению и вырождению, которое может рассматриваться как следствие односторонней наследственности.

Сущность же полового размножения именно в том и состоит, что в роцессе размножения участвуют 2 особи и потомство возникает благодаря смешению амфимиксису, обладающих различными свойствами плазм различных организмов, чем устраняются упомянутые следствия одностороннего размножения. Все высшие животные (позвоночные, членистоногие и мягкотелые) размножаются исключительно половым путем; у высших растений, как и у низших животных и простейших, половое размножение встречается наряду с бесполым размножением. У растений бесполое размножение очень распространено и в большинстве случаев не ведет к вырождению. В простейшей форме половое рзмножение существует у низших организмов, возникая периодически после ряда поколений, размножающихся бесполым путем. При этом происходит либо полное слияние двух одинаковых, т. е. не отличающихся по внешности одноклеточных организмов (копуляция), либо же, как у многих инфузорий, не полное слияние, а лишь обмен ядрами (конъюгация, см.). У многоклеточных, при далеко зашедшей дифференциации, функция размножения осуществляется особыми клетками — половыми, образующимися и развивающимися в половых органах: 1) яйцом (женская половая клетка) и 2) сперматозоидом (мужская половая клетка). У большинства растений и у низших животных (пиявок, дождевых червей, устриц, улиток) и яйцо и сперматозоид образуются в одном двуполом организме (Гермафродитизм). У высших же животных обычно существует строгое разделение полов. Процесс полового размножения начинается с оплодотворения, содержащие хроматин; затем следует дробление (деление) оплодотворенного яйца и образование (у животных) так называемых зародышевых пластов или листков, которое у одних происходит в организме матери (живорождение, у других— вне его (яйцерождение). Для помощи потомству существует ряд приспособлений (у растений — аппараты распространения плодов, семян, у животных — насиживание яиц, защита, уход и кормление и т. п.). Однако развитие яйца возможно и без оплодотворения: т. н. девственное Р., или партеногенез (см.), встречающийся у многих растений и животных либо постоянно (у некоторых низших ракообразных), либо в единичных случаях (бабочки, двукрылые), либо же периодически (коловратки, травяные тли и другие). Партеногенез может быть вызван и искусственно (опыты Лёба над морскими ежами и др.). С др. стороны сперматозоид тоже способен к самостоятельному развитию в искусственных условиях (т. н. андрогенез).

Как при бесполом, так и при партеноге-нетическом Р. существует т. н. чередование поколений (см.), смена половых генераций бесполыми, партеногенетических — оплодотворяемыми (напр. у малярийного плазмодия или бесполого полипа, который производит половое поколение — медузу и т. д.); у травяных тлей чередуется половое и партеноге-нетическое Р. У нек-рых животных оплодотворение и партеногенез существуют параллельно, давая различное в половом отношении потомство (так, у пчел из партеноге-нетическ. яиц развиваются трутни и т. д.). У животных, переживающих метаморфоз (см.), наблюдается иногда так наз. педогенез (см.), т. е. личиночная форма вырабатывает половые продукты, из к-рых после оплодотворения возникает зрелая форма, Л. Криницкий.

Р. растений различают двух родов: бесполое и половое. При бесполом Р. происходит отделение от материнского организма к.-л. части, специально приспособленной для Р. (напр. споры) или к.-н. вегетативного органа (листа, части стебля, корней и т. д.), к-рые, попадая в благоприятные условия прорастания или роста, дают начало новому растению. Последний случай получил название вегетативного Р. Споры водорослей, живущих в воде, бывают снабжены жгутиками или ресничками (в различном числе), при помощи к-рых они передвигаются в воде (такие споры называются зооспорами); зооспоры состоят из одной клетки. Споры наземных растений (грибы, мхи, хвощи, плауны, папоротники) также б. ч. состоят из одной клетки и развиваются в особых органах. Так,напр. у мхов они развиваются в спорогониях или коробочках,у папоротникообразных — в спорангиях. Спорогонии мхов помещаются на концах стеблей поодиночке, у папоротников спорангии — кучками (сорусами) на нижней поверхности листьев, у хвощей — в особых споровых колосках, у плаунов — в споровых колосках или в пазухах листьев. Споры хвощей снабжены пружинками , благодаря которым споры разносятся не по одиночке, а соединенными в маленькие группы (т. к. из спор развиваются у хвощей однополые заростки, то это имеет значение для осуществления полового акта). У папоротникообразных и мхов выражена весьма резко смена способов Р. (полового и бесполого), при которой органы полового и бесполого Р. размещаются на различных образованиях или поколениях, что получило название смены поколений (см.). У одного и того же растения следовательно может происходить Р. половым и бесполым путем.

Вегетативное Р. наблюдается в различных группах растительного мира и выражается в весьма различных формах. Так, прежде всего возможно Р. при помощи кусков побегов, что наблюдается напр. у водяной чумы. Далее органами вегетативного Р. служат часто надземные ползучие стебли или плети (усы): земляника, ежевика, ползучий клевер и мн. др. У мн. растений развиты подземные стебли, часто утолщенные и называемые корневищами: у осок, мн. злаков (напр. пырей), ландыша, купены и многих др. растений. Утолщенные подземные стебли иногда принимают форму клубней (напр. у картофеля), луковиц (многие лилейные), которые также служат органами Р. Стеблями, отрезанными и погруженными в воду или землю, размножают иву и другие растения. Р. листьями наблюдается у бегонии; листья, положенные на поверхность сырого песка, дают корни и почки, из к-рых развиваются новые растения. У некоторых растений обладают способностью вегетативного Р. корни, к-рые дают иногда придаточные почки (щавелек, льнянка, осот, одуванчик и др.).

Это последнее обстоятельство часто позволяет быстро размножаться многим нашим сорнонолевым растениям (напр. розовому осоту). Орудия пахания почвы разрезают корни таких растений на мелкие куски, из которых вырастают новые растения. Утолщенные корни, называемые корне-клубнями (напр. у многих видов ятрышника), также являются органами Р. Органами Р. могут служить и т. н. выводковые почки, наблюдаемые напр. в пазухах листьев чистяка и других растений. У нек-рых видов папоротников на поверхности листьев развиваются почки, дающие начало маленьким растениям, отваливающимся на землю и вырастающим во взрослые растения. Помимо естественного Р. существует и искусственное вегетативное Р. (черенкование, прививка и т. д.).

При Р. половом образованию органа, дающего начало новому растению, предшествует слияние половых клеток (см. Оплодотворение) . Указанное обстоятельство накладывает особый отпечаток на весь тип Р., и получаемое в результате полового Р. потомство качественно может отличаться от родителей, принимая смешанный характер. Это влияние на качество потомства составляет отличительную черту полового Р., тогда как при бесполом Р., наряду с увеличением количества особей, качество особей сохраняется постоянным и неизменным. Эти количественные и качественные соотношения при Р. являются характерными для отличия двух типов Р. В результате оплодотворения у покрытосеменных растений образуется семя, заключенное в плод. Семя содержит зародыш-прообраз будущего взрослого растения. После известного периода покоя, различного у различных растений, семя, попадая в благоприятные условия, начинает прорастать и дает начало новому растению. В большинстве случаев семена и плоды, достигнув той или иной стадии развития, теряют связь с материнским растением. Так, у мангровых растений прорастание семян происходит еще на материнском организме, и отпадают уже проросшие семена.

А. Жадовский.

§ 4 Эволюция форм отражения в живой природе

Исходя из принципов материального единства и развития мира, В. И. Ленин высказал гениальное предположение о том, что «вся материя обладает свойством, по существу родственным с ощущением, свойством отражения» Это положение подтверждается современной наукой. Разумеется, проявления свойства отражения качественно различны на разных ступенях развития материального мира: неживая природа, растения и простейшие животные, высшие животные, человек.

Свойство отражения проявляется при взаимодействии материальных предметов в виде особого внутреннего состояния тела, адекватного воздействию извне и необходимого для ответного реагирования этого тела на внешний фактор. Эти внутренние изменения и состояния представляют собой процесс отражения в строгом смысле слова, связанный с полученной извне энергией. Отсюда следует, что вне взаимодействий тела с факторами внешней среды, т. е. материально не обусловленных, отражений не существует. Поэтому исходным положением марксистско-ленинской теории отражения является признание объективного существования материального мира, под воздействием которого возникает в предмете отражение. В. И. Ленин указывал, что «отображение не может существовать без отображаемого, но отображаемое существует независимо от отображающего». Это принципиальная основа и условие для существования отражения. Внутренний процесс отражения, обусловленный внешним воздействием на предмет, не является пассивным, а, наоборот, всегда динамичен, хотя и в разной степени в различных телах. Он активно связан с ответным реагированием предмета на воздействие внешнего фактора. Это реагирование предмета легко доступно регистрации и используется в науке для изучения отражательных процессов объективными методами 2.

Отражательные процессы включаются как необходимый внутренний момент в общий ход развития материи. При этом, естественно, что и само свойство отражения тоже развивается. Этот процесс характеризуется скачкообразными качественными переходами от низших уровней к высшим. В крупном плане выделяются следующие уровни отражения, соответствующие определенным ступеням развития материи: 1) отражение, связанное с физическим и химическим взаимодействием тел неживой природы; 2) отражение в форме раздражимости, присущей всем организмам; 3) психические процессы у относительно развитых и высших животных; 4) человеческое сознание как высшая форма проявления свойства отражения. Каждый из этих уровней имеет свои существенные особенности, которые не охватываются общим определением свойства отражения и требуют специального рассмотрения. Но в соответствии с нашей темой мы остановимся лишь на втором и третьем из названных уровней.

§ 4.1. Раздражимость растений и простейших животных

С возникновением первых живых существ появилась и раздражимость — простейшая форма биологического отражения. Ее можно определить как способностъ всех организмов отвечать на воздействие извне внутренним возбуждением, обеспечивающим адекватное реагирование на раздражитель.

Раздражимость в физиологии— основное свойство всякого живого вещества отвечать тем или иным изменением своих жизненных процессов на разного рода влияния, к-рые можно обозначить общим именем раздражителей. Ими могут быть как внешние воздействия — тепловые (жар, холод), химические, механическ. (удар, укол) и т.п., так внутренние — различные вещества, образовавшиеся в теле в результате химич. превращений. Из этих последних многие играют весьма важную роль в качестве регуляторов целого ряда жизненных функций, являясь автоматич. раздражителями (некоторые гормоны и вегетативная нервная система, количество углекислоты в крови и процессы дыхания, и т. д.). Чтобы раздражитель мог оказать свое действие, он должен обладать известной силой Порог раздражения). Если процесс, вызванный воздействием раздражителя, сопровождается затратой энергии, то он наз. возбуждением. Раздражимость является весьма важным свойством живого вещества, так как она делает возможным приспособление организма к меняющимся условиям внешней среды и тем обеспечивает его существование. У более сложно организованных существ лучшее ознакомление с окружающей средой и благодаря этому лучшее приспособление достигаются посредством особых «рецепторов», т. н. органов чувств. Каждый из этих органов возбуждается специфическим (свойствен, только ему) раздражителем, наприм. орган зрения — светом, орган слуха — звуком, хотя могут возбуждаться и друг, раздражителями, например электрическим током, ударами, уколом и т. н. Действие раздражителей на органы чувств заключается в возбуждении заложенных в этих органах окончаний чувствительных нервов, к-рые затем передают раздражение дальше— в соответствующие нервные центры в мозгу.

В ботанике—раздражимостью растений наз. способность реагировать строго определен, образом на различные внешние и внутренние воздействия. Р. может проявляться как у низших, так и высших растений, и ее характер зависит от характера раздражителя, напр. света, температуры и т. д. В большинстве случаев реакция на раздражение у растений происходит очень медленно, однако известны и обратные случаи (например движение листьев мимозы).

Функция раздражимости тесно связана с обменом веществ, характерным для живого тела. В чем заключается раздражимость как природный процесс? Решение этого вопроса осложняется недостаточной изученностью живого белка — носителя раздражимости. Но несомненно, что в принципе возбуждение есть материальный физиологический процесс.

Явление раздражимости отнюдь не свидетельствует о наличии сверхприродной жизненной силы; оно представляет собой одну из основных функций, присущих живой материи. Проявления этой функции неодинаковы у безнервных организмов (растений и простейших животных) и у организмов, обладающих нервной системой; это разные этапы развития раздражимости. Рассмотрим сперва формы проявления раздражимости у растений и простейших животных.

У растений одной из форм проявления раздражимости являются настии — движения органов вследствие действия таких факторов внешней среды, которые не имеют определенной направленности, например тепла или холода, дневного света или ночной темноты. К настиям относятся раскрывание и закрывание некоторых цветков, движение листьев фасоли, мимозы и других растений в связи со сменою дня и ночи, складывание листьев стыдливой мимозы в ответ на механическое воздействие на нее и иные явления.

Другой формой проявления раздражимости являются тропизмы, под которыми разумеются движения растений и простейших животных, определенно ориентированные в отношении источника раздражения.

Тропизмы разделяются соответственно вызывающим их внешним факторам.

Широко известен гелиотропизм растений. Он заключается в том, что действие света вызывает в организме растения внутреннее возбуждение, следствием чего является изгиб стебля или поворот цветка к свету. Так, проростки растений тянутся к свету, а цветки подсолнечника повертываются «лицом» к солнцу. Гелиотропизм наблюдается и у простейших животных. Например, зеленые гидры располагаются на той стенке аквариума, которая обращена к свету. Для всех растений весьма характерен геотропизм — определенное реагирование на действие силы тяготения. Их корни растут в направлении действия земного притяжения; если искусственно придать корню горизонтальное положение, то он сделает изгиб вниз. Стебель, наоборот, растет в направлении, обратном действию силы тяготения (отрицательный геотропизм).

Существенное значение для растений и животных имеет хемотропизм — активное реагирование на определенные химические вещества. Например, корешки растений при контакте с питательными веществами в почве повышают в несколько раз свою физиологическую активность по сравнению с их состоянием без такого контакта. Положительным хемотропизмом объясняется взаимное притяжение семенных телец в процессе оплодотворения, а также формирование из многих родственных клеток относительно обособленных тканей и органов в процессе роста и развития организмов. В опытах В. Ру было показано, что если искусственно раздвинуть первые клетки зародыша лягушки, то они снова сближаются вследствие положительного хемотропизма.

Отметим еще гальванотропизм, проявляющийся в движениях простейших животных к источнику электрического тока или, наоборот, от него. Реагирование животных на этот раздражитель может становиться и противоположным. Так инфузории-туфельки (Parame cium condatum) при определенной силе тока плывут к катоду, а при дальнейшем увеличении электрического воздействия двигаются обратно, к аноду. Внутренней предпосылкой всех этих настий и тропизмов является процесс возбуждения в организмах, без чего их реагирование было бы невозможно.

В проявлениях раздражимости у растений и простейших животных обнаруживаются характерные черты, степень развития которых неодинакова у разных организмов.

К этим чертам, во-первых, относятся большая избирательность и тонкость реагирования организмов на раздражители, имеющие существенное значение для их жизнедеятельности. Показательно, например, реагирование насекомоядного растения — венериной мухоловки. Это растение обладает ловчим аппаратом, состоящим из двух створок, внутри которого находятся волоски, «чувствительные» к раздражениям от насекомых. При соприкосновении с насекомыми волоски возбуждаются и импульсируют другие части ловчего аппарата, вследствие чего створки захлопываются столь быстро, что жертва не успевает улететь. Однако ловчий аппарат остается бездейственным при прикосновении к его чувствительным волоскам дождевых капель или при давлении на них сильного ветра. Столь же показательно и реагирование усиков растения Passiflora gracilis. Ч. Дарвин заметил, что петля из мягкой ниточки весом 2,02 мг, надетая осторожно на верхушку усика, уже через 25 — 30 сек. вызывала явственный изгиб его в сторону раздражения. Но реакции изгиба не происходит, когда усики трутся друг о друга. На избирательном реагировании растений на ядохимикаты основана химическая прополка посевов. Избирательностью раздражимости и реагирования растений и микробов объясняются концентрация йода бурыми водорослями морей, скопления в организмах ряда бактерий железа, марганца, серы, кальция и других элементов.

Другая важная черта раздражимости низших организмов представлена следовыми явлениями. Они обнаруживаются в способности организмов сохранять некоторое время следы ранее испытанных раздражений. Если, например, сеянцы мимозы выращивать в течение месяца при определенном искусственном фотопериоде, т. е. в строго определенное время суток освещать, а затем погружать в темноту, то позднее, когда дается круглосуточное освещение или, наоборот, затемнение, растения опускают и поднимают листья в часы, соответствующие смене света и темноты в прежнем фотопериоде . Это значит, что возбуждения от фиксированных во времени световых раздражений были относительно прочно связаны с определенными обменными процессами в растении, и следы этой связи дают себя знать в течение нескольких дней. В более ясной форме следовые явления («последействия») наблюдаются у животных.

Третьей характерной чертой элементарных проявлений раздражимости является сочетание местного возбуждения с суммированием и постепенным распространением возбудительного процесса. У низших животных раздражимость проявляется преимущественно местно, узко локализованно. Но уже у них замечено суммирование возбуждений. Так, если слабые одиночные раздражения, наносимые тонкой стеклянной нитью неболь-, шому участку поверхности амебы, не вызывают никакой реакции животного, то при повторении таких раздражений с интервалами в 1—2 сек. реакция формируется. Установлено также, что возбуждение может распространяться по телу амебы.

Ч. Дарвин заметил, что возбуждение в листьях росянки и венериной мухоловки распространяется по всем направлениям от места раздражения, но скорость процесса вдоль сосудисто-волокнистых пучков большая, чем в иных направлениях. У растений и простейших нет еще специальной ткани для передачи возбуждения. Оно передается через непосредственный контакт смежных клеток (от клетки к клетке) и гормональным путем. Распространение возбуждения, как правило, идет медленно.

Природные основы раздражимости у растений, простейших безнервных животных и у нервных клеток мозга высших животных имеют некоторую общность. Это обнаруживается рядом фактов. Так, действуя паром хлороформа, можно затормозить не только активность животного, но и известную реакцию листового аппарата мимозы на механическое раздражение. Видимо, раздражимость разных организмов имеет нечто общее в своем биохимическом фундаменте. Так конкретизируется философское положение о раздражимости как общем свойстве живой материи.

Усложнение взаимодействия организмов со средой и их отражательной функции закономерно вело к формированию относительно специализированных органических структур, отличающихся наибольшей раздражимостью по сравнению с другими тканями. Такими особо раздражимыми структурами являются, например, верхушки ростков у растений, весьма чутко отзывающиеся на действия света. Так, Ч. Дарвин обнаружил, что у овса верхушка длиною всего лишь 0,25 мм обладает наибольшей возбудимостью в отношении света. Возбуждение, возникшее в этом органе, распространяется затем на другие части растения. Другим специфически раздражимым органом растения является кончик корешка, тонко реагирующий и на действие силы тяжести, и на химические факторы почвы.

Как сказано, у насекомоядных растений особой раздражимостью отличаются ловчие аппараты. У простейших животных таким специализированным органом является оболочка их клетки. Специфически раздражимые структуры вообще присущи сложным белковым телам. «...Общей закономерностью,— писал X. С. Коштоянц,— является наличие в структуре сложных белковых тел специальных реактивных групп, участвующих в ответной реакции живого на раздражения. Возможно, что именно SH-гpyппa среди этих групп занимает особое место». Он установил, что нити сократительного белка теряют свою раздражимость к аденозинтрифосфорной кислоте (АТФ), если предварительно подействовать на них веществами, связывающими сульфгидрильные группы (SH).

Процесс возбуждения в той или иной форме входит как внутренний компонент в осуществление реакций организма на воздействия внешней среды. Эти реакции у растений и простейших животных во многом стереотипны. Однако их стереотипность, шаблонность нельзя излишне абсолютизировать, так как характер реакций зависит от изменения воздействий среды и состояния самих организмов. В последних существенную роль играют такие из упомянутых общих черт проявлений раздражимости, как следовые явления и суммирование возбуждения. Они обусловливают то, что организм растения или животного не может быть в абсолютно одинаковом состоянии в разных условиях взаимодействия со средой. Воздействия среды, отражаясь в организме, остаются в нем, пусть кратковременно, в форме следов, либо вызывают возбуждения, суммирующиеся с предшествовавшими возбуждениями. Естественно, что все это меняет и реакцию организма. Но первоисточником внутренних изменений в организмах являются их взаимодействия с внешней средой. Их реакции оказываются обусловленными средой и приспособительными к ней. Выработкой приспособительных реакций у простейших животных занимались многие исследователи. В частности, было показано, что если движущейся внутри стеклянной трубочки инфузории парамеции (туфельке) наносить в определенном месте ее пути электрический удар, то при повторении таких воздействий животное избегает «опасного» места. Однако такие приспособительные реакции безнервных организмов большинство физиологов не относит к условным рефлексам. Так, Э. А. Асратян называет эти реакции «отдаленными прообразами условнорефлекторной деятельности», объясняя их механизм общей способностью разных органических структур («очагов») активизировать друг друга при соответствующих условиях их раздражений.

Констатация изменчивых приспособительных реакций на низших ступенях живой природы, хотя и является еще спорной, все же представляет интерес в общетеоретическом и методологическом отношении. Как сказано выше, исходной причиной этих реакций является изменчивость среды, к которой организмы приспосабливаются, чтобы существовать. Если бы у примитивных организмов не было хотя бы зачаточных предпосылок к образованию обусловленных реакций, то было бы трудно объяснить возникновение более развитых временных реакций, условных рефлексов у сложноорганизованных животных, обладающих нервной системой.

Кроме того, индивидуально изменчивое приспособление к среде, будучи характерным признаком живой материи, подтверждает два важных положения: 1) в отличие от неживой материи организмы обладают самостоятельной силой реагирования; 2) отражательная деятельность даже простых организмов, выступающая в форме раздражимости, играет большую роль в активном приспособлении организмов к среде, так как каждая внешняя их реакция опосредуется внутренним возбудительным процессом и без него не может осуществляться. Наконец, отметим, что указанные ранее характерные черты проявлений раздражимости (избирательность реагирования, следовые явления, суммирование возбуждения, а также тенденция к формированию относительно специализированных возбудимых структур) являются общими моментами отражательной деятельности организмов и в качественно иных формах обнаруживаются на высших уровнях развития живой материи, о чем будет сказано в дальнейшем.

§ 5. Нервная система и развитие раздражимости у животных

По мере развития животных совершенствовалось свойство раздражимости и формировалась нервная система — сложная структура, специально выполняющая функцию отражения многообразных на нее воздействий. Поэтому необходимо кратко рассмотреть некоторые вопросы становления нервной системы и ее функционирования.

У сравнительно низкоорганизованных животных (кишечнополостных) имеется диффузная нервная система как сеть нервных клеток без четко выраженных в ней центральных образований. Более высоко стоящие животные обладают значительно развитыми (головными) нервными узлами, от которых в виде цепочки отходят два продольных нервных ствола с местными ганглиозными узлами в сегментах тела. Цепочечный тип нервной системы ярко выражен у червей и насекомых. На последующих ступенях эволюции происходит увели-чение и усложнение головного нервного узла и наконец развитие (у хордовых и позвоночных) сложного головного мозга, к которому примыкает спинной мозг.

Сравнительное изучение дальнейшего развития мозга показало неуклонное возрастание и усложнение его высшего отдела. Так, у рыб большие полушария головного мозга едва намечены, у земноводных (лягушек и др.) они выражены более отчетливо, но по сравнению с другими отделами мозга еще малы. Рептилии и птицы представляют последующие звенья в этом восходящем процессе, а у млекопитающих полушария явно господствуют над остальными частями мозга. Одновременно идет усложнение функций и структуры больших полушарий. И. П. Павлов писал, что, чем совершеннее нервная система животного, тем она централизованней и тем более ее высший отдел является распорядителем всей деятельности организма. Это подтверждает положение Ф. Энгельса о том, что у позвоночных нервная система «завладевает всем телом и организует его сообразно своим потребностям» Нервная система выполняет двоякую роль: во-первых, осуществляет связь организма с внешней средой; во-вторых, организует согласованную работу внутренних органов тела. Обе функции взаимосвязаны и необходимы для сохранения целостности организма в сложных внешних условиях. Управление работой внутренних органов тела преимущественно осуществляется подкорковыми, низшими отделами мозга; кора же больших полушарий регулирует деятельность подкорки в соответствии с воздействиями внешних условий и потребностями организма.

Нервная система характеризуется весьма высоким уровнем развития раздражимости, выступающей здесь в виде четко различающихся процессов возбуждения и торможения, которые распространяются с очень большой скоростью. Особо развился процесс торможения, который проявляется в безусловной (запредельной и отрицательной индукции) и условной (угасательной, дифференцировочной, запаздывающей) формах.

Процессы возбуждения и торможения тесно связаны с обменом веществ (но не тождественны ему). И. П. Павлов склонялся к мысли о том, что «тормозной процесс, вероятно, стоит в связи с ассимиляцией, как раздражительный процесс, само собой разумеется, связан с диссимиляцией». Биохимические и физиологические исследования ряда ученых (А. В. Палладии, Е. Г. Владимиров, X. С. Коштоянц и др.) подтвердили, что при торможении обмен веществ в нервных клетках направлен в сторону синтеза органических образований; это ведет к восстановлению работоспособности нервной системы. Что касается возбудительного процесса, то он, по Павлову, характеризуется разрушением и истощением «функционального материала», или «раздражимого вещества», в нервных клетках, вследствие чего на определенной стадии этого процесса клетки и впадают в состояние торможения. И. П. Павлов писал: «...процесс раздражения ведет к усиленному торможению, и обратное торможение — к усиленному раздражению». Это означает, что процессы возбуждения и торможения взаимно обусловливают друг друга, находятся в единстве друг с другом и одновременно являются противоположными. Между ними происходит постоянная борьба и превращения, переходы друг в друга. Эти процессы являются диалектическими противоположностями.

Процессы возбуждения и торможения подчиняются особым законам. Кроме упомянутого ранее закона суммирования возбуждения и торможения к ним относится закон иррадиации и концентрации, проявляющийся в том, что возбуждение (или торможение), возникнув в какой-либо части мозга, сперва распространяется, растекается по другим нервным клеткам, а затем вновь собирается в пункте возникновения. Закон индукции выражается в том, что относительно устойчивый очаг возбуждения вызывает вокруг себя (индуцирует) тормозное состояние ближайших участков мозга; кроме того, на месте сильного возбуждения со временем возникает торможение, и наоборот. Важное значение в нервной работе имеет закон доминанты, по которому нервный очаг, находящийся в состоянии относительно сильного возбуждения, может притягивать к себе более слабые возбуждения от других очагов мозга. Такой пункт в мозгу становится доминирующим над другими. Этот закон имеет важное значение в формировании рефлексов.

Возбуждение и торможение вместе представляют собой развитую форму раздражимости. Эти процессы совершенно необходимы для рефлекторной деятельности животных. Рефлекс есть ответ организма на действие раздражителя, осуществляемый при посредстве нервной системы. Раскрытие сущности рефлексов и их форм является заслугой гениев русской и мировой науки — И. М. Сеченова и И. П. Павлова.

И. П. Павлов разделил все рефлексы на безусловные и условные. Безусловными рефлексами называются прирожденные, относительно постоянные реакции организма на действие сравнительно немногочисленных и строго определенных раздражителей. Реакции чихания, кашля, мигания в ответ на известные раздражения являются примерами безусловных рефлексов. Так называемые инстинкты представляют собой сложные цепи безусловных рефлексов. При всей исключительной важности этих рефлексов они все же не обеспечивают достаточно совершенного приспособления организмов к среде, которая не остается постоянной, а, наоборот, текуча, изменчива. Приспособление к подвижной, меняющейся среде осуществляется посредством условных рефлексов. Условный рефлекс формируется путем сочетания действия какого-либо биологически индифферентного раздражителя с последующим воздействием фактора, вызывающего безусловный рефлекс. Например, повторение сочетаний действия звонка с пищевым раздражением, вызывающим безусловнорефлекторное выделение слюны, приводит к тому, что позднее действие одного только звонка (без дачи пищи) порождает слюнотечение. Если условный раздражитель много раз дается без сопровождения его безусловным (например, пищей), то условный рефлекс тормозится.

В образовании условных рефлексов велика роль упомянутых законов движения возбуждения и торможения. При сочетании индифферентного (потом он становится условным) и безусловного раздражителей в головном мозгу возникают два возбужденных пункта, например от действия звука на кору мозга и от действия пищи на пищевой центр, расположенный в подкорке, но имеющий представительство и в коре головного мозга. Возбудительные процессы из первого и второго пункта мозга растекаются (иррадиируют) по коре и вступают в связь друг с другом. Естественно, что возбуждение пункта безусловного рефлекса оказывается более сильным. Поэтому, согласно закону доминанты, сильнее возбужденный пункт коры притянет к себе возбуждение из относительно слабого пункта; повторениями такая связь двух нервно-мозговых пунктов укрепляется. Это и означает, что условный рефлекс сформировался: возбуждение от действия условного раздражителя передается к очагу безусловного рефлекса, а оттуда идет к соответствующему исполнительному органу тела. В отличие от прирожденного, безусловного рефлекса условный рефлекс образуется заново высшими отделами мозга в процессе взаимодействия организма со средой. Структуры, способные замыкать условнорефлекторные нервные связи, различны у животных разных филогенетических уровней. У рыб и амфибий этим свойством обладает промежуточный мозг, а у высших млекопитающих — кора больших полушарий (почти исключительно) .

Условный рефлекс, формируясь на базе безусловного, тесно связан с последним. Связь условных и безусловных рефлексов проявляется в том, что при некоторых условиях отдельные условные рефлексы могут переходить в безусловные. В качестве примера такого перехода И. П. Павлов указал на приобретение собаками сторожевого инстинкта, выработавшегося и наследственно закрепившегося благодаря весьма давнему приручению этих животных человеком. Небезынтересны также опыты над ракообразными — дафниями. В обычных условиях эти животные положительно реагируют на свет, что биологически оправдано обычной связью света с теплом, а также с пищей. В опытах дафний стали кормить только в искусственно затемненных сосудах, а на свету держали их без всякой пищи. Так повторялось ежедневно в течение ряда поколений, которые у дафний сменяются довольно быстро. Оказалось, что начиная с 14 поколения «большинство новорожденных дафний идет в темноту уже при первом же опыте. Вырабатываемый из поколения в поколение условный пищевой рефлекс на темноту стал у них безусловным».

Превращение некоторых условных рефлексов в безусловные означает усложнение и обогащение основы для формирования новых и более разнообразных условных рефлексов и возникновения высших форм отражения в живой природе. Наследственное закрепление условных рефлексов ведет к формированию цепей безусловных рефлексов, называемых инстинктами. Поскольку все рефлексы без исключения обусловлены внешней средой, которая изменяется и вместе с тем относительно устойчива, то этим научно объясняется экспериментально установленный факт изменчивости конкретных проявлений инстинктов у всех животных при колебании внешних условий. Материалистическое истолкование возникновения инстинктов в результате длительного взаимодействия организмов с относительно постоянными факторами внешней среды опровергает религиозно-идеалистические взгляды, согласно которым инстинкты считаются проявлениями сверхъестественной «жизненной силы», «энтелехии» и т. п.

Рефлекторная деятельность осуществляется сложными нервными структурами, называемыми анализаторами. Они состоят из следующих частей: 1) рецептора, воспринимающего внешнее или внутреннее раздражение; 2) проводящего нерва, соединяющего рецептор с мозгом; 3) мозгового центра. В рецепторах происходит качественное превращение энергии внешнего раздражения (или раздражений от внутренних органов) в процесс нервного возбуждения; И. П. Павлов называл их трансформаторами энергии. Возникшее в рецепторе возбуждение передается по проводящему нерву к соответствующему центру головного мозга, а оттуда по двигательному (эфферентному) нерву оно направляется к исполнительному органу (мышце, железе и др.), вызывая его деятельность.

Деятельность и развитие коры больших полушарий характеризуется диалектическим противоречием: все большей дифференциацией определенно локализованных нервных структур, с одной стороны, и объединением, интеграцией их работы — с другой, вследствие чего и получается цельность функционирования мозга как расчлененного единства. Нельзя смешивать фактическую локализацию анализаторов с совокупным процессом и результатом их работы, который локализуется в сложной по составу мозговой структуре.

Рефлекторная деятельность мозга характеризуется весьма тонкой избирательностью в отношении воздействующих на организм факторов. Существенным для работы мозга является длительное сохранение в нервных субстратах следов испытанных ими возбуждений. Благодаря этому выработанный рефлекс может проявлять себя долгое время. И. П. Павлов утверждал, что скрытое следовое действие прежних раздражений имеет огромное значение для деятельности больших полушарий. Длительность сохранения следов зависит от глубины изменений в клетках, вызванных действием раздражителей, а также от природного качества нервных элементов. В связи с совершенствованием последних упрочение следов возрастает.

Значительная роль следовых явлений в отражении внешней среды требует углубления понимания адекватности в реагировании организмов на раздражения. При этом надо учитывать различие между механистическим и диалектико-материалистическим детерминизмом. Первый считает, что следствие непосредственно и односторонне определяется внешним воздействием на предмет, а также отрицает возможность диалектического превращения следствия в причину. В отличие от этого диалектико-материалистический детерминизм утверждает, что следствие зависит не только от действия извне на данный предмет, но и от внутреннего состояния и свойств этого предмета в момент взаимодействия с внешним фактором. Иначе говоря, внешнее действие не непосредственно вызывает следствие, а через посредство внутренних свойств и изменений в предмете. Кроме того, диалектико-материалистический детерминизм признает возможность превращения при определенных условиях следствия в причину.

Любая реакция организма — результат взаимодействия его с внешней средой. Она как следствие зависит не только от силы и характера внешнего раздражения, но и от внутреннего состояния организма. При нормально возбудимом состоянии нервных структур они отвечают на внешнее воздействие активным рефлекторным движением того или иного органа. Если те же нервные структуры окажутся в перевозбужденном состоянии, то действие одинакового с первым случаем раздражителя может вызвать в них запредельное торможение и внешне активной реакции не последует.

Таким образом, мы приходим к выводу о том, что отражение внешней среды и обусловленное этим отражением реагирование организма является всегда адекватным в смысле соответствия внешним условиям и внутреннему состоянию самого организма. Детерминизм является одним из основных принципов рефлекторной теории, созданной И. П. Павловым. Другие принципы этой теории — принцип соответствия между динамикой (функцией) и нервной структурой, а также принцип анализа и синтеза — глубже выражают внутренние условия реагирования организма в их взаимосвязи с внешними условиями. «Теория рефлексов,— писал Павлов,— дробит эту общую деятельность организма на частные деятельности, связывая их как с внутренними, так и внешними влияниями, и затем снова соединяет их друг с другом, через что делаются все более и более понятными как целостная деятельность организма, так и взаимодействие организма с окружающей средой» 99. Процессы возбуждения и торможения, неразрывно связанные с рефлекторной деятельностью нервной системы, являются высшими проявлениями раздражимости. Теперь мы должны перейти к рассмотрению более сложной и качественно отличной от раздражимости психической формы отражения в животном мире.

§ 6. Психическое отражение в мире животных

Переход от отражения среды в форме раздражимости к психическому отражению осуществился в мире животных в весьма далекие времена. Нужно различать качественно разные формы отражения — раздражимость и психику.

Возникновение психики животных было большим скачком в развитии свойства отражения. Оно детерми-нировано изменениями условий существования организмом, их связей со средой. Важнейшая связь животного с внешней средой осуществляется через пищу. В осуществлении этой связи есть существенные различия у животных на разных этапах эволюции. «На низших ступенях животного мира,— писал И. П. Павлов,— только непосредственное прикосновение пищи к животному организму или, наоборот, организма к пище главнейшим образом ведет к пищевому обмену. На более высших ступенях эти отношения становятся многочисленнее и отдаленнее. Теперь запахи, звуки и картины направляют животных, уже в широких районах окружающего мира, на пищевое вещество».

Простейшие животные взаимодействовали преимущественно с факторами среды, прямо включавшимися в ассимиляционные процессы либо непосредственно влиявшими на них, например светом, теплом, растворами питательных веществ, кислородом атмосферы и другими, по выражению А. Н. Леонтьева, «вещно неоформленными» факторами.

В отличие от них более сложно организованные животные, особенно ведшие наземный образ жизни, сталкивались со значительно усложненной средой обитания, в которой большинство важных для жизни факторов оказывались «вещно» оформленными, например плоды, другие животные и т. п. А предметно, вещно оформленное тело, прежде чем оказать воздействие на организм своими химическими свойствами как пищевое вещество, воздействует на него другими свойствами, не имеющими непосредственного ассимиляционного значения для животных. Цвет, запах, форма и другие в ассимиляционном смысле нейтральные признаки вещей становятся важными для животных лишь как сигналы о пище или об опасности. Например, форма, окраска и другие признаки хищника являются весьма важными сигналами для животных, могущих стать его жертвой.

Усложнение условий существования требовало более высокого развития отражательной функции животных — развития психики. Н. Н. Ладыгина-Котс правильно отмечает закономерность в развитии психической деятельности животных, состоящую в расширении круга разнообразных сигнальных признаков вещей, отражаемых животными по мере их перехода на высшие ступени эволюции. Переход к психической форме отражения, имевший весьма существенное приспособительное значение, оказался одновременно одной из внутренних основ для дальнейшего развития животного мира. И на-оборот, возраставшее многообразие животных, усложнение среды их обитания стимулировали развитие психики и связанных с нею мозговых структур.

Какие же условия и черты коренным образом отличают психическое отражение среды от раздражимости? Здесь можно указать на следующие моменты. Во-первых, психическое отражение осуществляется строго специализированными органами тела, а именно анализаторами, центральные части которых находятся в высших отделах мозга. Другие ткани и структуры организма не способны выполнять данную функцию. В отличие от этого раздражимость, хотя и в разной степени, присуща всем органам и тканям тела. Во-вторых, психическое отражение даже в его чувственно животной форме охватывает исключительно многообразные вещи и явления природы. Что же касается раздражимости, то она по-своему отражает лишь действие сравнительно немногих факторов, имеющих прямое отношение к процессу ассимиляции. В-третьих, для психического отражения характерно то, что оно, как правило, выступает в форме образов свойств или предметов внешнего мира, с которыми взаимодействует организм. Причем содержание образа воспринимается как форма или признак именно внешнего предмета. Раздражимости же образное отражение не присуще. Поскольку, например, существенные для жизни растений факторы предметно не оформлены (воздух, влага, тепло и т. п.), то их образное отражение и невозможно. В-четвертых, в процессе взаимодействия развитых животных со средой образы вещей приобретают сигнальное значение в отношении Жизненно важных факторов и играют огромную при-способительную роль, С психикой в сфере отражатель-поп деятельности организмов утверждается принцип сигнальности. В то время как для раздражимости сиг-нальность не характерна, поскольку ей свойственно лишь отражение непосредственно ассимилируемых факторов. Все это свидетельствует о качественном переходе от раздражимости к психическому отражению, который осуществился на основе взаимодействия организмов с усложнявшейся средой, на основе их развития и совершенствования нервной системы.

Здесь налицо ощущение, но без определенного значения. Последнее формируется позднее на уровне условного рефлекса.

Психическое отражение осуществляется центральной мозговой частью анализатора. И. С. Беритов полагает, что в этом отражательном процессе принимают участие разные нервные клетки, но ведущую и главную роль играют звездчатые нейроны коры головного мозга. «Они производят при возбуждении элементарные дифференцированные ощущения света, цвета, звука, прикосновения, давления, тепла, холода и т. д.». По мнению С. А. Саркисова, звездчатые нейроны существенно важны для обеспечения запоминания прежних образных отражений. Разумеется, необходимы дальнейшие исследования для выяснения конкретной роли различных элементов мозга в психическом отражении. Но уже теперь считается общепризнанным, что в мозгу, в соответствующих центрах, имеются нервно-клеточные проекции частей, составляющих рецепторы анализаторов. Например, в мозговой части зрительного анализатора имеются нервные клетки, соответствующие определенным мелким структурам в сетчатке глаза; они связаны так, что возбуждение светом структур сетчатки сказывается на состоянии соответствующих им клеток мозга. Новейшие исследования показали, что в осуществлении психического отражения некоторую роль играет и особая нервная структура, расположенная в стволовой части головного мозга ниже коры больших полушарий, называемая ретикулярной формацией (РФ), о чем будет сказано позднее.

В корковой части анализатора происходит высший анализ и синтез идущих от рецептора возбуждений и формируется образ внешнего раздражителя-предмета или его свойства. Здесь совершается особая, высшая, отражательная деятельность, или, иначе, психическая функция мозга, которая тесно связана со средней частью рефлекса (Сеченов). Пока происходит эта высшая отражательная деятельность, в мозгу сохраняется психический образ внешнего раздражителя. Психический образ является относительно устойчивой фазой взаимосвязанных отражательных процессов в анализаторах мозга, обусловленных действием раздражителя. Образ динамичен по своей природе и происхождению и, кроме того, имеет определенное сигнальное значение. Поэтому осуществляемый анализатором динамичный отражательный процесс и оказывает влияние на другие виды деятельности мозга, регулируя направление возбудительных либо тормозных процессов к исполнительным органам тела. Психическое отражение — исключительно важный регулятор приспособительного поведения животных. Без этой действенной, активной и важной роли отражательных процессов они не имели бы никакого жизненного значения и не могли бы развиться в ходе эволюции организмов.

Что касается вопроса о том, у каких животных впервые появилось психическое отражение внешнего мира или какие из современных животных обладают этой функцией, а какие нет, то он довольно сложен и пока вполне не решен. При ответе на него надо учитывать ряд моментов: 1) наличие у животного нервной системы, без которой нет рефлекторной деятельности в точном смысле слова и связанной с нею психической формы отражения, 2) наличие четких ориентировочных реакций, 3) среду обитания и образ жизни животного и др.

С возникновением психики исторически предшествующая ей раздражимость не исчезает, но в значительном мере подчиняется регуляции со стороны высшей формы отражения. При этом психическая функция становится относительно самостоятельным процессом, деятельностью особого материального субстрата и без нее.

Мозг животных формирует, продуцирует психические образы вещей, но осознания соотношения между этими образами и объективной средой, выделения себя из среды и противопоставления себя ей как субъекта у животных еще нет.

Во многих случаях низшие формы отражения не могут осуществляться. В качестве примера можно взять изменение цвета покровных тканей тела некоторых животных под цвет окружающей среды (хамелеоны, камбала, саламандры и др.). Интересно, что если этих животных ослепить, то они становятся неспособными менять окраску тела. Изменения в пигментных клетках хамелеона зависят от импульсов, идущих от головного мозга. Характер импульсов, несомненно, меняется в зависимости от свето-цветового воздействия среды на зрительный анализатор и отражения в нем свойств среды в форме ощущений. Следовательно, психическая функция выступает как управляющая по отношению к раздражимости и обменным процессам в пигментных клетках. При ослеплении животного его зрительная психическая функция выпадает и изменение цвета кожи прекращается. Хотя детали всех этих процессов требуют дальнейших исследований, ведущая роль психического отражения здесь несомненна.

Исторически возникнув, психическое отражение развивалось, восходя на все более высокие уровни и становясь общей предпосылкой появления психики человека. Филогенетически наиболее ранними являются осязательные и химические рецепторы, связанные с питанием животных и с их движением в среде. Позднее развились дистантные анализаторы слуха и зрения.

Первоначальной формой психического отражения были ощущения. Ощущение можно определить как превращение энергии внешнего раздражения в особый отражательный процесс в мозгу, характеризующийся формированием образного отражения свойств раздражителя. Начальные этапы становления, например, органа зрения показывают, что примитивность строения световоспринимающего аппарата у низших животных исключала возможность более сложного зрительного отражения, чем ощущение. Так, у моллюска-блюдца (Patella) этот аппарат представляет собой небольшое углубление, стенки которого имеют чувствительные к свету клетки. Такое устройство позволяет различать лишь общее направление нахождения источника света; изображения предмета, т. е. зрительного восприятия, здесь нет .

Отражение отдельных свойств среды анализаторами высших животных осуществляется весьма тонко. Насколько высока способность различения звуков анализатором собаки, можно судить по тому, что в опытах животное в состоянии отличать тон в 500 колебаний в секунду от тона в 498 колебаний. Столь же тонко различение собаками интенсивности световых раздражений: при последовательном предъявлении они различают все 50 номеров циммермановской шкалы ахроматических цветов от белого до черного.

Замечено, что способность животных отражать отдельные свойства среды развивается неравномерно и во многом зависит от конкретных экологических условий. Биологически важные раздражители при длительном действии на животных определяют специфическую направленность совершенствования функции и структуры соответствующих анализаторов. Например, у птиц, живущих в открытом поле вроде жаворонков, особое развитие получила способность зрительного различения предметов, а у лесных птиц на первом месте по уровню анализа находится слуховой анализатор. Это свидетельствует о том, что развитие отражательной функции анализаторов по характеру и содержанию обусловлено взаимодействием организма с внешней средой, т. е. имеет строго объективную детерминацию. Приспособительное значение таких явлений не требует пояснений.

Закономерно возникнув, психическое отражение столь же неуклонно развивалось и переходило к более сложным формам своего проявления. Это обусловливалось характером самих природных раздражителей, каждый ив которых оказывается диалектически противоречивым: одновременно и простым и сложным. Например, отдельно взятый тон кажется простым раздражителем, но он обладает определенной силой, высотой, длительностью звучания, обертонами, т. е. состоит из нескольких могущих меняться компонентов. Они могут иметь биологически существенное сигнальное значение для животного: изменения силы, высоты и тембра звука оказываются ориентирами в отношении издающего звуки хищника, который может приближаться или удаляться. Выходит, что даже отдельный признак хищника выступает как своеобразный комплекс. Кроме того, надо учесть, что все вещно оформленные предметы обладают рядом признаков: формою, цветом и т. д. Поэтому условия существования требовали и требуют реакции животных и на комплексные раздражители, различения их друг от друга. А это предполагает выработку и более сложных психических отражений среды.

Поскольку психические процессы включены как особая интегральная и центральная часть в условные рефлексы, то развитие способностей анализаторов к отражению среды в форме сложных чувственных комплексов и можно выяснять путем изучения условных рефлексов животных, стоящих на разных эволюционных ступенях. Опыты показали, что способность различения комплексных раздражителей филогенетически прогрессирует. Например, комплекс звуков, состоящий из шипения, высокого тона, низкого тона и звонка, собака отличает от звукового комплекса, в котором даются те же звуки, но с перестановкою местами средних элементов комплекса, т. е. высокого и низкого тонов. Правда, для собаки такой анализ очень труден. Обезьяны же с подобными задачами справляются легко. Формирование рефлексов на комплексные раздражители есть одновременно образование связи между психическими процессами как отражениями разных сторон вещей. Это и есть формирование восприятий, целостных образов предметов внешнего мира. Они являются более сложной и высокой формой психического отражения, получающейся в результате синтеза ряда ощущений.

В дальнейшем прогрессировании форм психического отражения существенную роль играло развитие способности нервной системы сохранять следы прошлого функционирования анализаторов. Следовые явления – основа памяти, в наличии которой у животных не может быть сомнений.

Благодаря следам в нервных структурах мозга высшие животные могут воспроизводить прежние восприятия; иначе говоря, они могут иметь представления как особую форму психического отражения среды. Это допускали Ф. Энгельс и И. П. Павлов. Такое мнение подтверждают опыты по выработке у животных так называемых отсроченных реакций. Животному (например, собаке) показывалась лакомая пища, которая затем на его глазах опускалась в одну из внешне одинаковых и поставленных в ряд кормушек. Несколько позднее животное получало доступ к кормушкам; его задача состояла в том, чтобы выбрать нужную кормушку с пищей. В ходе опытов эта задача успешно решалась. Наличие связи между образным восприятием определенной кормушки с представлением вида опускавшейся в нее ранее пищи в таких опытах несомненно.

Каждое отдельное представление животного связано с действием какого-либо непосредственного внешнего раздражителя, причем интервал времени между раздражением, оставляющим след в мозгу (например, показ пищи), и воздействием другого раздражителя, оживляющего этот след (вид кормушки), не должен быть длительным. Представления животных вплетены в цепь действия раздражителей. Животные не могут строить многозвенные сочетания из представлений и мысленно ими оперировать без прямых воздействий внешних раздражителей. В отличие от этого люди последовательно связывают представления в сложные ряды и сочетания, и при атом одно представление вызывает другое без воздействии в каждом таком звене внешнего объекта.

Конечно, и у людей для оживления следов и воспроизведения представления должен быть импульс со стороны какого либо объекта, но затем процесс развивается цепным порядком и люди могут мыслить представлениями. У животных это дано лишь в зачаточном виде.

Развитие психики привело к возникновению у высших животных элементов интеллектуального поведения. Это подготовлялось усложнением ориентировочно-исследовательского рефлекса и зачатками «орудийного» использования предметов, что у антропоидов достигает значительного развития. У большинства животных ориентировочный рефлекс связан с поисками пищи и обороной. У обезьян же, как отмечают многие исследователи (И. П. Павлов, Э. Г. Вацуро, Н. Ю. Войтонис и др.), этот рефлекс выходит за пределы пищедобы-вания и обороны, становясь относительно самостоятельным; это и послужило основанием называть его исследовательским рефлексом. Обезьяны могут длительное время манипулировать каким-нибудь предметом, не имеющим пищевого значения, например зеркалом, тогда как кошки проявляют к этой вещи ничтожный интерес. Даже низшие обезьяны — ляпундеры — в общем успешно развинчивают велосипедный звонок.

В большей мере, чем у других животных, у антропоидов представлены и зачатки «орудийного» пользования некоторыми предметами. Горилла нередко отламывает сучья деревьев, используя их в качестве орудия защиты. Широко известно манипулирование обезьян палками, которыми они ловят муравьев, червей, затыкают отверстия в клетке и т. п. Палка для шимпанзе, по выражению Э. Г. Вацуро, является универсальным «орудием». Использование обезьянами камней для разбивания орехов тоже не редкость. Это зачаточная форма «орудийного» применения внешних предметов.

Однако для обезьян «орудие» — предмет пользования, а не результат их собственного созидания. В этом коренное качественное отличие человека, изготовляющего орудия труда, от обезьяны, могущей спорадически использовать в качестве орудий лишь готовые предметы окружающей среды. «Ни одна обезьянья рука,— писал Энгельс,— не изготовила когда-либо хотя бы самого грубого каменного ножа» 100. Однако зачатки изготовления орудий имеются у высших обезьян и наблюдаются в условиях эксперимента. Так, шимпанзе может «изготовлять» удлиненную палку для доставания высоко подвешенного плода: обезьяна заостряет путем обгрызания конец одной палки и вставляет в полую часть конца другой бамбуковой палки, которая нарочно положена ей в клетку. Хотя такое «изготовление» орудия носит скорее случайный характер, но оно свидетельствует о ценной возможности, заложенной в реагировании мозга высших животных. «Орудийное» использование предметов среды является одним из показателей зачатков рассудочной деятельности животных, о которой писал Энгельс .

К таким зачаткам относится «предметное мышление» высших обезьян. У шимпанзе Рафаэля, с которым работал И. П. Павлов и его сотрудники, вырабатывали отдельные условные двигательные рефлексы, а затем их сочетали в сложную цепь движений. Получалась следующая последовательность операций: Рафаэль открывал ключом дверь, входил в комнату, наливал в кружку воду из бака, тушил ею зажженный огонь, преграждавший ему выход из комнаты на площадку, вылезал на эту площадку, строил на ней из беспорядочно разбросанных ящиков правильную пирамиду под лакомым плодом, который был высоко подвешен, и доставал приманку. Анализируя такие опыты, И. П. Павлов говорил: «Это и есть мышление в действии, которое вы видите собственными глазами. Это есть ряд ассоциаций, которые частью уже получены в прошлом, частью на наших глазах сейчас образуются и получаются, на ва-ших же глазах комбинируются или слагаются в полоположительное целое или, наоборот, постепенно тормозятся, ведут к неуспеху". «Наблюдая за обезьянами,— говорил он, вы отлично видите, что когда они догадываются что-нибудь сделать, это значит — прежние их ассоциации, прежние их знания превращаются в новые знания на наших глазах совершенно отчётливо методом проб и ошибок. Они пробуют, берут одно — не выходит,

они пробуют другое — увенчивается успехом. Тогда они на этом останавливаются, и это дает новое знание, новое соединение, новые связи»101. Использование ранее сформировавшихся связей в прежней или новой обстановке и есть понимание вещей. И. П. Павлов указывал, что «мышление» животных состоит насквозь из ассоциаций, сперва элементарных, а потом и более сложных^102.

Характерной чертой предметного «мышления» антропоидов является его тесная связь с конкретными вещами, имеющими для животных определенное сигнальное значение. В их «мышлении» отсутствуют абстрактные понятия о вещах; они оперируют только чувственными отражениями, знаниями простейших связей непосредственно наблюдаемых явлений окружающей среды.

Одним из проявлений «предметного мышления» высших животных является способность некоторых из них ориентироваться в наступлении простейших событий,

имеющих биологически важное значение. Это было выяснено на ряде специально поставленных экспериментов по выработке экстраполяционных рефлексов (Л. Крушинский и др.). Опыты заключались в следующем. Животное помещалось перед ширмой с вертикальным разрезом посредине. Через щель в ширме можно было видеть две кормушки (одну пустую, а другую с кормом), которые двигались в менявшихся направлениях (вправо и влево от щели). Для получения корма животное должно обежать ширму с той стороны, куда двигалась кормушка с кормом. Здесь в качестве условного раздражителя выступали вид кормушки с пищей и ее движение в определенном направлении, а безусловным раздражителем (подкреплением условного) — сама пища в случае правильного обхода ширмы. Опыты показали, что у голубей такие рефлексы не вырабатываются, у уток — лишь зачатки. У ворон такие рефлексы формируются вполне успешно. У. собак они хорошо развиты.

Высшие животные обладают элементарной способностью предчувствовать наступление простейших событий, включенных в непосредственную предметную ситуацию и имеющих для них важное биологическое значение. В самом общем виде предпосылкою к этому являются условные рефлексы. Условный раздражитель сигнализирует, «предуведомляет» о наступлении вслед за ним действия нового раздражителя (безусловного), который и определяет характер реакции животного. Однако необходимо довольно высокое развитие головного мозга животных, чтобы эта предпосылка могла достигнуть уровня экстраполяционных рефлексов как проявления зачатков рассудочной деятельности животных.

В пределах чувственного отражения внешней среды высшие животные могут отделять сходные и сравнительно устойчивые отношения между раздражителями разных модальностей. Это обнаруживается в формировании условных рефлексов на отношения раздражителей. Ряд ученых опытами на собаках и других высших животных установили, что если звуки метронома с частотой 120 ударов в минуту подкреплять пищей, т. е. сделать положительным условным раздражителем, а звуки метронома с частотой 60 ударов в минуту не подкреплять пищей, т. е. сделать их тормозным раздражителем, то после выработки таких условных рефлексов оказывается, что и качественно другие раздражители, например вспыхивание лампочки с частотами В 120 и 60 раз в минуту, будут вызывать рефлекторные реакции, аналогичные тем, какие следовали за действием соответствующих частот метронома. В других опытах условными раздражителями являлись фигуры квадраты, равличавшиеся по величине, причем показ меньшей сопровождался пищевым подкреплением.

Следствием было оразование положительного условного, рефлекса на меньшую фигуру и отрицательного рефлекса (тормозного) на больший квадрат. Позднее, когда животному показывались два квадрата, из которых один был прежний меньший, а другой новый, но еще меньшего размера, то животное и в таком случае делало правильный выбор, положительно реагируя па наименьший квадрат в новой ситуации.

Это значит, что животные реагируют на соотношение величин, ритмов разных раздражителей, причем воздействие этого соотношения, как видно из опытов, может сказываться на различные анализаторы (слуховой, зрительный). Обсуждая результаты таких опытов, И. П. Павлов говорил: «Мы убедились, во-первых, что само отношение является особенным специальным раздражителем, а во-вторых, в том, что рефлекс на отношение дифференцировки оказался генерализованным. Стало быть, нужно понимать, что в коре может иметь место группированное представительство явлений внешнего мира, т. е. форма конкретного мышления, животного мышления без слов»103 . В таких явлениях обнаруживается способность высших животных элементарно обобщать соотношение чувственно отраженных раздражителей. При этом относительный признак не отрывается от наблюдаемых предметов, а только выделяется в наглядно представленных животному предметах и процессах. Формирование таких условных рефлексов и соответствующих им отражений среды наиболее быстро происходит у антропоидов, в жизни которых они играют большую роль, чем у ниже стоящих животных. Вообще можно заметить, что отношение животного к особям одного и того же вида отличается от отношения его к животным другого вида, характеризуясь в каждом случае известной определенностью, основой чего являются безусловные и условные рефлексы. Это можно рассматривать как своеобразное обобщение чувственных отражений определенного вида предметов в рамках первой сигнальной системы животных. Такие явления представляют собой синтез видового и индивидуального опыта животного.

Содержанием зачатков конкретного «мышления» животных является отражение простых и устойчивых связей и отношений между чувственно воспринимаемыми предметами и самими животными, «знание» положительного или отрицательного условного значения некоторых природных предметов для животного. При всей элементарности этого чувственно-предметного «мышления», неразрывно связанного с рефлекторной деятельностью, оно имеет важное приспособительное значение. Надо добавить, что у антропоидов расширяются возможности заимствования опыта других особей на основе подражательного рефлекса. Обезьяны могут подражать не только поведению особей своего вида, но и поведению других животных, а также человека. На подражании основана сравнительно легкая возможность формирования у обезьян условных рефлексов второго и третьего порядка, о чем свидетельствуют опыты М. П. Штодина. Условными рефлексами второго и третьего порядка называются такие, которые покрепляются действием не безусловного рефлекса, а другого условного, но весьма хорошо упроченного.

§ 7. Конкретное «мышление», зачатки некоторого обобщения чувственных отражений — это высший предел возможностей первой сигнальной системы животных

Эта система должна рассматриваться и определяться в плане павловского принципа структурности, утверждающего единство структуры и функции. Поэтому возможны два аспекта рассмотрения первой сигнальной системы. Во-первых, она оказывается определенной материальной структурой, нервно-мозговым субстратом и представляет собой совокупность анализаторов в коре больших полушарий головного мозга, осуществляющих условнорефлекторную деятельность. Эта сложная деятельность, как и любой условный рефлекс, по И. П. Павлову, заключает в себе взаимосвязанные физиологический и психический моменты, которые не тождественны друг другу. Результатом отражательной функции анализаторов мозга являются образы внешних вещей. Поэтому, во вторых, сигнальная система животных есть совокупность сложнейших нервных связей и образов вещей в форме ощущений, восприятий и представлений. Эти чувственные отражения являются сигналами о внешнем мире с определенным биологическим значением. И. П. Павлов, касаясь данного вопроса, писал: «Для животного действительность сигнализируется почти исключительно только раздражениями и следами их в больших полушариях, непосредственно приходящими в специальные клетки зрительных, слуховых и других рецепторов организма. Это то, что и мы имеем в себе как впечатления, ощущения и представления от окружающей внешней среды...»104. Сигналом, по Павлову, является не только внешний предмет, раздражитель, но и его образ в мозгу. Сигналом может стать отражение любого раздражителя, который воспринимается анализаторами животного и действие которого сочетается с каким-либо другим безусловным раздражителем. Из сказанного следует, что на определенной ступени развития психическое отражение возникает у животных закономерно, как результат разрешения противоречий между организмами и усложнявшейся средой обитания, как новое средство приспособления к среде. Возникновение психического отражения было скачком, подготовленным совершенствованием свойства раздражимости. Это отражение неразрывно связано с рефлекторной деятельностью животных и осуществляется высшими отделами нервной системы. Закономерно усложнившимися формами психического отражения являются ощущения, восприятия и представления. Последние имеют основу в сильно развившихся следовых явлениях в нервных клетках головного мозга (память). У высших животных (особенно у обезьян) есть зачатки предметного «мышления» в рамках чувственного отражения среды, тесно связанного с непосредственным восприятием конкретно-предметной ситуации. Это предельно высокое достижение первой сигнальной системы животных. Но надо подчеркнуть, что поскольку животные не обладают понятийным, абстрактным мышлением, то им не присуще и сознание. Следующей восходящей ступенью в развитии отражательной функции явилось сознание людей, по отношению к которому психика животных является лишь биологической предпосылкой. А. И. Герцен писал о психике животных, что «ее конец — при начале психологии человека, в которую она вливается, как венозная кровь в легкие для того, чтобы одухотвориться и сделаться алою кровью, текущею в артериях истории»

Коренным материальным отличием человека от животного является изготовление людьми орудий труда и создание общества с экономическими связями на базе совместной трудовой деятельности. Эти условия породили вторую сигнальную систему — речевую сигнализацию и соответствующие ей анализаторы человеческого мозга. В сфере психической деятельности человек отличается от животных прежде всего рациональным, абстрактным отражением мира и применением языка. Далее потребовались тысячелетия становления человека в социально-трудовых условиях, чтобы в его мозгу вспыхнул и затем все усиливался свет сознания.

Человек, выделившийся из мира животных, качественно отличен от них и в то же время связан с ними эволюционно-генетически. Однако в оценке прежде всего психики человека до сих пор имеются два ошибочных взгляда. Первый из них состоит в отрицании связи человека с животным миром. Но научная несостоятельность отрыва человека от животных теперь стала столь ясной, что даже папа Пий XII вынужден был «признать» дарвиновское учение о происхождении человека от давно вымерших обезьян, хотя и с оговоркою, что тело людей формировалось согласно теории Ч. Дарвина, а «душа» дана богом.

Другой взгляд представлен бихевиоризмом, сторонники которого полагают, что основой поведения лю-дей являются врожденные инстинкты и механические навыки результат тренировки. Вихевиористы пыта-ются сблизить рабочих с животными, обладающими только исполнительскими функциями, в отличие от буржуазной элиты, «руководителей», одаренных «генами ума».

Один из бихевиористов, Толмен, заявлял, что сущнность психологии человека может быть исследована путем анализа условий, определяющих поведение крысы в лабиринте.

До уровня животного низводит человека и фрейдизм. Его сторонники заявляют, что поведение человека определяется инстинктами, среди которых главная роль отводится половому инстинкту и инстинкту разрушения. Между бессознательными инстинктивными побуждениями и сознанием человека, согласно фрейдизму, происходит борьба, которая в конечном счете завершается победой инстинкта. Унаследованные от звероподобных предков инстинкты будто бы определяют не только психику людей, но и их личное и общественное поведение. Социальная среда, по мнению фрейдистов, мешает свободному проявлению инстинктов, вследствие чего между личностью и обществом существует конфликт, порождающий разные неврозы и психозы. Фрейдизм представляет собой своеобразное отражение реального конфликта между личностью и буржуазным обществом, в котором господствует принцип «человек человеку волк».

Вместе с тем фрейдизм идеологически обслуживает интересы реакционной буржуазии. Объясняя войны как порождение прирожденного людям инстинкта разрушения, драчливости и тем обосновывая их вечность и неустранимость, биологизируя жизнь общества, объявляя независимость психики от экономических и классовых условий, фрейдисты снимают ответственность с монополистов за подготовку атомной войны и помогают упрочению идеалистических взглядов на развитие общества. Фрейдизм также поставляет аргументы, направленные непосредственно против коммунизма. Если, по мнению фрейдистов, поведение людей определяется унаследованными от животных инстинктами, которые к тому же якобы неизменны, то люди, оказывается, по природе своей не могут построить коммунистическое общество. Как видно, отрицание качественного различия между животными и человеком ведет прямо в реакционное болото антикоммунизма.

О коренном различии между психикой животного и человека сказано ранее. Что касается содержания психики людей, то наукой неопровержимо доказано, что оно определяется общественной средой и социально-классовыми отношениями. Общественное бытие определяет общественное сознание. С этим законом марксизма несовместимы попытки свести психику людей к инстинктам. Кроме того, надо иметь в виду, что у людей инстинкты осознаны и что главную регулирующую роль в поведении человека играет сознание

В настоящее время фрейдисты стремятся найти подтверждение своим взглядам в новых физиологических открытиях, относящихся к ретикулярной или сетевид-ной формации головного мозга. Эта нервная структура находится в стволовой части головного мозга, т. е. на низших подкорковых уровнях. Она имеет относительно простое строение. Исследования с применением новейших методов, в том числе электрофизиологического, показали, что нервные пути, идущие от органов чувств к коре, дают ответвления в сторону ретикулярной формации (РФ), вследствие чего нервное возбуждение, вызванное действием какого-либо фактора на органы чувств, движется далее двумя путями: а) специфическим (или прямым) путем оно идет в кору головного мозга к соответствующему анализатору (слуховому, зрительному и др.) и б) неспецифическим путем по упомянутым нервным ответвлениям возбуждение направляется в ретикулярную формацию. Под влиянием таких воздействий РФ приходит в активное состояние и направляет по особым нервам сильные возбудительные импульсы в кору головного мозга, тонизируя ее. РФ может оказывать и тормозное влияние на определимте корковые структуры.

Установлено, что ретикулярная формация способ-ствует замыканию условных рефлексов, которые, как сказано, теснейшим образом связаны с психической отражательной деятельностью мозга. Признано также, что РФ влияет на яркость изображений, получающихся вследствие действия на органы чувств внешних факторов и предметов: вещи, имеющие особо важное значение для нас в данных условиях, изображаются ярко, а остальные могут даже и не восприниматься. Опираяс на такие факты, некоторые зарубежные ученые (Пен-филд, Джаспер, Фессар, Гасто и др.) сделали вывод о том, что РФ является носителем психики, а кора больших полушарий подчинена РФ и играет лишь вспомогательную роль.

Ретикулярная формация имеется в мозгу высших животных и людей. Поэтому вопрос о ее отношении к психическим процессам животных и людей имеет общее принципиальное значение. Признание ведущей роли РФ в психической функции мозга означает низведение коры больших полушарий головного мозга до уровня придатка РФ. Если учесть, что подкорка является средоточием безусловных рефлексов, инстинктивных форм поведения, то вывод о подчиненности коры ретикулярной формации как бы подтверждает мнение фрейдистов о подчиненности сознания инстинктам. Но это ошибочно.

Концепция о ведущей роли РФ в психической деятельности явно не согласуется с одним из основных принципов учения И. П. Павлова — с принципом соответствия между структурой и функцией. Нельзя допустить, чтобы сравнительно примитивно устроенная ретикулярная формация была носителем самой высокой и тонкой функции мозга — психического отражения, а кора головного мозга — самая сложная нервная структура, состоящая из 14 млрд. самых разнообразных клеток,— выступала в роли придатка к низшему по строению отделу мозга. Это — во-первых.

Во-вторых, упомянутая концепция явно противоречит незыблемо доказанному в науке принципу эволюционного развития от низшего к высшему. Исторически последовательное формирование коры головного мозга на протяжении сотен миллионов лет, демонстрируемое развитием животных от червей до антропоидов и наконец становлением человека, оказывается необъяснимым, если наивысшую функцию живой материи — психическое отражение среды — выполняет элементарная по структуре ретикулярная формация. Кардинальный факт эволюции — образование коры головного мозга — не может найти объяснения в концепции о ведущей роли РФ в психической деятельности.

В-третьих, следует учесть, что импульсы, идущие от разных рецепторов по ответвлениям нервов в ретикулярную формацию, теряют здесь свое разнообразие и изоморфность по отношению к внешнему объекту1, что объясняется простотою структуры данной формации2. Поэтому в РФ не может осуществляться соответственное свойствам внешнего предмета психическое отражение в его разных модальностях (световое, звуковое и др.). Один из видных исследователей РФ, Г. Мэгун, отмечает, что «в ретикулярной формации отсутствует разделение различных модальностей». Импульсы, идущие из этой формации в кору головного мозга, тонизируют, повышают возбудимость коры, играют роль усиливающего фактора, но они не определяют процесс психического отражения в его специфике. Это относится и к человеческому сознанию. Специфический процесс превращения энергии внешнего раздражения в факт сознания, в ощущение осуществляется у людей только в коре головного мозга.

Концепция о ведущей роли ретикулярной формации в психических процессах метафизична по своей сути. Она противоречит требованиям принципа развития материи, подчеркивая только влияние РФ на кору и игнорируя обратное воздействие коры на подкорку. Она механистически сводит сложные функции коры к относительно элементарным функциям РФ. Эта концепция научно несостоятельна. А что касается новых научных фактов, то они конкретизируют положения учения И. П. Павлова о том, что высшая психическая функция осуществляется анализаторами коры головного мозга, которая является верховным регулятором всей нервной деятельности, но в то же время тонизируется импульсами на подкорки. В этом взаимодействии ведущая роль принадлежит коре.

Развитие свойства отражения в органическом мире является результатом взаимодействия организмов с изменявшейся и усложнявшейся средой, приспособления их к новым условиям жизни.

Отражение в живой природе первоначально возникает в форме раздражимости, высшее проявление которой представлено процессами возбуждения и торможения в низшей нервной деятельности, непосредственно регулирующей работу внутренних органов тела.

Психическое отражение у животных, обладающих развитой нервной системой, развивалось последовательно от ощущений к восприятиям и представлениям. Предельно высокой формой отражения, свойственной лишь высшим животным, является чувственно-конкретное, «предметное мышление». Психика животных является предпосылкой и предысторией качественно отличной от нее психики, сознания человека, развившегося в социально-трудовых условиях и представляющего собой специфически человеческую форму отражения.

§ 8. Нервная система

На первый взгляд во взаимодействии всех «участников» передачи наследственной информации порядка мало. Сущность, функции их разнохарактерны, подчас противоречивы, но над этим внешним беспорядком господствует определенный порядок. Перед нами целостная система передачи, приема и использования наследственной информации. Ген как носитель информации; аминокислоты, из которых ген строит специфический белок или фермент; матричная рибонуклеиновая кислота, предоставляющая место для определенной аминокислоты; транспортная рибонуклеиновая кислота, доставляющая аминокислоту в нужное место, и т. д.— все это звенья единой цепи, системы, которая приводит к тому, что. из зародыша мухи-дрозофилы возникает та же муха, а из человеческого зародыша — человек и только человек.

Особенности нуклеиновых кислот зависят как от состава и количественного соотношения нуклеотидов, так и от последовательности, порядка их расположения в молекуле.

Причем, несмотря на исключительную сложность, нуклеиновые кислоты обладают замечательным равновесием, балансом своих компонентов. Этот тип равновесия едва ли возможен у других смешанных полимеров, не содержащих простых, повторяющихся элементов.

Главное в передаче наследственной информации, утверждают Б. М. Медников и некоторые другие исследователи, не вещественный субстрат синтеза, а его матричный принцип. В других мирах геном, носителем наследственности, может быть и не ДНК, но размножаться гены не могут иначе, нежели матричным путем. Вся жизнь — это матричное копирование с последующей самосборкой копий.

Матричный принцип, в самом общем, весьма приблизительном его виде, представляет собой репликацию — самокопирование, самовоспроизведение нуклеиновых кислот. Репликация ДНК означает разрыв водородных связей, расплетение нитей двойной спирали и синтез на одиночных нитях комплементарных цепей (пар гуанин — цитозин и аденин — тимин). Эти процессы приводят в конечном счете к тому, что из одной двухцепочной молекулы ДНК возникают две молекулы, подобные по своему строению. В каждой из них одна полинуклеотидная цепь родительская, а другая — вновь синтезированная.

Думается, однако, что матричный принцип нельзя абсолютизировать, нельзя сводить к нему синтез белков во всем мире живого.

Матричный принцип наследования, молекулярногенетическая зависимость ДНК — РНК — белок или РНК — белок присущи наиболее простым формам онтогенеза, скажем, развитию вирусов. Процесс же воспроизводства одноклеточных и многоклеточных организмов не есть процесс воспроизводства хотя и важного, но одного лишь компонента клетки — ДНК. Этот процесс системный, процесс воспроизводства всех компонентов клетки в их органическом единстве и взаимодействии.

По-видимому, имеются две линии передачи кода генетической информации1.

Первая. Молекулы ДНК передают содержащуюся в них наследственную информацию через РНК-информационную в рибосомы, на которых из аминокислот формируются полипептидные нити белка (ДНК — РНК — белок). Причем здесь имеет место передача первичной генетической информации о коде белкового синтеза. И это потому, что ДНК определяет лишь последовательность аминокислот в исходном белке. Под воздействием же этих исходных, «первичных» белков уже без прямого участия ДНК формируются другие, «вторичные» белки. В результате как бы предопределяется дальнейшее индивидуальное развитие организмов.

Вторая. Молекулы ДНК воспроизводят себе подобные молекулы. Это воспроизведение происходит при участии всех других компонентов клетки, прежде всего ферментов и их основных составляющих—белков. Данный процесс обычно называют процессом редупликации (репликации) ДНК.

Обе линии передачи наследственной информации действуют одновременно и в тесной взаимной связи.

Т. Морган считал ген неделимой единицей наследственности. Современная же генетика показала членимость гена на определенные, относительно самостоятельные, но органически связанные компоненты. Ген представляет собой целостную внутриклеточную систему, основными компонентами которой, как мы видели, являются ДНК, РНК и белки-ферменты. Каждый из них выполняет свою специфическую функцию. Это один, компонентно-функциональный аспект системности гена.

Но есть и другой — преимущественно функциональный аспект, когда компоненты выделяются в зависимости от функций, которые они выполняют все в той же системе гена. На эту особенность гена указали еще в 1929 г. Н. П. Дубинин и А. С. Серебровский.

Позднее С. Бензер выделил в гене три функциональные единицы: цистрон, определяющий структуру одной полипептидной цепи; мутон, вызывающий изменения в явлениях наследственности — мутации; рекон — источник рекомбинации Тем самым было показано, что в гене есть компоненты, отвечающие как за воспроизведение признаков, так и за их изменение, развитие.

Некоторые иностранные и советские авторы видят в генной системе тоже три, но уже других основных компонента объединенных друг с другом по принципу обратной связи, регулон, оперон, цистроны. Регулон производит белок, который воздействует на оперон, открывает или закрывает считывание информации о синтезе белка в структурном гене. При этом регулон сам испытывает воздействие продуктов синтеза в структурных генах той же клетки или других клеток. Характерно, что мутации возможны во всех звеньях генетического аппарата. В силу взаимосвязи компонентов этого аппарата вероятно допущение, что только одна мутация (скажем, в регулоне) необходимо приведет к видоизменению в цистроне, соответственно влекущему за собой синтезирование белка нового качества. А это означает развитие нового признака у организма.

С точки зрения П. Ф. Рокицкого, элементарными генетическими единицами являются: кодон, рекон, цистроп (собственно ген, ген в узком смысле слова), хромосома, геном. Кодон — очень жесткий компонент системы наследственности: каждый из кодонов кодирует определенную аминокислоту, любое изменение хотя бы в одном основании кодопа приводит к мутации. Частота изменений кодопа чрезвычайно редка, а потому она измеряется довольно низкой степенью Вероятности. Достаточно высока и жесткость гена. Характерно, что гены разных хромосом с очень малой вероятностью могут обмениваться участками. Минимальным элементом способного к обмену (рекомбинации) участка гена является ре-кон. Гены образуют хромосому, а совокупность хромосом, их единство — геном. Рекомбинация между различными генами, если они расположены в хромосоме близко друг к другу, или вовсе отсутствует, или свершается с крайне малой частотой, то есть опять-таки маловероятна. Чем дальше гены (участки хромосомы) расположены друг от друга, тем выше вероятность рекомбинации (в пределе она достигает значения 0,5). Как видно, разные авторы предлагают различные варианты членения гена. Однако во всех этих вариантах наличествует цистрон, «отвечающий» за наследственную информацию. И не случайно, что порой само понятие гена подменяется понятием цистрона.

В то же время в современной генетике все более проявляется и другая тенденция — признание системности гена, когда за наследственные признаки отвечают не отдельные автономные единицы хромосомы, а хромосома, ген в целом. Эта тенденция представляется нам наиболее перспективной. Ведь в самой глубокой своей сущности и в самых различных ее проявлениях жизнь есть целостный, системный процесс.

Гены расположены в хромосомах линейно, в строго определенном порядке. Каждый из них занимает четко определенное место. В этом одна из важных причин того, что при наследовании воспроизводится именно данный, а не какой-либо другой организм.

Сказанное вовсе не значит, что этот порядок, строгое расположение генов в хромосоме вечны и неизменны. Живым организмам присуще явление кроссииговера — взаимного обмена участками парных хромосом, который происходит в результате разрыва хроматид — нитей хромосом или соединения этих нитей в новом порядке. Кроссинговер приводит к изменению порядка расположения генов, к перераспределению (рекомбинации) их сцеплений, поэтому он выступает как важнейший фактор изменчивости генов, а тем самым и эволюции живых организмов. Кроссинговер может затрагивать и одну, и обе нити ДНК, и большой участок хромосомы с несколькими генами, один ген или даже часть одного гена.

Характерно, что расположенные в одной хромосоме гены передаются от родителей к потомкам не по одиночке, изолированно, а в комплексе, системе, образуя единую группу сцепления. Каждый организм располагает совокупностью, системой групп сцепления генов. Число этих групп, входящих в генотип, как целостный носитель и передатчик наследственной информации, для нормального, здорового организма вполне определенно и постоянно: оно равно гаплоидному (одинарному) набору хромосом в его половых клетках.

Установлено также, что в геноме яйцеклетки закодирован не фенотип как таковой, как целое, а лишь система правил, по которым он создается, по которым происходит самосоздание дочерней особи на уровне частей клетки, на уровне клеток, тканей и органов. Иными словами, кодируется и передается системообразующая информация, составляющая основу для создания уровней организма, и осуществляется интеграция этих уровней в единую биосистему.

ДНК обладает огромной информационной емкостью. В ДНК млекопитающих, например, содержится 4 — 6 миллиардов бит информации, что соответствует библиотеке в полторы — две тысячи томов '. При этом информация генотипа непременно должна быть избыточной, располагать механизмом коррекции, способностью к неоднократному повторению, устранению помех. В противном случае неизбежно искажение наследственной информации, что исключает точное воспроизведение потомками признаков родителей.

Открытие глубинных основ бытия живых систем, особенно клетки и ее компонентов, механизма передачи наследственной информации послужило поворотным пунктом в исследовании этих систем. Человек получил возможность разделять цепи ДНК и выделять отдельные гены. При изучении ген у низших и высших организмов выявились глубокие различия.

В низших организмах (фагах и бактериях) ген являет собой часть ДНК, в которой последовательность нуклеотидов содержит информацию о последовательности расположения аминокислот, образующих белок. ДНК здесь находится в более или менее свободном состоянии. Что касается РНК, то она, транспортировав наследственную информацию, быстро распадается.

У высших же организмов — иная картина. Их гены не непрерывные, они состоят из отдельных блоков. Блоки эти разделены другими последовательностями нуклеотидов, которые данный блок не кодирует.

Непосредственной матрицей синтеза белка служит информационная РНК. Однако в высших организмах последовательность нуклеотидов в РНК данного типа не является копией последовательности нуклеотидов в ДНК. Она сама состоит из блоков, разделенных промежутками от 10 до 20 тысяч пар оснований.

Следует сказать, что нарисовать точную и достоверную картину движения наследственной информации, несмотря на массу работ по этой проблеме, не представляется возможным, потому что в современной биологии отсутствует концепция индивидуального развития. А это значит, что между геном и признаком остается зияющая пропасть. Засыпать ее или хотя бы проложить на первый случай достаточно прочный мостик через нее наукам еще предстоит и биологии, и массе смежных с ней дисциплин. Успех в этом «саперном» деле будет означать революцию и в самой биологии, и в соседних с ней сферах знаний.

Сейчас же мы можем со всей определенностью сказать: к реальном мире живого система передачи наследственной информации есть. В центре данной системы — ДНК.

В то же время роль ДНК нельзя переоценивать. С полным основанием можно утверждать, что жизнь никогда не будет сведена к функциям ДНК или какого-либо другого отдельного компонента живой системы. Жизнь — целостный процесс, протекающий в столь же целостной системе, а потому сущность жизни, все многообразие ее признаков являются результатом совместной «работы», взаимодействия всех ее компонентов. Утверждения, что ДНК играет монопольную роль в передаче наследственных признаков, белковом синтезе, исходят из ошибочного понимания объективной диалектики целого и частей, системы и ее компонентов, из неправомерного приписывания компоненту свойств системы и сведения тем самым системы к одному из ее компонентов, который понимается как независимый и от других компонентов, и от системы в целом. Между тем протоплазма, равно как и клетка, являют собой особого рода комплекс компонентов, взаимодействие которых закономерно вызывает течение процессов, именуемых жизнью. Ни один из компонентов этой живой целостной системы не обладает абсолютной самостоятельностью, не несет всех ее функций и не может быть вырван из взаимодействия с другими компонентами без нарушения функций системы в целом.

Вырвав и преувеличив роль какого-либо компонента целостной живой системы, в том числе и ДНК, нельзя понять живое во всем многообразии его проявлений. Свои специфические функции ДНК, как и любой другой компонент живого целого, может выполнить только в тесной связи и взаимодействии с другими его компонентами.

Сама по себе ДНК — мертвое химическое вещество, и только во взаимодействии с другими компонентами клетки она «оживает», приобретает способность участвовать в процессе жизни, нести в этом процессе свои, хотя и очень важные, но специфические функции. «Молекула нуклеиновой кислоты современных живых организмов,— писал А. И. Опарин,— это не самостоятельная «живая молекула», а лишь часть живой протоплазмы, ее орган, несущий здесь определенные, жизненно необходимые функции» .

ДНК, взятая сама по себе, вне взаимосвязи с другими частями клетки, неспособна выполнить ни одной сколько-нибудь важной функции живой системы. Для синтезирования белка наряду с ДНК необходимы и другие компоненты клетки: рибосомы, в которых преимущественно протекает белковый синтез; РНК, которые являются связующим звеном между ДНК и белками; аминокислоты, из которых строится белок; сами белки, содержащие эти аминокислоты, и т. д.

Следует решительно отказаться как от переоценки, так и от недооценки роли физико-химических и биохимических компонентов живой системы.

Антинаучно, противоестественно причислять к идеалистам или метафизикам-механицистам биологов, физиков, химиков, которые исследуют жизнь на молекулярном уровне, пытаются раскрыть физические и химические закономерности живого, материальный, вещественный механизм обмена веществ, наследственности и других свойств живого тела. Нельзя ограничиваться при изучении, скажем, наследственности лишь анализированием внешней среды и видимых проявлений способности организма реагировать на внешние воздействия. Хотя среда играет важную роль в развитии организма, последнее слово в определении того, в каком направлении пойдет его развитие, к каким приведет результатам, принадлежит все-таки самому организму, ведь всякое внешнее воздействие преломляется через присущий ему тип обмена веществ, специфические внутренние противоречия. Естественно поэтому, что изучение того, как, каким образом организм «произносит» это последнее слово, составляет важнейшую задачу биологической пауки.

В этих целях и следует исследовать живое как целостную систему, ни на минуту не упуская из вида, что это не однородная, не гомогенная, а разнокачественная, гетерогенная, глубоко дифференцированная система, каждый из компонентов которой обладает относительной самостоятельностью и выполняет в целом свои специфические функции. Все компоненты вместе, во взаимодействии «отвечают» за все свойства целого и за каждое из его свойств, однако каждый из них принимает неодинаковое участие в созидании этих свойств, будь то раздражимость, наследственность и любое другое, несет за них различную долю «ответственности». Вне всякого сомнения, в живом целом есть и компоненты, несущие главную долю «ответственности» за то или иное свойство, являющиеся в известных условиях его специфическими носителями. Свойство раздражимости, к примеру, по-видимому, связано, прежде всего, с белковыми веществами, с пластичностью, реактивностью белков. Что ДНК, то она несёт информацию, «ответственности» за наследственную информацию является для определенной группы организмов (но не монопольным!) ее носителем.

§ 9. Управление высшим организмом как системой

Наиболее полно и всесторонне процессы управления в мире живого представлены в высших организмах. Здесь сформировалась управляющая подсистема, а также сложнейшие и тончайшие механизмы управления.

§ 9.1. Нервная система как управляющая подсистема, орган управления высшим организмом

В процессе эволюции биологических систем в их рамках сформировались и специфические управляющие подсистемы — органы управления, которые в зависимости от наследственной информации, а также характера возмущающих воздействий изнутри и извне осуществляют взаимосвязь компонентов организма, выбирают способы их действия, приводят в движение те его компоненты, которые призваны осуществить ответные реакции на внутренние и внешние возмущения. У высших животных и человека этим органом управления является нервная система, и прежде всего головной мозг, его большие полушария. «Особый тип взаимодействия компонентов в органически-целостной системе обеспечивает самоподдержание, ауторегуляцию ее внутренней среды, причем эта гомеостатическая регуляция, осуществляющаяся в условиях постоянного взаимодействия с внешней средой, достигает наивысшего предела совершенства в связи с появлением и развитием нервной системы»,— пишет И. Т. Фролов.

Именно нервная система управляет функционированием высшего организма, обеспечивает удовлетворение его потребностей. Сами же потребности формируются под воздействием внутренних и внешних сигналов, выступают как стимулы, побудительные причины деятельности организма.

Нервная система осуществляет саморегуляцию организма, поддерживает и сохраняет постоянство его существенных необходимых для жизни характеристик, восстанавливает рушенные функции, корректирует различные жизненные отправления и направляет их с целью оптимизации жизнедеятельности, достижения организмом динамического равновесия с окружающей средой. Нервная система — это своеобразный командный пункт организма, куда поступает постоя пая информация о разнообразных, подчас даже самых незначительных изменениях его внутреннего состояния и внешней среды обитания. Многочисленные и разнообразные воздействия, проявляющиеся в бесчисленном множестве нервных импульсов, обобщаются, синтезируются, анализируются нервной системой, в результате чего осуществляет наиболее целесообразное для данных условий взаимодействие компонентов и процессов организма. Короче говоря, «деятельность нервной системы направляется, с одной сторон на объединение, интеграцию работы всех частей организм с другой — на связь организма с окружающей средой, уравновешивание системы организма с внешними условиями».

Нервная система обеспечивает не только пространственный, но и временной порядок функционирования различны компонентов организма, согласованность и последовательность их действий. Она регулирует работу каждого компонента организма в отношении ее продолжительности и интенсивности, соблюдает «очередность» в работе органов, ведает загрузкой каждого из них. Возбуждая одни органы, ткани, она в определенный момент заставляет их работать на организм, в то время как другие органы, ткани получают возможность ослабить свои усилия или вовсе прекратить работу, чтобы отдохнуть и восстановить силы. Подобного рода управляющая, регулятивная деятельность осуществляется посредством процессов возбуждения и торможения, иррадиации и концентрации возбуждений, их взаимной индукции и т. д., на основе которых возникают определенные формы психической деятельности, которые, в конечном счете, обеспечивают целостность, самосохранение и совершенствование организма.

Нервная система, управляя жизнедеятельностью высокоразвитого организма, воздействует на его органы по-разному. Она может выполнять роль толчка, то есть пусковую роль, когда непосредственно вызывает действие того или иного органа (например, сокращение мышцы). Нервная система осуществляет и трофическое воздействие. В этом случае она не вызывает какой-либо деятельности органа, а обусловливает изменение его функционального состояния. Она как бы «заряжает» орган, подготавливает его к активной работе (изменяет биохимические процессы в органе, протекающий в нем обмен веществ и т. д.). Особенно велика в этом отношении роль симпатической нервной системы, центры которой расположены в головном мозгу, поблизости от ретикулярной формации. Симпатическая система оказывает воздействие на органы чувств, движения, пищеварения, а нередко и на различные отделы центральной нервной системы.

Головной мозг действует на все органы тела. Он — высший регулятивный аппарат, важнейший центр управления организмом. «Нужно полагать,— писал академик К. М. Быков,— что нет реакции целого организма на воздействие внешней или внутренней среды, в которой не участвовала бы кора головного мозга». Мозг непосредственно влияет на общее течение обмена веществ, велика его роль и в регуляции газообмена, в терморегуляции и т. д. Импульсы коры мозга регулируют функционирование сердечно-сосудистого аппарата, кортикальная стимуляция приводит в действие скелетную мускулатуру, что, в свою очередь, вызывает легочную вентиляцию, обеспечивающую работу дыхательных мышц; условнорефлекторный механизм приводит в действие и регулирует секрецию и моторику желчной системы, желудочных желез и т. п. Стимулирующее и регулирующее воздействие мозга испытывают на себе не только органы, но и ткани и даже отдельные клетки организма.

Чем выше, сложнее организовано животное, тем значительнее роль нервной системы как органа управления. Чем совершеннее нервная система, тем она централизованнее, тем в большей степени высший ее отдел является распорядителем и распределителем всей деятельности организма. Своего наивысшего развития нервная система достигла у человека, причем ее возникновение и совершенствование были обусловлены прежде всего социальными, общественными факторами. Нервная система человека и ее высший отдел — головной мозг — результат трудовой, производственной деятельности человека, его общественно-исторической практики, преобразования природы и общественных отношений.

Физиология последних лет на основе широкого применения электрофизиологических методов исследования достигли больших успехов в познании рефлекторной деятельности организма, в частности в раскрытии путей распространения возбуждения, являющегося результатом воздействия внешних агентов на органы чувств. Важным результатом стало открытие второго неспецифического (полисинаптического) пути прохождения возбуждений от рецепторов через ретикулярную формацию. Этот путь способствует активизации коры больших полушарий мозга при возбуждении органов чувств. В то же время вскрыто влияние центральных отделов нервного аппарата на функционирование анализаторов, в результате чего последние предстали как сложные афферентно-эфферентные системы.

Получено множество данных о зависимости работы анализаторов от интегративных механизмов мозга, о взаимодействии различных анализаторов, способствующем восприятию внешних агентов в их целостности, единстве. «Все это способствовало пониманию анализаторов как частей единой, целостной системы, воспринимающей сведения об изменениях окружающей среды и на основе этих сведений формирующей биологически целесообразную деятельность организма». Анализаторы, таким образом, подчинены, служат единой, целостной деятельности организма.

Одним из важных условий самосохранения организма, его приспособленности к внешней среде, уравновешенности с нею является специфическая «настройка» органов чувств, анализаторов. Известно, что органы чувств сами представляют собой сложную систему взаимосвязанных компонентов, причем функционируют они не все сразу, а по частям, в зависимости от характера и интенсивности внешних воздействий. Органы чувств как бы «настраиваются» на ситуации, что позволяет им исключительно экономично и эффективно реагировать на влияние факторов внешней среды, адекватно отражать их и тем самым обеспечивать нормальное функционирование целостного организма в различных условиях.

В основе такой «настройки» лежит явление функциональной мобильности тканей или органов (в частности, рецепторов), то есть их способность ослаблять или усиливать свою функцию, включая в действие большее или меньшее количество структурных элементов, способность этих элементов изменять интенсивность, скорость и направленность своей работы в соответствии с характером изменения внешних условий. Если бы не эта мобильность, подвижность компонентов анализаторов, нервная система и организм в целом оказались бы не в состоянии получать правильную и своевременную информацию извне и тем самым функционально перестроиться соответственно внешним изменениям.

Весьма характерно, что каждый из органов чувств может «настраиваться» не только под влиянием адекватного ему раздражителя, но и при воздействии на другие органы чувств, а у человека — также и раздражителей второй сигнальной системы (раздражение словом), что говорит о наличии в организме глубокого взаимодействия, корреляции в функционировании различных анализаторов в рамках первой сигнальной системы, а также этой последней со второй сигнальной системой. Взаимосвязь различных анализаторов, обусловливающая их единое, целостное функционирование, зависит в значительной мере от взаимосвязи разнообразных внешних воздействий. Внешние тела действуют на организм взаимосвязанными своими сторонами, которые отражаются органами чувств.

Анализ внешних раздражений предстает, таким образом, не как процесс «настройки» лишь данного анализатора, а как процесс согласования «настройки» данного анализатора с «настройкой» других или «сонастройки» разных анализаторных систем.

Свою специфическую роль интегративного фактора, органа регуляции, самоуправления организма мозг в состоянии исполнять лишь потому, что и сам он является исключительно сложной и подвижной целостной системой, множеством нитей связанной с самыми различными компонентами организма и внешними условиями его существования. Физиология, особенно за последние десятилетия, добилась огромных успехов в познании тонкой структуры мозга, его роли в отправлении психических функций, посредством которых и осуществляется саморегуляция организма, сохраняется его целостность, состояние подвижного равновесия с окружающей средой.

Долгое время мозг рассматривался как конгломерат компонентов, каждый из которых выполняет строго определенную функцию и не связан в своей деятельности с другими компонентами. Попытки строгой локализации функций в определенных компонентах мозга имеют место и в настоящее время. Советские психологи и философы подвергли критике взгляды крупного канадского нейрохирурга и нейрофизиолога У. Пенфилда, согласно которому центр мыслительной деятельности находится в стволе мозга, в так называемой центрэнцефалической системе, которая рассматривалась в качестве высшего иитегративного фактора человеческого организма.

О строгой локализации, привязанности к определенному компоненту мозгового субстрата можно говорить лишь по отношению к некоторым сравнительно простым функциям. Зрительные функции, к примеру, связаны с наличием «коркового ядра» в затылочной, слухового — в височной, кожного — в постцентральной областях мозга и т. д. Причем и в таком случае определенную функцию тот или иной компонент мозга отправляет при непременном соучастии других компонентов нервной системы в целом. Это значит, что и здесь правомерно говорить не об абсолютной, а лишь об относительной локализации, о специфичности отдельных компонентов мозга, их преимущественной ответственности за отправление тех или иных функций.

Что касается более сложных психических функций, приспособительных актов (восприятия, речи, памяти, письма и т. д.), то они не имеют строгой локализации в изолированных компонентах мозга, их материальной основой является совокупность, целостная система компонентов, формирующаяся в процессе развития человека и динамически изменяющаяся в зависимости от внутренних и внешних (прежде всего социальных) условий. В различных внутренних и внешних условиях (скажем, при разрушении тех или иных компонентов) различается как «набор» функционирующих компонентов, так и механизм их взаимодействия.

Об отсутствии жесткой локализации сложных психических функций говорят многочисленные экспериментальные данные. Так, нарушение одних и тех же психических функций может наступить при поражении не узко ограниченных, а самых различных компонентов мозга. С другой стороны, поражение того или иного узко ограниченного компонента приводит к нарушению не одной какой-либо функции, а нередко целого ряда функций. Известно также, что некоторые сложные психические функции, нарушенные при поражении определенного компонента, способны к восстановлению. Если учесть, что выведенные из строя нейроны мозга не регенерируют, то восстановление функций говорит о том, что выполнение их берут на себя другие, сохранившиеся компоненты мозга, что компоненты мозга в своих функциональных проявлениях способны к взаимному замещению.

Компоненты мозга, таким образом, взаимодействуют, объединяются в определенные относительно замкнутые системы, служащие субстратом (основой) сложных психических процессов. Мозг — не конгломерат, а целостная система и, как всякая система подобного рода, составляет единство прерывности и непрерывности. В нем имеет место и строгая специализация некоторых функций, обусловленная наличием высокоспециализированных компонентов, и подвижная, динамическая локализация других, более сложных функций, связанная с наличием дифференцированных групп, систем совместно функционирующих компонентов. «Если, с одной точки зрения, кору больших полушарий можно рассматривать как мозаику, состоящую из бесчисленной массы отдельных пунктов с определенной физиологической ролью в данный момент, то с другой — мы имеем в ней сложнейшую динамическую систему, постоянно стремящуюся к объединению (интеграции) и к стереотипности объединенной деятельности. Всякое новое местное воздействие на эту систему дает себя знать более или менее во всей системе».

Мозг высших организмов, таким образом, представляет собой в высочайшей степени дифференцированную и в то же время интегрированную целостную систему. Его функции по управлению организмом распределены среди множества структурных единиц и в то же время объединены вокруг определенных центров интеграции. Функционирование организма в целом обеспечивается системой сонастроенных между собой структурных образований. Каждая из функций «привязана» к определенной структурной единице, являясь вместе с тем и результатом активности других звеньев системы мозга как целого.

Мозг человека как система имеет два уровня. Нижний составляют физиологические процессы, верхний — процессы психические. Физиологические процессы выступают как материальная основа психических, однако эти последние есть результат не только физиологических актов, но и воздействия факторов внешнего — природного и социального — мира.

Соотношение физиологического и психического в высшей нервной деятельности человека весьма сложно и противоречиво. Считают, и это правильно, что психика отражает объективную реальность. Она дает образ внешнего мира, но, хотя этот образ и формируется в сознании человека, человеческого «я», он не сливается с «я». Психическое — это узел, сгусток, в котором интегрируется внешнее (объективный мир) и внутреннее (человеческое «я», субъект). Не случайно В. И. Ленин считал ощущение, это исходное и первичное состояние психического, субъективным образом объективного мира. В ощущении, в восприятии в единстве выступают наличный стимул и память. Наличный стимул представляет внешний мир, а память — человеческое «я», преломляясь через которое объективное, реальный мир, превращается в субъективный образ мира.

В исследованиях по изучению физиологических механизмов восприятия было показано, что формирование ощущения совпадает по времени с синтезом двух информационных посылок: сенсорной импульсации и информации о значимости стимула. Этот синтез — результат особой организации информационных потоков в мозге, а точнее, возврата возбуждения о прошлом опыте личности к центрам первичной проекции. Поскольку процесс извлечения из памяти информации о значении стимула (на основе механизма условного рефлекса) требует известного времени, время возникновения ощущений в несколько раз больше того, которое требуется для прихода сенсорных импульсов в кору мозга. Следовательно, в основе восприятия как психического феномена лежит не столько ответ коры на поступление импульсов возбуждения, сколько реакция всего мозга (или, по крайней мере, его важнейших отделов) на эту первичную реакцию. Психическое, таким образом, не просто сопровождает физиологические процессы, но «отслеживает» их. Оно требует конкретного механизма, основанного на сложном взаимодействии мозговых структур.

Компоненты мозга многообразны и являются предметом интенсивных исследований. Их взаимодействие обусловливает целостное поведение организма.

В основе закономерностей работы нервной системы, мозга человека как центра управления организмом лежат тончайшие физико-химические превращения в нервных тканях и клетках. Происходят структурные и функциональные изменения в процессах возбуждения и торможения, изменения характера активности нейронов при различных нервных состояниях, избирательное действие фармакологических веществ на различные отделы нервной системы, на нейроны и их контакты друг с другом и т. д. Все эти процессы синхронизированы во времени, состыкованы в пространстве, идеально интенсифицированы.

Однако физико-химических превращений, как таковых, еще далеко не достаточно, чтобы объяснить психические и другие функции мозга человека как целого. Эти функции — результат биофизических и биохимических преобразований, которые надстраиваются над процессами физико-химическими, снимают, диалектически отрицают их. Главный путь изучения мозга — путь физиологический, павловский. В 1933 г. И. П. Павлов писал французскому неврологу, психиатру и психологу П. Жане о том, что психолог и физиолог должны прислушиваться друг к другу и объединяться в работе, потому что они изучают деятельность одного и того же мозга1. Психическое, идеальное нельзя оторвать от физиологического, материального. Основу физиологических процессов составляют разнообразнейшие физико-химические, биофизические и биохимические превращения. И. П. Павлов был убежден, что механизмы и функции, которыми занимается физиология, еще глубже будут раскрыты физикой и химией.

Высшая нервная деятельность человека есть результат функционирования не только второй, но и первой сигнальной системы, и разнообразных форм врожденного поведения — безусловных рефлексов, иными словами, результат работы нервной системы, мозга как целого. В этом своем существе нервная система служит органом управления человеком как биосоциосистемой. «...Вторая сигнальная система,— пишет Е. В. Шорохова,— взаимодействует с первой сигнальной системой, служит физиологической основой специфически человеческих форм отражения действительности — сознательного отражения, регулирующего целенаправленную планомерную деятельность человека не просто как организма, а как субъекта общественно-исторической деятельности».

Говоря о системной деятельности головного мозга, отмечает У. Г. Гасанов, «оправдано будет указать на два аспекта ее изучения. Первый касается механизмов системной деятельности, когда задачей исследования является выяснение того, как взаимодействуют нейроны, благодаря каким синаптическим и нейрохимическим процессам осуществляется межнейронная связь. Второй аспект касается системных механизмов нервной деятельности, под которыми я понимаю организацию систем распределения межнейронных связей и пространстве и во времени. Описание микро-, а может быть, и макронейронных сетей, описание интеграции головного мозга в широком плане являются ключевыми вопросами физиологии поведения».

В 1930—1931 гг. Э. А. Асратян выполнил исследование «Системность работы больших полушарий головного мозга», ставшее большим событием в истории учения о высшей нервной деятельности. Обобщая обширный экспериментальный материал, автор ввел принцип системности в научный обиход, в понятийный аппарат условнорефлекторной теории И. П. Павлова. Это исследование — существенный вклад в развитие идей И. П. Павлова об интегративной (системообразующей и управляющей) работе мозга, которую И. П. Павлов называл динамическим стереотипом.

Э. А. Асратян возражал против чисто аналитического изучения головного мозга, стремления расчленить его на отдельные компоненты и «привязать» к тому или иному из них функции, в сущности являющиеся функциями мозга как целостной системы. Он отмечал опасность свойственной многим исследователям условных рефлексов тенденции игнорировать практически и теоретически связь между отдельными частями нервной системы и прочими физиологическими системами. «Будучи горячим и убежденным сторонником укрепления связей между физиологией условных рефлексов и общей физиологией нервной системы, я всемерно старался выяснить эти связи для конкретных случаев».

Согласно И. П. Павлову, условный рефлекс — не какой-то абсолютно самостоятельный акт функционирования нервной системы, акт, имеющий «специфическую» физиологию, а компонент, органическая часть общей нервной деятельности, являющаяся выражением общей физиологии нервной системы. Именно эту мысль защитил, развил и экспериментально обогатил Э. А. Асратян.

Он был глубоко убежден в том, что существуют общие генетические корни в работе низших и высших отделов центральной нервной системы, распространил на условнорефлек-торную деятельность универсальный нейрофизиологический принцип зависимости реакции от предварительно совершающейся «преднастройки» нервной системы в целом, «переключения» ее именно на эту реакцию. Выявление принципа «переключения» Э. А. Асратян считал одним из своих наиболее важных достижений. Данный принцип — убедительнейшее доказательство целостности мозга, системности его работы, готовности и способности каждого его компонента осуществлять специфическую реакцию, но осуществлять ее не только своими силами, а с помощью и участием других сил, других компонентов нервной системы.

Еще в то время, когда термины и методы кибернетики только зарождались и были мало кому известны, Э. А. Асратян выдвинул принцип взаимодействия прямых и обратных связей между рефлексами. А это опять-таки свидетельство интегративной деятельности мозга. Именно данный принцип позволил понять рефлекторный механизм целенаправленного, активного поведения живой системы организма.

Использование системного подхода в изучении мозга предполагает учет диалектики части и целого, деятельности отдельных нейронов, мозговых образований и целого мозга, жестких и гибких звеньев его функционирования.

Как и в любой другой целостной системе, в мозгу имеет место и определенная иерархия частей, их подчиненность и соподчиненность. Здесь есть, к примеру, компоненты, функцией которых является регулирование деятельности других компонентов мозга. Таковы ретикулярная формация мозгового ствола, передние отделы лобной коры и др., которые осуществляют контроль за так называемыми оперативными отделами мозга. Эти регулирующие «приборы» обеспечивают соответствующие перегруппировки компонентов нервной системы, изменение их рабочего состояния и т. д. Наличие этих компонентов делает возможным тонкое приспособление системы к тем многочисленным и разнообразным изменениям, которые постоянно происходят как в самом организме, так и вне его.

Вследствие своей целостности, подвижного взаимодействия своих компонентов, их способности группироваться, специфически перестраиваться под воздействием внешних и внутренних условий мозг способен выполнять роль интегративного и регулятивного фактора высокоразвитого организма.

Мозг, нервная система высших организмов представляют собой самоорганизующуюся систему. Существенным элементом этой самоорганизации является, как отмечает В. Г. Пушкин, статистическая, вероятностная его организация. Самоорганизующаяся, самоуправляемая система может оценивать свою реакцию, изменять ее в зависимости от изменения ситуации, «запоминать» удачные реакции и использовать их в ситуациях, сходных с теми, в которых эти удачные реакции сформировались. Высший организм, руководимый мозгом, так сказать, мультистабилен, то есть способен использовать различные приобретенные полезные реакции в своем функционировании и развитии.

Будучи высокоорганизованной, самоорганизующейся системой, мозг высших организмов необычайно подвижен, пластичен. Способность к постоянной настройке или перенастройке и мозга в целом, и его многочисленных структурных образований является организующей основой интегрирующей деятельности. Пластичность — важнейший фактор целостности как самого мозга, так и организма, его поведения. Роль пластичности мозга как непременного условия эффективности управления организмом подчеркивал Н. А. Бернштейн. Мозг, писал он, не кнопочно-распределительная система. Мозг управляет организмом четко и приспособительно, лавируя между равнодействующими внешних сил и явлений инерции, реагируя на сигналы нервных окончаний и одновременно соизмеряя между собой импульсы отдельных центральных подсистем.

Кроме нервной системы интегративным фактором, регулирующим целостное функционирование организма, является гуморальная система. Свою регулирующую роль она осуществляет через гормоны — особого рода возбудители, стимуляторы, вырабатываемые в железах внутренней секреции (гипофизе, щитовидной железе и др.) и доставляемые различным частям организма по кровеносным и лимфатическим сосудам. Хотя исторически гуморальная система возникла раньше нервной системы, она осуществляет свои интегра.тивные функции в неразрывном единстве и под постоянным контролем последней. Главенствующая роль нервной системы по отношению к гуморальной была доказана многочисленными опытами И. П. Павлова, его учеников и последователей. И. П. Павлов показал, например, что нервная система регулирует деятельность кровеносной системы, в частности сердца, усиливая или ослабляя его деятельность посредством изменения проводящей системы сердечной мышцы. Целостность организма выступает, таким образом, как результат согласованной деятельности нервной и гуморальной систем при решающей роли нервной системы. «Кортикальные рефлексы, обнимающие обе регулирующие системы — нервную и гуморальную,— пишет К. М. Быков,— обеспечивают сложнейшую реакцию организма, вовлекая в работу не одну только систему органов, но и весь организм в целом».

Итак, нервная и гуморальная системы едины. Пожалуй, самым ярким выражением этого единства является гипоталамус, обеспечивающий энергетический, репродуктивный и адаптационный гомеостаз организма. Вместе с ретикулярной формацией гипоталамус регулирует аппетит и сон, теплопродукцию и теплорегуляцию, а также, как полагают, эмоции.

Сам по себе гипоталамус — типично нервная, состоящая из нейронов, ткань, посредством многочисленных нервных волокон связанная со всеми другими участками нервной системы. Он выступает как средоточие информации о внутреннем и внешнем состоянии организма. В то же время гипоталамус есть столь же типичная эндокринная железа. С помощью выделяемых им гормонов он воздействует на гипофиз, а через него регулирует функционирование щитовидной и молочной желез, надпочечников, управляет ростом организма и т. д.

Нейро-эндокринная система в целом заключает в себе кроме гипоталамуса гипофиз, периферические эндокринные железы вместе с их гормонами, а также клетки гормонально чувствительных тканей.

§ 10. Психика, её природа. Начало психологии

Мы подходим сейчас к вопросу, который вызывал и вызывает множество споров, проблеме происхождения психического, его связь с психологическим. Здесь мы не в силах привести все точки зрения, существовавшие в XIX – XX веках. Как правило, они все ложные или ошибочные, кроме одной – марксистской.

Чтобы научно разобраться в происхождении из физической формы материи психической и психологической, нужно исходить из монистического подхода к природе, выводить все формы материи из одной первопричины – выводить каждую форму материи из предыдущей в их единстве, развитии, самодвижении, переходе количества в новое качество посредством скачка в природе. Все остальные подходы приводят к путанице, дуализму и т.п.

Когда же начинается психическое при выходе развития природы на уровень биологической формы материи? Что такое психическое? Ответ здесь один. И он таков.

Как писал К.Н. Корнилов, крупнейший психолог-марксист: « … психическое есть лишь субъективная сторона физического… психика есть функция организма».105

Психическое, психика начинается, как мы сейчас увидим, с момента появления в живой материи субъективного.

Психика – физиологическая реакция организма на биологические отношения. Психика в различных, очень развитых формах существует у всех видов живых организмов. На уровне низшего она существует и у человека, как мы в соответствующем месте ещё раскроем, докажем. Психика резко отличается от психологии, которая появляется вместе с человеком. Психология, цель, самосознание, ассоциативная память, мышление, которых нет у животных, существующих благодаря психике.

При таком, диалектическом методе совершенно излишней, надуманной является психо-физиологическая проблема, выводящая психику, психологию из двух самостоятельных начал, как отмечал всё тот же К.Н. Корнилов.

Психика есть свойство высокоорганизованной материи – биологической, её субстрата – мозга, нервной системы и т.д.,- писал он. Психика материальна как и движение. Марксизм, признавая психические процессы ничем иным, как свойством высокоорганизованной материи, не только не уничтожает этим психических процессов, но считает их обладающими такой же степенью реальности, как и всякое иное свойство материи, например, движение. «Мысль, действительна, как другие предметы, как осязаемый стол, видимый свет, слышимый звук", - говорит Дицген.

Признавши же психику не чем иным, как свойством организованной материи, мы тем самым должны в корне отвергнуть учение современной психологии о непространственности психических процессов. Психические процессы должны быть признаны пространственными не в том, конечно, смысле, что относительно психических процессов можно было бы сказать, что они четырехугольные, толстые или тонкие, что они находятся вправо или влево и т.п., — возражение, обычно приводимое защитниками непространственности психических процессов. На все это можно было бы возразить лишь одно, что если вышеуказанные предикаты неприменимы к психическим процессам, то одинаково они неприменимы и к физическим процессам энергетического порядка: если мы не можем сказать — толстые или тонкие мысли и т. п., то одинаково мы не можем сказать – толстый или тонкий магнетизм и т. п. Пространственное понимание психических процессов говорит лишь о том, что эти процессы локально связаны с тем или иным телом, в данном случае с органическим телом, и этого вполне достаточно, чтобы применить к этим процессам категорию пространственности. Вот почему в «Учении о реакциях человека» я и утверждаю,- говорил К. Н. Корнилов,- что если мозг есть орган психической деятельности, то тем самым мы должны признать, что психические процессы суть, несомненно, явления чисто пространственного порядка. Больше того, можно с известным правом говорить не только о пространственности, но даже и о протяженности психических процессов, например, о протяженности зрительных или осязательных ощущений, объемности слуховых ощущений и т. п. Дицген глубоко прав, когда он говорит, что «мыслительная способность является, подобно всем другим вещам, никогда сама по себе и сама в себе, но в связи с другими чувственными явлениями. Мысль является, подобно всякому действительному явлению, в объекте и вместе с объектом".106

Какие психические состояния человека необходимо знать. Это ряд процессов, протекающих в теле животного, помимо доступного для постороннего наблюдения внешнего выражения (в виде различных движений организма в целом и деятельности его органов), имеют также и внутреннее или «субъективное» выражение. Так, например при уколе руки возникает ряд процессов в нервной системе, в железах и в мышцах. Общим результатом этих процессов является отдергивание руки от колющего предмета, крик и т. п. Та часть процессов, которая протекает в головном мозгу (главным образом в его коре), приобретает новое свойство, процессы эти переживаются нами, как ощущение «боли». Таким же образом возникают и другие психические состояния — чувство голода, радость, ощущение синего света, печаль, жажда и т. п. Все эти переживания — не что иное, как «интроспективное» (т. е. наблюдаемое нами самими) выражение определенных физиологических процессов, имеющих место в головном мозгу. Таким образом психические состояния являются лишь одним из свойств некоторых очень сложных процессов, совершающихся в высокоорганизованной материи, а психика — совокупностью этих состояний. Психика свойственна даже высокоорганизованным формам материи лишь при соответствующих условиях: ни в глубоком сне, ни в обмороке, ни при отравлении некоторыми ядами психических состояний не наблюдается. С другой стороны, у живых существ, стоящих на более низкой ступени развития (наприм. у собак, кошек и т. д.), мы можем предполагать психику, но менее развитую и богатую, чем у человека. В настоящее время однако невозможно указать, на какой ступени животного мира впервые появляется это свойство, какая степень организованности материи необходима для того, чтобы эта материя приобрела свойство психичности. Биологическое значение психики чрезвычайно велико, но еще мало изучено.

§ 11. Реакция - основной элемент, клеточка, зародыш психического развития жизни животных и человека

Основными элементами, из которых складывается всё поведение животного и человека как в самых простых, так и в самых сложных формах, являются реакции. Реакциями принято называть в психологии ответное действие организма, вызываемое каким-либо раздражением.

Реакция возникает на самых низших ступенях развития органической жизни. Бактерии, например, реагируют на такие незначительные раздражения, как одна биллионная часть миллиграмма калиевой соли. Другие простейшие организмы, как амёбы, инфузории и т.п. тоже обладают совершенно ясно выраженной способностью реакции. Не представляют исключения и растения.

Если приглядеться к поведению человека, то легко заметить, что обычно все движении и поступки возникают в ответ на какие-нибудь импульсы, толчки или раздражения, которые мы называем причиной того или иного поступка. Таким образом, реакцию следует понимать как известное взаимоотношение между организмом и средой. Реакция всегда ответ организма на те или иные изменения среды и представляет из себя чрезвычайно ценный и биологически полезный механизм приспособления.

Реакция представляет первоначальную основную форму всякого поведения. Наиболее простыми формами её являются движения от чего-нибудь и движение к чему-нибудь, которые выражают стремление животного избежать неблагоприятных раздражений, сжать своё тело, повернуть от опасности и, наоборот, приблизиться к благоприятному, растянуть своё тело, захватить. Из этих простейших форм поведения в процессе длительной эволюции и развилось огромное множество самых разнообразных форм поведения не только животных, но и человека, их психика. Психику следует рассматривать как особо сложные формы поведения.

Исходя из сказанного выше, мы можем утверждать, что реакция выступает сущностью, субстанцией, системообразущим началом, общим психики и психологии. Реакция, как клеточка, начало, лежит в основе научного анализа психологии, соединяет, содержит в себе общее в поведении, психике животных и человека.

§ 11.1. Три элемента реакции

Всякая реакция, возьмём ли мы её в самой примитивной форме у простейших организмов или в самой сложной форме сознательного поступка человека, всегда непременно будет заключить в себе три основных момента.

Первый момент – это восприятие организмом тех или иных раздражений, посылаемых внешней средой. Он условно называется сенсорным.

Затем следует второй момент переработки этого раздражения во внутренних процессах организма, возбуждённых толчком к деятельности, связанный с работой центральной системы.

Наконец, третьим моментом будет ответное действие организма, большей частью в виде движения, появляющегося в результате внутренних процессов. Этот третий момент называется моторным.

Эти три момента – сенсорный, центральный и моторный, или восприятие раздражения, переработка его и ответное действие, - необходимо присутствуют во всяком акте реакции. Не всегда, однако, все три момента бывают так очевидны, как в только что приведённых определениях. С наибольшей ясностью эти три момента выступают в простейших реакциях. В сложных формах человеческого поведения они принимают всё более и более скрытые, неявные формы, и часто нужен очень сложный анализ для того, чтобы обнаружить природу реакции.

Однако и в самых сложных формах человеческое поведение строится по типу и модели такой же точно реакции, что и в простейших формах у растений и одноклеточных организмов. В этом и общее реакции, как «клеточки» для анализа, объяснения психологии как науки.

§ 12. Ритм, как объективное свойство и его влияние на развитие психического

Очень многие формы биологического, психического, искусствоведческого, социального процесса природы и общества не могут быть поняты без учёта влияния на них общей закономерности природы – ритма, ритмической правильности, упорядоченности. Влияние ритма мы можем проследить во всех формах природы, разных сторонах жизни общества. Помогут нам в этом открытия Н.Я. Пэрна, П.Ю. Шмидта, И.Л. Маца.

Ритм, ритмическая повторяемость явлений охватывает весь окружающий нас мир, проникает во все области и составляет едва ли не наиболее распространенный и всеобъемлющий закон естества. Куда ни направили бы мы свои взоры, всюду встречаем мы не безнадежный бесформенный хаос движений, а движения размеренные, ритмичные, часто принимающие характер правильных волн, быстро сменяющих одна другую.

Закон тяготения устанавливает основной ритм движений макрокосма. Извечно несутся сонмы небесных светил по предопределенным этим законом кривым, свершая предначертанный цикл в мировом пространстве. Через известный период времени каждое из них возвращается в свое исходное положение и вновь пускается в путь. Пути же их сложны, — скорее бесконечные спирали, чем замкнутые кривые, — каждое из них имеет в мировом пространстве, по меньшей мере, два движения, а то и более.

А энергия? Не состоит ли она сплошь из проявлений ритма, прилагаемых к разным субстанциям? Свет, не порождается ли он волнообразными колебаниями эфира, распространяющимися с быстротою 300.000 километров в секунду? Или не состоит ли он, по другому современному учению, по теории квант, из ритмических извержений частиц энергии? Тепло и звук, мы знаем это твердо, не что иное, как ритмические колебания материальных частиц, распространяющиеся волнообразно в нашем мире материи. Наконец, и электричество, эта вездесущая энергия, которою объясняется теперь все существующее, не является ли и оно результатом ритмических процессов внутри атомов, выбрасывающих наружу свои электроны?

Итак, со всех сторон окружены мы то частым ритмом, выражающимся в миллионах колебаний в секунду, то ритмом величаво плавным, охватывающим своими размахами периоды в миллионы секунд, иногда — в миллионы лет...

Но не является ли жизнь нарушительницей ритма? Жизнь с ее хаосом движений, действий, чувствований, не вторгается ли властно в мировую гармонию ритмов, не подчиняет ли своей загадочной сущности, материю и энергию мироздания? Или же и жизнь подчинена послушно взмахам палочки незримого, дирижера — мирового ритма?

На взгляд живое существо несет, энергию в себе самом и ею подчиняет себе и своим желаниям окружающую природу, как бы само отбивает такт, которому следует мертвая материя. Но так ли это? Не существует ли ритма жизни, подвластного ритмам материи и энергии?

Как ни странно, этот вопрос не вставал до XX века перед биологами во всей его философской широте, хотя давно уже физиологи были знакомы с длинным рядом ритмических явлений в живом организме.

Нельзя не признать крупной заслуги в этом отношении за талантливым молодым физиологом, Н. Я. Пэрна, который, к несчастью для русской науки, пал жертвою злого недуга в самом начале своей ученой карьеры. В его вышедшей посмертным изданием небольшой книжечке мы находим широко задуманную и талантливо осуществленную разработку вопроса о ритме жизни, не только телесной, но и духовной, в ее высшем проявлении — в творчестве.

Предварительно выскажем несколько мыслей о сущности и назначении ритма, отмеченных П.Ю. Шмидтом. На низших ступенях жизни мы не встречаем ритмических явлений, — по крайней мере, не можем уловить их. У бактерий и амёб движения если и наблюдаются, то не имеют закономерной последовательности. Однако уже у более сложных одноклеточных организмов ритмические явления развиты широко и составляют едва ли не главную сущность их жизни. Так, у ресничных инфузорий все тело покрыто густым лесом ресничек, мерно ударяющих в такт и тем вызывающих движение животного. Каждая ресничка — вырост протоплазматтического тела инфузории, содержащий внутри более плотную и эластичную ось. При ударе реснички -протоплазма с одной ее стороны сжимается, укорачивается и сгибает внутренний упругий стержень. В следующий момент сила упругости берет свое и выпрямляет ресничку, как выпрямляется пригнутая к земле камышинка. Затем опять через некоторый короткий период времени процесс сокращения повторяется, и получается следующий удар реснички.

Периодичность и ритмическая размеренность явления получается здесь в результате борьбы двух сил, поочередно нарастающих и ослабевающих,— сокращения протоплазмы и эластичности стержня. Но каков смысл этого явления? Прежде всего — сложение усилий во времени. Энергия, развиваемая каждым сокращением протоплазмы реснички, бесконечно мала и не могла бы иметь полезного эффекта. Сокращения, следующие быстро друг за другом, слагаются и дают уже нечто более ощутимое. Кроме того — и сложение усилий в пространстве. Реснички, покрывающие тело инфузории, исчисляются тысячами. Если бы каждая из них не действовала строго размеренным темпом, получались бы перебои, — действие одной уничтожалось бы деятельностью другой. Ритмические же удары их действуют совершенно так, как дружные взмахи весел катера при хорошо обученной команде.

Итак, сложение, интеграция бесконечно малых усилий, — вот основная цель и главный смысл ритма, вот что делает его целесообразным приспособлением. И эта целесообразность объясняет нам, почему с развитием и усовершенствованием организации ритмические явления все шире и шире развиваются и становятся основным лейтмотивом всей жизнедеятельности организма.

Наиболее сложный, представляющий собою наивысшее достижение жизни, организм человека, которому посвящена книга Н. Я. Пэрна, весь пронизан бесчисленными ритмами всевозможных жизненных процессов, ритмами весьма различной периодичности. Иногда они мало заметны, вследствие слишком большой быстроты своих колебаний, иногда же, наоборот, — из-за медленности и замаскированности другими не ритмическими процессами. Лишь немногие из них — как биение сердца и пульсацию сосудов — мы улавливаем непосредственным самонаблюдением.

Среди ритмов телесной жизни человека мы различаем, прежде всего, тканевые ритмы. Из них наиболее важны ритмы мышечной и нервной ткани. Мышечное волокно, этот первоисточник всякого движения в организме человека, — при своем сокращении внешне не обнаруживает ритма. Сокращение его представляется нашему глазу непрерывным и единым явлением. Однако исследование внутренних, протекающих в мышечном волокне при сокращении, процессов показывает, что сокращение слагается из ряда ритмических процессов.

При том физиологам, посвятившим много труда исследованию мышечных сокращений, удалось констатировать несколько ритмов различной частоты. Частота естественного мышечного длительного сокращения в лягушечьей мышце — 100 колебаний в секунду, в человеческой мышце — 50 раз в секунду. Кроме того, наблюдается ритм и более медленный — около 10 раз в секунду. Ритм сокращения так называемых гладких мышечных волокон, приводящих в действие кишечник, мочеточники и другие внутренние органы, является гораздо более медленным. Так, кишечник обнаруживает перистальтические сжатия через 5 — 6 секунд и еще более медленные колебания внутреннего напряжения мышц, так называемые колебания тонуса, через 30 — 40 секунд.

Близок к мышечному ритму и непосредственно связан с ним ритм процессов, протекающих в нервной клетке и в нервном волокне. Он обнаруживается также электрическими явлениями и по частоте совпадает с мышечным, так что является даже вопрос, не в нем ли следует искать и первоисточник мышечных сокращений.

Подобно тому, как из тканей слагаются органы, так из тканевых, ритмов слагаются ритмы органов. Ритм сокращений сердца имеет своей причиной ритм мышц и нервов его. Точно так же — и сокращение сосудов, играющее не малую роль в кровообращении, и ритмическая деятельность дыхательной системы.

Новейшими приборами, особенно струнным гальванометром, можно точно зарегистрировать электрические процессы, протекающие внутри мышечного волокна, и на получающихся кривых ясно обнаруживается ритмическое нарастание и убывание электрического тока в мышце при ее сокращении. Аппарат вырисовывает ряд равномерных волн, доказывающих, что процесс этот состоит из волнообразных, ритмических колебаний.

В деятельности пищеварительной системы, кроме указанных ритмов гладких мышц, наблюдается и ритмическая деятельность пищеварительных желез — печени и поджелудочной железы. Кроме того, при отсутствии в кишечнике пищи, наблюдается своеобразный, очень медленный ритм деятельности всей пищеварительной системы. Именно, через полтора-два часа начинается совместная деятельность всех органов: сокращаются стенки желудка, выделяется желчь и поджелудочный сок, и сок кишечных желез. Такая совместная работа длится 15 —20 минут, затем прекращается, чтобы через установленный срок начаться снова.

Обнаруживается ритм и во многих процессах деятельности нервной системы, но ритмичность их пока еще мало подвергалась исследованию. Некоторые нервные явления, впрочем, хорошо всем известны, как периодические и ритмичные. Таковы ритмические колебания болевых ощущений, например; при зубной боли и при ревматизме, периодические родовые схватки и протекающие нередко с длительными периодами приступы мигрени.

Уже этот краткий обзор ритмов тканей и органов человеческого организма показывает, что вся его жизнедеятельность сплетена из бесчисленных разнообразнейших ритмов, налагающихся друг на друга. Но, кроме того, обнаруживаются и биологические ритмы с более длительною периодичностью, с суточными или месячными колебаниями.

К суточным колебаниям жизни относится, прежде всего, смена сна и бодрствования. Существует мнение, что периодическое наступление сна есть приспособление к условиям среды — к наступлению ночного времени, неблагоприятного для жизни, — или же, что сон есть следствие усталости организма. Н. Я. Пэрна отвергает эти оба взгляда и рассматривает сон и бодрствование, как две равноценные фазы жизни, проявляющиеся не только в нервной системе, но и во всем организме, как целом. Мы не можем здесь подробно останавливаться на его доводах, и отсылаем интересующихся как к цитированной выше книге; так и к еще более подробно трактующей этот вопрос, изданной им при жизни.

Ритмичность сна и бодрствования, во всяком случае, не может подлежать сомнению, и для каждого очевидна. В состоянии, как сна, так и бодрствования обнаруживается и некоторое волнообразное нарастание и падение. Так, глубина сна неодинакова в разные часы, — она наибольшая через 1 — 2 часа после засыпания, затем круто убывает, и через 5 — 6 часов после засыпания сон становится наиболее чутким, а затем опять вторично начинается углубление его, но гораздо меньшее, чем первое.

Точно так же и во время бодрствования острота внимания и способность к отчетливой деятельности неодинаковы. Издавна известно, что внимание наиболее обострено в утренние, предобеденные часы. После полудня оно недостаточно остро, сознание немного туманно, позыв к деятельности не так отчетлив. Педагоги также замечают, что внимание учеников наиболее резко в утренние часы и падает после полудня, особенно после 4-го урока.

Другое явление жизни с суточным ритмом — колебание температуры тела. Температура достигает максимума около 6 часов вечера, после чего начинает понижаться и имеет минимум около 4-х часов утра, когда начинается новое повышение. Размах колебания между максимумом и минимумом составляет около 1°С. Некоторое незначительное влияние на температуру тела имеет дневная работа, вызывающая небольшое повышение, и момент засыпания, когда наблюдается резкий скачок вниз, но -общий суточный ход температуры не зависит ни от сна, ни от бодрствования.

Существуют наблюдения и относительно некоторых других суточных колебаний, например, над изменением частоты пульса, изменением состава мочи и пр. Имеется, по-видимому, некоторый суточный ход и психологических процессов, как можно судить по тому, что наблюдаются суточные колебания скорости забывания. При исследовании скорости забывания какого-нибудь заученного отрывка или стихотворения или просто бессмысленного сочетания слогов можно заметить, что в первые часы забываемость идет очень быстро, затем все медленнее, но далее, приблизительно через сутки, опять замечается некоторое освежение в памяти, так что через 24 часа после заучивания вспоминается лучше, чем через 12 часов. Ясно, что процессы, которые лежат в основе памяти, протекают с колебаниями, имеющими примерно суточный ход.

Кроме суточного ритма, в жизни человеческого организма наблюдается явление и с ритмом еще более медленным — месячным.

Но если недельный ритм (и соответственно—14, 21 и 28-дневный) наблюдается в половой сфере и в совершенно от нее не зависимой — сфере высшей психической деятельности, если тот же ритм может быть констатирован и в некоторых болезненных процессах, зависящих от расстройства всего организма (к таким болезням относится маниакально-депрессивное помешательство, невралгии, эпилепсия, мигрень, периодические параличи и различные проявления неврастении), то не следует ли признать, что причины его лежат в общей жизни всего тела? Все тело, как совокупность, как синтез, как интеграл всех органов и тканей, как некая самодовлеющая единица, обнаруживает ритмичную периодичность в своей жизни, проявляющуюся в самых различных сферах его деятельности.

Биологический ритм суточный и месячный соответствует периодам обращения Земли вокруг своей оси и Луны вокруг Земли, — не стоит ли он в связи с этими космическими явлениями, как это часто и принимается по отношению к периодичности месячных очищений? Некоторое влияние космических причин нельзя здесь отрицать, но все же, главное значение имеет самостоятельная тенденция организма к волнообразному течению. Сами жизненные процессы, протекая ритмически, образуют волны, которые, слагаясь и интерферируя, порождают колебания более крупного масштаба — длительные циклы.107

§ 13. Перерастание реакции в рефлекс как форму реакции

У животных, обладающих нервной системой, реакция принимает форму рефлекса. Под рефлексом в физиологии принято понимать всякий акт организма, который вызывается каким-либо внешним раздражением нервной системы, передаётся по центростремительному нерву в мозг и оттуда по центробежному нерву автоматически вызывает движение или секрецию рабочего органа. Рефлекса нет ни у растения, ни у животного, не обладающих нервной системой, там лишь только реакции.

Самый путь обычного рефлекса, слагающийся из а) центростремительного нерва, б) приносящих и отводящих нейронов спинного мозга и в) центробежного, который называется рефлекторной дугой и представляет собой наиболее общую схему всякого нервного акта, в том числе у человека. Через реакцию и её форму – рефлекс, наука способна вдвинуть человеческое поведение в единый длинный ряд биологических приспособительных движений всех организмов – от низших до высших, поставить в связь человека с основами органической жизни на земле, открыть безграничные перспективы для изучения его эволюции и рассматривать его в широчайшем биологическом аспекте, проникнуть в естественнонаучные, материалистические возможности изучения самосознания, самонаблюдения человека, того, что творится внутри его переживания, как души. Все основные формы человеческого поведения наука должна рассматривать как «реакция», а не рефлекс – как первичную клеточку, первопричину. Понятие рефлекса замыкает нас в физиологии нервной системы и ограничивает круг наблюдаемых явлений. Понятие – реакция позволяет нам проследить единство психического во всей живой природе.

§ 13.1. Наследственные или безусловные рефлексы

Вопрос о происхождении их относится к числу самых трудных. Приходится иметь дело с фактами на протяжении многих тысячелетий, с фактами, давно исчезнувшими, и судить о прошлом по настоящему. Так же обстоит дело с вопросом о происхождении наследственных форм поведения.

Однако общий принцип происхождения их установлен и выяснен Дарвиным, который взглянул на гармоническое соответствие между организмом и средой не с наивной точки зрения целесообразности, а с точки зрения научно понимаемой причинности. При этом в центр внимания ему пришлось выдвинуть основной движущий механизм эволюции – борьбу за существование в мире растений и животных. Именно этот принцип ставит перед каждым живущим как бы дилемму: или сумей приспособится к жизни, или погибни. И в этой борьбе неприспособленные гибнут и исчезает. Выживают те организмы, которые в силу каких-либо причин оказываются более приспособленные к существованию, чем другие.

Между этими выживающими организмами происходит снова и снова тот же процесс борьбы, который каждый раз производит отбор более приспособленных экземпляров вида. И как процесс борьбы не останавливается ни на минуту, так же не останавливается ни на минуту и процесс совершенствования вида и выживания наиболее жизнеспособных. Далее, выжившие организмы могут сохранить за собой право на жизнь только при непрестанном напряжении всех сил, при активном развитии приспособительных возможностей. Этим самым они упражняют, развивают и доводят до возможного совершенствования нужные и полезные органы, и у них постепенно атрофируются вследствие бездействия ненужные и неупотребляемые.

Наконец, сюда присоединяется ещё действие полового отбора, который направлен в ту же самую сторону и приводит к тому, что только наиболее жизнеспособные экземпляры оставляют после себя потомство, а потомки в силу наследственности получают и закрепляют биологические особенности своих предков.

Только благодаря трагическому закону борьбы, составляющему основной закон жизни, эволюция организмов могла протянуться от одноклеточных инфузорий до человека. Природа не знает пустоты. В дальнейшем учение Дарвина получило существенную поправку в теории мутации. Смысл её сводится к тому, что в процессе развития появление новых видов возникает путём не столько эволюции, т.е. медленного и постепенного накопления ничтожных изменений, но и внезапных скачков.

Происхождение инстинктов и простых рефлексов всецело объясняется этими основными принципами эволюции и мутационной теории, их происхождение такое же, как и происхождение строения тела и органов у животных.

§ 13. 2. Инстинкты, их особенности

Инстинктами принято называть более сложные формы наследственного поведения. Рефлекс – это связь однозначная, строго определённая и детерминированная. Напротив того, в инстинкте она представляется и гораздо менее определённой и более свободной. Система движений, составляющих рефлекс, строго определена и дана заранее в совершенно точном виде. Напротив, инстинктивные движения никогда не могут быть предугаданы и учтены наперёд до конца, никогда не представляют точного трафарета и варьируются от раза к разу.

Наконец, третья особенность инстинкта заключается в большей сложности производимых при нём движений. В то время, как в рефлексе действует обычно один орган, в инстинкте налицо ряд согласованных движений различных органов.

По всему этому инстинкты следует выделять в особую форму наследственного поведения, при этом в основу положить тот признак, что рефлекс представляет из себя реакцию отправления одного какого-нибудь органа, а инстинкт – реакцию поведения всего организма.

§ 13.3. Учение об условных рефлексах

Объяснить поведение животного и новорождённого младенца только на основе наследственных реакций, рефлексов, инстинктов нет возможности. Мы легко можем проследить появление вновь приобретаемых реакций – условных рефлексов.

Механизм возникновения условных рефлексов разработан академиком И.П. Павловым. Опыты его заключаются в том, что собаке дают в рот мясо, сахарный порошок или вливают соляную кислоту и т.п. В ответ на эти раздражители собака начинает выделять слюну в строго определённых количествах и совершенно определённого качества, в зависимости от характера раздражителя. Этот новый слюнной рефлекс следует назвать условным, ибо он возникает только при известных условиях. Чем же отличается условный рефлекс от безусловного? Во-первых, он дан не в наследственном опыте, а возникает в процессе личного опыта. Во-вторых, он индивидуален и совершенно не одинаков у различных представителей одного и того же вида. В третьих, он имеет гораздо более временные и неустойчивые формы и склонен исчезать и уничтожаться, если его не подкреплять снова и снова безусловным раздражителем.

Из этой же характеристики уже видно, что условный рефлекс обладает всеми особенностями приобретённых реакций, составляет достояние индивида, образует круг его личного опыта, не передающегося по наследству. Это гениально простое открытие И.Павлова выясняет чрезвычайно важные стороны в поведении животного. Оно открывает тот механизм, благодаря которому поведение животного делается особенно гибким, многообразным и быстрым в своём приспособлении. Закон образования условных рефлексов в самой общей форме может быть выражен так: помимо наследственных связей, существующих между средой и организмом, организм в течение всей своей жизни вырабатывает и устанавливает новые связи между отдельными элементами среды и своими реакциями, причём многообразие новых связей совершенно неисчерпаемо. Закон говорит, что новая связь может быть замкнута при известных условиях между любым элементом среды и любой реакцией животного. Таким образом, любое событие, факт или явление внешнего мира может стать возбудителем любой реакции животного.

Легко заметить, какое чрезвычайно важное биологическое значение могут представить подобные рефлексы, в какой степени они могут приблизить и приспособить поведение животного к требованию среды. Именно они позволяют животному производить приспособительные реакции на только появляющиеся раздражители, реагировать на отдаленнейшие сигналы и направлять своё поведение не только под влиянием настоящих стимулов, но и в предвидении будущих.

Этот закон показывает нам, что приобретённые реакции не представляют из себя чего-либо существенно нового по сравнению с прирождёнными и не являются принципиально отличными от них. Он устанавливает, что и личный опыт возникает не иначе, как на основе наследственного, но только видоизменённый согласно различным условиям существования. Процесс выработки условных рефлексов есть не что иное, как процесс приспособления наследственного видового опыта к индивидуальным условиям, где решающим фактором установления личного опыта оказывается среда.

Если принять во внимание, что прирождённые реакции выработались и сложились в конечном итоге под влиянием среды, то мы сумеем определить условный рефлекс как «среду помноженную на среду», - писал Л.С. Выгодский. С открытием условного рефлекса мы получаем представление о необычайной пластичности, изменчивости поведения в смысле его бесконечного сложного и тонкого приспособления к среде.

И.П. Павлов во всех форах поведения животного и человека (от самых элементарных до самых высших) видит звенья единой цепи – «беспредельного приспособления во всём его объёме, которое составляет жизнь на земле. Движение растений к свету и отыскание истины путём математического анализа, не есть ли в сущности явления одного и того же ряда?» - задавал вопрос Павлов.108 Ответ на этот вопрос заложен в диалектическом методе, рассматривающем природу в едином процессе, с одним общим субстратом, определяющим всё многообразие форм развития. Для психологии такой анализ стремился осуществить Л.С. Выгодский, для истории – Маркс и его последователи.

Мы здесь лишь стремимся показать присутствие элементарной частицы – реакции во всех последующих формах поведения, приспособления живого организма к среде – рефлексах, инстинктах, условных рефлексах, чтобы доказать единство механизма реакции в действиях развивающихся животных. С развитием последних формы реакции так же усложняются, появляется нервная система и т.д., но сущность психического, его определяющие начала, механизмы поведения остаются однотипные, независимо от формы организации. Только на этой основе мы можем показать сущность и развитие психического в единстве с развитием животных в их борьбе со средой за выживание на основе естественного отбора.

§ 14. Закономерности развития поведения животных в их единстве с развитием мозга

Эдингер, один из лучших знатоков сравнительной истории мозга, указывает на то, что развитие центральной нервной системы в животном ряду и развитие поведения шли, по-видимому, рука об руку. Он говорит: «При инстинктах сильно развита особая часть центральной нервной системы, так называемое ромбовидное тело. Мозг позвоночных животных состоит из более старой и более новой составных частей, и изучение всего ряда животных показало, что в принципе весь механизм, начиная с конца спинного, мозга и кончая нервами обоняния, к чему относится также первичный мозг, у всех высших и низших позвоночных животных устроен совершенно одинаково, что, следовательно, говорим ли мы о человеке или о рыбе, подкладка всех простейших функций совершенно одинакова для всего ряда. Начиная с пресмыкающихся к первичному мозгу прибавляются новые доли мозга» как новый аппарат, увеличивающийся с такой силой, что, наконец, у человека, он, как плащ, покрывает весь первоначальный мозг.

Но гораздо интереснее, чем эти простейшие анатомические данные, те функциональные зависимости, которые возникают между древними и новыми частями мозга, как показывает исследование, развитие мозга шло путем надстраивания новых и новых этажей над древним мозгом. Именно в силу этого новые этажи надстраивались над старой подкладкой, по выражению Эдингера, и в силу этого подкладка низших функций оказывается у человека и у рыбы совершенно одинаковой.

Однако было бы большой ошибкой представлять себе эту историю развития мозга, состоящую в надстраивании все новых и новых этажей центральной нервной системы, в виде действительно механического надстраивания, оставляющего в неизменном виде низшие, более древние инстанции. Мы сейчас увидим, что те самые двойственные зависимости (связь и разрыв) между последовательными ступенями в развитии поведения, которые мы описали выше, - существуют и как основные зависимости между различными этажами в построении мозга.

Эти основные законы, как их формулирует Э. Кречмер, могут быть сведены к четырем основным положениям.

Первая закономерность состоит в сохранении в виде отдельных ступеней низших центров. Низшие, более старые в истории развития центры и соответствующие им дуги действия не просто отходят в сторону с постепенным образованием высших центров, но они работают, далее, в общем, союзе как подчиненная инстанция под управлением высших, в истории развития более молодых, так что при нервной неповрежденной системе обычно их нельзя определить отдельно.

Но вторая закономерность, которую мы можем обозначить, как переход функций вверх, состоит в том, что эти подчиненные центры не удерживают своего первоначального в истории развития типа функционирования полностью, но они передают существенную часть своих прежних функций вверх новым, над ними надстраивающимся центрам. Мы знаем, что спинальная лягушка, лишенная головного мозга, может выполнять еще очень сложные и целесообразные действия, например рефлекс потирания. Часть таких древних функций у человека уже совершенно перешла на головной мозг, специально на кору большого мозга, и при перерыве соединения не может более осуществляться спинным мозгом, который у человека, как изолированное действенное тело, функционирует только примитивно и фрагментарно.

Мы видим, что древняя примитивная функция начинает действовать в составе более сложных новых систем и поэтому лишается своей самостоятельности. Вот почему возникает парадоксальное явление, неоднократно изумлявшее исследователей. Низшие этажи мозга оказываются у человека гораздо менее дееспособными, чем у животных. Спинной мозг лягушки действует лучше, чем человеческий спинной мозг, именно в силу того, что человеческий спинной мозг действует в составе нового целого и лишился в процессе развития своих прежних функций. Вот почему человек без головного мозга гораздо менее дееспособен, чем собака или лягушка без такого мозга. Эдингер описал интересного ребенка без мозга, который прожил 33/4 года. Его жизненные проявления ограничивались простыми рефлексами.

С историей развития мозга связано и другое парадоксальное явление, заключающееся в том, что человеческий ребенок родится на свет гораздо более беспомощным и менее зрелым, чем детеныш низших животных.

Цыпленок, как только вылупливается из яйца, сейчас же обнаруживает способность ходить и клевать зерно. Щенок гораздо быстрее проходит путь овладения своими функциями, и только человеческий ребенок в продолжение целого года оказывается совершенно беспомощным в смысле простейших двигательных функций (ходьба, стояние, передвижение). Это опять-таки связано с тем, что низшие мозговые центры у человека утеряли свою самостоятельность, которую они сохраняют еще у животных. Трудно найти более яркое доказательство того качественного изменения функций низших этажей при надстраивании высших, о котором мы говорим все время.

Мы видим, таким образом, что подобно тому, как инстинкт изменяется и продолжает в измененном виде существовать внутри рефлекса, действуя в этом новом целом по другим законам, нежели его собственные законы; подобно тому, как условный рефлекс продолжает существовать в интеллектуальной операции, подчиняясь ее общим законам, — подобно этому всякий низший центр не отходит просто в сторону с возникновением высшего, но продолжает существовать внутри него, лишившись части своих функций, приобретя новые, т. е. перестроившись сообразно построению того целого, в которое он теперь входит составной частью.

Третья важнейшая закономерность, позволяющая нам проверить две прежние, заключается в эмансипации низших центров в специальных условиях, состоящей в том, что если высшие центры функционально слабы или отделены от подчиненных центров, например, благодаря шоку, заболеванию, повреждению, то общая функция нервного аппарата не просто прекращается, но подчиненная инстанция становится самостоятельной и показывает нам элементы своего древнего типа функционирования, которые остались у нее.

Мы видим это как в отношении рефлексов примитивного рода, возникающих у человека при поражении высших центров, так и в таких заболеваниях, как истерия и шизофрения, когда при нарушении высших психических функций часто появляются на поверхности низшие с точки зрения истории развития психомоторные способы функционирования, принимающие на себя руководство, способы, которые мы обозначаем как гипобулические механизмы, как нижний слой высших процессов, говорит Э. Кречмер. Этот общий нейробиологический закон по отношению к учению об истерии был сформулирован Э. Кречмером в следующем виде: «Если внутри психомоторной сферы действие высших инстанций становится слабым функционально, то делается самостоятельной ближайшая низшая инстанция со своими собственными примитивными законами».

Наконец, четвертой и последней закономерностью, которая с точки зрения развития мозга соответствует истории развития поведения, является самостоятельность высших мозговых синтезов.

Этот закон заключается в том, что всякая возникающая в истории родового или индивидуального развития новая сложная форма, в состав которой входит множество более простых форм, обнаруживает самостоятельный синтез, обладающий своими особенностями, закономерностями движения, построения и действия, своей особой судьбой.

«Этот закон, — говорит Кречмер, — одинаково приложим как к самым низшим формам объединения отдельных нервных функций, так и к самым высшим, примером которых может служить понятие. Всегда мы наталкиваемся на тот же самый принцип: из несвязной серии физиологических частностей создается нечто оформленное («звуковой образ слова», «предмет» или в психомоторной области — формула движения), что так же хорошо означает акт соединения сопринадлежащих друг к другу элементов, как акт разделения несопринадлежащих. Это сведение в порядок имеющих место в физиологии мозга отдельных актов в формулообразные, соединенные с сознанием значения связи единства мы называем форменной функцией. Она есть базис, на котором строятся все более высокие психические функции». Это новое целое «представляет собой более чем сумму элементов, из которых оно возникло. Оно психологически в основе нечто новое, совершенно самостоятельное психическое образование, твердое единство, которое в переживании далее совершенно несводимо. Этот закон самостоятельности более высоких синтезов есть основной нейробиологический закон, который может быть прослежен от простейших рефлекторных процессов до образования абстрактов в мышлении и языке».

Здесь, таким образом, впервые со всей ясностью были сформулированы великие фундаментальные законы психической эволюции, состоящие в признании того, что эволюция мозга совершилась по тем же основным законам, как и эволюция других частей тела, т.е. составляла часть общеорганической эволюции подчиняясь законам наследственной вариации и естественного отбора, и далее, что эволюция инстинктов от простых к сложным являлась лишь естественным выводом из эволюции мозга, подчиняясь также закону вариаций и отбора; что эволюция психики относится к эволюции мозга совершенно так же, как эволюция всякой функции относится к эволюции выполняющего ее органа.

Если мы возвратимся к тому, как стоит вопрос о разуме животных в современной психологии, мы увидим снова в новой вариации, на новой фактической основе ту самую философскую ситуацию, которую мы знаем на примере воззрений Декарта и Дарвина. Идеи Декарта, т. е. идеи последовательно механического истолкования поведения животных, в наше время воплощены в работах так называемой объективной психологии, которая в практике психологического исследования осуществляет оба основных принципа Декарта — отрицание психики и отрицание разума у наблюдаемых животных.

Э. Торндайк выступил против антропоморфического истолкования поведения животных, которое шло от последователей Дарвина, и привел сравнительную психологию, как это ни странно, к отрицанию тех положений, которые лежат в основе дарвинской теории. Внутренний порок дарвинского учения привел, следовательно, к тому, что, проделав полный круг развития и вернувшись к своей исходной точке, это учение пришло к отрицанию того, из чего оно само исходило.

Поясним это в нескольких словах. Дарвин исходил из признания родства животных и человека, из идеи развития психики, которая, по его мнению, составляла часть общей органической эволюции. Но, так как он сам поднимает поведение виноградной улитки на степень человеческого сознания, так как он сам допускает антропоморфические воззрения на поведение животных, он как бы отрицает необходимость эволюции для объяснения возникновения человеческой психики, предполагая, что эта психика дана в готовом виде на самых ранних этапах биологической эволюции, что она просто должна быть опущена до уровня низших животных, но вовсе не должна быть выведена с помощью идеи развития из бесконечных метаморфоз, приведших ее, в конечном счете, к психике и сознанию человека.

В руках его последователей этот опасный антропоморфизм превратился в анекдотическое истолкование поведения животных на основе простого сходства с поведением человека и привел, следовательно, к отрицанию самой идеи эволюции, ибо антропоморфизм заключает в себе, в сущности, в скрытом виде антиэволюционную точку зрения. Поразительным доказательством диалектического развития идей в какой-нибудь научной области является тот факт, что последователи Дарвина, совершив полный круг в развитии своих идей, вернулись к той точке зрения, - на которой стояли самые наивные антропоморфисты — древние писатели вроде Плутарха и ему подобных.

Реакцией против такой точки зрения, приписывавшей животным взгляды, мысли и намерения человека, явились объективные научные исследования поведения животных, в которых путем тщательных наблюдений и экспериментов удалось установить, что многие по видимости сходные с человеческими операции животных принадлежат просто к числу инстинктивных, врожденных способов деятельности, а другая часть, видимо разумных способов поведения, обязана своим, происхождением методу случайных «проб и ошибок» или методу самодрессировки животных. Торндайку в его классических экспериментальных исследованиях интеллекта животных удалось экспериментально показать, что животные, действуя по способу случайных «проб и ошибок», вырабатывали сложные формы поведения, которые по виду явились сходными с такими же формами у человека, но по существу были глубоко отличны от них.

§ 15. Общая схема развития поведения животных

Мы могли уже выяснить, что поведение есть не что иное, как процесс уравновешивания организма со средой. Чем проще и элементарнее отношения организма со средой, тем элементарнее протекает поведение этого организма. Чем сложнее и тоньше становится взаимоотношение организма и среды, тем зигзагообразнее и запутаннее становятся процессы уравновешивания. Единство и борьба среды и организма обеспечивают развитие организма животного и человека.

Мы знаем, что развитие, в том числе и психического, есть трансформация начала. Началом, клеточкой психического выступает реакция, обратной стороной которой становится поведение. Поведение есть система победивших реакций в их многообразном взаимодействии, единстве борьбы со средой. Совокупность реакций, рефлексов, инстинктов, нервной системы, мозга и т.д. и составляет психику животного, определяющую его поведение.

Поведение животного слагается из последовательных переходов конечного поля то к одной группе рефлексов, то к другой. Исходя из этого, мы можем проследить общее направление развития поведения в животном ряду, наметить общую схему эволюции поведения с помощью Л.С. Выгодского.

В результате развития научной психологии идеи дарвинизма все же настолько глубоко проникли в нее, что уже сейчас можно сказать, что они являются основным принципом, на котором строятся все научные психологические исследования.

Поведение, этому учит нас теория Дарвина, не развивается самостоятельно, как независимая, автономная, замкнутая в себе система. Поведение является деятельностью животных, определяемой, прежде всего, строением их организма и основными функциями их органов. Поэтому мы можем в настоящее время, по словам А. И. Северцова, различать два основных типа эволюции поведения.

Изучение изменений поведения в процессе эволюции приводит к выводу, что существуют два способа, посредством которых животные приспособляются к различным изменениям среды, причем каждый из этих способов может быть, в свою очередь, подразделен на две категории. Первый тип составляют наследственные изменения, которые являются способом, посредством которого животные приспособляются к очень медленным, но вместе с тем и очень значительным изменениям среды. Посредством наследственных изменений: а) изменяется организация животных, и вырабатываются те бесчисленные приспособительные изменения, которые нам известны на основании данных палеонтологии и сравнительной морфологии, и б) возникают рефлексы и инстинкты животных, причем изменяется наследственно самое поведение животных; в некоторых случаях это изменение поведения происходит без изменения строения органов, в других сопровождает его, так как эволюция нового, активного, а часто и пассивного органа всегда требует изменения поведения животного.

Но этим типом изменения поведения не исчерпывается эволюция форм поведения в животном ряду. Ко второму типу приспособления относятся ненаследственные приспособления, которые, в свою очередь, являются приспособлениями к быстрым, хотя и не особенно значительным изменениям в условиях существования животного; сюда относятся: а) те изменения строения, которые мы, за неимением лучшего термина, обозначили как функциональные изменения строения животных, и б) изменения поведения животных, происходящие без изменения их строения, под влиянием тех психических процессов, которые мы отнесли к разумному типу.

«Мы видим, таким образом, — говорит А. И. Северцов, — что существует несколько отличных друг от друга способов приспособления животных к окружающей среде, посредством которых они приспособляются к изменениям, протекающим «с различной скоростью. Эти типы приспособления до известной степени независимы друг от друга, т. е. в одних эволюционных рядах сильнее развиты одни, в других другие». Таким образом, изменения поведения животных являются одним из могучих средств приспособления животного к изменяющимся условиям среды, и можно отсюда с полной уверенностью заключить, что биологическое значение поведения заключается в его приспособительной функции. А так как приспособление является общим принципом, по которому строятся все жизненные процессы и их развитие, то естественно, что и изменения поведения подчиняются в основе тем закономерностям, которые установлены для биологической эволюции в целом.

Основанием современной научной психологии в изучении поведения животных служит учение Дарвина. Это учение, или эволюционная теория, как его иногда называют, связано в основном с понятием развития как основного процесса, с помощью которого возникла в действительности и может быть, поэтому научно объяснена вся картина современного растительного и животного мира. Эта же теория в основном дает ключ и к пониманию поведения животных.

В этом смысле идея развития, идея исторического метода глубоко укоренилась в современной психологии, которая рассматривает каждую форму поведения как продукт длительного процесса развития, как форму, исторически связанную с предшествующими более низкими формами. Подобно тому, как Гёте некогда в Падуанском ботаническом саду, наблюдая самые разнообразные растения, выразил в простой формуле всю будущую идею эволюции, сказав, что все растения произошли из одного, современная психология, не зная еще полностью всей реальной картины эволюции поведения, уже с полной определенностью может сказать, что все формы поведения во всем их многообразии связаны единством происхождения, и «степени их сходства, — по выражению К. Тимирязева, — должны рассматриваться, как степени их родства».

Это включение поведения в общую систему эволюции имеет место уже в учении самого Дарвина. Дарвин приложил общую идею эволюционного учения к объяснению происхождения инстинктов, и в этом смысле начало научной психологии животных должно быть отнесено к работам Дарвина. Научная сравнительная психология начинается вместе с дарвинизмом, хотя сам по себе фактический материал, которым располагал Дарвин в этом отношении, оказался, с точки зрения современных исследований, недостаточно богатым и полным, а подчас прямо неверным. Дарвин первый выразил ту мысль, что инстинкты отдельных животных и их объективная целесообразность должны быть поняты и объяснены совершенно так же, как целесообразная организация в строении животных и их деятельности.

Те же самые основные факторы, которые определяли собой в процессе биологического развития изменение строения тела и функций отдельных органов животного, явились, в основном, и движущими причинами развития поведения. Эти основные движущие силы заключаются в действии естественного отбора и в борьбе за существование, которую ведут животные виды. Инстинкты представляют собой с этой точки зрения, унаследованные стереотипные способы деятельности или поведения животного, как рефлексы представляют собой стереотипные унаследованные формы деятельности отдельных органов в ответ на определенные внутренние или внешние раздражения; те и другие являются одной из основных форм приспособления животных к окружающей среде.

Поэтому точно так же, как устройство организма животных и функции его отдельных органов находятся в удивительном соответствии с условиями среды, инстинкты и рефлексы поражают исследователей своей видимой целесообразностью. Эта объективная целесообразность наследственных способов поведения прежними психологами истолковывалась антропоморфически, т. е. путем перенесения на животных высших форм поведения человека. Новая психология пытается объяснить объективную целесообразность этих наследственных, врожденных форм поведения тем же самым путем, каким Дарвин объясняет целесообразность устройства организма животного.

Дарвин объяснил происхождение видовых, наследственных, врожденных способов поведения. В самом начале XХ в. в школе академика Павлова были сделаны первые и важнейшие открытия основных законов высшей нервной деятельности, показавших механизм образования условных рефлексов, т. е. способ надстраивания индивидуально приобретенного собственного опыта животного над его инстинктивной, или рефлекторной деятельностью. Если Дарвин открыл происхождение видов, то Павлов открыл происхождение индивидов. Это открытие показало что различные животные имеют не только различным образом организованные инстинкты или наследственные способы поведения, но что в зависимости от развития нервной системы и, в частности, от развития коры головного мозга, они имеют совершенно разные возможности в смысле самовоспитания, в смысле приобретения новых способов поведения.

Учение Павлова позволило наряду с открытием Дарвина относительно происхождения инстинктов различить две основные ступени в эволюции поведения животных: ступень инстинктов, или наследственных, врожденных способов поведения, и ступень навыка, дрессуры или условных рефлексов, т. е. тех форм поведения, которые лежат в основе индивидуального приспособления животного. Мы не станем сейчас подробно останавливаться ни на механизме возникновения условных рефлексов и общих законах их деятельности, ни на рассмотрении их биологических функций: и то и другое широко известно и не нуждается сейчас в рассмотрении. Мы хотим обратить внимание только на некоторые моменты, могущие иметь значение в связи с дальнейшим.

Вопрос, который заслуживает специального выделения, заключается в той связи и в том разрыве, которые одновременно обнаруживаются между условным рефлексом и его безусловной основой, между навыком и инстинктом, т. е. между второй и первой ступенями поведения. Этот момент, теоретическое значение которого недостаточно оценено, позволяет нам предугадать в общих чертах общее генетическое отношение, которое должно существовать между всякими двумя преемственно связанными последовательными ступенями в развитии поведения.

Своеобразие этой связи заключается в том, что всякий навык, всякий условный рефлекс строится не иначе, как на инстинктивной основе. Инстинкт, таким образом, не уничтожается в условном рефлексе, высшая ступень не отменяет низшую; врожденный способ поведения модифицируется, изменяется, входит в качестве подчиненной инстанции, как снятая категория, в высшую ступень, в которой он содержится в свернутом виде.

Но вместе с тем новая форма поведения, надстраиваясь над старой, подчиняется уже таким закономерностям, которых мы не находим в царстве инстинктов. Поведение приобрело новую форму движения; ее состав, строение, способ деятельности, развитие и распад — все это имеет свою собственную судьбу, свою собственную логику, которая не может быть чисто формальным путем дедуктивно выведена из соответствующих моментов низших форм деятельности, над которыми она надстраивается. Мы видим, таким образом, что вторая ступень в развитии поведения одновременно связана и разорвана с первой.

Нечто аналогичное находим мы и в отношении второй ступени с третьей, несмотря на то, что у большинства исследователей не хватает логической последовательности и смелости для того, чтобы признать, что эволюция поведения в животном ряду не остановилась на уровне второй ступени, но пошла дальше. Эту третью ступень в развитии поведения образует интеллект, биологической функцией которого является приспособление к новым условиям среды, выработка ответов на ситуацию, которая не встречалась в прежнем опыте. Типичным представителем этой третьей ступени в развитии поведения является упомянутое нами выше употребление и изобретение орудий у человекоподобных обезьян. Если мы рассмотрим эту третью ступень в развитии поведения и сравним ее со второй ступенью, мы убедимся, что здесь обнаруживается снова тот же диалектический закон связи и разрыва, единства и отрицания, как и в отношении всякой предшествующей и последующей ступени в развитии. Интеллектуальная реакция представляет по сравнению с простым навыком новую форму движения, подчиненную своим особым закономерностям. Мы могли бы повторить в этом отношении, точно то же, что нами было только что сказано относительно условного рефлекса сравнительно с инстинктом. Ее состав, ее строение, ее способ деятельности, ее развитие и распад обнаруживают новые закономерности, которые не могут быть непосредственно выведены из закономерностей, известных нам в отношении тех же моментов при условном рефлексе.

И вместе с тем внимательный анализ этой новой формы поведения показывает, что она надстраивается над второй ступенью в развитии поведения совершенно так, же как условный рефлекс надстраивается над инстинктом. Условные рефлексы продолжают существовать и действовать в качестве подчиненной инстанции в сложном составе интеллектуальной операции. Но они являются по отношению к этой последней такой же снятой категорией, как инстинкт по отношению к условному рефлексу.

Мы могли бы пояснить это своеобразное отношение между навыком и интеллектом в развитии поведения животных с помощью двух простейших примеров.

Первый пример, мы заимствуем из области развития поведения ребенка, так как здесь это функциональное отношение обнаруживается чрезвычайно просто. Представим себе, что мы в каком-нибудь школьном классе предлагаем учащимся решить задачу, требующую применения четырех арифметических действий в пределах первой тысячи, и предварительно убеждаемся путем проверки в том, что все наши учащиеся вполне овладели навыками в оперировании четырьмя действиями арифметики в пределах тысячи. Само собой разумеется, что, если найдутся, среди нашего класса такие ученики, которые не владеют соответствующими навыками, решение задачи для них станет в силу этого одного невозможным.

Интеллектуальная операция, требуемая решением задачи, может возникнуть не иначе, как на основе прежде выработанных и установившихся навыков, но, однако, наличие этих навыков еще не обеспечивает полностью появление интеллектуальной операции. Опыт показывает, что и те ученики, которые владеют необходимыми навыками, не все решат предложенную задачу. Если мы сравним затем решение этой задачи у одних и других учеников мы увидим, что каждая из составных операций, входящих в состав решения задачи, будучи взята в отдельности, совершенно осуществима для каждого из учеников нашего класса. Но та новая комбинация этих навыков, которая соответствует структуре задачи, та приспособительная функция, которую должен проявить интеллект в создании новой конфигурации этих выработанных навыков в соответствии с условиями и целью задачи, оказывается для многих из наших испытуемых неосуществимой.

Почему? Это мы увидим позже, когда разберём развитие интеллекта человекообразных обезьян вместе с трудовой деятельностью и становлением человека.

§ 16. Инстинкты и рефлекторные реакции – предел биологического осознания действий, без наличия производства

Происхождение сознания из животного состояния, рефлексов и инстинктов – вопрос наиболее сложный в диалектике истории человечества. Но и он весьма успешно решался обществознанием до запрета науки Сталиным и КПСС.

Мы стремимся воспроизвести материал научного периода в СССР, период ленинизма, большевиков в этой стране.

От чего же мы должны исходить при изучении происхождения сознания, его развития вплоть до наших дней?

Есть великолепная формула Маркса, которую брали за основу психологи, учёные – историки вплоть до 30-х годов:

«Моё отношение к моей среде есть мой сознание». Формула эта охватывает всю историю и предысторию сознания на протяжении сотен тысяч веков. Она обнимает сознание на всех ступенях его развития, начиная от самых низших форм, которые и нельзя собственно назвать этим именем, вплоть до самых высоких форм проявления прозорливого ума в абстрактном математическом анализе, в поэзии или юморе. И мы этой формулой будем пользоваться на протяжении всей нашей работы.

Человеческое сознание, надо полагать, произошло не путём произвольного самозарождения, а развилось постепенно из других более низших форм, как и вообще шла история становления человека от животного состояния к человеческому.

Для осмысления этого процесса развития мы должны начинать анализ с инстинктов и рефлексов, насколько они способствуют или препятствуют возникновению осознания действий.

Инстинктами называют побуждения и способность к действию, принадлежащие к числу наследственных свойств организма. Действия эти в большинстве случаев многосложны, но выполняются по существу одинаково у, всех нормальных особей вида или рода.

Несмотря на то, что вопрос об инстинктах с древнейших времен занимал внимание философов, физиологов, психологов и биологов, наука может сегодня признаться в том, что природа инстинкта представляет для нее во многом еще загадку.

Физиологи в большинстве случаев считают: инстинктивные действия производными от рефлексов. Некоторые из них вообще не признают никакой разницы между тем, что называют рефлексом и инстинктом, «Я предпочтительно, буду, — говорит академик И. П. Павлов, — употреблять слово рефлекс, предоставляя другим по желанию подменять его словом инстинкт». Характерным для всех физиологических толкований является то, что основой инстинктивных действий считаются факты исключительно внутреннего порядка. Физиологи в большинстве случаев принимают во внимание только нервные процессы и связи, образуемые нейронами и ганглиевыми клетками.

Создается ошибочное мнение, будто инстинктивные действия приходят в движение только благодаря внутренним связям нервного вещества. Между тем, для этого в большинстве, случаев необходима встреча с определенной внешней ситуацией, которая вызывает эти действия. Инстинктивные действия, хоть незначительно, но все же до известное степени также приспособляются к свойствам объектов, на которые они распространяются. Витье гнезд определенного типа является для птиц инстинктивным. Они употребляют при этом различный материал, и обращение с каждым видом материала у них особое. Солому птица берет и несет не так как пух, и кладет ее по-другому. Если ей попадется вата, то с ней она будет обращаться иначе.

При чисто субъективистическом подходе к инстинктам, как к сумме клейрономно-образовавшихся рефлекторных дуг, одна из главных сторон в инстинктивных действиях остается, вне поля зрения. Основная функция и биологический смысл инстинкта состоит в том, что он создает для животного возможность ориентироваться в среде. Согласно же приведенной механистической теории все действия животного являются суммой внутренней работы моторных путей, причем эти последние имеют дело не с самими объектами, а только с раздражениями и рецепторными нитями. Выходит, что животное ориентируется не в предметной среде, а только в своих ощущениях и внутренних состояниях нервного вещества. Бессознательность инстинктивных действий отмечалась и Спенсером, Дарвином и другими. Некоторые ученые, приписывая животным память, волю и даже способность представлений относительно инстинктивных действий, все же считали, что животные при этом не способны антиципировать конечный результат. Подчиняясь бессознательному побуждению, животное совершает очень сложные и целесообразные действия, не направляя их сознательно и ничего не ведая о результатах. Нельзя, например, думать, что белка, зарывающая орешки в землю, наперед учитывает нужды будущих дней.

Инстинкт есть побуждение, связь которого с целью бросается в глаза, между тем как само действие животного при этом слепо. Доказательств несознательности инстинктивных действий животного много. К ним относятся, во-первых, внезапное проявление определенных инстинктов при достижении соответствующего возраста ила периода жизни животного, во-вторых, совершенство и законченность, с которыми эти действия выполняются без обучения и без всякого предварительного знакомства, в-третьих, уверенность и постоянство, с которыми они каждый раз выполняются животными и т.д.

Наиболее же ярким фактом отсутствия сознательной преднамеренности в инстинктивных действиях являются так называемые «бесполезные действия» животного. Поставленное в условия, при которых определенное действие оказывается бессмысленным, животное повторяет его в такой форме, в какой совершало при нормальных условиях, т. е. обнаруживает полное неведение того, что делает.

Ллойд Морган сообщает, что белка, взятая новорожденной из гнезда, воспитанная в комнатной обстановке и вскормленная на молоке и бисквите, разгрызла орешек, виденный ею впервые, достала и съела его содержимое, как и всякая лесная белка. В возрасте двух месяцев она обнаружила, инстинктивное побуждение прятать орехи, подобное тому, какое осуществляют белки на свободе, зарывая орехи на два сантиметра в землю и впоследствии находя их нюхом и откапывая. В условиях комнатной жизни белка хватала орешек, озираясь, прятала его под защитой ножки дивана и делала затем движения, которыми сопровождаются зарывание и притоптывание земли над зарытым предметом. Совершив все это, животное спокойно переходило к своим обычным занятиям, нимало не смущаясь тем, что орех оставался неприкрытым.

«У ново гвинейских султанок (порода кур), — сообщает Циглер, — петух нанашивает большую кучу растительных остатков, в которую курица затем откладывает яйца; если случается, что наседки нет, то петух все-таки нагромождает совершенно бесполезную кучу». «Если взять из-под наседки, приготовившейся к высиживанию, яйца, то она продолжает несколько «дней сидеть на пустом гнезде».

Инстинкты приспособлены к естественной жизни животного и функционируют целесообразно в нормальных условиях. Но при измененной обстановке, где те же действия теряют смысл, животное все-таки настойчиво их повторяет. Разумеется, если бы действие было осознанным и предусмотренным, животное не повторяло бы его механически и безуспешно, а действовало бы каждый раз соответственно смыслу обстановки.

Инстинкт представляет прямую и непосредственную реакцию организма на потребные для вида или особи нужды. Здесь нет опосредствованных действий даже в тех случаях, когда это необходимо для спасения жизни. Они появляются вместе с производством у высокоразвитых обезьян.

Если прямое действие не приводит к желанному результату, инстинкт никогда не помогает находить обходный путь. Более того, инстинкт всегда понукает животное к прямому действию и даже в тех случаях, когда оно бесполезно и гибельно. То же самое можно сказать и относительно приобретенных в индивидуальном опыте привычек и вторичных рефлексов животного и вообще об автоматизированных действиях. Все они побуждают к прямому действию и мешают выбору не прямого пути, т.е. мешают рождению сознательного решения.

«Ситуация, разрешимая прямым путем, не требует осознания, а потому не провоцирует и не рождает сознательного решения. Для того чтобы животному прямо схватить добычу, ему не требуется особой работы сознания, оно делает это на основе наследованных или приобретенных рефлекторных навыков, подобно тому, как человек сохраняет равновесие во время ходьбы, плавания и т. д.

Если животное в известной степени также активно в отношении к потребным ему объектам, то активность эта проявляется только в прямом стремлении к цели. Поскольку же цель не налична непосредственно в поле восприятия, или не достижима прямым путем, животное не способно ни «вообразить» и поставить более отдаленную цель, ни справиться с решением. Животное замечает опасность и принимает меры к ее избежанию только в тех случаях, когда опасность эта угрожает ему прямо и непосредственно. Но непрямой опасности оно никогда вообще не замечает. Инстинктивные и рефлекторные действия помогают животному ориентироваться только в такой обстановке, которая разрешима путем прямых н. непосредственных действий, в непрямой же обстановке животные в чрезвычайно малой степени умеют ориентироваться.

Эта прямая зависимость животного сознания от непосредственной обстановки, эта непосредственная зависимость между сенсорным полем и прямой ответной реакцией организма, представляет преобладающий способ и основную форму поведения животного, в которых протекает жизнь животного сознания.

Преобладание инстинктивных и рефлекторных реакций мы считаем состоянием сознания, соответствующим потребительскому отношению животного к естественной среде: это в сущности две стороны одного и того же — прямого и непосредственного — отношения к среде.

Рефлексы и инстинктивные действия характеризуются отсутствием опосредствующих процессов между положением среды и реакцией организма. Здесь в большинстве случаев условия среды, данная ситуация непосредственно вызывают определенным образом направленные действия животного без опосредствующей работы сознания, которую можно было бы выразить словами: «дать себе отчет о состоянии ситуации и образе своего действия». Этой, так сказать, аналитической работы сознания, работы опосредствующих процессов здесь не наблюдается.

Напротив, в случае, например, инстинктивного действия, достаточна одна только встреча определенной начальной ситуации (наличие орехов) с живым существом (с не голодной белкой), чтобы аппарат действия пришел в движение и отработал до конца как будто заранее положенную порцию, после чего действие как бы автоматически выключается. (Несмотря на то, что орех оставался не закопанным, белка удовлетворялась тем, что делала обычные движения зарывания и на этом успокаивалась.)

Рефлекторные и инстинктивные действия характеризуются прямой направленностью на объект действия, отсутствием посредствующих звеньев, как субъективно феноменально («отсутствие задержки», «торможения», «внутренней рефлексии»), так и объективно — отсутствие опосредствующих действий, помогающих не прямому достижению цели, отсутствие «работы над средством».

Осознание представляет именно этот средний момент, опосредствующее звено между объективной ситуацией и реакцией организма. Сознание является субъективным процессом, опосредствующим отношение между субъектом и объективной средой и, с другой стороны, опосредствующим общение между субъектом и другим субъектом. Эта опосредствующая функция, сознания, как мы увидим впоследствии, вырабатывается вместе с расстройством биологического отношения непосредственности и с утверждением социальной формы опосредственного общения, как с природной средой, так и с другими субъектами.

Откуда произошло или из чего могло развиться собственно сознание (осознание)? Во всяком случае, к нему не могли привести инстинктивные рефлекторные действия. Напротив, они скорее являются тупиками сознания и не только не способствуют осознанию, но даже препятствуют его возникновению, переводя осознанное в область несознательных действий.

§ 17. Формирование и развитие общественных животных и развитие вместе с ними животных общественных инстинктов

Мы с Вами, читатель, при изучении истории человечества, исходим из того, что природа представляет собой единый непрерывный процесс, неразрывной, составной частью которого является и история.

На основании этого, научный диалектический метод исходит из единства природы и общества при их различии. Наука учитывает непрерывность исторического процесса, ведущего от природы к обществу, от инстинктивного человека к сознательному человеку, от животнообразных форм труда к его высшим целесообразным формам.

При этом научная точка зрения не упускает из виду того качественного скачка в историческом развитии, который превращает нашего животного предка в человека, его естественные побуждения в социальные чувства и инстинкты, в труд. Поэтому мы вынуждены выводить начала истории человечества из биологических основ.

Ещё в ранней своей работе о Фейербахе Маркс и Энгельс протестовали против метафизического разрыва между «историей людей» и «историей природы». Наши животные предка, писал позже Энгельс, в своей известной статье о «Роли труда» в человеческом обществе – «были общественными животными; вполне очевидно, что нельзя выводить происхождение человека, этого наиболее общественного из всех животных, из необщественных животных предков». Эволюционная теория развития видов Ч. Дарвина – и в этом её огромная заслуга – впервые ставит вопрос о социальных связях и соответствующих им социальных чувствах и инстинктах по-новому. Она ищет происхождение этих чувств в природе, в живом мире, но она рассматривает социальные чувства уже не как нечто врожденное, «свойственное природе» человека или животного, но в процессе их исторического развития. Уже то обстоятельство, что Дарвин выдвигает примат общества над индивидуумом, имело огромное теоретическое значение, несмотря на все идеалистические ошибки Дарвина, связавшего в некое единое целое жизнь природы и общества.

Дарвин в поисках общественных форм жизни и социальных чувств в животном мире, чересчур подчёркивал идею «борьбы за существование». Энгельс отмечал, что нельзя даже в растительном мире видеть всегда только одностороннюю борьбу, как первую фазу человеческого развития. Взаимодействие живых существ включает сознательное и бессознательное сотрудничество, а также сознательную и бессознательную борьбу. Этот общественный инстинкт был одним их важнейших рычагов развития человека из обезьяны. Высшие формы общения в животном мире, в особенности формы, основанные «на объединённой силе и коллективном действии стаи», уже сами по себе ведут к развитию за пределы животного царства.

Общественный инстинкт, хотя наблюдается и в животном мире, но представляет собою уже нечто враждебное, простейшим биологическим инстинктам самосохранения.

§ 17.1. Переход от биологических общественных инстинктов к социальным в условиях примитивных инстинктивных форм труда.

Эволюционным способом развитие от биологических общественных инстинктов к социальными не происходит. Здесь роль производства, труда – определяющая. В то же время, без биологических рычагов, предпосылок возникновения производства, социальных инстинктов невозможно. Природа непрерывна, она не знает пустоты, находится в развитии, самодвижении и мы должны исходить из этих оснований или объяснений возникновения истории из биологической формы материи, иначе мы впадём в метафизику, механицизм.

Инстинкт – бессознательное внутренне побуждение, при котором действующее лицо не выделяет себя из природы и остаётся с ней всецело слитым, как нечто «стихийное» -естественное, в нем нет еще целесообразного действия, сознательности, разума. Животное, обладающее инстинктом не относится ни к чему, для животного соотношение с другими не существует как отношение. Инстинктивное действующее лицо ещё дикарь, который не выделяет себя из природы.

Это выделение из природы действующего на основе биологических общественных инстинктов лица как будущего сознательного человека без труда невозможно. Но и развивающаяся трудовая деятельность имеет свои первоначальные этапы, вытекающие из природно действующего животного в форме скачка. Переходное состояние от биологических общественных инстинктов к социальным инстинктам начинается с помощью первых жизнеобразных инстинктивных форм труда и низших форм социального общения, как первых элементов, зародышах производства. Здесь труд человеческий ещё не освободился от своей примитивной инстинктивной формы.

Именно благодаря простейшим животнообразным инстинктивным формам человеческого труда начинается процесс перехода к сознательным инстинктивным формам не только труда, но и самого сознания, как осознанность.

Что присутствует в труде человека, рождающее не только сознательный животнообразный разумный труд, но и начала своей субъективной сознательности? А вот что, животнообразынй инстинктивный труд рождает «сознательную цель», как форму труда, составляющую исключительное достояние уже человека, а не животного. Здесь граница перехода от инстинктивной деятельности к сознательной, целевой деятельности уже не животного, а переходного от животного к человек лица. Здесь и начало перехода от психики к психологии. Это состояние очень точно и с долей иронии подчеркнули Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии»: «человек отличается от барана лишь тем, что его сознание заменяет ему инстинкт или что его инстинкт осознан».109

И здесь нет ничего схоластического, надуманного, когда мы рассматриваем природу как единый непрерывный процесс. Естественно то, что ранние общественные инстинкты выводят очеловечивающегося животного за пределы животного состояния в границы человека. Социальные инстинкты – отнюдь не биологические, но уже социальная категория. Представляя собой, субъективное отражение низших форм человеческого общения и подготовляя переход к высшим формам человеческого общества, основанным на разумных формах труда, социальные инстинкты должны уже «в себе» заключать, в потенции, известную долю сознательности. Они предполагают уже некоторое неясное сознание своей связи с общественным коллективом и своих обязанностей по отношению к нему. Говоря о самой низшей ступени сознания, Маркс и говорит, что индивид вообще живёт в обществе, бараньем или родовом, чисто стадном лишь тем, что его сознание заменяет ему инстинкт или что его инстинкт носит сознательный характер.

Здесь ещё переходное состояние развития между инстинктивным дикарём и сознательным человеком. И мы должны понимать дальнейший путь развития, о котором Ленин писал: «Инстинктивный человек, дикарь не выделяет себя из природы, сознательный человек выделяет».110

Таким образом, мы видим, что социальные стремления или инстинкты не содержат в себе ровно ничего биологического, «натурального», «априорного», «врождённого человеческой природе». Ничего общего не имеет они с врождённым «божественным инстинктом» Руссо, ни с «мистической волей к жизни» Шопенгауэра.

В таком смысле самое словосочетание «социальные инстинкты» было бы величайшей безграмотностью.

Но дело в том, что на всём протяжении своего исторического развития – начиная с высших форм животного общества – социальные стремления представляют собой только субъективное отображение развивающихся и изменяющихся общественных отношений, их исторический и отражающий на себе все их изменения продукт.

В этом диалектическая непрерывность, единство, преемственность становления сознания на уровне биологического начала социального развития природы.

§ 17.2. Первые животнообразные инстинктивные формы труда и их перерастание в человеческий осознанный труд

От первых животнообразых инстинктивных форм труда переход к труду человека заключается в том, что труд человека осуществляет сознательную цель, как форма труда составляющая исключительное достояние человека. Здесь резкое различие между «наилучшей пчелой» и «самым плохим архитектором», исторический переход от естественной, «животнообразной» формы к разумной форме в условиях тесной связи, единства между природой и вырастающим из неё обществом, как качественно новой формы единого мирового природного процесса. Труд – продукт общественно-исторического процесса. К глубинам первобытных времён относится то состояние когда человеческий труд еще не освободился от своей примитивной инстинктивной формы, пишет Маркс в пятой главе первого тома «Капитала».

И мы обязаны его раскрыть на уровне инстинктивных форм деятельности обезьян.

Хотя труд и делание орудий, как сознательная, целесообразная деятельность, есть качество, особенный, характерный признак человека, они в зародыше, в зачаточной форме присущи уже высшим обезьянам, особенно в инстинктивной форме. Энгельс не думает «отрицать у животных способность к планомерным, преднамеренным действиям». Более того, «у животных способность к сознательным, планомерным действиям развивается параллельно развитию мозговой системы и достигает у млекопитающих высокой ступени развития». «Но все планомерные действия всех животных не сумели наложить на природу печать их воли. Это смог сделать только человек». Только человек господствует над природой, «и это последнее — важное отличие человека от остальных животных, и этим отличием человек опять - таки обязан труду». Этим Энгельс опять-таки, утверждает, что труд есть качество общественного человека. Не только история человека есть продукт его труда, но и труд есть продукт его истории, и все же этот продукт имеет свои естественноисторические, доисторические корни. Доистория есть предпосылка истории.

§ 18. Доречевая фаза развития интеллекта и доинтеллектуальная фаза в развитии речи высокоорганизованных животных

Учёные давно установили, что мышление и речь имеют генетически совершенно различные корни и идут на протяжении всего животного царства по различным линиям. Этот факт, - как писал Л.С. Выгодский, - можно считать прочно установленным целым рядом исследований в области психологии животных.

Интеллект в животном царстве начинается со способности к изобретению, которая приходит на основе перехода от инстинктов в определённых ситуациях. Употребление речи, как мы ещё увидим, также интеллектуальная функция.

«Изобретения» обезьян, выражающиеся в изготовлении и употреблении орудий и в применении «обходных путей» при разрешении задач, составляют несомненно, первичную, но фазу доречевую.

Антропоиды обнаруживают человекоподобный интеллект в одних отношениях (зачатки употребления орудий) и человекоподобную речь – в совершенно других (фонетика речи, эмоциональная и зачатки социальной функции речи). И в силу этого зачатки интеллектуального поведения и отсутствие речи, следовых стимулов, представлений создают величайшее различие их с человеком. Только благодаря производству, трудовой деятельности эти две линии развития соединяются в новом виде – человеке. Для шимпанзе, без производства, невозможны даже малейшие начатки культурного развития, становления высших психических функций. Действия шимпанзе совершенно независимы от речи, а вместе с нею от знаков, значений, абстрактных понятий.

§ 18.1. Доречевая фаза развития интеллекта животных

Наряду с наличием употребления орудии, хотя и в зародышевой форме, мы находим у обезьян также в зародышевой форме начатки речевой деятельности. Однако эти начатки речевой деятельности стоят в ином отношении к человеческой речи, чем начатки употребления орудий. В качестве общего вывода можно сказать, что у высших обезьян наблюдаются зачаточные формы употребления орудий и не могут быть констатированы самые зародышевые формы человекоподобной речи.

Кёлер пишет о речи шимпанзе, которых он наблюдал в течение нескольких лет на антропоидной станции на острове Тенерифе: «Их фонетические проявления без всякого исключения выражают только их стремления и субъективные состояния. Следовательно, это — эмоциональные выражения, но никогда не знак чего-то объективного». Однако в фонетике шимпанзе мы находим такое большое количество звуковых элементов, сходных с человеческой фонетикой, что можно с уверенностью предположить, как и делает Кёлар, что отсутствие человекоподобного языка у шимпанзе объясняется не периферическими причинами, т. е. причиной этого надо считать не недоразвитие речедвигательного аппарата — гортани, голосовых связок, языка и т. д., а причина заложена в интеллекте самой обезьяны. Жесты, мимика обезьяны, говорит по поводу этих наблюдений Делакруа, уже, конечно, не по причинам периферическим не отражают ни малейшего следа того, чтобы обезьяны с их помощью выражали нечто объективное, т. е. чтобы они выполняли функцию знака.

Шимпанзе — в высшей степени общественное животное, его поведение можно по-настоящему понять только тогда, когда он находится вместе с другими животными. Кёлер описал чрезвычайно разнообразные формы общения между шимпанзе. На первом месте должны быть поставлены эмоционально выразительные движения, очень яркие и богатые у шимпанзе, как мимика, жесты, звуковые реакции. Далее идут выразительные движения социальных эмоций — жесты приветствия и т. д. Но и жесты их, говорит Кёлер, как и их выразительные звуки, никогда не обозначают и не описывают чего-либо объективного.

Животные прекрасно понимают мимику и жесты друг друга. При помощи жестов они выражают не только свои эмоциональные состояния, говорит Кёлер, но и желания, побуждения, направленные на других обезьян или на другие предметы. Самый распространенный способ в таких случаях состоит и том, что шимпанзе начинает производить то движение или действие, к которому хочет побудить другое животное (подталкивание другого животного и начальные движения ходьбы, когда шимпанзе зовет его идти с собой; хватательные движения, когда обезьяна хочет получить у другой банан и т. д.). Все это жесты, непосредственно связанные с самим действием.

Шимпанзе, которых наблюдал Кёлер, играя, рисовали цветной глиной, пользуясь сперва губами и языком, как кистью, а после и настоящей кистью, но никогда эти животные, которые всегда, как правило, переносили в игру приемы поведения (употребление орудий), выработанные ими в серьезных ситуациях (экспериментах), и, наоборот, игровые приемы в жизнь, никогда они не обнаруживали ни малейшего следа создания знака при рисовании.

«Насколько мы знаем, — говорит Бюлер, — совершенно невероятно, чтобы шимпанзе когда-либо видел графический знак в пятне. Есть факты, предостерегающие от переоценки действий шимпанзе». К числу этих фактов он относит отсутствие всяких царапин на песчанике или глине, которые можно было бы принять за изображающий что-то рисунок, отсутствие всякого изображающего языка, т.е. звуков, равноценных названиям. «Все это вместе взятое должно иметь свои внутренние основания», — заключает автор.

Иеркс, кажется, единственный из исследователей человекоподобных обезьян, который видит причину отсутствия человекоподобного языка у шимпанзе не во внутренних основаниях. Его исследования интеллекта оранта, привели его, в общем, к результатам, очень сходным с данными Кёлера. Однако в толковании этих результатов он пошел гораздо дальше. Он считает, что у орангутанга можно констатировать «высшую идеацию» (мышление с помощью представлений или понятий), правда, не превосходящую мышления трехлетнего ребенка.

Это допущение, как показывает тщательный анализ, не встречает фактических подтверждений. Можно было бы привести десятки экспериментальных данных, говорящих против такого допущения. Однако, опираясь на это свое допущение, Иеркс задался целью исследовать, нельзя ли искусственно воспитать у обезьян человекоподобную речь. Его исследования в этой области дают и новый фактический материал, и новую, чрезвычайно смелую попытку объяснить отсутствие человекоподобной речи у шимпанзе.

«Голосовые реакции, говорит этот автор, — весьма часты и разнообразны у молодых шимпанзе, но речь в человеческом смысле слова отсутствует. Их голосовой аппарат развит и функционирует не хуже человеческого. Но у них отсутствует тенденция имитировать звуки. Их подражание ограничено почти исключительно областью зрительных стимулов, они подражают действиям, но не звукам. Они не способны сделать то, что с таким успехом делает попугай. Если бы имитативная тенденция попугая соединилась с интеллектом того качества, который свойствен шимпанзе, последний, несомненно, обладал бы речью, ибо он обладает голосовым механизмом, который можно сравнить с человеческим, а также тем типом и той степенью интеллекта, с помощью которого он был бы вполне способен действительно использовать звуки для цели речи».

Иеркс экспериментально использовал четыре метода, для того чтобы обучить шимпанзе человеческому употреблению звуков, или, как он говорит сам, речи. Все эти эксперименты привели к отрицательному результату. Каковы же причины этого? Недоразвитие голосового аппарата, бедность фонетики, как показывают эксперименты и наблюдения сотрудницы Иеркса Лёрнед, исключаются. Сам Иеркс видит причину в отсутствии или слабости слуховой имитации (подражания звукам). Иеркс, конечно, прав в том, что отсутствие слухового подражания может явиться ближайшей причиной неудачи его опытов, но едва ли прав в том, что видит в этом основную причину отсутствия речи.

Где объективные основания для утверждения, что интеллект шимпанзе есть интеллект того типа и той степени, которые необходимы для создания человекоподобной речи? У Иеркса был превосходный экспериментальный способ проверить и доказать свое положение, способ, которым он почему-то не воспользовался и к которому мы прибегли бы с величайшей готовностью для экспериментального решения вопроса, если бы к тому представилась внешняя возможность в Сухумском питомнике.

Способ этот заключается в том, чтобы исключить влияние слухового подражания в эксперименте с обучением шимпанзе речи. Речь вовсе не встречается исключительно в звуковой форме. Глухонемые создали зрительную речь и пользуются ею. Также обучают глухонемых детей понимать нашу речь, считывая с губ, т.е. по движениям. Быть может, можно шимпанзе научить употреблять пальцы, как это делают глухонемые, т.е. научить их языку знаков. Такие эксперименты не были проделаны, но мы не можем с уверенностью предсказать к чему бы они привели. Но все, что мы знаем о поведении шимпанзе, в том числе и из опытов Иеркса, не дает ни малейшего основания ожидать, что шимпанзе действительно владеет речью в собственном смысле этого слова.

§ 18.2. Доречевой уровень интеллекта обезьяны при употреблении орудий

Если у очеловечивающейся обезьяны мышление начинает, как мы ещё увидим, формироваться в трудовой деятельности, то у шимпанзе при употреблении орудий этого совсем нет.

Чрезвычайно большое значение имеет тот факт, что действия шимпанзе совершенно независимы от речи. Его употребление орудий ни в какой степени не напоминает человеческое речевое мышление. В свое время были опубликованы чрезвычайно интересные систематические исследования двух французских авторов — Гильома и Меерсона относительно употребления орудий у обезьян. Мы не станем подробно описывать эти чрезвычайно поучительные опыты, укажем только на общие выводы, к которым приводят эти исследования.

Эти исследования показывают, что поведение обезьяны при употреблении орудий обнаруживает принципиальное психологическое сходство с действиями человека, страдающего афазией, т. е. нарушением или выпадением речи. Поведение обезьяны, как это показали уже и опыты Кёлара, больше всего определяется непосредственной зрительной ситуацией, структурой зрительного поля. Поэтому всё то, что требует таких действий со стороны обезьяны, которые не определяются непосредственно этой структурой и ее наглядными моментами, оказывается для обезьяны недоступным.

Исследования над практическими действиями у человека, страдающего афазией, показали, что эти люди способны выполнять прямые действия, непосредственно вытекающие из наглядной ситуации, но не способны часто представить и выполнить такие операции, которые заключают в себе некоторое отклонение от непосредственно данных впечатлений. Они не способны к выполнению комбинированных сложных действий; они не способны поставить перед собой цель или представить себе идеальное местоположение предмета в результате какого-нибудь действия. Всякое сложное действие, требующее обходного пути, оказывается для такого больного затруднительным. И хотя операции, недоступные этим людям, как, например, игра на бильярде, неизмеримо более сложны по сравнению с темп обходными путями, которые выполняют обезьяны, но природа тех трудностей, отмечают авторы, которые мешают ясно воспринимать структуру ситуации, кажется аналогичной: в одном и другом случае отсутствует или нарушена способность зрительного охвата в целом; значение ситуации в целом отсутствует. О некоторых больных, страдающих афазией, говорили, что они не умеют читать формы и пространстве. Нечто аналогичное находим мы и у наших обезьян.

Эти исследования замыкают, таким образом, круг и снова, благодаря более углубленному исследованию операции употребления орудий у животных, показывают, что те формы интеллектуальной деятельности, которые проявляет шимпанзе при употреблении орудий, могут быть сближены с формами человеческого доречевого интеллекта. Опыты Бюлера показали, что у ребенка примерно в 10 — 12 месяцев наблюдаются первые простейшие формы примитивных изобретений, употребления орудий, применения, обходных путей, настолько напоминающие соответствующие действия шимпанзе, что Бюлер предложил весь этот возраст первого появления начатков практического мышления у ребенка назвать шимпанзе подобным возрастом.

Мы видим, таким образом, что только ребенок до появления речи и афазик, т. е. человек, потерявший речь, опускаются в своих практических действиях до той ступени, на которой стоит человекоподобная обезьяна. В этом, думается нам, и содержится ответ «а тот вопрос, который ставит Кёлер в связи со своими опытами.

Он говорит, что поведение обезьян существенно отличается от поведения самого примитивного человека в смысле отсутствия у обезьяны даже малейших начатков культурного развития; Кёлер ставит, далее, вопрос относительно того, насколько может поведение шимпанзе быть направлено на будущее. Решение этого, вопроса кажется ему, важным по следующим причинам. Большое число самых различных наблюдений над антропоидами обнаруживает явления, которые обычно наблюдаются только у существ, обладающих некоторой культурой, хотя бы и самой примитивной. Если же шимпанзе не имеют ничего, заслуживающего названия культуры, возникает вопрос, что является причиной ограниченности их в этом отношении. Даже самый примитивный человек подготовляет свою палку для копания, несмотря на то что он не отправляется тотчас же копать и, несмотря на то что внешние условии для употребления орудия отсутствуют.

Даже самый примитивный человек, следовательно, обладает известной степенью свободы, т.е. независимости от непосредственной потребности и непосредственного воздействия ситуации, в своих практических действиях. И самый факт приготовления орудия для будущего, по мнению Кёлера, связан с возникновением культуры. Поэтому он с полным основанием указывает не только на моменты, обусловливающие сходство между шимпанзе и человеком, но также указывает и на глубокое различие между обезьяной и человеком, на границы, отделяющие самую высокоразвитую обезьяну от самого примитивного человека.

По мнению Келера, отсутствие языка, этого важнейшего вспомогательного средства мышления, является одной из этих основных причин. Другие данные, не относящиеся к опытам Кёлера, дают основание предполагать, что только вместе с появлением речи возникает та относительная свобода, о которой мы говорили как об отличительном признаке самого примитивного человека.

Другую причину отсутствии культуры у обезьян Келер видит «в ограниченности представлений шимпанзе, в ограниченности их жизни во времени, в неспособности определять свои действия не наличными раздражениями, а только мыслимыми.

Но отсутствие речи и ограничение жизни во времени, в сущности, не объясняют ничего в том вопросе, который ставит Кёлер, ибо сами нуждаются в объяснении. Отсутствие речи потому не может рассматриваться как причина отсутствия культурного развития человекоподобных обезьян, что само составляет часть этого общего явления. Причиной в настоящем смысле является различие в типе приспособления. Труд, как показал Энгельс, сыграл решающую роль в процессе превращения обезьяны в человека, «труд создал самого человека» - и человеческую речь и человеческую культуру, человеческое мышление, и человеческую жизнь во времени. Мы ещё раз видим роль основного закона истории в развитии всех сторон жизни общества во все времена, как субстанции истории человечества. И сегодня мы не можем не учитывать этой роли производства в жизни всех народов нашей планеты.

§ 18.3. Эмоциональная, человекоподобная речь животных

Несмотря на невозможность шимпанзе обладать речью, он имеет свою богатую и в некоторых отношениях весьма человекоподобную речь, которая не имеет ничего общего с высокоразвитым интеллектом.

Как писал Л.С. Выгодский, исследователь Лернед составил словарь языка шимпанзе, состоящий из 32 элементов речи, или «слов», которые не только близко напоминают элементы человеческой речи в фонетическом отношении, но которые имеют известное значение в том смысле, что они характерны для определенных ситуаций, как, например, ситуаций или объектов, которые вызывают желание или удовольствие, неудовольствие или злобу, стремление избежать или страх и т.д. Эти «слова» собраны и записаны во время ожидания пищи, во время еды, в присутствии человека, во время пребывании шимпанзе вдвоем.

Легко заметить, что это – словарь эмоциональных значений. Это эмоционально-звуковые реакции, более или менее дифференцированные и более или менее вступившие в условно-рефлекторную связь с рядом стимулов, группирующихся вокруг еды и т.п. В сущности, это эмоциональная речь. Она – не только выразительно – эмоциональная реакция, но и средство психологического контакта с себе подобными. Однако и эта функция связи или контакта нисколько не связана с интеллектуальной реакцией, т.е. с мышлением животного. Менее всего эта реакция может напомнить намерение, осмысленное сообщение чего-нибудь или такое же воздействие. По существу, это – инстинктивная реакция или нечто чрезвычайно близкое к ней. Такую же доинтеллектуальную стадию можно найти в развитии речи ребёнка, как отмечал Л.С. Выгодский.111

§ 18.4. Генетические корни мышления и речи животного царства, как предпосылка перехода к интеллекту, сознанию и речи человека вместе с началом производства

Спорным до сих пор остается основной вопрос: можно ли констатировать с несомненностью наличие интеллекта того же типа и рода, что и человеческий, у высших обезьян.

Но никто не отрицает, что наличие интеллекта у шимпанзе, высший тип выработки навыков – путь к интеллекту будущего человека. Высший тип поведения шимпанзе является корнем человеческого. Маркс говорит об этом: «Употребление и создание средств труда, хотя и свойственные в зародышевой форме некоторым видам животных, составляет специфически характерную черту человеческого процесса труда».112

В этом же смысле в «Очерках по истории материализма» говорит и Плеханов: «Как бы там ни было, но зоология передает истории homo (человека) уже обладающего способностями изобретать и употреблять наиболее примитивные орудия»

Не является сколько-нибудь новым то положение, что в животном мире заложены корни человеческого интеллекта. Так, Энгельс, разъясняя смысл человеческого различия между рассудком и разумом, пишет: «Нам общи с животными все виды рассудочной деятельности: индукция, дедукция, следовательно, также абстрагирование (родовые понятия у Дидо: четвероногие и двуногие), анализ незнакомых предметов (уже разбивание ореха есть начало анализа), синтез (в случае хитрых проделок у животных) и, в качестве соединения обоих, эксперимент (в случае новых предприятий и при затруднительных положениях). По типу все эти методы – стало быть, все признаваемые обычной логикой средства научного исследования – совершенно одинаковы у человека и у высших животных. Только по степени (по развитию соответственного метода) они различны».113

Столь же решительно высказывается Энгельс относительно корней речи у животных: «Но в пределах своего круга представлений он может научится также и понимать то, что он говорит… Научите попугая бранным словам так, чтобы он получил представление о их значении (одно из главных развлечений возвращающихся из жарких стран матросов), попробуйте его затем дразнить, и вы скоро откроете, что он умеет так же правильно применять свои бранные слова, как берлинские торговки зеленью. Точно так же обстоит дело при выклянчивании лакомств».114

Итак, по Энгельсу, основные черты логического метода одинаковы или даже вполне одинаковы у человека и у животного, нормальная логика человека, продукт истории, коренится естественно исторически в природной логике животного. Энгельс в этом вопросе, как в вопросе о морали, следует либералу Дарвину, который, проводя в двух главах под общим заголовком: «Сравнение душевных способностей человека и низших животных», приходит к заключению: «как ни велико различие душевных способностей человека и высших животных, это различие лишь по степени, а не по роду. Мы видели, что чувства и инстинкты, различные душевные волнения и способности, каковы любовь, память, внимание, любопытство, подражание, разум и т. д., которыми так гордится человек, могут быть найдены в зачаточном, а иногда даже в очень развитом состоянии, у низших животных».115

Стоит сравнить подчеркнутые нами места у Энгельса и Дарвина, чтобы убедиться, что марксист Энгельс целиком следует здесь либералу Дарвину. Энгельс говорит, что основные черты метода у человека и животного по типу вполне одинаковы, но различны только по степени, а Дарвин, что различие душевных способностей человека и низших животных есть различие по степени, а не по роду, т. е. не по типу.

Энгельс начал готовить манускрипт «Диалектика и естествознание» в 1873 г., т.-е. через 1—2 года после выхода в свет «Происхождения человека». Под несомненным влиянием этой книги Дарвина Энгельс писал в своем манускрипте заметку «Рассудок и разум» (с рассуждением о естественноисторической общности происхождения формальной логики человека и логики животного). Через несколько страниц следует не менее известный отрывок о Дарвине: «Struggle for life», где Энгельс, как и в письме к Лаврову, развивает свой взгляд, что «взаимодействие живых существ включает сознательное и бессознательное сотрудничество, а также сознательную и бессознательную борьбу». «Взаимодействие тел природы — как мертвой, так и живой — включает в себя и гармонию и коллизию, и борьбу, и кооперацию» (Письмо к Лаврову от 12 ноября 1875 г.) А письмо к Лаврову, заканчивается утверждением, что «общественный инстинкт был одним из важнейших рычагов в развитии человека из обезьяны». Из всего контекста видно, что, по Энгельсу, социальные инстинкты играли, и играю важнейшую роль в борьбе и сотрудничаете высших животных, а затем и человека.

Энгельс, вслед за Дарвиным, производит формальную логику, как и социальные инстинкты человека, от соответствующих душевных способностей высших животных.

Итак, по Марксу и Энгельсу, труд, логика и мораль человека происходят естественно исторически от... обезьяны, хотя они всецело, по своему специфическому качеству, продукт общественной, человеческой истории. Если труд и логика имеют такое демократическое, подлое происхождение, то почему же должно быть сделано исключение для морали? Энгельс и там же утверждает, что диалектическое мышление присуще только человеку. Если качество рассудка (в гегелевском смысле — формальная логика) присуще человеку и животному, то качество разума (в том же гегелевском смысле — диалектика) присуще только человеку, как мы уже писали. Обезьяны даже самые развитые, не способны к диалектической мысли.

Чтобы покончить с вопросом о духовном родстве человека и высших животных, мы обращаем благосклонное внимание на следующее место из Ленина: «История философии. Следовательно: отдельных наук, умственного развития ребенка, умственного развитая животных, языка + психология + физиология органов чувств, кратко, история познания вообще, все области знания, вот те области знания, из коих должна сложиться теория познания и диалектика».116

Следовательно, по Ленину, нельзя построить теорию познания и диалектику без истории познания. Теория познания должна быть концентрированным выражением всей истории познания, в том числе истории умственного развития ребенка и животных.

В этих замечаниях Ленин обнаруживает поразительную конгениальность с Энгельсом: по Ленину, наш диалектический разум, включающий, как свой подчиненный момент, наш формально-логический рассудок, естественно исторически происходит от логики высших животных. Поэтому теория познания и диалектика невозможны без изучения истории умственного развития ребенка и животных. А по Энгельсу, «духовное развитие ребенка представляет собой только еще более сокращенное повторение умственного развития тех же наших животных предков». («Диалектика природы»). Ленин, как и Энгельс, в этом вопросе следовал либералу Дарвину. Цветы земли, наши дети, которые ведь тоже являются продуктом истории, в своем умственном развитии сокращенно воспроизводят умственное развитие наших обезьяноподобных предков. Это, может быть, оскорбляет чьи-нибудь родительские чувства, но это — естественноисторический факт.

Новейший исследователь интеллекта человекоподобных обезьян Вольфганг Кёлер приходит к заключению: «Мы находим у шимпанзе разумное поведение того же самого рода, что и у человека. Разумные действия шимпанзе не всегда имеют внешнее сходство с действиями человека, но самый тип разумного поведения может быть у них установлен с достоверностью при соответственно выбранных для исследования условиях» (Кёлер, «Исследование интеллекта человекоподобных обезьян»)

Кёлер на основании тщательно обставленных многолетних опытов и наблюдений над своими шимпанзе, пришел к заключению, что эти милые животные обнаруживают разумное, не только инстинктивное, а и сознательное поведение того же типа и рода, как и человек, т.-е. Кёлер буквально подтверждает выводы Дарвина и заметки Энгельса (разумеется, что с «Диалектикой природы» Кёлер не знаком). Он доказывает, что шимпанзе не только употребляют, но и изготовляют орудия, сознательно обходят препятствия, оперируют формами, короче, обнаруживают достоверные признаки зачатков разумного поведения. Кёлер говорит, что благодаря отсутствию языка и ограниченности важнейшего интеллектуального материала, т. н. «представлений», у шимпанзе нет и не могут быть обнаружены даже малейшие начатки культурного развития». А это и значит, что культура — специфическое качество человека. Кёлер заканчивает свое исследование указанием, что дальнейшее изучение вопроса требует сравнения психологии шимпанзе и ребенка. Не имея представления о работах Энгельса и Ленина, Кёлер выполняет в своей специальности их программу, он разрабатывает психологию животных и ребенка, как отрасль истории познания, и подготовляет тем самым один из важнейших элементов для теории познания материалистической диалектики. По своим политическим воззрениям Кёлер наверняка либерал или что-то в роде либерала, мелкобуржуазный демократ. Но своей работой по психологии животных он подтверждает диалектико-материалистическое учение Энгельса и Ленина о единстве и различии умственного развития человека и антропоидов. Стало быть, не только Дарвин или Каутский, но Энгельс, Ленин и все передовые естественники-психологи в роде Кёлера, подтверждают «либеральное» учение о естественно историческом происхождении духовных качеств человека.

«Что же касается тех идеологических областей, которые еще выше парят в воздухе — религии, философии и т. д. (подчеркнуто Энгельсом, до этого у Энгельса идет речь о государстве, политике и праве.), то у них имеется доисторическое содержание, находимое и усваиваемое историческим периодом»... Что у философии имеется доисторическое содержание, нам уже известно из предыдущего: вспомним рассуждения Энгельса о логике животных — «основные черты метода одинаковы у человека и у животного» — индукция, дедукция, абстракция, анализ, синтез, эксперимент («Диалектика природы») Но в религии тоже имеется доисторическое, дочеловеческое содержание. В «Диалектике природы» Энгельс замечает очень тонко, что собака любит своего господина, как бога. Это значит, что в религии имеется нечто от собачьей преданности господину. Если религия, философия и т. д. имеют доисторическое содержание, усваиваемое историческим периодом, почему нельзя этого оказать относительно нравственности? Ведь она тоже относится к еще более высоким идеологическим областям и имеет все права на жительство в том «и т. д.», которое у Энгельса следует за религией и философией. Такое доисторическое содержание нравственности, усваиваемое историческим периодом, представляют собой общественные инстинкты, о которых мы уже знаем из письма Энгельса к Лаврову, что они были «одним из важнейших рычагов развития человека из обезьяны». История содержит доисторию, в снятом виде. Нравственность содержит социальные инстинкты в снятом виде.

§ 19. Теория познания марксизма как методология всеобщей науки

Мы предпочитаем диалектику, в ее значении теории познания, формулировать не как гносеологию, а как методологию, ибо первая слишком отдает самой в себе замкнутой «критикой познания», слишком отдает кантианством. Понятие методологии шире: методология познания есть методология познания предмета, и это еще раз подчеркивает единство субъекта и объекта, подчеркивает предметность нашего знания.

Таким образом в самой общей форме указание на роль диалектики в марксизме заключалось бы в словах: диалектика есть методология (учение о методе) знания предмета. Но это первое указание было бы неполным, если бы мы не прибавили к нему слов: «на основе действия» (практики), ибо действенный момент теории познания вошел в марксизм еще с 1845 года, со времени тезисов Маркса о Фейербахе. Представляется как будто бы лишним (в особенности после того, что мы говорили в предыдущей главе) повторять, что практика, действие входит и в арсенал теории познания Ленина.

Стало быть, материалистическая диалектика есть методология знания на основе действия. Но и в этой формулировке сказана, лишь половина дела. Действие есть не только момент теории знания; с тем же правом можно сказать, что и самое знание есть момент теории действия. Если диалектика есть теория знания, то она есть и теория действия.

В этих многознаменательных положениях марксизма есть определенное указание на то, что та же диалектика является и теорией действия, «руководством» к нему, т. е. его методологией. Таким образом диалектика есть и методология действия; однако и к этим словам необходимо добавить: на основе знания, ибо, как мы видели в начале нашей работы, «без революционной теории не может быть и революционного действия». Итак, задачи материалистической диалектики, задачи, которые она выполняет, одним словом, ее общее значение — в том, что она есть методология знания на основе действия и методология действия на основе знания. Это единство действия и познание в действии мы рассмотрели выше при анализе происхождения сознания и будем рассматривать через все тома нашей работы, касаясь вопросов зависимости сознания от бытия и бытия от сознания в процессе в процессе действия людей на природу п процессах производства.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Роль и значение производства в возникновении сознания

§ 1 Раздвоение единой природы, как процесса, в результате производства, практической деятельности очеловечивающихся обезьян и возникновение, развитие сознания, мышления, чувств зарождающегося общественного человека

Одна из основных, если не основная, из черт диалектики – раздвоение единого и познание противоречивых частей его. Природа постоянно развивается через раздвоение настоящего состояния на противоречивые части. Не исключение тому и раздвоение единой биологической природы на биологическое и социальное, появление в социальном познания и мышления.

Обычно смешивают познавательный процесс каждого отдельного человека в конкретное время с историей развития сознания в производственном процессе. Мы постараемся всё показать отдельно и конкретно.

Прежде всего, теория познания стоит на монизме природы, на происхождении сознании, способности познания из обыкновенных свойств природы, благодаря природе, практическому воздействию на неё человека вместе с производством.

Уже Гольбах говорил, что, выходя за пределы природы, мы никогда не решим задач, которые ставятся перед нами природой.

Как же и благодаря чему возникают у очеловечивающейся обезьяны способности познавать мир таким способом, которого не имеют животные?

Фейербах в «Сущности христианства» указывает на то, что наше «я» познаёт объект лишь подвергаясь его воздействию. Маркс же возражает: наше «я» познаёт объект, воздействуя на него со своей стороны.

Мы прежде ощущаем свойства предметов, а потом уже думаем о них. Но что побуждает человека к размышлению о предмете, а не восприятию?

По этому вопросу Маркс писал во втором тезисе о Фейербахе следующее: «… главный недостаток материализма – до Фейербаха включительно – состоял до сих пор в том, что он рассматривал действительность, предметный, воспринимаемый внешними чувствами мир лишь в форме объекта или в форме созерцания, а не в форме чувственной человеческой деятельности, не в форме практики, не субъективно».

Как это понять? Гениальная поправка Маркса заключается в доказательстве, что и мысль и ощущение вырабатываются у человека только как отражение, как следствие практической деятельности. Маркс во всех своих работах человеческую практическую деятельность выводит как причину, а субъективные отражения в голове человека как следствие её. Самосознание человека развивается вследствие конкретной деятельности человека. Самосознание есть следствие нашей практической деятельности, а последняя представляет собой причину нашего самосознания, - справедливо утверждает Маркс. И Энгельс справедливо утверждал, что всё, что человек ни делает, отражается в его голове в форме ощущений.

И здесь материализм Маркса выходит на научные выводы первичного значения: человек побуждается к размышлению главным образом теми ощущениями, которые он испытывает в процессе своего воздействия на внешний мир. А так как это воздействие на внешний мир определяется его борьбою за своё существование, то теория познания тесно связывается у Маркса с его материалистическим подходом к истории, с основным законом истории – производством.

Отсюда монизм природы, монизм истории Марксом не нарушен: он выводит способности к познанию, само познание, теорию познания из производства. «Воздействуя на природу вне его, человек изменяет свою собственную природу», - писал Маркс в «Капитале», раскрывая тем самым глубокий смысл теории познания.

Познание природы, в том числе и научное человек достигает как существо общественное, как «социальный» человек, а не как индивидуум, как творящее, действующее и борющееся существо, а не как созерцающее, как пассивно подчинённое. Природа действует на человека, человек в свою очередь, воздействует на природу. Человек познаёт в той мере, в какой он действует и в какой он подвергается сам воздействию внешнего мира. Рассмотрим этот процесс детально.

§ 1.2. Роль природной среды, как посредника в отношениях между индивидуумами, участвующими в производстве, в отличие от отношений в животном мире.

Как известно, Маркс и Энгельс, начиная со своих ранних работ, стремятся уничтожить пропасть между природой и обществом, созданную идеалистической философией, и утвердить их единство. Они стремятся разрешить то идеалистическое представление, согласно которому «это две обособленные друг от друга вещи, точно человек не есть историческая природа и не имеет перед собой природной общественной истории» «Мы замечаем,— писал Энгельс,— что мы ни в коем случае не властвуем над природой так, как завоеватель властвует над чужим народом, как кто-нибудь находящийся вне природы — что мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим ей, внутри нее находимся, что все наше господство над ней состоит в том, что мы, в отличие от всех других существ, умеем постигать и правильно применять ее законы». Природа, как общество, имеет свою историю, в которой, развиваются биологические свойства человека. Природа не только подготовляет биологические предпосылки исторического развития общества, но и в каждый момент исторического развития осуществляется это единство биологического и общественного человека. Развитие биологического человека вовсе не заканчивается в преддверии истории общества, но непрерывно продолжается в обществе. Его организм непрерывно закрепляет и воспроизводит воздействие внешней среды,— в том числе и ее общественные воздействия. Нет ни одного врожденного свойства человека, в смысле его исторической неизменности, не только социального, но и биологического. Нет, строго говоря, стало быть, даже априорных биологических инстинктов, не только что общественных. Но наследование и накопление определенных свойств очевидно должны играть определенную роль в развитии видов. В противном случае каждому отдельному индивиду пришлось бы сначала проходить всю длинную шкалу биологического и социального развития.

Как это происходило исторически в переходный период от биологического к социальному?

Человек постольку становился человеком, поскольку вместо естественных условий среды, он своей промышленной деятельностью создал вокруг себя искусственную среду, как условие своего существования. Продукты труда и материальная культура, производимые человеком и помещаемые им между собой и природной средой, становятся посредником в отношениях между индивидами. Этот предметный эквивалент труда опосредствует отношение человека к природе и служит вместе с тем средством общения индивидов между собой.

Там, где нет этого посредника общения, отношение субъекта к среде, как и отношения между субъектами, возможны только как прямые телесные отношения. При отсутствии объективных эквивалентов (в виде продуктов труда), вокруг которых завязываются отношения и посредством отчуждения и присвоения которых осуществляется общение между индивидами, единственно возможными остаются только чисто животные отношения прямого телесного использования.

Не говоря уже о том, что сумма совместно существующих организмов, например микроорганизмов, есть стихийное образование, где отношения выражаются во взаимном поедании или существовании за счет взаимных выделений,— и отношения наиболее высоко развитых животных выражаются только в форме телесных отношений и взаимное общение между ними происходит исключительно на инстинктивно биологической почве.

Потребительское и непосредственное общение животного с природной средой лежит в основе такой же непосредственности проявления сознания животного, которому по инстинкту доступны объекты его жизненного интереса. С другой стороны, вследствие того, что в животном мире между индивидами не возникает предметного посредника отношений и отсутствует вещественный субстрат в виде продукта труда, биологические отношения не могут складываться вокруг третьих (объективных) вещей. Отношения животных суть прямые отношения, они даны как стихийный результат естественной истории, как природное явление, как биологический акт. Взаимные отношения животных — это прямое телесное отношение взаимного поедания или прямое телесное отношение взаимной пользы, осуществляемые ими помимо их сознательного намерения.

Общение животных друг с другом происходит на почве органической взаимности. Все отношения враждебные, симпатические и т. д. имеют здесь только лишь биологические основания и биологический смысл.

Кошка враждует с собакой не по причине антагонизма объективно. Материальных интересов и не на основании личной обиды, а скорее на основе какой-то «филогенетической обиды». Один только запах настраивает их враждебно и призывает к бою. И война эта нескончаема и «вечна».

Жизнь животного неразрывно сращена с природной средой. Естественная среда настолько близка и родна животному, что представляет почти продолжение его организма. Поэтому для животных в этой среде нет ничего «непонятного». Все, что не касается непосредственно их животного интереса абсолютно выпадает из поля сознания и не существует для них к бесконечному разнообразию реальной действительности они совершенно безучастны. Ко всему же тому, что сколько-нибудь задевает их прямые интересы, они поразительно остро чувствительны и умеют верно реагировать, но опять-таки делают это не сознательно, а инстинктивно. Острое чувство некоторых животных к состоянию погоды, например, совершенно недоступное для нас — пользуется общей известностью. Свою природную стихию животные чувствуют и «знают» с удивительной точностью — явление, объяснения которому наука еще не нашла.

Для животных не существует ничего тайного и «неведомого» не только в природе; ничего скрытого и недоступного нет для них также и в отношениях между собой. Животное чувствует инстинктивно, ему прямо и непосредственно доступно состояние соседнего организма и целого роя, почти так же, как собственное состояние. Улей, как известное скопление животных, живет вполне организованной жизнью. Действия отдельных пчел каким-то образом так замечательно соотнесены и координированы между собой, что до сих пор еще вводят в заблуждение многих ученых, заставляя их отстаивать мнение, будто эти насекомые своими интеллектуальными способностями во многом превосходят людей.

Ничего скрытого и «взаимно неведомого» нет, по всей вероятности, и в отношениях между обитателями муравейника. Муравьи непосредственно, органически — телесно воспринимают, чувствуют состояние каждого из своих сородичей. Пережитки подобного непосредственного общения сохранились отчасти и у людей в той именно области, где дело касается телесных переживаний. Боль или радость ближнего мы чувствуем и понимаем без помощи языка и без процесса умозаключения и обдумывания и часто без особых внешних проявлений мы совершенно верно воспринимаем враждебное отношение или расположение к нам другого человека.

«Сознание, — говорит Маркс,— равно как и язык, возникает из потребности сношения с другими людьми». А когда и почему возникает такая потребность? Надо полагать, что даже животные, стоящие на наиболее высокой ступени развития, никогда не чувствуют такой потребности. Инстинктивные звуки и движения, являющиеся бессознательными реакциями и непосредственно выражающие состояние животного организма, таким же инстинктивным путем воспринимаются другими животными и вызывают у них соответствующие реакции. Собственно сознание, как осознание при этом не работает.

Безъязычные и немыслящие существа «понимают» взаимно друг друга полнее, нежели мыслящие и владеющие наиболее совершенными средствами общения люди! Это совсем не удивительно, ибо это «понимание» не выходит за пределы органически телесного чувствования состояния чужого существа. Животное также чувствует «настроение» и состояние роя, как мы, например, чувствуем общее состояние своего организма, не думая об этом и не отдавая себе в этом отчета.

«Там, где существует какое-нибудь отношение, оно существует для субъекта. Животное же не «относится» ни к чему, оно вообще не «относится». Для животного его отношение к другим не существует, как отношение».

Общение в мире животных не представляет никакой проблемы. Оно дано им прямо из рук природы, потому и потребность общения у них никогда не возникает.

Для того, чтобы возникла потребность общения, необходимо было нарушение непосредственного общения на инстинктивно-органической почве.

Действительное общение и взаимное понимание индивидов предполагает известную долю отдаления их друг от друга и наличие у них различного содержания сознания. Предметное содержание сознания одного индивида должно быть непосредственно недоступно другому. Общение должно стать проблемой, для того чтобы возникла потребность в нем. Эта потребность может возникнуть лишь у таких существ, которые отдалились друг от друга настолько, что перестали инстинктами взаимно понимать друг друга. Требуется разрыв естественных уз, соединяющих организм с природой и с другими организмами.

Этот разрыв наступает, когда между субъектом и природой, а также между субъектом и другим субъектом утверждается предметный посредник отношения, т. е. продукт труда. Отношения индивидов к природной среде «следствие этого становятся иными, чем естественно-стихийные отношения. Они делаются преднамеренными, техническими отношениями воздействия, целеполагания и целеосуществления, отношениями труда, производства и т. д. Между субъектом и природой вырастает целый исторический мир культуры, мир материально-технический, идейный и т. д., словом, вместо биологических отношений, утверждаются отношения общественно-исторического порядка.

Благодаря труду и продуктам труда изменяются и отношения между индивидами. Они не являются более биологически-телесными отношениями, а становится отношениями, которые складываются вокруг труда, производства, присвоения, распределения, обмена, т. е. общественно-историческими. Здесь впервые появляются социальные отношения обмена, распределения, договора, отчуждения и т. д.

С этого момента разрыва естественных отношений и возникновения непосредственного способа связи впервые возникает собственно мышление. Точнее выражаясь, с этого момента возникает человеческая ступень сознания, человеческий способ мышления.

Сознание, которое существует и на животной ступени развития, но не играет там главенствующей роли, так как все жизненные отношения происходят на основе биологических законов наследственности и приспособления и протекают, как естественные процессы инстинктивно рефлекторного порядка,— после этого разрыва постепенно приобретает доминантное положение и определяющую роль в поведении субъекта.

Так как естественные узы, соединяющие индивида со средой и с другими индивидами, порваны, то теперь сознание должно взять на себя задачу связи со средой и ориентации субъекта и другие функции, которые до того выполнялись автоматически и без осознания. Поведение субъекта все в большей и большей степени подпадает под контроль сознания, оно является организующим центром поведения, и ориентация субъекта становится сознательной. «Человек, — говорит Маркс, — тем отличается от барана, что сознание заменяет ему инстинкт и что его инстинкт носит сознательный характер».

Работа сознания обретает, таким образом, собственное поле деятельности и условия, в которых оно может многообразно развернуться, как сознательная деятельность. Между субъектом и природой, а также между отдельными индивидами, вырастает предметный посредник отношений в виде промышленности, орудий труда и продуктов, что прерывает естественно биологические связи индивида и рассекает естественную пуповину, соединяющую субъекта органическими узами с природой и другими индивидами. Отношения индивида к индивиду превращаются в проблему, которая разрешима не естественным образом, а путем намеренных отношений, осознанной деятельности, путем труда, общественных отношений производства, присвоения, обмена, договора и т. д., словом, путем общественно-историческим.

Мышление в настоящем значении этого слова возникает и утверждается вместе с промышленной жизнью.

Первой причиной распада органического единства субъекта со средой и нарушении непосредственного природного общения индивидов между собой является, таким образом, трудовая деятельность.

Труд и разделение труда создают разность индивидов, разрывают природно-биологические узы, соединяющие индивидов, учреждают между ними мир материальной культуры, отдаляют индивидов друг от друга и создают у них разные содержания сознания. Субъективным условием такой разности предметного содержания сознания индивидов является способность представления, наличие репродуктивных образов, что в свою очередь является результатом трудовой жизни и разделения труда. Репродуктивный образ впервые создает психологическую возможность самостоятельного целеполагания, возможность преследования цели, недоступной непосредственно прямому восприятию.

Когда содержание сознания ограничено лишь общим чувством телесного состояния своего организма, понимать чужое состояние не трудно; это происходит на почве биологического чувства взаимности. Оно выражается движениями тела, звуками, криками или мимическими средствами и находит отклик в другом подобном организме. Такое непосредственное общение существует, например, между матерью и младенцем.

Когда, стало быть, сознание ограничено общим органическим чувством телесного состояния, другому организму это чужое состояние доступно прямым непосредственным путем. Энгельс говорит: «то, что эти последние (животные), даже наиболее развитые из них, имеют сообщить друг другу, может быть сообщено и без помощи речи. В естественном своем состоянии ни одно животное не испытывает неудобства от неумения говорить».

Лай собаки различен и каждым оттенком выражается определенное состояние. Знатоки животных хорошо понимают, какой оттенок лая выражает ярость, радость, страх, боль и т. д. Это дало основание многим ученым считать подобного рода выразительные действия языком этих животных. «Языки» собаки, обезьяны, курицы и т. д. не раз удостаивались специальных монографических исследований. «Языки» животных, в частности обезьян, считали предшественником человеческой речи. Это, конечно результат явного недоразумения. Правда язык есть средство выражения, но это не должно значить, что он является лишь выражением состояния организма. Естественные выразительные движения животных нельзя считать языком этих животных. В таком случае и кипение воды нужно было бы считать речью, ибо состояние кипения тоже выражает, что температура воды достигла известного предела. Язык начинается там, где субъект выявляет не состояние собственного организма, а объективное идеаторное содержание сознания. Лишь после этого в результате того развития сознания субъект постепенно начинает и собственное состояние выражать иначе, чем непосредственными гримасами, а именно через, объективные средства выразительности.

Организмы непосредственно взаимно «понимают» друг друга до тех пор, пока они не вышли из животного состояния, и не владеют объективным содержанием сознания, миром представления. С возникновением же дифференцированного мира представления, с появлением самостоятельного предметного содержания сознания, индивиды приобретают внутренний мир идей и представлений, совершенно недоступный прямому восприятию чужого сознания. Состояние чужого организма (радость, боль или горе) мы можем воспринимать непосредственно, но идеаторное содержание сознания другого человека нам непосредственно недоступно. Никакими естественными средствами выразительности — гримасами, аффективными движениями и т. д. невозможно передать объективно-идейное содержание сознания.

Язык возникает на той ступени развития, когда субъект начинает обретать собственное содержание сознания, мир образов и представлений, когда утверждается некоторая разность между индивидами, разность в шейном содержании сознания, когда наступает взаимное «непонимание», необходимое для появления настоящего понимания, т. е. для возникновения средств и форм выразительности, отличных от естественных и биологических средств.

Условия и предпосылки для возникновения такой разности между индивидами создаются впервые благодаря труду и применению орудий труда, которые впервые сделали возможным разнородность деятельности людей, а, следовательно, положили основу разности их сознания^117.

§ 1.3. Переход производственной формы деятельности очеловечивающегося стада обезьян в форму социального бытия, как опредмечивание человеческой истории через распредмечивание природы

Благодаря производству, природа из себя как предмета рождает, распредмечивает новое состояние, новый предмет, новую форму движения природы – опредмечивает историю человечества. Как же эти сложные мысли о распредмечивании природы и опредмечивании истории, принадлежащие Марксу, сделать более понятными любому читателю? Как раскрыть единство и различие в едином мировом процессе природы в связи с появлением нового качества истории людей? Это один из узловых моментов в развитии единой природы как процесса «требующего точного доказательства».

Процесс труда, общественная практика - основа взаимопроникновения деятельности и предмета, субъекта и объекта, мышления и бытия, как противоположностей. «Во время процесса труда, труд постоянно переходит из формы деятельности в форму бытия, из форм предмета в форму вещи».118

Единство и связь природного процесса и появляющейся в нём истории, единство природы и рождающегося из неё субъекта Маркс в другом месте выразил таким способом. Субъективная деятельность, субъект существует, как персонификация предметного мира. «В производстве личность объективируется».

Бытие субъекта обнаруживается во взаимопроникновении предмета (природы) и деятельности (очеловечивающегося животного) в практике.

Раскрытие потусторонности внешнего мира для становящегося субъекта обнаруживается в единстве в посюсторонностью предметной истины, в единстве с предметной стороной деятельности. Не было бы производства, практики – никогда бы не сложилось понимание существования объективного мира и субъективной истины будущего человека о себе и своей предметной действительности, в том числе и истории. Вот как об этом писал Ленин.

«Диалектика независимого от деятельности материального мира проявляется в предметной стороне практики. «Законы внешнего мира, природы… суть основы целесообразной деятельности человека… Человек в своей практической деятельности имеет перед собой объективный мир, зависит от него и им определяет свою деятельность»119.

Историческое развитие общественной практики включает в себя природу общественного мира. Поэтому теория познания, диалектическая логика, объективное движение предмета природы выступают в научном познании в неразрывной связи друг с другом, взаимопроникновении. Здесь основы единства диалектики, логики и теории познания как одного и того же целого процесса истории.

Так в практике производства природа распредмечивается перед человеком.

Предметная деятельность обнаруживает внешний мир как абсолютную реальность, раскрывает как непоколебимую истину то положение, что действительный мир существует вне зависимости от человеческого действия и познания.

Как же происходит опредмечивание субъекта производства, продуктов производства и исторических предметов производства, практики?

«Человек не теряется лишь тогда в своем предмете, когда последний становится для него человеческим предметом, или предметным человеком, возможно лишь постольку, поскольку этот предмет становится для него общественным предметом, а он сам для себя общественным существом, подобно тому, как общество становится для него существом в этом предмете». Мы познаем предмет, предмет делается доступным нашему познанию, существуя только как продукт общественного труда, как общественный предмет. Вся человеческая практика, все предшествующее развитие производительных сил сосредоточивается в предмете, доступном общественному человеку.

«Повсюду для человека в обществе предметная действительность становится действительностью человеческих сущностных сил, становится человеческой действительностью, а значит, и действительностью собственных его существенных сил, постольку для него все предметы становятся опредмечиванием его самого, утверждающими и осуществляющими его индивидуальность предметами, становятся его предметами, т.-е. предметами его самого». Человеческие сущностные силы — это общественные производительные силы. Познаваемая предметная действительность является результатом всей исторической обработки природы человеком, всей истории развития производительных сил.

Действительное познанное многообразие предметов есть исторически сложившееся, к данному моменту, предметное бытие развития общественного производства. «Присвоение человеческой действительности и его отношения к предмету — это осуществление человеческой действительности. Отношение к общественному предмету общественного существу — это осуществление общественного существа».

Сущностью отношения субъекта и предмета является процесс общественного производства. В этом смысле производительные силы общества обнаруживают себя как основа, целостность, в которой получают свое подлинное историческое значение субъект и объект. Производительные силы не могут быть мыслимы, как совокупность готовых орудий. Деятельность людей с их мускулами, чувствами, познавательной способностью входят составным моментом в производительные общественные силы. Отнимите деятельность чувствующих и познающих людей, и перед вами предстанут предметы производства, в которых деятельность всех предшествующих поколений общественных людей умерщвлена, застыла. Попробуйте абстрагировать деятельность человека от всего предметного мира, попробуйте утверждать существование чистой деятельности не зависимой от предметов, не предметной деятельности; вы придете или к крайним формам субъективного идеализма или к теологии. Все заблуждения до-марксовской теории познании сводились в основном к тому, что предмет и деятельность познания рассматривались как обособленные, были изучаемы в отдельности.

§ 1.4. Взаимоотношение субъекта и объекта в практической деятельности – основа становления чувств общественного человека

Исходная точка зрения научной гносеологии Маркса – это единство субъекта и объекта в общественных производительных силах. Из самой природы производительных сил должно быть понято раздвоение единого, диалектика субъекта и объекта, развитие сознания, мышления, чувств индивидов, как составляющих единого общественного целого.

Вопрос об отношении человека и природы, мыслительной, чувственной деятельности и внешнего мира не может быть разрешён без того, чтобы не был предусмотрен процесс, который совершается между человеком и природой, процесс труда общественного человека.

«Труд есть прежде всего процесс, совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором человек собственной своей деятельностью обуславливает, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой, веществу природы он сам противостоит как «сила природы». Для того, чтобы присвоить вещество природы к известной форме, пригодной для его собственной жизни, он приводит и движение принадлежащие его телу естественные силы, руки, ноги, голову, пальцы. Действуя посредством этого движения на внешнюю, природу и изменяя ее, он в то же время изменяет свою собственную природу». Как бы продолжая мысль Маркса, высказанную в «Капитале», Энгельс в своей работе «Роль труда и процессе очеловечения обезьяны», писал следующее: «Рука является не только органом труда, она также его продукт. Только благодаря труду, благодаря приспособлению к военным операциям, благодаря передаче по наследству достигнутого таким путем особенного развития мускулов, связок и за более долгие промежутки времени также и костей, также как благодаря все новому применению этих передаваемых по наследству усовершенствований к новым все более сложным операциям, — только благодаря всему этому человеческие руки достигли той высокой ступени совершенства, на которой они смогли, как бы силой волшебства, вызывать к жизни картины Рафаэля, статуи Торвальдсена, музыку Паганини».

«Чувства общественного человека иные, чём у необщественного; только благодаря (предметно) объективно развернутому богатству человеческой сущности получается богатство субъективной человеческой сущности, получается музыкальное ухо, глаз, умеющий понимать красоту формы,— словом, отчасти впервые порождаются, отчасти развиваются человеческие, способные наслаждаться чувства... не только обычные пять чувств, но и так называемые духовные чувства, практические чувства, воля, любовь и т.д., одним словом, человеческие чувства, человечность органов чувств, возникает благодаря очеловеченной природе». И далее: «Образование пяти чувств, — это продукт всемирной истории».

Чувства человека совершенствуются с развитием и усложнением человеческого труда, развитие чувств сопровождает развитие мозга и мыслительной деятельности, как мы ещё увидим и в нашей работе.

«Как постепенное развитие языка, неизменно сопровождается соответствующим уточнением органа слуха, точно так же развитие мозга сопровождается усовершенствованием всех чувств вообще. Орлиный глаз видит значительно дальше человеческого глаза, но человеческий глаз замечает в вещах значительно больше, чем глаз орла. Собака обладает значительно более тонким обонянием, чем человек, но она не различает и сотой доли тех запахов, которые для человека являются известным признаком различных вещей. И чувство осязания, которым обезьяна обладает в грубой, неразвитой форме, развилось у человека рядом с развитием самой руки при посредстве труда». Органы чувств, в которых Фейербах видел средоточие всех проблем философии, являются продуктом труда многочисленных поколений людей, живущих общественной, жизнью. Человеческие чувства и мышление были созданы в процессе долголетней практики человечества, они не только орудия человеческой деятельности, но и продукты человеческой деятельности. Деятельность совершенствующая, усложняющая чувственность и мышление, существует только как предметная деятельность. Трудовая деятельность, деятельность, опосредованная предметами, является тем единством, на основе которого получают свой смысл такие противоположности, как противоположность деятельности и предмета, субъекта и объекта, мышления и бытия.

И здесь мы ярко видим производность в марксизме всех сторон возникновения и развития человеческой истории из производства- основного закона истории.

§ 1.5. Роль орудия труда в выделении будущего человека, себя из природы, расширения его чувственных способностей в отличии от животных

Отделение орудия от тела и усиление благодаря этому активного воздействия человека на мир создают условия для возникновения и выделения в мысли категории субъекта, общества и причинности - этих основных категорий теории познания.

Орудие производства означало действие (причину), трудовой процесс; продукт производства - следствие.

Наши познавательные категории - субъект, объект, причина, действие являются первоначально простым отражением и переводом процесса производства на язык мысли. Искусственные орудия, эти производственные органы общественного человека отделены от человеческого тела, они составляют самостоятельный мир, образующий особую искусственную среду, через которую “преломляются” желания и стремления, деятельность человека, подчиненная определенным объективным условиям.

Как это происходит? Сейчас мы увидим. Итак, мы знаем, что непосредственные чувственные восприятия вещей свойственны и животному, но то, что оно видит и слышит, чует и пожирает, остается ему непонятным, совсем иным и чуждым - противополагание, из которого оно никогда не выходит.

Человек выходит за пределы этой противоположности. По своей природе он способен творчески и рецептивно расширить до бесконечности данные ему, наравне с животными, чувственные способности, благодаря механическим средствам - делу своих рук. Он умеет обращаться с вещами, оперировать с ними, преобразовывать материю ради своей пользы и личной потребности. В этом одинаково участвуют сознательное и бессознательное. Первое - в определенном намерении удовлетворить потребности данного момента; второе, без ясного представления и воли - в определенной форме этого удовлетворения.

Существующее только в определенном телесном организме, вернее, существующее только как организм, - “Я” иногда причисляет всю совокупность тела к внутреннему миру, иногда объявляет руку и ногу, принадлежащими к миру внешнему, конечностям, которые подобно другим вещам в природе, например, камням и растениям, являются предметами чувственного восприятия.

Но “Я”, как было сказано выше, живет только в теле, и этот исходящий от человека внешний мир механической работы может быть понят, лишь как реальное продолжение организма, как перенесение вовне внутреннего мира представлений.

Такое отношение к этой области внутреннего мира, обнимающей всю совокупность средств культуры, является фактически само признанием и становится в акте обратного перенесения отображения из внешнего мира во внутренний, - самопознанием.

Это происходит таким путем, что человек, употребляя и сравнивая орудие своей руки, как бы в подлинном самосозерцании, сознает процессы и законы своей бессознательной жизни. Ибо механизм, бессознательно образованный по органическому образцу, сам служит в свою очередь образцом для объяснения и понимания организма, которому он обязан своим происхождением.

Согласно сказанному, мы различаем в орудии внешнюю цель и внутреннюю идею его создания. Первое имеется налицо в сознании, второе выражается бессознательно, - там царствует замысел, здесь - инстинктивное действие. Но обе стороны встречаются и объединяются в целесообразность. С помощью членов организма, привлекаемых для этой цели, совершается измерение, причем организм дает меры для употребления, - меры своих членов.

Исследование причин недостатков и стремление к дальнейшему усовершенствованию орудий приводят сначала к сравнению цели с формами тела, дающего меры и пропорции, затем к открытию бессознательно совершающегося приспособления изготовляемого орудия к господствующему в телесном организме закону функциональных отношений и, в конце концов, к твердой уверенности в том, что все средства культуры, будут ли они грубо материальной или самой тонкой конструкции, являются не чем иным, как проекциями органов. Так было от создания каменных орудий и до машин.

§ 1.6. Роль орудий труда в освобождении будущего человека, его естественных органов от естественной внешней среды и одностороннего характера развития, подобного животным

Орудие труда - искусственный орган, заменяющий (в начале лишь дополняющий, усиливающий) естественные органы человека. Возникновение искусственных органов -орудий труда - освободило человека от закона, действию которого подчиняется весь органический мир, от необходимости приспособления естественных органов человека к внешней, естественной среде и от связанной с этим обстоятельством односторонности в характере развития. Вот что пишет, например, Л. Нуаре о характере развития человеческой руки: «Рука упражнялась то на одном, то на другом; она приобрела таким путем свойственный ей характер универсальности. Но она могла достигнуть этого, лишь оставаясь в известном смысле нейтральной, т. е. не развиваясь, или вернее, не перерождаясь для той или другой способности, предпочтительно перед другими, не отягощая себя естественными органами, как животное, но, создав себе орудие, которое утруждало ее лишь до тех пор, пока она хотела добиться от него определенного действия, а затем могло быть отложено в сторону или быть заменено другим. Всякая модификация руки для особых функций нанесла бы ущерб ее характеру универсальности и превратила бы абстрактное орудие орудий в некоторое особое орудие».120

Это не означает, конечно, что развитие естественных органов человеческого тела прекращается с появлением орудий труда, но оно происходит, подчиняясь уже совершенно иному закону, чем это имеет место в мире животных. Деятельность человека при помощи искусственных орудий труда развивает и совершенствует его естественные органы. Разнообразие форм орудий труда и деятельности, производимых с их помощью, влечет за собой универсальное развитие (в разнообразных направлениях) естественных органов в такой мере, о которой не может быть и речи у животных, органы которых приспособлены к однообразной деятельности в окружающей естественной среде. Диалектика развития приводит, следовательно, к тому, что у человека биологическое развитие (органов тела), которое для животных является фактом первичным и основным, само становится производным социальной техники и трудовой деятельности.

Всесторонность человеческого приспособления сделала его существом, область распространения которого почти не знает границ, что в свою очередь содействовало дальнейшему развитию его многосторонности.

Биологическое развитие совершается чрезвычайно медленно - нужны геологические эпохи, - так как механизм его, естественный отбор и выживание наиболее приспособленных видов.

Развитие человека выражается в развитии его орудий труда, не связанных, конечно, законами биологического отбора, наследственностью и т. п. Общественная среда, подражание, язык содействуют передаче раз найденных орудий и их дальнейшему совершенствованию. Отсюда, несравненно более быстрый темп общественной эволюции. Даже на самых ранних ступенях основные этапы развития длятся десятки тысяч лет, вся же письменная история человечества насчитывает каких-нибудь шесть тысяч лет. Только орудие труда открывает возможность бесконечного прогресса.

Орудие есть расширение, усиление естественных органов человека, оно лишено ограниченности в размерах, силе, тонкости, чувствительности, присущей телу. Орудие можно определить как силу внешней природы, освоенную человеком, - как считал И. Плотников.121 Это определение одинаково подходит к ручному орудию и машине. Топор, например, - это тяжесть и твердость железа, превратившееся в качество человеческой руки. Порох - химическая энергия природы, ставшая силой человека (при употреблении в шахтах порох, несомненно, орудие).

Предел прогрессу - бесконечность сил самой природы, а не ограниченность органов нашего тела. Отсюда - прогресс человечества бесконечен.

§ 1.7. Орудие труда как средство выделения самосознания зарождающегося человека, как “зеркало” проявления его самосознания

Мы видим, что орудие труда является бесконечным средством для изменения внешней природы. Но не только этим. Оно является и средством для самоосознания человеком себя. Оно является своеобразным «зеркалом» через которое проявляется самосознание выделяющегося из природы человека. Условий для такого самосознания нет ни у одного вида животных, так как они не могут противопоставить себя другому объекту, связанному с ним, им созданного. Для животного, не знающего орудий труда, существует непроходимая пропасть между собственным организмом и внешним миром, абсолютная чуждость внешнего, иного, внутреннего, своего. Животное не обособляет себя через противопоставление с солнцем, деревьями, другими животными на уровне человеческого самоосознания. Да и человек Петр не может еще осознать себя, глядя на человека Ивана. И тот, и другой должны были себя осознать в чем-то третьем. Если бы каждый субъект приобретал самосознание через противопоставление, отражение с себе подобным, то и животные развили бы самосознание на уровне человеческого. Но этого не происходит.

Итак, «зеркалом», через которое осознает человек свое собственное «я», выступает орудие труда им произведенное, резко отличающееся от предметов природы. В орудии человек свое, свой собственный продукт, плод деятельности своих органов обособляет от себя. Орудие - это и свое, внутреннее, и в то же время иное, внешнее. Тут мы имеем и внутреннее сродство между предметом и организмом, и их особенность, то есть те черты, которые как раз и характеризуют причинную связь. А мы знаем еще со времен Д. Юма, что «единственное отношение, которое может выводить нас за пределы наших чувств и которое знакомит нас с предметами и объектами, нами не видимыми и не осязаемыми, есть причинность».122

§ 1.8. Значение производства, трудовой деятельности в формировании причинности, причинных отношений в сознании будущего человека

Ни один момент не имел столь высокой, неизмеримой важности для развития и укрепления мысли, причинности, как то обстоятельство, что бездумная материя приняла определенный образ и, оформленная, преобразованная рукой человека, служила его целям и выполняла работы, которые все остальные существа в состоянии выполнить только с помощью природных органов.

Две вещи, главным образом, имеют здесь особое значение: во-первых, обособление или высвобождение причинной связи, что сообщает последней большую, все увеличивающуюся ясность в человеческом сознании, а во-вторых, объективация или проецирование собственных органов, доселе существовавших лишь в смутном сознании инстинктивной функции.

Кто дает вещи форму, чтобы она выполняла работу, тот поднимается на первую ступень, ведущую к трону творческого начала мира. Делает это субъект производства с момента создания орудий производства.

И до этого решительного, поворотного пункта существовала, конечно, причинная связь в сознании производящих и испытывающих воздействие индивидуумов. Солнце жгло, дождь мочил, хищный зверь угрожал - человек, как и зверь, защищались от этих воздействий, укрываясь в пещерах или взбираясь на деревья. Во всех этих процессах непосредственно проявляется воля, чувство удовольствия или неудовольствия, благодаря которому зверь бежит или за привлекательной пищей, или за самкой по чутьем угадываемому следу. Это не акты познания: не спокойно, не с возвышенной точки зрения индивидуум созерцает двигателя и действие; он сам держится страдательно, а если деятельно, то находится под властью могучих, покоряющих его импульсов.

Совершенно иное дело, когда орудие становится как промежуточное звено между волей и намеченным действием, когда оно на службе первой берет на себя функцию, характеристика которой определяется и открывается в последнем, в следствии.

Здесь понятие причины становится очевидным и навязывается как бы само собой. Действующее орудие нужно сперва создать или же достать; отношения целесообразного средства к намеченному действию и есть само причинное отношение, оно выступает здесь для наблюдения в своем простейшем, наиболее осязательном воплощении. Оно апелирует одновременно и к воле, и к мышлению, - к первой, чтобы усилить несовершенное действие путем изменения, т. е. улучшения действующего орудия, ко второму - тем, что оба звена или фактора причинной функции должны рассматриваться и мыслиться в своей связи и в то же время отдельно.

Здесь начинается, поэтому первое воспитание, становление человеческого мышления к созерцанию мирового целого, к познанию причинных отношений в природе и обществе. А причинность, как известно, есть вечный закон природы.

Животные не знают причинности, их действия, которые кажутся вытекающими из понимания причинной связи, скорее носят чисто бессознательно-рефлекторный характер. Только для человека, в связи с развитием орудий труда, зарождается и развивается сознание причинности, а ведь эта основа сознания, логики, то есть всего человеческого познания и мышления. Здесь читатель должен искать ответ на сокровенный вопрос о том, как в отличие от животных возникает человеческое сознание. Для более глубокого понимания этого процесса нам необходима еще более широкая конкретизация тех отношений, в которых формируется сознание человека.

Мы видим, что причинность лежит не только в основе развития природы, но и формирования человеческого сознания, мышления. Об этом говорят и слова Энгельса: «Благодаря этому, благодаря деятельности и обосновывается представление о причинности, представление о том, что одно движение есть причина другого, правда уже одно правильное чередование известных явлений природы может породить представление о причинности, ... однако здесь еще нет доказательства... Но деятельность человека производит проверку насчет причинности».

Как для пространственного восприятия Л. Нуаре намечает физиологическое объяснение, точно также для зарождения причинности, которую равно, как пространство и время, Кант объявляет лишь субъективными формами, присущими человеческому восприятию мира, требует от материалиста естественного объяснения из посюстороннего мира. Причинность не заключается исключительно в простой, повторяющейся одинаково, смене явлений. Так день постоянно сменяет ночь и, однако, мы их не считаем связанными между собой причинной связью. В причинности есть постоянная последовательность, но есть еще нечто, а именно необходимая последовательность, или имманентная связь. Если бы наука ограничивалась исключительно установлением внешней связи сосуществования явлений, она не была бы наукой.

Обычно исследователи склонны объяснить происхождение категории причинности из закономерной смены дня и ночи, или из “свободной воли” человека, или же из природы самого сознания, в котором причинность заложена как априорная его функция. Все эти теории не выдерживают критики.

§ 1.9. Роль производства, трудовой деятельности в зарождении, становлении в сознании отношений связи, закономерности, абстракции

В деятельности человека, значит в практике, коренится и возможность доказательства причинности, отмечал Энгельс. Когда первобытный человек раскалывает найденный им орех камнем, то он получает наглядные представления о причине и действии, о взаимной связи трех членов: субъекта деятельности, орудия и объекта деятельности, а вместе с тем и представление о последовательности событий во времени: причина предшествует следствию.

Повторяемость этих актов деятельности приводит человека к идее закономерной связи причины и следствия, а затем и той общей идее, что всякое изменение имеет свою причину, что в природе существуют определенные законы связи вещей и явлений, то есть закономерность. Правда, это уже на очень высокой ступени развития.

Но значение орудия не ограничивается в гносеологическом отношении только тем (хотя это и неизмеримо важно), что оно дает человеку представление о причинности. Оно дает начало человеческой способности абстракции. Л. Нуаре пишет: «Орудие вступает в сферу абстракции, благодаря которой вещи, отрешенные от связи с окружающим миром и повсюду сливающимися явлениями, только и могут стать мыслимыми, то есть возникнуть для человеческого мышления. Вещь, которая сверлит, режет, копает, должна, по необходимости, представляться только с этой ее стороны. Способность к абстракции, данная применением орудий, переходит на отношения внешнего мира. Лишь тогда, когда этот способ представления (т.е. абстрагирования, распространяющееся на орудие) укрепился и сделался благодаря слову, неотчуждаемым достоянием, он может быть перенесенным и на мир живого, и, например, мышь также может быть названа точащим, грызущим, роющим существом или, что одно и то же, она может вообще быть представлена и понята, как таковое».123 Способность к абстракции поддерживается также благодаря характеру человеческой руки, развивающейся параллельно с развитием орудий труда, в смысле многосторонности выполняемых ею функций. «Рука – «внешний» мозг человека, - повторяет Нуаре. «Этот характер всеобщности, обобщения, или, если угодно, абстракции, которая всегда содержит в себе многое, но выводит его из общего простого источника, этот ее характер привел руку в столь близкую связь с деятельностью и развитием разума, что то, что происходит внутри мыслящего ума, усмотрение многого в единой и единого во многом, в ней повторяется как бы внешне, на практике; тем самым теоретическая и практическая способность человека находятся в неразрывной связи и взаимодействии».124

Людвиг Нуаре говорит в одном месте, что принципом происхождения разума является тот же самый принцип, который действует в области труда. Две основные функции - разложение и соединение, насильственное разделение, раздирание (рытье) и соединение, связывание (плетение) - эти две противоположные функции лежат в основе всей производственной деятельности первобытного человека. Человеческий разум поступает точно так же: он связывает различные вещи в единство, различия в нем это различие. Л. Нуаре далее утверждает, что все наши нынешние понятия и представления группируются в нашем уме согласно этим двум основным воззрениям и могут быть сведены в последнем счете к сложению и вычитанию, к синтезу и анализу, то есть к функциям связывания и разделения, как к последним и высшим категориям мышления. Таким образом, происхождение всех категорий мышления приходится искать не в самом мышлении, как это делают все философы - идеалисты, а в человеческой практике, в материальном производстве и производственных отношениях людей. Этим мы ещё раз подтверждаем монизм марксизма: он все стороны развития истории человечества выводит из одного, основного закона истории-производства.

Хотя метод Л. Нуаре в теории познания, по необходимости, представляется в форме гипотез, которые за сто лет не опровергнуты и не углублены, едва ли могущих пока что быть проверены, то, несомненно, он должен иметь большую научную ценность в специальных общественных дисциплинах, рассматривающих отдельные стороны общественного сознания в их происхождении и развитии.

В процессе активного воздействия на природу человек находил (а не изобретал) новые формы, новые приемы. Сознательное изобретение рождалось, нужно предполагать, чем раньше, тем в меньшей степени. Лишь позже сознание начинает играть в развитии орудий труда все большую и большую роль, из следствия технического прогресса превращаясь в его причину. «Я думаю, - писал Нуаре, - что вернее всего охарактеризуем отношение древнейшей эволюции культуры к более поздней следующим образом: в древнейшие эпохи рефлексия скорее следовала за практической удачей бессознательно, ощупью работающего орудия, в позднейшие времена она предшествует, она становится творческой. Много времени должно было пройти, чтобы первое совершенно грубое и бесформенное орудие смогло сделаться сознательным достоянием первобытного человека... Медленно взаимодействие субъекта и объекта, постепенное, незаметное продвижение по пути культурного прогресса по принципу взаимных воздействий, дают единственно плодотворный и истинный залог развития».125

Как бы подводя итог всему сказанному выше, мы приводим слова классиков: «Сознание, следовательно, с самого начала есть общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди. Сознание, конечно, есть вначале осознание ближайшей чувственно воспринимаемой среды и осознание ограниченной связи с другими лицами и вещами, находящимися вне начинающего сознавать себя индивида; в то же время, оно -осознание природы, которая первоначально противостоит людям, как совершенно чуждая, всемогущая и неприступная сила, к которой люди относятся совершенно по-животному и власти которой оно подчиняется, как скот, следовательно, это - чисто животное осознание природы (обожествление природы). Здесь сразу видно, что это обожествление природы или это определенное отношение к природе обуславливается формой общества и наоборот. Здесь, как и повсюду, тождество природы и человека обнаруживается также и в том, что ограниченное отношение людей к природе обуславливает их ограниченное отношение друг к другу, а их ограниченное отношение друг к другу - их ограниченное отношение к природе, и именно потому, что природа еще почти не видоизменена ходом истории».126 Опять бытие определяет сознание. И мы ниже увидим, как вместе с развитием бытия развивается сознание.

§ 2. Значение орудия труда для развития человеческого сознания

Рассмотрев природные, биологические предпосылки возникнвения сознания и мышления, мы вновь возвращаемся непосредственно к теории познания, которая зарождается из предыдущего развития природы и скачку в природе, произошедшем благодаря возникновению производства. Какова роль производства в возникновении сознания и мышления, достаточно глубоко понимали ученые, даже ещё не владевшие научным пониманием истории. Это, прежде всего Л. Нуаре.

Мы переходим теперь ко второму значению орудия труда, развиваемому Л. Нуаре, к его гносеологическому значению, к его влиянию на развитие человеческого сознания. По этому поводу мы находим наиболее блестящие мысли в книге Нуаре, которые заслуживают большого внимания всякого марксиста, желающего углубить материалистическую теорию познания. Нуаре рассматривает человеческое мышление, как продукт развития совместной трудовой деятельности людей, на основе изготовления и систематического применения орудий труда. «Человек, воздействуя на природу, изменяет свою собственную природу». В этом изменении человеческой природы огромное, быть может, наиболее важное место занимает развитие человеческого сознания.

Мы вновь повторяем знаменитый первый тезис Маркса о Фейербахе, который мы приведем здесь целиком: «Главный недостаток материализма, — до фейербаховского включительно — состоял до сих пор в том, что он рассматривал действительность, предметный, воспринимаемый внешними чувствами мир, лишь в форме объекта, или в форме созерцания, а не в форме конкретной человеческой деятельности, не в форме практики, не субъективно. Поэтому деятельную сторону, в противоположность материализму, развивал до сих пор идеализм, но развивал отвлеченно, так как идеализм, естественно, не признает конкретной деятельности, как таковой. Фейербах хочет иметь дело с конкретными объектами, действительно отличными от объектов, существующих лишь в наших мыслях. Но он не доходит до взгляда на человеческую деятельность, как на предметную деятельность. Вот почему в „Сущности христианства" он рассматривает как истинно человеческую деятельность только деятельность теоретическую, между тем как практика не в трудовом действии, а как бы со стороны, созерцательно, не через мысли самого этого работающего человека. Вот почему также Фейербах не понимает значения «революционной» практически-критической деятельности». Это очень сложное положение для неискушенного в науке читателя. Мы бужем рассматривать становление сознания очеловечивающейся обезьяны в конкретных рабочьих действиях.

Мы присоединим еще к этому тезису тезисы 5-ый и 8-ой: «Недовольный отвлеченным мышлением, Фейербах взывает к впечатлениям, получаемым внешними чувствами; но мир конкретных явлений не представляется ему в виде конкретной, практической деятельности» (5-ый тез.). «Общественная жизнь есть жизнь практическая по существу. Все таинственное, все то, что ведет теорию к мистицизму, находит рациональное решение в человеческой практике и в понимании этой практики» (тез. 8-ой).

Нуаре примыкает к материалистическим воззрениям Фейербаха, но бессознательно для самого себя он в корне преобразует их, следуя по направлению, указанному Марксом в его критике Фейербаха. В некоторых отношениях Нуаре идет даже дальше Маркса. Если последний противопоставляет чувственное созерцание человеческой деятельности, как практической по существу, то Нуаре и чувственное созерцание интерпретирует активно, как деятельность. Объект не дан человеку пассивно, как восприятие, а активно. Этимологическое объяснение слова «объект» — сопротивление. «Исключение, испытываемое в субъективном движении, или оказываемое ему сопротивление есть истинная сущность объективности» (Нуаре, гл. II). Легко живут рядом друг с другом мысли, но сталкиваются в пространстве вещи. Зрение для Нуаре — такое же активное чувство, как и осязание. Световые лучи являются, — говорит Нуаре, цитируя Шопенгауэра, — ощупывающими местами для человеческого глаза. Обобщая сущность чувственного восприятия, Нуаре приходит к выводу: «Всякое объективное познание всегда образуется из двух факторов, которые везде должна присутствовать: во-первых, из движения, исходящего от субъекта, направленного к объекту и определяемого волей, и объективного фактора — сопротивления, которое противопоставляет объект этому движению». Своему понятию, органической проекции Нуаре в гносеологическом смысле придает активное значение: «В этом сломе ясно выражена волевая деятельность, наполняющая пространство сила и субъективная точка зрения» (гл. 7). Сознание пространства связано с движением, с стремлением организма к распространению во вне. В данном случае Нуаре сходится с сенсуалистом Кондильяком, для которого представление о пространстве (3-х измерений) возникает не из зрения, а из движения и связанных с ним мускульных усилий. Эта точка зрения разделяется современной физиологической психологией. Какое значение Нуаре приписывает активности наших органов в возникновении представлений о внешнем мире, а вместе с тем и форме наших активных органов, видно из следующего замечания: «Следовало бы посоветовать философам, которые так легко приписывают животным всевозможные представления внешних предметов, перенестись разок в положение собаки, лапы которой едва ли употребляются для чего-нибудь другого, кроме движения и совершенно неуклюжего царапания и придерживания; пусть он и спросит себя тогда, каким путем их глаз мог бы приобрести сведения о форме вещей». Наше познание о внешнем мире имеет своим исходным и, в дальнейшем, основным моментом только наше активное отношение к нему, возникающее в деятельности, направленной на внешний мир. Мир открывается человеку лишь в той мере, в какой человек воздействует на него. И основным моментом в этом воздействии — а, следовательно, и в развитии человеческого сознания — является применение орудий труда. «Ни один момент не имел столь высокой, неизмеримой важности для развития и укрепления мысли, как то обстоятельство, что бездушная материя приняла определенный образ и, оформленная, преобразованная рукой человека служила его целям и выполняла работы, которые все остальные существа в состоянии выполнять только с помощью природных органов».

Эта мысль неоднократно в различных сочетаниях повторяется. Орудие труда прокладывает мост из внутреннего мира человека во внешний. Этот внутренний мир человека до изобретения орудий труда — мир бесформенных чувственных восприятий. «Непосредственное чувственное восприятие вещей свойственно и животному. Но то, что оно видит и слышит, чует и пожирает, остается ему непонятным, совершенно иным и чуждым, — противополагание, из которого оно никогда не выходит. Человек выходит за пределы этой противоположности. По своей природе он способен творчески и рецептивно расширять до бесконечности данные ему, наравне с животными, чувственные способности, благодаря механическим средствам — делу своих рук». Орудие является средством для изменения внешней природы. Будучи продуктом человеческой деятельности, оно вместе с тем обособляется от него. Орудие и объект воздействия, средства и цель — отражаются в смутном сознании первобытного дикаря в виде зародыша идеи причинной связи. Как для пространственного восприятия Нуаре намечает физиологическое объяснение, точно также для зарождения причинности, как человеческого понятия, мы находим такую основу в орудии. На этой мысли Нуаре стоит остановиться. Идея причинности, которую, равно как пространство и время, Кант объявляет лишь субъективными формами, присущими человеческому восприятию мира, требует от материалиста естественного объяснения из посюстороннего мира. Причинность не заключается исключительно в простой, повторяющейся одинаково, смене явлений. Так день постоянно сменяет ночь, и, однако, мы их не считаем связанными между собой причинной связью. В причинности есть постоянная последовательность, но есть еще нечто, а именно необходимая последовательность, или имманентная связь. Если бы наука ограничивалась исключительно установлением внешней связи, сосуществования явлений, она не была бы наукой. Только переход к причинной, внутренней, необходимой связи между чувственными восприятиями, данными сознанию, превращает груду разрозненных фактов в научное здание. Отношение причины и следствия заключает, следовательно, два противоположных момента: с одной стороны, особенность находящихся между собой в причинно-следственной связи явлений, с другой стороны, их внутреннее сродство. Как мы уже видели, по мнению Нуаре, к которому мы охотно присоединяемся, для животного, незнающего орудий труда, существует непроходимая пропасть между собственным организмом и внешним миром, абсолютная чуждость внешнего, иного и внутреннего, своего. Но в орудии человек свое, свой собственный продукт, плод деятельности своих органов, обособляет от себя. Орудие — это и свое, внутреннее, и в то же время иное, внешнее. Тут мы имеем и внутреннее сродство между предметом и организмом, и их особенность, то есть те черты, которые как раз и характеризуют причинную связь. Животные не знают последней: их действия, которые кажутся вытекающими из понимания причинной связи, скорее носят чисто бессознательно-рефлекторный характер. Только для человека, в связи с развитием орудий труда, зарождается и развивается сознание причинности, а ведь это основа логики, т.-е. всего человеческого познания и мышления. «Совершенно иное дело, когда орудие становится, как промежуточное звено, между волей и намеченным действием, когда оно на службе первой берет на себя функцию, характеристика которой определяется и открывается в последнем. Здесь понятие причины становится очевидным и как бы навязывается само собой. Действующее орудие нужно сперва достать или создать; отношение целесообразного средства к намеченному действию и есть само причинное отношение: оно выступает здесь для наблюдения в своем простейшем, наиболее осязательном воплощении. Оно апеллирует одновременно и к воле и к мышлению: к первой — чтобы усилить несовершенное действие путем изменения, т.-е. улучшения действующего орудия, ко второму — с тем, что оба звена или фактора причинной связи должны рассматриваться и мыслиться в своей связи и в то же время отдельно. Здесь начинается, поэтому, первое воспитание человеческого духа к мыслящему созерцанию мирового целого, которое для развивающегося разума все более расчленяется на действующие и противодействующие силы». Но значение орудия не ограничивается в гносеологическом отношении только тем (хотя это и неизмеримо важно), что оно дает человеку представление о причинности. Оно дает начало человеческой способности абстракции. «Орудие вступает в сферу абстракции, благодаря которой вещи, отрешенные от связи с окружающим миром и повсюду сливающимися явлениями, только и могут стать мыслимыми, то есть возникнуть для человеческого мышления. Вещь, которая сверлит, режет, копает, должна, по необходимости, представляться только с этой ее стороны». Способность к абстракции, данная применением орудий, переходит на отношения внешнего мира. «Лишь тогда, когда этот способ представления (т.-е. абстрагирование, распространяющееся на орудие) укрепился и сделался, благодаря слову, неотчуждаемым достоянием, он может быть перенесенным и на мир живого, и, напр., мышь также может быть названа точущим, грызущим, роющим существом или, что одно и тоже, она может вообще быть представлена и понята, как таковое». Способность к абстракции поддерживается также благодаря характеру человеческой руки, развивающейся параллельно с развитием орудий труда, в смысле многосторонности выполняемых ею функций. Рука — «внешний» мозг человека — повторяет Нуаре. «Этот характер всеобщности, обобщения, или, если угодно, абстракции, которая всегда содержит в себе многое, но выводит его из общего простого источника, этот ее характер привел руку в столь близкую связь с деятельностью и развитием разума, что то, что происходит внутри мыслящего ума, усмотрение многого в едином и единого во многом, в ней повторяется как бы внешне, на практике; тем самым теоретическая и практическая способности человека находятся в неразрывной связи и взаимодействии» (гл. 9). Мы проследили важнейшие моменты, характеризующие человеческое сознание — категории причинности, пространства, общие понятия, — и видели, как из деятельности посредством орудий труда они вырастают. Правильно или нет то или иное частное объяснение того или иного момента, дело не в этом. Быть может, перед нами лишь блестящие, остроумные догадки, гипотезы? Основное, важное, чего читатель ни в коем случае не должен просмотреть у Л. Нуаре, это попытка дать материалистическое обоснование теории познания, исходя из принципа формирования теоретического мышления на основе человеческой практики. Там же, где речь идет об основных чертах сознания, восходящих в своем зародыше к грани биологии и социологии, нельзя не исходить из той практики, которая характеризует именно человека, т. е. из изготовления орудий труда. Мы выше цитировали один из тезисов Маркса и Фейербаха: «Все таинственное, все то, что ведет теорию к мистицизму, находит рациональное решение в человеческой практике, в понимании этой практики». И разве путь, которому следует Нуаре в наиболее сложных, таинственных вопросах гносеологии, не является путем, который рекомендует Маркс?

Если метод Нуаре в теории познания, по необходимости, представляется по преимуществу в форме гипотез, едва ли могущих пока что быть проверенными, то, несомненно, гораздо большую научную ценность он может и должен иметь в специальных общественных дисциплинах, рассматривающих отдельные стороны общественного сознания в их происхождении и развитии. Здесь мы, по большей части, имеем значительное количество накопленных фактов. Попытка монистического объяснения имеет больше точек соприкосновения с фактами и тем самым больше случаев для проверки избранною метода.

§ 3. Язык и трудовая деятельность человека

Хотя Нуаре и не ставит своей специальной задачей применение своего основного принципа (роли орудия труда как важнейшего момента в активном отношений человека и окружающей природе) к объяснению отдельных сторон человеческой психики и идеологии, но попутно он высказывает много ценных мыслей по вопросам развития языка и религии, которые заслуживают дальнейшего развития. На них мы и остановимся сейчас.

Мы уже видели, что в вопросе о происхождении языка Нуаре стал на точку зрения, которую Плеханов именует замечательной. Развитие языка неразрывно связано с развитием трудовой деятельности. Параллельно с развитием языка происходит и развитие мышления. Язык, по тонкому замечанию Нуаре, — тело мысли. Тут, очевидно, слово «тело» нужно понимать в смысле орудия, средства выражения мысли Мы не хотим сказать, что язык порождает мысль. Это было бы неправильно. Но язык развивается параллельно с мыслью, и оба они — функция во вне обращенной деятельности трудового человека. «Из солидарной деятельности я вывожу поэтому происхождение разума, или, что одно и то же, происхождение языка» (Нуаре, гл. 2). Язык возник из звуков, сопровождающих процесс совместной деятельности, при чем эти звуки, сроднившись с определенными видами труда, превратились в первоначальные корни слов. Язык, развитие которого отражает прогресс общественного труда, позволяет тем самым на своей собственной истории проследить развитие труда в те эпохи первобытной человеческой истории, которые оставили по себе лишь слабые и разрозненные материальные следы: с одной стороны; являясь телом мысли, он позволяет проникнуть в совершенно недоступную непосредственному наблюдению область первобытной психики с другой стороны. Мы уже видели, как на рассмотрении языка Нуаре приходит к выводу о групповой стадной организации первобытного человека. Древнейшие корни слов не выражают индивидуальной деятельности. Последняя лишь позже находит свое отражение в языке. Но индивидуальная деятельность человека начинается лишь с момента изготовления орудий труда. Возникновение языка предшествует появлению орудий труда. Нужно пояснить, в каком смысле Нуаре говорит об индивидуальной деятельности, связанной с орудием труда. По отношению к внешней природе труд дикарей остается коллективным и после появления орудия труда, но само орудие изготовляется уже не стадно, как добывается добыча, а в одиночку. Современная этнология связывает, как известно, зачатки частной собственности с индивидуализацией труда и устанавливает ее прежде всего по отношению к орудию и оружию. Об этом свидетельствует, напр., любопытный обычай дикарей при погребении класть с покойником или сжигать на его могиле утварь, орудия и оружие, которыми он пользовался при жизни. Этот обычай для современного ума должен казаться очень странным, так как, при скудости средств борьбы с враждебной природой, казалось бы, что дикари должны ценить свои орудия и оружие. В процессе развития языка Нуаре отмечает три фазы: сначала язык скуден и конкретен. Здесь его мысль вполне совпадает с выводами современной науки о конкретном мышлении первобытного человека. С развитием орудий, как мы уже видели, начинается процесс образования абстрактных понятий и соответствующих им слов. Дифференциация трудовой деятельности и орудий труда ведет к третьей стадии — к выделению из универсальных (общих) понятий частных, т. е. к возвращению языка к первоначальной, конкретной фазе, но уже не на основе скудости, а богатства понятий и представлений, что находит свое отражение в языке. Приведем собственное выражение Нуаре: «Мы констатируем здесь, следовательно, тройной шаг разума, который, исходя от специального, из бедности, из ограниченности, поднимается к общему и отсюда снова достигает специального, но выигрывая в ясности, определенности и свободе» (Нуаре, гл. 11). Читая это, конечно, вспоминаешь гегелевскую триаду: тезис, антитезис и синтезис. Очень интересны замечания Нуаре о принципах словообразования: орудие получает свое наименование активно, по выполняемой функции, утварь — пассивно, генетически. Здесь, собственно, начинается порог нашего исследования: человек, который вместе с первым орудием — созданием своих рук — выдерживает свой исторический экзамен, а затем и вообще исторический человек в прогрессе его самосознания. Не менее важное значение в развитии человечества принадлежит и общественности. По мнению Нуаре, совместная работа людей предшествует даже появлению орудий. В своем утверждении он опирается на данные сравнительного языкознания. Основное первоначальное значение корней слов, обозначающих ныне деятельность при помощи орудий труда, некогда обозначала деятельность посредством естественных органов тела (пальцев, рук, зубов). «Весьма распространенный в индоевропейской семье языков корень mal или mar (лежащий в основе глагола «молоть») означает «растирать пальцами» или же «раздроблять зубами»... Деятельность с помощью орудий получает название от более простой, древнейшей, животной. Это общее явление нельзя объяснить иначе, чем тем, что название древнее, чем обозначаемая им теперь деятельность орудия; слово было дано уже прежде, чем люди стали пользоваться иными органами, кроме прирожденных, естественных». Но язык в высшей степени социальное явление Он возникает в процессе совместной работы. Человеческий язык и человеческая работа неразрывно связаны между собой. «Работа — это первоначально совместная деятельность новых организующихся групп — человеческих обществ; последние мы должны представлять себе в их древнейших формах, как орды, внутри которых индивидуум мог находить себе лишь весьма узкую сферу проявления». Социальный характер происхождения языка из процесса совместной работы ясно выступает из того факта, что индивидуальные действия и понятия лишь значительно позже нашли свое выражение в языке. Детально это мы прследим по работам Н. Я. Марра. «Можем ли мы допустить, что развитие языка уже рано достигло индивидуума, т.-е. что индивидуальная еда, ходьба, прыганье, кусанье и т. д. уже воспринимались внимательным мышлением и фиксировались в звуках... Против такого предположения восстает внутренняя сущность языка, который является всецело социальным продуктом, голосом общества, и который на самых ранних своих ступенях не мог обозначать ничего, что не было бы истечением воли этого общества, общим делом, деятельностью, творчеством. Кроме того, и эмпирическое наблюдение над языком говорит против того; оно учит..., что индивидуальная еда, например, только окольным путем, через распределение пищи при общей трапезе, вошла в сферу языка. Язык ненавидит и избегает индивидуального; его высший цвет и плод — общие понятия, поистине, выросли не из индивидуальной почвы и корней». Индивидуализация языка, по мнению Нуаре, связана с развитием разделения труда и индивидуализацией деятельности, начинающейся с появлением орудий труда. Последнее содержание, основной образ, связанный с древнейшими языковыми звуками, — совместная работа людей до появления орудий труда. Нуаре конкретизирует характер этой работы, сводя ее к двум основным видам: «к совместному рытью и копанью земляных пещер, в которых древнейшие люди искали и создавали себе приют и жилье» (быть может и ям для ловли крупных животных. — Наше примечание) и к плетению древесных ветвей для жилья, «образцу и зародышу позднейшего вязанья, плетенья, прядения и тканья». Но Л. Нуаре не знал ещё о периоде ручной и звуковой речи, которые позволяют более детально проследить свяь происхождения языка с производством. Ниже мы и это проследим.

Итак, общественность и изготовление орудий труда — сочетание этих двух элементов, проявившееся в процессе совместного труда для удовлетворения основных материальных потребностей, открыли перед человеком дорогу исторического прогресса, создали человеческую историю. Мы видели у Плеханова, что изготовление орудий труда изменило характер общественной жизни людей. Эта мысль остается, однако, неразвитой. Нуаре ее подробно развивает. Орудие труда — искусственный орган, заменяющий (в начале лишь дополняющий, усиливающий) естественные органы человека.

Возникновение искусственных органов — орудий труда — освободило человека от закона, действию которого подчиняется весь органический мир, от необходимости приспособления естественных органов человека к внешней, естественной, среде и от связанной с этим обстоятельством односторонности в характере развития. Вот что Л. Нуаре пишет, например, о характере развития человеческой руки: «Рука упражнялась то на одном, то на другом; она приобретала таким путем свойственный ей характер универсальности. Но она могла достигнуть этого, лишь оставаясь в известном смысле нейтральной, т. е. не развиваясь, или, вернее, не перерождаясь для той или другой способности, предпочтительно перед другими, не отягощая себя естественными органами, как животное, но создав себе орудие, которое утруждало ее лишь до тех пор, пока она хотела добиться от него определенного действия, а затем могло быть отложено в сторону или быть заменено другим. Всякая модификация руки для особых функций нанесла бы ущерб ее характеру универсальности и превратила бы абстрактное орудие орудий в некоторое особое орудие». Это не означает, конечно, что развитие естественных органов человеческого тела прекращается с появлением орудий труда, но оно происходит, подчиняясь уже совершенно иному закону, чем это имеет место в мире животных. Деятельность человека при помощи искусственных орудий труда развивает и совершенствует его естественные органы. Разнообразие форм орудий труда и деятельностей, производимых с их помощью, влечет за собой универсальное развитие (в разнообразных направлениях) естественных органов в такой мере, о которой не может быть и речи у животных, органы которых приспособлены к однообразной деятельности в окружающей естественной среде. Диалектика развития приводит, следовательно, к тому, что у человека биологическое развитие (органов тела), которое для животных является фактом первичным и основным, само становится производным социальной техники и трудовой деятельности. Изготовление орудий труда и деятельность при их помощи имели два последствия, поднявшие темп и характер общественного развития на новую, качественно отличную от того, что мы наблюдаем в животном мире, ступень. У животного всякое приспособление к окружающей среде есть приспособление анатом-физиологическое естественного органа. Орган перерождается для выполнения односторонней функции, приспособляясь к основной, однообразной деятельности. Это перерождение ограничивает, затрудняет эволюцию прочих органов в ином направлении, приковывает животное к определенной географической среде, к определенным условиям существования. Поэтому огромное большинство животных имеет определенную, иногда очень узкую область распространения. Всесторонность человеческого приспособления сделала его существом, область распространения которого почти не знает границ, что в свою очередь содействовало дальнейшему развитию его многосторонности. Биологическое развитие совершается чрезвычайно медленно — нужны геологические эпохи, — так как механизм его — естественный отбор и выживание наиболее приспособленных. Развитие человека выражается в развитии его орудий труда, не связанных, конечно, законами биологического отбора, наследственностью и т. п. Общественная среда, подражание, язык содействуют передаче раз найденных орудий и их дальнейшему усовершенствованию. Отсюда несравненно более быстрый темп общественной эволюции. Даже на самых ранних ступенях основные этапы развития длятся десятки тысяч лет, вся же письменная история человечества насчитывает каких-нибудь шесть тысяч лет. Только орудие труда открывает возможность бесконечного прогресса. Орудие, по выражению Каппа, есть органическая проекция, т. - е. расширение, усиление естественных органов человека. Капп придает огромное значение понятию органической проекции. Мы не считаем его имеющим большое научное значение. Работа Каппа покажет нам, к каким извращенным, научно вредным выводам может привести увлечение этим понятием. Но если им позволено пользоваться, чтобы выразить значение орудия, как улучшенного, усиленного человеческого естественного органа, то необходимо отметить, что эта органическая проекция лишена важного недочета естественного органа. Орудие лишено ограниченности в размерах, силе, тонкости, чувствительности, присущей телу. Мы считали бы более правильным определить орудие, как силу внешней природы, освоенную человеком. Это определение одинаково подходит к ручному орудию и к машине. Топор, напр., — это тяжесть и твердость железа, превратившиеся в качества человеческой руки. Порох — химическая энергия природы, ставшая силой человека (при употреблении в шахтах порох, несомненно, орудие). Это определение обладает, по нашему мнению, по сравнению с понятием органической проекции (центр тяжести на второй части нашего определения — освоенная человеком), тем преимуществом, что обнаруживает возможность безграничного прогресса человечества. Предел прогрессу — бесконечность сил самой природы, а не ограниченность органов нашего тела.

§ 4. Язык и работа

Человеческий интеллект — самая могучая из известных нам сил природы, ибо эта сила заставила природу служить себе. Она проявляется для научного наблюдения в двух одинаково удивительных сферах, по-видимому, совершенно независимых, но, в действительности, неразрывно связанных между собою: в человеческом языке и в человеческой работе.

В обеих проявляется свойственная человеку, отличающая его от других существ, — мысль.

Язык есть тело мысли. Это — в высшей степени своеобразное, необходимое средство, которым осуществляется мышление. Лишь по недомыслию или по злоупотреблению словами, можно приписывать разум и мышление бессловесным животным.

Работа — это первоначально совместная деятельность новых организующихся' групп, — человеческих обществ; последние мы должны представлять себе, в их древнейших формах, как орды, внутри которых индивидуум мог находить себе лишь весьма узкую сферу проявления.

Организм образует целостная, господствующая над всеми частями воля, равномерное ощущение того, что вредно или полезно организму.

Совершенно так же и в новых организмах — социальных образованиях — общая воля, общая, во вне обращенная деятельность, должна считаться началом и исходным моментом развития, результатом которого был человеческий разум со всеми его поразительными действиями и следствиями.

Из солидарной деятельности я вывожу, поэтому, происхождение разума или, что одно и то же, происхождение языка.

Язык и труд находятся, как уже сказано, в неразрывной связи,— в непрекращающемся ни на один момент взаимодействии.

Производимые работой видоизменение внешнего мира сроднились со звуками, сопровождающими деятельность, и таким образом эти звуки приобрели значение. Так возникли корни языков, являющиеся элементами, из которых выросли все известные нам человеческие наречия.

Ясно, что лишь в той мере, в какой эти видоизменения внешнего мира, в результате совместной деятельности, становились разнообразнее, т.-е. все более дифференцировались, могло обогащаться и духовное содержание — значение языковых корней.

В древнейшие времена общность была всем. Лишь общий звук имел возможность сделаться языковым, т.-е. общепонятным звуком. Не менее необходима была и общность деятельности. Разделение труда, первая ступень усовершенствования социального организма, относится к гораздо более позднему времени.

Лишь внутри товарищества первобытный человек находил свою силу, свою опору и безопасность. Лишь в совместном действии многих усилий к общим целям, духовный организм мог отстоять себя против угрожающих отовсюду опасностей, особенно против страшной физической силы хищных зверей. Образ жизни последних вынуждает их к одиночеству, и потому у них было вырвано господство над землей.

Лишь на созданиях человека выросла человеческая мысль; лишь благодаря его собственным видимым образованиям, его сознание прояснилось, язык стал богаче, разнообразнее по звукам и содержанию, значительнее и выразительнее. Вычеркните эти создания из жизни наших предков, и происхождение языка и разума станет невозможным.

Спрашивается: дает ли языкознание в руки нить, с помощью которой мы можем дойти до самых примитивных форм деятельности первобытного человека; проникают ли его лучи до самых туманных далей прошлого, в состоянии ли они прояснить этот мрак и отразить для нас в волшебном зеркале образ первобытной жизни, едва высвобождающегося от звериного быта человечества?

Лазарь Гейгер говорит: «Человек обладал языком ранее орудий и ранее искусственной деятельности; это положение, уже само по себе убедительное и вероятное, может быть вполне доказано лингвистически. Рассмотрим какое-нибудь слово, обозначающее деятельность, производимую орудием: мы всегда найдем, что это не первоначальное его значение, и последнее передается только в естественных органах человека. Сравним, например, исконные слова: нем. ma1i1 en, Muhle, русск. молоть, мельница, латин. mоlо, греч. mу1е. Хорошо известный в древности способ растирать зерна злаков между камнями, без сомнения, достаточно прост, и его можно, в той или иной форме, предположить известным для первобытной эпохи. Однако, слово, которое мы употребляем теперь для деятельности с помощью орудий, исходило из еще более простого образа. Весьма распространенный в индо-европей-ской семье языков корень mal или mar означает «растирать пальцами» или же «раздроблять зубами»... В немецком языке два различных слова из родственных корней близко встретились в звуковом произношении; mahlen (размалывание) зерна и mal n (рисование) картины. Основное значение в обоих случаях одно: растирать пальцами или мазать.

Деятельность с помощью орудий получает название от более простой, древнейшей, животной. Это общее явление, и я не могу его объяснить иначе, как тем, что название древнее, чем обозначаемая им теперь деятельность орудия; слово было дано уже прежде, чем люди стали пользоваться иными органами, кроме прирожденных, естественных.

Мы должны остерегаться приписывать мышлению слишком большую долю участия в происхождении орудия. Изобретение первых в высшей степени простых орудий происходило, конечно, случайно. Они, без сомнения, скорее находились, чем изобретались. Это убеждение создалось у меня особенно на основе наблюдения, что орудия никогда не называются по их обработке, генетически, но всегда по выполняемой ими функции. Schere, Sabe, Наceke (ножницы, пила, мотыка) — это вещи, которыми стригут, пилят, копают. Этот языковый закон должен казаться тем поразительнее, что предметы утвари, обыкновенно, называются генетически, пассивно по — их материалу или обработке. Schlauch (русск. мех), например, всюду представляется, как содранная звериная шкура. С орудиями этого не бывает, и они, поэтому, насколько можно судить по языку, вначале вовсе не изготовлялись; первым ножом мог бы быть случайно найденный, — я сказал бы — играючи, поднятый камень».

Что же остается, как последнее содержание, как основной образ, который мы должны мыслить связанным с древнейшими языковыми звуками? Гейгер говорит: «Ковырять, рыть, грызть, разделять и связывать вещи резким движением рук и ног, зубов и ногтей, а то и всего тела — вот единственное и последнее, что остается, наконец, у нас в основе этих слов. Язык нигде еще не проводит определенных различий между отдельными животными движениями; и, что проливает еще более яркий свет на древнейший быт человека и его собственное представление о своих действиях, — те же самые слова, как можно доказать на основании этимологических явлений, употреблялись без всякого различия, если не преимущественно, по отношению к животным».

Гейгер вывел отсюда заключение, что барахтающийся, роющий, валяющийся зверь был древнейшим образом, который вызвал звуковой крик.

Я в своей книге «Происхождение языка» выяснил ошибочность и невозможность этого взгляда и показал в то же время, что моя собственная теория языка находится в полном согласии с вышеуказанным этимологическим фактом, который сообщает ей полную поддержку и обоснование. То, что Гейгер охарактеризовал, как последний смысловый (семасиологический) остаток в плавильном горне языка, чем иным он мог быть, как не совместным рытьем и копаньем земляных пещер, в которых древнейшие люди искали и создавали себе приют и жилье? В то же время совершенно ясно, что приготовление жилищ должно было быть первым общим делом и работой наших предков. Уже в животном мире мы видим аналогии в виде совместных сооружений.

Но пещеры были не единственными, даже не самыми ранними жилищами первобытных людей. Мы можем с полным убеждением присоединиться к взгляду Гейгера, что «первоначальным жильем человека были деревья. Старой привычкой карабкаться на деревья объясняется всего естественнее его прямая походка, а привычкой, поднимаясь на дерево, охватывать его руками — преобразование руки из органа движения в орган хватания. Как раз самой низшей ступени, какую только мы можем себе представить для культуры человеческого рода, мы) обязаны таким образом нашими отличительными преимущественными: свободным подъемом головы, господствующей над окрестностями, и обладанием того органа, который Аристотель назвал орудием орудий».

Таким путем мы приходим к другой совместной деятельности, которой наши предки должны были заниматься, по меньшей мере, одновременно, а, вероятно, и раньше, чем рытьем пещер (это отнюдь не значит, что происхождение языка не могло быть все-таки вызвано последней деятельностью), — а именно к плетенью древесных ветвей, образцу и зародышу позднейшего вязанья, плетенья, пряденья и тканья, — искусств, восходящих к очень глубокой древности. Простые плетенья из волокнистых растений, из гибких ветвей являются первыми искусственными произведениями в этой области; но язык ведет нас на один шаг дальше. Есть слова, где понятие запутанных веток кустарника или густой листвы деревьев так связано с растительным плетеньем, что вероятной становится мысль о естественном сплетении, как образце для искусственной деятельности человека. Образ густо сплетшихся ветвей и пышной чащи камыша постепенно, вместе с переменой, совершающейся в культурной жизни человека, перешел на искусственный продукт, на первую грубо сплетенную циновку. Естественное сплетение деревьев, быть может, было даже первым предметом самой искусственной работы. Есть переходные формы, которые делают чрезвычайно вероятным, что постройка своего рода гнезд на ветвях густых деревьев для первобытного человека была естественным и достаточным жильем. Из Африки, из этой во многих отношениях чудесной для истории страны, Барт сообщает сведения о народе динг-динг, который, говорят, живет частью на деревьях. К этой ступени весьма приближаются обитатели острова Аннатана, которые используют ветви подходящей группы деревьев для своего рода примитивных хижин. О пури то же самое рассказывает нам принц Максимилиан в описании своего бразильского путешествия. Здесь сохраняется характерная для южных американцев висячая плетенка (гамак), как остаток привычки спать на ветвях деревьев». (Гейгер. Глава двенадцатая).

§ 5. Развитие и индивидуализация работы

Вопрос, которым мы должны теперь заняться, гласит: как надо представлять себе индивидуализацию и специализацию первоначально простой и всегда однородной совместной человеческой деятельности.

Можем ли мы допустить, что развитие языка уже рано достигло индивидуума, т.-е. что индивидуальная еда, ходьба, прыганье, кусанье и т. д. уже воспринимались внимательным мышлением и фиксировались в звуках, которые в этом случае должны были бы употребляться преимущественно в повелительном смысле?

Против такого предположения восстает внутренняя сущность языка, который является всецело социальным продуктом, голосом общества, и. который на самых ранних своих ступенях не мог обозначать ничего, что не было бы истечением воли этого общества, общим делом, деятельностью, творчеством. Кроме того и эмпирическое наблюдение над языком говорит против этого; оно учит, как я показал уже в другом месте, что индивидуальная еда, например, только окольным путем, через распределение пищи при общей трапезе, вошла в сферу языка. Язык ненавидит и избегает индивидуального; его высший цвет и плод — общие понятия — поистине, выросли не из индивидуальной почвы и корней.

Индивидуализация деятельностей и того, что делается или создается в них, могла вступить в сферу мышления и языка, как будет подробнее доказано в дальнейшем, лишь посредством соответствующего им видимого образа, орудия. Посредством орудия, частная деятельность необходимо отделяется от общей, создание (активно) отделяется от созданного, сама деятельность становится более разнообразной и в то же время резко очерченной, когда творящее и творимое отчетливо разграничиваются в воображении и однако связываются в единстве действия и мысли.

Поэтому высшей ясности духа, которая должна была вырасти из большего разнообразия внешних жизнедеятельности и в соответствии с этим, большего богатства слов и понятий нельзя предположить ранее появления орудия. А здесь мы сначала имеем дело с эпохой до происхождения орудия.

Трудно, очень трудно, конечно, представить себе быт примитивных людей, в котором последние еще не дошли до создания орудия; ведь, оно, по словам Гейгера, «является почти единственным основным отличием между целесообразной деятельностью человека и животного, и внешняя жизнь человека, если ее представить совершенно лишенной орудия, могла бы иметь перед животной всего на всего лишь два преимущества: скудное одеяние, какое возможно при этих условиях (в случае, если мы, вообще, найдем его вероятным на этой ступени), и большую возможность взаимной помощи, которая дана в самой способности речи»...

Но как ни противится этому наша фантазия, мы все-таки должны между древней ночью бессловесного и неразумного существования наших предков и позднейшим человеческим развитием предположить освещенные немногими звездами предрассветные сумерки, когда человек получил уже способность речи и разума, но еще не обладал орудием.

Истинность этого утверждения основана на том, что для возникновения орудия, а еще более его сохранения и распространения — это одно только делает возможным развитие, — безусловно необходимой предпосылкой уже являются разум и язык.

Правда, и язык и мысль, как уже замечено, смогут развиваться и специализироваться только при различии внешних, созданных объектов: но как скудно должно было быть это разнообразие в то время, когда орудие еще не расширило сферы мощи, круга деятельности человека! Мы едва ли можем вполне представить себе бедность, ограниченность круга мыслей и соответствующего им запаса слов или, вернее, корней у человеческих поколений, создавших язык.

Прибавьте к этому, что и ясность и определенность связанной со звуком мысли сама по себе зависит от мыслимого при этом орудия. Понятие резания становится возможным только при наличности ножа. При том немногом, что может быть сделано без орудия, в сознании выступает только внешнее действие, отнюдь не деятельный орган. Эта истина доказывается в дальнейшем.

Развитие и индивидуализация работы ранее появления орудия, создавшего новую эпоху, могли быть, поэтому, лишь весьма незначительными, и их, во всяком случае, следует представлять данными для языкового сознания лишь в виде деятельностей, выполняемых коллективно.

§ 6. Развитие мышления как следствие развития производства человеком

Мы заключим наш очерк о Нуаре, изложив, как он представляет себе процесс развития орудий труда и роль разума в этом процессе. Это — очень интересный вопрос, лишь слегка затронутый в марксистской литературе Плехановым. Но и последний ограничивается лишь самыми общими и мало удовлетворяющими соображениями. Плеханов считает основным моментом, определяющим развитие производительных сил (чему соответствует у Нуаре развитие орудий труда и трудовых навыков первобытного человека), географическую среду. Она дает первоначальный материал для изготовления орудий труда и определяет направление человеческой деятельности. Этих указаний недостаточно. Они объясняют нам, почему дикарь делал свои орудия из дерева, кремня или обсидиана, почему у морского побережья дикари занимаются рыболовством, а в лесу охотой, но не объясняют, почему грубо оббитый каменный топор (coup de poing Мортилье) шелльской эпохи сменился в мустьерскую дифференцированными каменными орудиями, почему был найден огонь. Совершенно неудовлетворительна та теория, которая обходит затруднение ссылкой на абсолютное перенаселение. Обратимся к Нуаре. Он излагает следующим образом свою мысль: «Ряд форм искусственных продуктов человека представляется нам как берега могучего, все более стремительно и величественно несущегося потока... Но его русло не есть нечто внешнее, уже изначально данное, в котором воды вынуждены были найти предуказанное им течение. Поток сам вырыл себе ложе своей собственной работой, которая с течением времени становилась все успешнее и действеннее, так как каждое предыдущее действие облегчало последующее. Оба фактора — внешняя конфигурация почвы и самостоятельная работа воды — здесь, как и везде, необходимы для объяснения. Совершенно также формы орудий и утвари могут найти себе объяснение единственно только во внешней деятельности человека, которая сначала с большим напряжением и малым успехом пытается изменить противоборствующий внешний мир, а позже с каждой победой приобретает средства для новых побед. Каждая новая форма объясняется лишь из непосредственно предшествующей, менее совершенной, менее пригодной для достижения специальной цели». Мы вполне присоединяемся к Нуаре. В процессе активного воздействия на природу человек находил (а не изобретал) новые формы, новые приемы. Сознательное изобретение нужно предполагать, чем раньше, тем в меньшей степени. Лишь позже сознание начинает играть в развитии орудий труда все большую и большую роль, из следствия технического прогресса превращаясь в его причину. «Я думаю, мы вернее всего охарактеризуем отношение древнейшей эволюции культуры к более поздней следующим образом: в древнейшие эпохи рефлексия скорее следовала за практической удачей бессознательно, ощупью работающего орудия; в позднейшие времена она предшествует, она становится творческой. Много времени должно было пройти, чтобы первое совершенно грубое и бесформенное орудие смогло сделаться сознательным достоянием первобытного человека. Медленное взаимодействие субъекта и объекта, постепенное, незаметное продвижение по пути культурного прогресса, по принципу взаимных воздействий, дают единственно плодотворный и истинный залог развития» (гл. 10). Здесь, нам думается, дана правильная характеристика основной причины развития производительных сил: она заключается в постоянном взаимодействии между человеком и природой в процессе труда. В этом взаимодействии развиваются также, как это ясно показано Нуаре, не только орудия труда и трудовые навыки, но также мышление и знание объективных законов природы; развитие человеческого «ума», будучи следствием роста производительных сил, превращается в свою очередь в причину, оказывающую — чем дальше, тем большее — могучее воздействие на развитие производительных сил. Усложнение общественной организации, растущее разделение труда, обособление труда от науки в разных социальных группах создают впечатление мнимой самостоятельности науки, ведут к рассматриванию ее, как особого «фактора», влияющего на развитие производительных сил. С другой стороны, обособление науки, аппроприируемой особой социальной группой (то же верно и для искусства), создает иллюзию «чистой» науки, науки для науки, а не для практики. Но все эти обстоятельства, усложняя и затемняя взаимодействия теории и практики, не уничтожают указанного нами основного момента их взаимодействия.

Такова в общем и важнейшем характеристика взглядов Нуаре. Две причины побудили нас так подробно и обстоятельно на них остановиться. Если нам удалось достаточно ясно и убедительно их представить, нам кажется, что ни один сколько-нибудь знакомый с марксизмом читатель, не откажет им в признании их оригинальности, их близости к основному моменту Марксова материализма, ни в том, что эти взгляды прокладывают новые пути в развитии материалистической гносеологии, равно как и в специальных вопросах истории религии, языка и прочих идеологических надстроек. Такова одна из этих причин. Если присоединиться в указанном к нашему выводу, то совершенно естественно пожелание, чтобы книга оказала влияние на марксистские работы в затрагиваемых ею областях, и мы думаем, что это влияние В основном может быть только плодотворным. Достоинства труда Нуаре превосходят ее недочеты, неизбежно присущие всякому человеческому произведению. Мы на них не останавливались, полагая более важным выяснение метода Нуаре, который представляется нам вполне правильным и согласным с марксизмом.

Отметим здесь одну крупную ошибку Нуаре, которая плохо согласуется с его материалистическими взглядами, а именно его теорию происхождения огня в жизни человечества. Присоединяясь к мнению Лазаря Гейгера, Нуаре считает применение огня сделанным первоначально в религиозных обрядах, откуда он перешел в повседневную жизнь, а преодоление у человека страха перед огнем, который присущ всем диким животным, — обусловленным чувством радости. Мы думаем, что не из религиозных обрядов вышел огонь и оттуда перешел в повседневную жизнь, а как раз наоборот; но останавливаться подробнее на этом вопросе не можем. Менее удачна и вторая часть философии техники (из книги Карра), в которой центральной мыслью сделана идея органической проекции, в том смысле, что орудия труда представляют подражание и усовершенствование естественных органов человека. Правильна мысль, что человеческая техника послужила исходным пунктом для проникновения в структуру самого организма. Стремление же провести параллель между каждым техническим изобретением к соответствующим органам тела (напр. телеграф — нервная система) может привести к неточным и даже вредным выводам, пример чему мы видим в органической школе (Спенсер, Шеффле и т. д.).

§ 7. Единсто и связь руки и началом мышления

§ 7.1 Энгельс о связи действий руки с развитием мышления

Оценка роли руки в развитии мышления классиками науки для нас очень важна и мы её сейчас воспроизведём, несмотря на повтор некоторых выводов в трудах предшественников научного понимания истории.

Освобожденная от функции хождения рука специализировалась на труде. Рука, говорит Энгельс, является не только органом труда, но и его продуктом. Вместе с тем Энгельс подчеркивает, что вместе с развитием руки и труда развиваются и органы чувств, а из них прежде всего — чувства осязания. Из непосредственного процесса труда Энгельс выводит также и происхождение языка, стало быть и мышления. Слова и представления (понятия) на том этапе, о котором говорит Энгельс, выражались главным образом движениями рук, а самые же движения, гибкость рук и разнообразие их движения развивались, естественно, только в процессе труда. Слова и представления (понятия) являлись прежде всего производственными мыслями, известными знаками, символами, образами, отражающими и выражающими функциональные и подражательные движения в трудовой, производственной деятельности. Первобытное мышление и язык отличаются примитивно-синтетическим характером: в языке слиты, сращены еще мимика, жесты, звуки, зрительные и другие восприятия в единое целое.

Всякая наука оперирует определенными понятиями, которые составляют самое существенное орудие познания. Без отвлеченных понятий нет науки. Но научные абстракции должны выражать существенную природу данного явления. Отбросив все случайное и несущественное, мы получаем то, что составляет сущность явления, то, что составляет его понятие. Способность человека создавать такие абстрактные понятия дала ему возможность завоевать природу, стать ее господином. Приобретение этой способности знаменовало подлинно революционный переворот в сознании и жизни человека.

Переход к отвлеченному мышлению, к мышлению понятиями представляет собою эпоху в истории человечества. Развитие способности человека к образованию абстрактных понятий связано с развитием орудий труда. Уже Л. Нуаре выдвинул ту мысль, что орудие труда отличается характером «общей идеи», характером универсальности .

Процесс развития отвлеченных понятий представляет одну из важнейших глав в истории человеческой мысли. Чем больше развивается материальная культура, производство и техника, а вместе с ними и производственные отношения классов, тем больше развивается духовная культура, тем более духовный мир противопоставляется миру материальному, как мир совершенно самостоятельный.

На этой же основе происходит и отделение умственного труда от труда физического. Этот переворот становится возможным благодаря новой форме мышления, прежде всего благодаря развившейся в высокой степени способности человека к образованию отвлеченных понятий.

Идеалистическая философия исходит из признания готового, застывшего состояния сознания с какими-то вечными, застывшими категориями и формами.

В основу учения о языке и мышлении мы кладем, вслед за классиками марксизма-ленинизма, принцип развития, движения и изменения.

На примитивной ступени развития мышления всякое понимание предмета сводится к его непосредственному чувственному схватыванию. Желая подчеркнуть способности человека, мы говорим: он быстро схватывает, т. е. постигает. Таким образом, познание вещей первоначально означает схватывание их руками. Лат. comprehensio означает схватывание и понимание и просто «понятие». О том же самом говорит и франц. comprendre «обнимать» и «понимать». Здесь в основе познания лежит чувственно-осязательное восприятие, главным органом которого является рука. Мышление носит конкретный, чувственный и образный характер. Отвлеченное мышление еще не существует, ибо отвлеченное мышление теснейшим образом связано со словесным выражением, т. е. с звуковой речью.

Развитие мышления совершается путем перехода от схватывания к пониманию, от указания к доказыванию, как говорит Э. Кассирер. На ступени логического мышления познание теряет свои непосредственным характер, приобретая характер опосредствованный через понятия, суждения и умозаключения. В этом именно и состоит эволюция человеческого разума.

Человек в труде формирует не только внешнюю природу, но и свое мышление. Наши познавательные категории, отвлеченные понятия, которые могут быть поставлены по своему значению и роли наряду с искусственными орудиями труда, возникают первоначально из непосредственного процесса производства. «Производство идей, представлений, сознания,— писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии», — первоначально непосредственно вплетено в материальную деятельность и в материальное общение людей — язык реальной жизни. Образование представлений, мышление, духовное общение людей еще являются здесь непосредственным порождением материального отношения людей»2. На основе практической деятельности возникают и развиваются одновременно язык и мышление. Мыслить, как сказано, (cogitare) первоначально означало «совместно работать» (cogito = co-agito).

В основе деятельности первобытного человека лежат две основные противоположные функции: разложения и соединения, раздирания (рытье) и связывания (плетение). Человеческий разум поступает точно таким же образом. Отсюда анализ и синтез. «...Уже разбивание ореха,— говорит Энгельс,— есть начало анализа». Мышление, согласно Энгельсу, «состоит столько же в разложении предметов сознания на их элементы, сколько в объединении связанных друг с другом элементов в единство».

Настаивая на особом подходе к выяснению, анализу и объяснению категорий мышления, Энгельс считает основой человеческого мышления деятельность человека, изменение природы человеком. Разум человека, говорит Энгельс, развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу. Маркс и Энгельс отвергли ту точку зрения, согласно которой только природа действует на человека, и противопоставили ей новую, в соответствии с которой человек воздействует обратно на природу, изменяет ее и создает себе новые условия существования. Это воззрение имело решающее значение как для понимания исторического развития человека, так и для понимания того, что изменение человеком природы влияет на его мышление.

Ленин дальше развил учение о связи теории с практикой. «Практика человека,— говорит он,— миллиарды раз повторяясь,

закрепляется в сознании человека фигурами логики». Это относится и ко всем категориям диалектики. «Деятельность человека, составившего себе объективную картину мира, — пишет Ленин,— изменяет внешнюю действительность, уничтожает ее определенность ( = меняет те или иные ее стороны, качества), и таким образом отнимает у нее черты кажимости, внешности и ничтожности, делает ее само - в-себе и само-для себя сущей ( = объективно истинной)».

В этой связи большой научный интерес представляет исследование происхождения категорий времени и пространства. Данные категории, представляющие с точки зрения Канта и его последователей априорные формы созерцания, с марксистской точки зрения нисходят по своему происхождению к человеческой практике и никоим образом не представляют собою априорных форм. Первоначально время и место в человеческом представлении слиты воедино: время как длительность жизни человека или человеческого рода связывается с общим местом селения, со «стоянкой».

Л. Гейгер указывает, что древнееврейское существительное dor «поколение», род, имеет глагольную форму dur «иметь пребывание в определенном месте». Арабское amrun, umrun означает «жизнь», «долгое время», «долгий век», a umran «населенное место».

Немецкое Welt от Weralt и англо-саксонское weorold (world) составилось из готического wair (человек) и alds («поколение, возраст»); латинские слова templum «храм, дом божества» и tempus «время» также указывают на первоначальную связь и единство времени и места.

Вся деятельность людей связана теснейшим образом с определенным конкретным местом, имеющим к тому же свою качественную характеристику. Из конкретных, локальных различий постепенно развивается отвлеченное понятие пространства. Необходимо в этой связи отметить, что все интеллектуальные, духовные процессы и отношения выражаются словами пространственно-материальных значений. Слова, обозначающие пространственные понятия, служат для обозначения самого субъекта и отграничения его от других субъектов.

Наречия места «здесь», «тут» и «там» послужили основой для трехчленной дифференциации лица «я», «ты», «он». Почти во всех языках, говорит Кассирер, наречия места послужили исходным пунктом для личных местоимений.

Из представлений пространства выделилось представление времени с его также трехчленным разделением «теперь», «раньше» и «позже», соответствующее трем пространственным определениям. Сначала одни и те же слова употреблялись для обозначения времени и пространства, например, наречия места употреблялись и для обозначения времени — «здесь» и «теперь» выражались одним и тем же словом. Только впоследствии из пространственных определений возникают временные определения. Подобно тому, как в отношении пространства дифференциация между «здесь» и «там» происходит в результате осознания дистанции между двумя различными точками пространства, так и дифференциация различных моментов времени является результатом осознания различия между далеким и близким во времени.

Мы видим, таким образом, существование глубокой связи между категориями времени и пространства. В основе обоих представлений лежит движение, выражающееся прежде всего, поскольку речь идет о человеческом познании, в деятельности человека в процессе производства.

В тесной генетической связи с развитием понятий времени и пространства находится категория каузальности, причинности. Восприятие каузальности, причины и следствия также возникло в процессе производства, в результате которого в сознании выделились орудия труда как причина. Здесь мы имеем трехчленный ряд: субъект, объект и опосредствующее орудие труда. «Труд,— говорит Маркс,— есть прежде всего процесс, совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собою и природой... Воздействуя... на внешнюю природу и изменяя ее, он в то же время изменяет свою собственную природу. Он развивает дремлющие в последней способности и подчиняет игру этих сил своей собственной власти».

В этих строках Маркса заключена большая глубина и в сущности основа всей его философии. Человеческое мышление, его способности «пробуждаются» в процессе производства, в процессе его воздействия на природу.

Моменты процесса труда суть: целесообразная деятельность, или самый труд, предмет труда и средства труда. Это трехчленное единство представляет собою диалектический закон, раскрывающий условия возможности господства человека над природой, над миром. Когда первобытный человек раскалывает найденный им орех камнем или рукой, то он получает наглядное представление о причине и действии, о взаимной связи этих трех членов субъекта деятельности, орудии и объекта деятельности, а вместе с тем и о последовательности этих событий, изменений во времени: причина предшествует действию. Повторяемость этих актов деятельности впоследствии приводит человека к представлению о закономерной связи причины с действием, вообще к той мысли, что всякое изменение имеет свою причину, что в природе существует закономерность, т е. определенные законы связи вещей и явлений. Таким образом применение самых примитивных орудий труда порождает в человеческом сознании мысль о единстве трех членов связи; благодаря этому применению возникает категория причинности, являющаяся выражением деятельности человека, направленной на изменение природы.

История мышления дает богатый материал для установления того положения, что понятия, как общее правило, рождаются парами. «Никогда еще,— говорит Нуаре,— не возникало понятие в языке, которое одновременно не носило бы в себе свою противоположность и которое не породило бы ее уже одним своим возникновением».

В самом деле, понятие внутреннего одновременно рождается с понятием внешнего, понятие правого — с понятием левого, понятие света — с понятием тьмы, понятие покоя — с понятием движения и т. д. Мало того, во всех языках многие слова первоначально имели два противоположных значения; два различных противоположных понятия мыслились вначале как единство. «Из всех эксцентричностей египетского лексикона,— пишет К. Абель,— самая поразительная та, что помимо слов, которые объединяют в себе противоположные значения, в этом лексиконе существуют другие составные или сложные слова, в которых два слова противоположных значений соединяются в одно сложное слово, которое имеет значение только одного из конституирующих его двух членов»2.

Абель приводит в доказательство выставленного им тезиса множество иллюстраций из различных языков — не только египетского, но и из санскритского, латинского, греческого, немецкого, арабского и др.

Приведем хотя бы несколько примеров: в египетском языке кек означает «свет» и «тьма»; в лат. altus «высокий и глубокий»; hems — «господин и раб», подчиненный; в англ. down — «низко» и «гора»; в арабском azrum — «сила» и «слабость»; kullum — «часть» и «целое»; macqtavinum — «господин» и «раб».

Абель характеризует египетский язык как «контрадикторный язык». Антитезы логических понятий, говорит он, не должны нас удивлять, так как понятия возникают из сравнения. Если бы всегда было светло, то мы бы не различали света и тьмы. Все на этой планете, подчеркивает он, относительно, и имеет независимое существование лишь постольку, поскольку данная вещь отличается от других вещей и поскольку они рассматриваются во взаимной связи. Каждое понятие есть один из близнецов своей противоположности, и поэтому оно не может быть мыслимо иначе как через сопоставление со своей противоположностью. Слова с противоположными значениями выясняют процесс становления понятий и языка в первобытные времена. Noire. Logos. Leipzig, 1885, S. 301.

Человек не мог добыть свои простейшие понятия иначе как путем выяснения данной стороны противоположности в ее отношении к другой стороне своей противоположности. Только постепенно человек научился мыслить обе антитезы раздельно, и слова приобрели однозначный смысл. Абель приводит по этому вопросу мнение Тоблера из его работы «Опыт системы этимологии», которое интересно здесь воспроизвести: «Противоположности не возникают одна из другой, а одновременно и вместе из одного в самом себе полярного, основного значения, которое, подобно электромагнетической сущности, только в этом раздвоении и имеет свое подлинное существование».

§ 8. Значение орудия для развития человеческого знания

Мы должны и здесь отвести подобающее место принципу постоянного, непрерывного взаимодействия мышлениям творчества.

Ни один момент не имел столь высокой, неизмеримой важности для развития и укрепления мысли, как то обстоятельство, что бездушная материя приняла определенный образ и, оформленная, преобразованная рукою человека, служила его целям и выполняла работы, которые все остальные существа в состоянии выполнять только с помощью природных органов.

Две вещи, главным образом, имеют здесь особое значение: во-первых, обособление или высвобождение причинной связи, что сообщает последней большую, все увеличивающуюся ясность в человеческом сознании, а во-вторых, объективация или проецирование собственных органов, доселе действовавших лишь в смутном сознании инстинктивной функции.

Остановимся сначала на первом пункте.

Кто дает вещи форму, чтобы она выполняла работу, тот поднимается на первую ступень, ведущую к трону творческого начала мира.

И до этого решительного, поворотного пункта существовала, конечно, причинная связь в сознании производящих и испытывающих воздействие индивидуумов. Солнце жгло, дождь мочил, хищный зверь угрожал — человек, как и зверь, защищались от этих воздействий, укрываясь в пещерах или взбираясь на деревья. Для той же цели они рыли пещеры, плели гнезда; я хочу даже верить Брему, что одна, особенно умная обезьяна защищалась от солнечного зноя, держа над своей головой соломенную циновку. Во всех этих процессах непосредственно проявляется воля, чувство удовольствия или неудовольствия, благодаря которому зверь бежит или за привлекательной пищей или за самкой по чутьем угадываемому следу. Это не акты познания: не спокойно, не с возвышенной точки зрения, индивидуум созерцает двигателя и действие; он сам держится страдательно, а если деятельно, то находится под властью могучих, покоряющих его импульсов.

Совершенно иное дело, когда орудие становится, как промежуточное звено, между волей и намеченным действием, когда оно, на службе первой, берет на себя функцию, характеристика которой определяется и открывается в последнем.

Здесь понятие причины становится очевидным и навязывается как бы само собою. Действующее орудие нужно сперва создать или же достать; отношение целесообразного средства к намеченному действию и есть само причинное отношение; оно выступает здесь для наблюдения в своем простейшем, наиболее осязательном воплощении. Оно апеллирует одновременно и к воле и к мышлению, — к первой, чтобы усилить несовершенное действие путем изменения, т.-е. улучшения действующего орудия, ко второму— тем, что оба звена или фактора причинной функции должны рассматриваться и мыслиться в своей связи и в то же время отдельно.

Здесь начинается поэтому первое воспитание человеческого духа к мыслящему созерцанию мирового целого, которое для развивающегося разума все более расчленяется на действующие и противодействующие силы и все явственнее развертывается в то чудесное зрелище, где мы видим,

«Как в целом части все послушною толпою,

Сливаясь здесь, творят, живут одна другою!

Как силы горние в сосудах золотых

Разносят всюду жизнь своей рукою».

Остановка разумного познания и прекращение инстинкта причинности являются лишь различными выражениями одной и той же вещи, которая означает роковой перерыв в развитии человечества.

Глубокая истина заключена в следующих словах Оскара Пешеля, хотя выражение ее звучит несколько парадоксально:

«Едва ли можно упрекнуть автора в недостатке уважения к культурному творчеству китайцев. Среди всех высоко цивилизованных народов они менее всего обязаны чуждым влияниям; мы, то есть европейцы, и прежде всего северные европейцы, до XIII столетия обязаны почти всем, за исключением нашего языка, науке других народов; мы — воспитанники исторически погребенных наций, китайцы — самоучки. Но, если мы сравним наш ход развития с китайским, то увидим, чего недостает им и на чем основано наше величие.

Со времени нашего духовного пробуждения, с тех пор, как мы выступили умножителями культурных сокровищ, мы неотступно, в поте лица, искали одной вещи, о существовании которой китайцы не имеют понятия (!) и за которую они едва ли дадут блюдо риса. Эту невидимую вещь мы называем причинностью. У китайцев мы удивляемся бесконечному множеству изобретений и даже заимствуем кое-что от них; но мы не обязаны им ни одной теорией, ни одним единственным прозрением связи и ближайших причин явлений».

Представление о живом, как о самостоятельно действующем, стало возможным лишь благодаря знанию, укрепленному и проясненному представлением деятельности орудия. Ибо орудие вступает в сферу абстракции, благодаря которой вещи, отрешенные от связи с окружающим миром и повсюду сливающимися явлениями, только и могут стать мыслимыми, т.-е. возникнуть для человеческого мышления. Вещь, которая сверлит, режет, копает, должна, по необходимости, представляться только с этой ее стороны. Лишь тогда, когда этот способ представления укрепился и сделался, благодаря слову, неотчуждаемым достоянием, он может быть перенесенным и на мир живого, и, например, мышь также может быть названа точащим, грызущим, роющим существом, или, что одно и то же, она может, вообще, быть представлена и понята, как таковое. Это приводит нас ко второму пункту, а именно к объективации или проекции органов.

§ 9.1. Производственная практика – основная предпосылка возникновения индивидуальной субъективности

Мы исходим в теории познания из природы, приоритета природы, решая проблему субъекта и объекта. Человек является результатом происходящего миллионы лет развития материи, как бытия. Единство субъекта (человека) и объекта (природы) не есть раз навсегда данное и неизменное соотношение, а возникает в силу определённых причин, как распредмечивание природы и опредмечивание, становление в природе нового качественного состояния, нового предмета – общественной истории.

Длительный период времени вопрос о взаимоотношении, соотношении объекта (природы) и субъекта (человека, общества) рассматривался метафизически – вне развития, конкретного времени и пространства. И тем более вне практической деятельности людей в производстве. Лишь Маркс, как мы знаем, развивая и углубляя выводы Гегеля и Фейербаха подошёл научно к разрешению этой проблемы.

Производство, практика вскрывает в себе диалектику субъекта и объекта. Конкретное взаимопроникновение субъекта и объекта возможно лишь как предметная деятельность. Только в практике находит своё подлинное выражение переход из формы бытия в форму деятельности (распредмечивание).

Нет ни одной стороны теории познания, которая могла бы быть раскрыта вне практики.

§ 9.2. Общество, общественные отношения – основа возникновения объекта и субъекта, рассматриваемых теорией познания

Несколькими главами выше мы рассмотрели физико-химические и биологические предпосылки, обеспечившие становление сознания и мышления людей в единстве с производством, практикой как теорией познания. В этой области научного понимания истории, диалектической философии глубокое исследование осуществил Ленин, работая над «Логикой» Гегеля.

Мы, исходя из исследованных фактов, можем уже говорить, что диалектика свойственна не только объекту познания, но и субъекту его, т.е. диалектика является теорией познания. О единстве диалектики, логики и теории Маркс, Энгельс, Ленин указывали неоднократно.

Сенсуализм есть теория познания марксизма. Это положение - выражает лишь то, что ощущение, как результат воздействия внешнего мира на наши органы чувств, есть первичный акт в процессе познания, но нельзя забывать и о «применении рационального метода к данным чувств», а это последнее означает, что для марксиста теорией познания является сенсуализм, проникнутый пониманием того, «как могут быть и как бывают тождественны противоположности», т. е. материалистическая диалектика. «Диалектика, — пишет Ленин,— и есть теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую сторону дела (это не «сторона» дела, а суть дела) не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах».

Из этих слов видно, какое громадное значение Ленин придавал теории познания марксизма. Диалектика для него не простое констатирование того, что совершается в природе и обществе, — но средство познать это в природе и обществе совершающееся, орудие познания, своего рода инструмент, при помощи которого мы «нечто» из области «незнания», непознанного, переводим в область «знания», познанного.

Материалистический сенсуализм есть истина, но точней, это — лишь условие приближения к действительности; материалистический сенсуализм в связи с практикой— как критерием истины – есть уже гарантия того, что мы на правильном пути к действительности, но самый путь есть материалистическая диалектика. Без неё мы всё ещё рискуем попасть в тенета материализма метафизического. Мы предпочитаем диалектику, в ее значении теории познания, формулировать не как гносеологию, а как методологию, ибо первая целиком отдает самой в себе замкнутой «критикой познания», слишком отдает кантианством. Понятие методологии шире: методология познания есть методология познания предмета, и это еще раз подчеркивает единство субъекта и объекта, подчеркивает предметность нашего знания.

Таким образом, в самой общей форме указание роль диалектики в марксизме заключалось бы в словах: диалектика есть методология (учение о методе) знания предмета. Но это первое указание было бы неполным, если бы мы не прибавили к нему слов: «на основе действия» (практики), ибо действенный момент теории познания вошел в марксизм ещё с 1845 года, со времени тезисов Маркса о Фейербахе. Представляется, как будто бы лишним повторять, что практика, действие входит и в арсенал теории познания Ленина.

Стало быть, материалистическая диалектика есть методологии знания на основе действия. Но и в этой формулировке сказана лишь половина дела. Действие есть не только момент теории знания; с тем же правом можно сказать, что и самое знание есть момент теории действия. Если диалектика есть теория знания, то она есть и теория действия.

В начале нашей работы мы, предварительно характеризуя Ленина, говорили о единстве теории и практики. Одиннадцатый тезис Маркса о Фейербахе возвел это единство в принцип. Ленин этот принцип воспринял во всей его силе. В одной своей статье он пишет: «Наше учение, — говорил Энгельс про себя и своего знаменитого друга, — не догма, а руководство для действия». В этом классическом положении с замечательной силой и выразительностью подчеркнута та сторона марксизма, которая сплошь да рядом упускается из виду. А, упуская ее из виду, мы делаем марксизм односторонним, уродливым, мертвым, мы вынимаем из него его душу живую, мы подрываем его коренные теоретические основания — диалектику, учение о всестороннем и полном противоречий историческом развитии; мы подрываем его связь с определенными практическими задачами эпохи, которые могут меняться при каждом новом повороте истории.

В этих многознаменательных положениях марксизма есть определенное указание на то, что та же диалектика является и теорией действия, «руководством» к нему, т. е. его методологией. Таким образом, диалектика есть и методология действия; однако и к этим словам необходимо добавить: на основе знания, ибо, как мы видели в начале нашей работы, «без революционной теории не может быть и революционного действия».

Итак, задачи материалистической диалектики, задачи, которые она выполняет, одним словом, ее общее значение — в том, что она есть методология знания на основе действия и методология действия на основе знания.

Именно исходя из такой характеристики теории познания мы будем исходить при объяснении происхождения сознания и мышления людей.

Наука исходит в объяснении всех сторон истории человечества из основного закона – производства. Из него же необходимо вывести, объяснить, доказать и отношение субъекта и объекта в производстве, единство и взаимодействие которых лежит в основе становления сознания членов общества, как целого, так и каждого конкретного человека, становление чувств, мышления.

До Маркса решение проблемы отношения субъекта и объекта рассматривалось на почве вневременной, абстрактной, вне исторической, как неизменное соотношение.

При рассмотрении истории человечества как единого, непрерывного, саморазвивающегося процесса такой подход ничего объяснить не может.

Исходной точкой для науки, марксизма всегда было и должно быть, что субъект и объект являются историческими категориями, а не метафизическими сущностями метафизической гносеологии. Отношение субъекта к объекту, это изначально историческое отношение, и может быть понято лишь на почве конкретного исторического развития, как требует диалектика.

Исходным пунктом разрешения вопросов теории познания для Маркса является общественное целое, участвующее в производстве, а не индивидуум как таковой, вне общества и вне времени, как его объяснял Фейербах. Субъект в научной теории познания не рассматривается как индивидуальная деятельность, а как выражение деятельности определённого общества, так как производство в условиях разделения труда отдельным, изолированным от общества человеком происходить не может, о чём утверждает теория робинзонады.

Возникающее вместе с производством общество производит богатого, наделённого всеми чувствами человека, - пишут Маркс и Энгельс уже в 1843 году в подготовительных работах для «Святого семейства».

Субъект может быть понят только как «представитель» определённого общества, предмет познания как изначально – исторический продукт, как общественный предмет. Субъект и объект в своём взаимоотношении могут быть рассмотрены только на всемирно-исторической основе, конкретно и в развитии, в определённое время и в определённом обществе. Иначе развитие всех чувств, форм мышления, типов сознания в истории не понять и не объяснить, не доказать.

Изучать индивида даже на уровне изучения его как личности, вне совокупности общественных отношений – бессмыслица, которой увлекались обществоведы времён КПСС.

Правоту такого подхода Маркса весьма убедительно доказал в подготовительных материалах к «Святому семейству». Мы их сейчас и приведём.

В основе всего мировоззрения диалектического материализма, как предпосылка всех составных частей этого мировоззрения, является то положение, что «индивид, а, следовательно, производящий индивид, оказывается несамостоятельным и принадлежащим к более обширному целому» («Введение к Критике политической экономии»). Кто не понял этого, тот ровно ничего не понял ни в марксистской политической экономии, ни в теории познания, ни в историческом материализме. Исходным пунктом и разрешении вопросов теории познания для Маркса является общественное целое, не индивидуум как таковой. Субъект не рассматривается как индивидуальная деятельность, а как выражение деятельности определенного общества.

Когда в историю философии вошел Фейербах, он, несмотря на проделанное Шеллингом и Гегелем, замкнулся в узкую сферу отношений отдельного индивида к внешнему миру, он не мог понять «человеческую деятельность, как предметную деятельность» (1-й тезис), ибо предметная деятельность выходит далеко за пределы индивида. Деятельность над предметами есть деятельность над предметным бытием общественного производства, поэтому индивидуальная деятельность, совершающаяся над общественными предметами и посредством их не может быть ничем иным, как персонифицированной общественно-исторической деятельностью. Только так можно рационально понять деятельность индивида, избежав абстрактного по существу идеалистического толкования субъекта. «Мне не только,— говорит Маркс, — дан, в качестве общественного продукта материал для моей деятельности, но и мое собственное бытие есть общественная деятельность; поэтому то, что я делаю из себя, я делаю из себя для общества, сознавая себя как общественное существо».

Деятельность индивида осуществляется в предметах и посредством предметов. Общественная деятельность всегда существует как предметная деятельность, а индивидуальное деятельное существо, как предметное существо. «Непредметное существо, это чудовищное существо». «Непредметное существо это недействительное, не чувственное, только мыслимое, только воображаемое существо, это абстрактное существо».

И личностная индивидуальность человека складывается вместе с производственным процессом общества, общественной группы.

Индивид есть персонифицированное общественное производство жизни, его собственное бытие есть общественная деятельность, деятельность общества в субъективной форме. «Индивид есть общественное существо. Потому его проявление жизни (если бы оно даже не выражалось в непосредственной форме коллективного, происходящего одновременно с другими, выражении жизни) есть проявление и выражение общественной жизни. Индивидуальная и родовая жизнь человека не отличаются друг от друга, хотя бы неизбежным образом форма бытия индивидуальной жизни была более или менее частной или всеобщей формой родовой жизни, или хотя бы родовая жизнь была более или менее частной, или всеобщей индивидуальной жизнью».

Именно исходя из такой характеристики теории познания мы будем исходить при объяснении происхождения сознания и мышления людей.

Кроме этого, не нужно забывать, что такая зависимость персонификации индивида, как будущей личности существовала не только на ранних этапах развития истории, но и по сегодняшний день. Сейчас эту обусловленность труднее проследить, чем в первобытной истории, но мы это в соответствующем месте покажем и докажем. А в подтверждение приведём ещё ряд мыслей Маркса.

Важный вопрос об отношении человека к природе, из которого вытекали все «безмерно высокие творения», насчёт «субстанции» и «мирового сознания; устраняется сам собой, если понять, что пресловутое «единство человека с природой» имелось всегда в промышленности и представлялось в каждую эпоху, в зависимости от большего или меньшего развития промышленности в ином виде»127

Таким образом, единство субъекта и объекта не есть раз навсегда данное и неизменное соотношение, а существует, как подвижное единство противоположностей на каждой стадии развития, имеющее свою определённость, свою специфику. Бытие определяет сознание индивида конкретно, в конкретное время, в конкретном обществе и в конкретной принадлежности к определённому классу.

В этом смысле производительные силы общества обнаруживают себя как основа, целостность, в которой получают своё подлинное историческое значение субъект и объект. Производительные силы не могут быть мыслимы, как совокупность готовых орудий. Деятельность людей с их мускулами, чувствами, познавательной способностью входят в производительные общественные силы. Отнимите деятельность чувствующих и познающих людей и перед вами предстанут предметы производства, в которых деятельность всех предшествующих поколений общественных людей умерщвлена, застыла. Попробуйте абстрагировать деятельность человека от всего предметного мира, попробуйте утверждать существование чистой деятельности не зависимой от предметов, не предметной деятельности; вы придёте к крайним формам субъективного идеализма или к теологии. Все заблуждения до-марксовой научной теории познания, как и сталинской, сводились в основном к тому, что предмет и деятельность познания рассматривались как обособленные, были изучаемы в отдельности, вне общественной практики. Сейчас мы углубим наши знания по этому вопросу. Мы увидим связь между практикой и выделением очеловечивающейся обезъяны и перводытного человека из природы как индивидуальности.

§ 10. Проекция и объективация предметов в пространстве при начале производства в первобытном обществе

Объект — это то, что представляется в пространстве. Шопенгауэр определяет материю, как объективную причинность. Наша жажда знания была бы удовлетворена, если бы мы могли понять каждое из многообразных явлений и чувственных впечатлений, как чисто пространственное и временное отношение, т.-е. как чистое движение. Отсюда известные слова Канта: «Во всех дисциплинах содержится лишь столько истинной науки, сколько в каждой из них имеется чистой математики».

Учение о движении или форономия является предпосылкой, математической терминологией механики. В последней присоединяются уже реальные, конкретные величины, т.-е. силы, которые даны в опыте, в чувственном мире, а не происходят из чистого разума.

Объективное познание есть цель всякой естественной науки. До внутренней стороны вещей ей нет никакого дела. Вывести и объяснить сущее из одного принципа, из механического принципа движения — в этом ее последняя и высшая задача. Следовательно, она всегда будет материалистической и отклонилась бы серьезно от своей истинной цели, если бы пошла по другим путям.

Но как достигаем мы объективного знания? В чем его необходимая, естественная предпосылка?

Уже в самом этом слове заключается объяснение. Здесь, как и во многих других случаях, язык создал понятие, исходя из его происхождения, которое является здесь и самым существенным для него. «Objectum» значит противопоставленное, сопротивляющееся; его главное качество, которым оно заявляет о своем существовании — есть сопротивление, автотипия. Последняя является поэтому истинным содержанием понятия тела, которое мы никогда не сможем определить иначе, как то, что занимает пространство. И в русском слове предмет (нем. Gegenstand), которое является только переводом латинского objectum, мы тотчас схватываем происхождение и содержание этого понятия.

Исключение, испытываемое в субъективном движении, или оказываемое ему сопротивление есть истинная сущность объектности. Объект есть область границ. Я поясню это на ряде примеров.

Если я в темную ночь на незнакомой дороге ударюсь о ствол дерева или о стену, то объект грубым образом заявит о своем присутствии, и я узнаю, что легко живут рядом друг с другом мысли, но сталкиваются в пространстве вещи. Если я острием карандаша тыкаю о предмет из шерсти, шелка, бархата, репса и т. д., то по своеобразным отличиям сопротивления я узнаю о различном составе этих веществ. Я переношу при этом мое собственное ощущение на конец карандаша, как бы ощущая им.

Если я длинным шестом ощупываю предмет, лежащий на дне реки, напр. стеклянный сосуд, то через движение моих рук мною опознается величина, форма и поверхность этого предмета; я переношу при этом, как в предыдущем примере, мое ощущение на конец шеста.

Совершенно то же явление, лишь в неизмеримо большем масштабе происходит, когда я посредством световых лучей, находящихся между моим глазом и телом, удаленным на много миллионов миль, планетой или неподвижной звездой, воспринимаю или вижу его. Световые лучи являются здесь, как правильно заметил Шопенгауэр, ощупывающими шестами. Исключение, граница, сопротивление и здесь, как и во всех подобных случаях, составляют сущность объекта.

Что особенно важно во всех этих случаях и что никогда не следует упускать из виду, это то, что всякое объективное познание всегда образуется из двух факторов, которые везде должны присутствовать: во-первых из — движения, исходящего от субъекта, направленного к объекту и определяемого волей, и во-вторых — из объективного фактора, сопротивления, которое противопоставляет объект этому движению.

Совершенно ясно, что, если объект — это сопротивление, то должно быть нечто, чему сопротивление оказывается, — другими словами, сопротивление, как все человеческие понятия, понятие относительное. В приведенном примере с шестом в реке моя рука оказывает давление на стеклянные стенки предмета, но это давление передается обратно нервам ладони и мускулов руки и только путем этого отражения входит в сознание, в восприятие. Так природа дала и низшим животным организмам органы осязания или щупальцы в целях чувственного восприятия. Со световыми лучами дело обстоит точно так же; если наш глаз и не может их двигать, то он может изменять свое положение по отношению к ним, и бесконечно малое давление или раздражение, которое они оказывают на поверхность сетчатой оболочки, достаточно для того, чтобы мысль или, вернее, представление скользило по ним и ощупывало поверхности, находящиеся вне досягаемости руки, или даже образующие в неизмеримых далях последние границы нашего чувственного восприятия мира. И созерцание фигур, очертаний, групп и т. д. есть акт воли, которая сделалась способной в нашем телесном органе, в светочувствительной части глаза, приводить конечные точки световых лучей в известные связи, становящиеся все более привычными в результате упражнения. Все это происходит с такой невероятной быстротой, что мы воображаем, будто бы зрение только (пассивное) ощущение, в то время как в действительности оно есть представление,интеллектуальное созерцание.

Мы подошли к понятию, которое в математике берется в узком смысле и означает там опускание на плоскость объективных точек, ограничивающих поле зрения, но которое мы, как уже ясно из сказанного, понимаем в гораздо более широком смысле,— к понятию проекции.

Проекция происходит от projicere — выбрасывать, выдвигать, переносить во вне. В этом слове ясно выражена волевая деятельность, наполняющая пространство сила и субъективная точка зрения. Противоположностью ему является, как уже замечено, то, что сопротивляется, как преграда стремлению во вне, объективное (от objicere).

Мы можем твердо выставить положение: никакая объективация невозможна без проекции, так же, как нет проекции без объективации. В первой части высказана относительность, во второй — ограниченность человеческого знания. Как бы далеко мы ни раздвигали границы в пространстве с помощью усовершенствованных инструментов, мы приходим только к новым границам, к новому сопротивлению, которое, как объективное, дает материал для нового познания. Бесконечное безбрежно, а потому недостижимо. Прекрасно и глубокомысленно говорит Лазарь Гейгер: «Из огромной цепи бытия лишь немного звеньев освещает перед нами луч света в глубокой ночи — человеческий разум».

Самый низкий животный организм является проекцией и имеет, хотя и чрезвычайно темное, сознание пространства. Простейшая клетка, шарообразное существо, сопротивляется во всех точках своей поверхности натиску внешнего мира. Если Аристотель полагал, что форма шара есть самая совершенная из всех, то, конечно, для организма верно как раз обратное. В этой форме нет никакой дифференциации, и потому невозможна никакая фиксация пространственных отношений внешнего мира.

Зародыш ясного пространственного сознания начинается лишь там, где, вместе со свободным движением вперед, животное реализирует первое пространственное измерение — длину. Вместе с ростом совершенствования, и второе измерение — высота и глубина — достигает внутри животного мира ясного проявления и ясного осознания. Напротив, третье измерение — ширину, которая дана в различении левой и правой стороны, реализовал только человек, поднявшись для прямой походки и превративши свое продольное измерение длины, вопреки направлению тяжести, в ось, вокруг которой он вращается.

Лишь вместе с движением вперед, для познания сделалась мыслимой прямая линия — исходный пункт, необходимая предпосылка всякой математики. В природе мы ее находим реализованной в свободном падении тел к центрам их притяжения, а также в движении животных к влекущим их предметам и в бегстве от врагов. Молодые черепахи или утки, только что вылупившиеся из яйца, стремятся по прямой линии к воде. Не менее важно прямолинейное распространение звуковых и световых колебаний.

Без прямой линии не было бы возможным измерение пространства, т.-е. сведение его к единицам. Всякая проекция и об'екти-вация имеют поэтому своей предпосылкой прямую линию.

§ 10.1. Органическая проекция

В начале 60-х годов XIX века, на одном из заседаний философского общества в Берлине, где шел спор о древности человеческого рода, Шульцештейн сделал замечание, что человек всюду, где он ни появляется, должен сперва изобрести и создать для себя путем искусства подходящий образ жизни, так что наука и искусство у человека заступают место инстинкта животных, и сам он делается творцом самого себя, даже развития и облагораживания своего тела. Согласившись с этим, Лассаль ответил: «Это абсолютное самотворчество и есть самое глубокое в человеке».

Эти слова прекрасно помогают нам уяснить смысл того, что мы хотели бы понимать под проекцией.

Словоупотребление во всех случаях «проекции» остается верным основному этимологическому значению. Обратимся к процессу, который по преимуществу заслуживает права быть названным проекцией. Ближайшее определение этого вида проекции, органической проекции, будет раскрыто в дальнейшем ходе нашего исследования, настоящей темой которого она является.

В основе ее лежат известные исторические факты, древние, как само человечество. Ново только их рассмотрение в генетической связи с применяемой здесь впервые и последовательно точкой зрения проекции.

Этот доселе неисследованный путь ведет к культурно-историческому обоснованию теории познания. Везде исходной точкой является человек, который во всем, что он мыслит и создает, не изменяя самому себе, может исходить только от самого себя, от мыслящего и действующего «я».

Но не гипотетический ископаемый человек, и не гипотетический идеальный человек, а человек, о существовании которого с древнейших времен до наших дней свидетельствуют, вещи со следами изменений, происходящих от его руки. Только он является твердой точкой, началом и целью всякого знания. Всегда и всюду он свидетельствует о самом себе.

Предполагавшаяся до недавнего времени граница между исторической и неисторической эпохой, определяемая по библии с точностью до одного года, теперь заколебалась и растянулась на бесконечные периоды, насчитывающие много тысячелетий.

Пещерные находки повествуют об истории, не менее достоверной, чем свитки папирусов и глиняные библиотеки. Они образуют весьма реальную литературу, состоящую из ископаемых, утвари, орудий и элементарных рисунков, лапидарную и картинную письменность, свидетельство которой позволяет заключать об особенностях животных и человеческих пород, которые, в исконной борьбе за пищу, оспаривали друг у друга жизнь и господство.

Пред лицом этих находок, а также тех других, которые открывают перед современным языкознанием целые новые лабиринты, понятия исторического и прежде именуемого до-историческим сливаются до неразличимости; чтобы прийти к какому-нибудь отграничению или различению, нужно просто помириться на том, что собственно доисторический человек — это тот, от которого не сохранилось следов даже самого грубого орудия, ибо последнее является началом первобытной истории, отмечая момент первой работы. Поскольку мы представляем историю, как последовательную смену человеческого труда, первая работа, характеризуя ее с самой внешней стороны, является началом истории; сама первобытная история в дальнейшем лишь там переходит в отчетливо распознаваемую историю, где начинает появляться профессиональная группировка трудящихся в процессе разделения труда и постепенно подготовляется твердое обособление каст и сословно-государственный строй.

Всякая работа есть деятельность, но лишь сознательная деятельность — работа. Животное не работает. В так называемых обществах животных, у пчел и муравьев, встречаются только различия по прилежанию. Разделение труда, сознательной профессиональной работы, одно только образует историческое государство и само является историей.

Между собственно предисторией, т.-е. человеческим существованием до всякой истории, и действительной историей отвели место истории первобытной.

В сочинениях, написанных на эту тему с точки зрения учения о происхождении видов, фантазия авторов нередко весьма подробно занималась картиной телесных свойств и образа жизни первобытного человека. Следуя им, пришлось бы представлять себе первобытного человека, то как зверя среди зверей, то как подобное животным существо, с самого начала одаренное зародышем исторических способностей.

Пред лицом дикого и неуклюжего животного мира, рядом с которым мы должны представлять себе «начинающегося» человека, трудно переоценить его физические особенности. Без сомнения, он был наделен силой и проворством гориллы. Он обладал, не говоря уже, разумеется, об искусственно приобретенных навыках, всем, что рассказывается в истории об исполинской силе отдельных людей и что мы ежедневно наблюдаем в цирке или в других местах. Спорадические проявления силы наших современных атлетов и геркулесов были для первобытного человека само собою разумеющейся, природной ловкостью и принадлежали поэтому всем.

Пока человек без оружия противостоял хищным зверям, он должен был равняться с ними силою зубов и ногтей, кулака и руки, а также обезьяньей быстротой. Если мы представим себе соединенными в одном человеке мощь и ловкость, которая кулаком повергает на землю быка, руками ломает железо, зубами балансирует пудовые гири, качается на трапеции и танцует на канате над пропастью, то мы составим себе приблизительное понятие о физических качествах, которые делали первобытного человека способным, в подлинном смысле слова, выдержать борьбу на жизнь и на смерть с враждебной природой и ее чудовищным зверьем.

Поэтому мы вынуждены допустить, что первобытные люди, до изготовления оружия и утвари, помимо могучей мускулатуры и проворства членов, обладали более или менее похожими на зверей естественными орудиями нападения и защиты в своих ногтях и зубах.

Употребление и усовершенствование искусственного оружия само по себе имело последствием уменьшение напряжения и пользования прирожденным естественным оружием; с созданием средств, рассчитанных на защиту и безопасность, а также с растущим уютом существования и повышающейся духовной деятельностью, постепенно приходила в равновесие и физическая природа, от которой уже не требовалось чрезвычайного напряжения и проявления силы. Сходство с хищным зверем исчезло по мере того, как выступало духовное начало в гармоническом развитии человека. Ранящие и смертоносные свойства телесных органов постепенно переносились во внешнее для человека — на орудие. Зубы вступили в систему органов речи, когте образный отросток руки, употреблявшейся, вероятно, вместо ноги, превратился в покров ногтя, защищающего занятый работой палец, между тем как все грубо моделированное тело, первоначально созданное только для звериной жизни, теперь в своем стоячем положении утончилось в связи с условиями общественного существования.

И вот мы стоим перед человеком, который, в первобытном состоянии непрестанной защиты против кровожадных хищников, переходит к нападению и истребительной борьбе, благодаря применению изготовленных его рукой и мощно увеличивающих естественную силу ею рук приспособлений и орудий.

Здесь собственно начинается порог нашего исследования: человек, который, вместе с первым орудием — созданием своих рук — выдерживает свой исторический экзамен, а затем и вообще исторический человек в прогрессе его самосознания Последний является единственной твердой исходной точкой для всякого мышления и ориентации в мире, ибо абсолютно-достоверное для человека прежде всего только он сам.

Занимая средину между конечными пунктами исследования, геологическим началом и телеологическим будущим, человек является твердой точкой, исходя из которой мысль назад и вперед раздвигает границы знания, и к которому оно возвращается для нового здорового возрождения из блужданий субъективных домыслов в областях, навсегда недоступных для исследования.

§ 11. Становление абстрактного мышления вместе с появлением искусственных орудий труда

Не имея возможности останавливаться на истории происхождения других категорий, в частности так называемых моральных, дающих богатый материал для доказательства нашей основной установки, обратимся к вопросу об абстрактных понятиях вообще, Маркс уже установил общее положение по этому вопросу, которое им выражено в следующих словах: «На известном уровне развития после того, как умножились и дальше развились потребности людей и виды деятельности, которыми они удовлетворяются, люди дают отдельные названия целым классам этих предметов, которые они уже отличали на опыте (в своей практике) от остального внешнего мира».

Современная наука и в особенности языкознание полностью подтверждают точку зрения Маркса, с тем разве лишь существенным дополнением, которое Маркс, естественно, подразумевал, хотя это им не сказано, что абстрактные понятия возникают или получают широкое распространение только при пользовании человеком искусственными орудиями труда.И здесь мы видим определяющую роль основного закона истории – производства.

Не имея возможности здесь развить и обосновать это положение, перейдем прямо к ленинской трактовке сущности абстрактного понятия, представляющей гениальное углубление проблемы. Он пишет: «Идеализм первобытный: ,общее (понятие идея) есть отдельное существо. Это кажется диким, чудовищно (вернее: ребячески) нелепым. Но разве не в том же роде (совершенно в том же роде) современный идеализм, Кант, Гегель, идея бога? Столы, стулья и идеи стола и стула; мир и идея (бог), вещь и «нумен», непознаваемая «вещь в себе»; связь земли и солнца, природы вообще — и закон, логос, бог.

Раздвоение познания человека и возможность идеализма ( = религия) даны уже в первой элементарной абстракции «дом» вообще и отдельные «домы».

Это — гениальное обоснование гносеологического происхождения идеализма, религии и абстрактных понятии. Здесь Лениным с замечательной глубиной выяснена прежде всего двойственная. природа общего понятия или идеи. Если мы отрываем дом вообще от отдельных домов, то получается голая абстракция, которая может быть возведена и действительно возводится в самостоятельное существо (идеализм), в божество (религия). Поэтому Ленин и говорит, что уже в первой элементарной абстракции содержатся раздвоение познания и возможность идеализма и религии. То же самое относится и к закону связи вещей. Идеализм таким образом возникает тогда, когда общее понятие или идея объявляется отдельным существом, когда идея в смысле чувственного образа превращается в абстракцию, а затем и в самостоятельное существо с собственным бытием. Нет принципиального различия между первобытным идеализмом и идеализмом философским Канта или Гегеля. Эта ленинская постановка вопроса бросает яркий свет на историю религии и идеализма, поскольку речь идет, по крайней мере, о чисто логической стороне дела, каковая, разумеется, определяется еще и общественными отношениями.

Сейчас нас интересуют, так сказать, умственный процесс, гносеологические основы, при которых абстрактное понятие превращается в самостоятельное существо или в божество. В «Материализме и эмпириокритицизме» Ленин пишет: «...Всякий знает что такое человеческая идея, но идея без человека и до человека, идея в абстракции, идея абсолютная есть теологическая выдумка идеалиста Гегеля». Такие абстракции Ленин называл мертвыми абстракциями...

Абстрактные понятия, или идеи, возникают на довольно высокой сознанию от природы и те являются априорными его функциями, как это утверждают идеалисты. История происхождения и развития абстрактных понятий представляет одну из важнейших глав истории человеческой мысли. Возникновение отвлеченных понятий означает в истории мысли, стало быть, и в истории культуры, целую революцию, ибо вместе с отвлеченными идеями нарождается новая форма мышления, новая форма постижения мира и новая форма отражения этого мира. Широкое развитие отвлеченные понятия получают благодаря материальным условиям, благодаря усложнению общественной жизни. Но чем больше развивается материальная культура, производство и техника, а вместе с ними производственные отношения и отношения классов, тем больше вырастающая на этой основе идеология отрывается от этого базиса, и тем более духовный мир противопоставляется в различных религиозных и идеалистических системах миру материальном}' как мир совершенно самостоятельный, приобретающий в умах людей примат над первым, а то и значение единственно реального мира.

Стало быть, идеализм, не говоря уже о религии, проникнут мифологизмом и

Переворот, вызванный в истории мышления возникновением и развитием новой формы мышления, способностью человека к абстракциям, которая, как видите, развилась только в ходе его практической трудовой деятельности, обусловил возможность создания науки, возможность научно-философского познания. Вспомните мысль Ленина о том, что «все научные (правильные, серьезные не вздорные) абстракции отражают природу глубже, вернее, полнее», что «мышление, восходя от конкретного к абстрактному, не отходит, если оно правильно, от истины, а подходит к ней». И поэтому Ленин говорил, что «история мысли с точки зрения развития и применения общих понятий и категории логики, — вот что нужно», ибо без отвлеченных понятий нет и не может быть ни науки, ни философии.

Ленин особенно настойчиво подчеркивает специфическую функцию этих абстрактных понятий, Ленин подчеркивает их значение для познания закономерности мира, для познания его закономерных связей. «Образование,— подчеркивает Ленин,— абстрактных понятий и операция с ними уже включают в себе представление, убеждение, сознание закономерности, объективной связи мира». И в этом их специфическая функция. Уже самое простое обобщение, первое и простейшее образование понятий, говорит он, означает познание человеком все более и более глубокой объективной связи мира. Таким образом здесь Лениным выяснена познавательная функция абстракции как орудия познания закономерной связи явлений мира, без чего не только нет науки, но и более или менее осмысленной практики. Абстрактные понятия, как и все научное познание, прежде всего необходимо именно для практики. И поэтому нет ничего удивительного в том, что отвлеченные понятия порождаются практикой. Об этом очень выразительно говорит Ленин: «Практика человека, миллиарды раз повторяясь, закрепляется в сознании человека фигурами логики». Но то, что Ленин говорит о «фигурах логики», то в такой же степени относится и к отдельным абстракциям.

Вскрывая внутреннюю диалектику познания, его единство и раздвоение, Ленин делает еще одно замечательное открытие огромной научной важности, которое в особенности приобретает значение в настоящий момент (к сожалению, мы, как и А. М. Деборин, не можем остановиться на так называемой «современной мифологии»). Ленин подчеркивает наличие фантастического момента в любом обобщении, из какого факта он выводит возможность превращения любого абстрактного понятия в фантазию, в бога. Он пишет: «Подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слепка (понятие) с нее не есть простой, непосредственный, зеркально-мертвый акт... Ибо ,в самом простом обобщении, в элементарнейшей общей идее («стол» вообще) есть известный кусочек фантазии»1. Но вместе с тем Ленин подчеркивает, что нелепо и отрицать роль фантазии. Значит, речь идет об известной пропорции. Таким образом элемент фантазии имеется в любом, самом простом обобщении. Наше познание, по существу, опять-таки носит раздвоенный характер. Наличие кусочка фантазии в любом обобщении делает возможным его раздувание, распухание, его одностороннее, преувеличенное, чрезмерное развитие, разрыв единства и превращение «кусочка фантазии» в абсолют. Такова именно «природа» любой формы идеализма, но таков же и характер первобытного, мифологического мышления. Сопоставляя это последнее с научным мышлением, Ленин подчеркивает, что в первом преобладает мифологический момент над научным, во втором научное содержание вытесняет все больше остатки мифологии, элементы фантазии.

фантастикой, являясь пережитком первобытного мифологического мышления, который к тому же в классовом обществе закрепляется классовым интересом, что особенно подтверждается на современней мифологии и современном идеализме.

История мышления дает нам богатейший материал для установления того положения, что понятия, как общее правило, рождаются двояшками, от одной матери... Здесь противоположность дана в единстве, как выше было уже отмечено.

«Во всех языках одно и то же слово первоначально имеет два противоположных значения».

Тут можно было бы привести очень интересные факты из целого ряда языков, но я этого делать не буду, а просто скажу, что одно и то же слово имеет значение света и тьмы; одно и то же слово означает нечто и ничто, господин и раб, часть и целое, время и пространство, тело и душа, бог и черт. В современных язы-ках еще сохранились эти «пережитки». Если взять французские «dieu» — «бог» и «diable» —«черт», то очевидно, что корень тот же. О том же самом говорят и итальянские «dio» — «бог» и «d i a -bolo» — «дьявол». Они происходят от одного и того же латинского корня, в первобытные времена бог и черт составляли единство — так говорит история, и это очень важно.

«Слова с противоположным значением выясняют процесс становления понятий и языка в первобытные времена». В. И. Ленин. Философские тетради, сто. 146

Первобытно-синтетическое мышление, находящееся, по-видимому, в теснейшей связи с первобытно-коммунистическим строем общества, уступает место в классовом обществе аналитическому мышлению. В эпоху смены капитализма социализмом, на базе колоссальных достижений эмпирического знания, мы вступаем :в новый фазис аналитико-синтетического, диалектико-ма-териалистичеекого мышления, не случайно, а вполне закономерно развитого великими основоположниками коммунизма Марксом, Энгельсом и Лениным. Это новая, высшая форма мышления и более глубокая форма отражения мира.

§ 12. Практика – источник наших знаний. Практика – критерий истинности природы знаний

Исходя из первичности природы, материального мира и вторичного сознания, для понимания этой последовательности Маркс и Энгельс в своих работах, начиная с 1845 года вводят критерий практики в основу теории познания материализма. Выше мы об этом многократно говорили. И нам очень трудно не повторяться, рассматривая историю диалектически, во всесторонних связях, с позиций различных теорий единого целого. Вне практики ставить вопрос о том, «соответствует ли человеческому мышлению предметная» (т.е. объективная) истина, есть схоластика, - говорит Маркс во втором тезисе о Фейербахе. Если включить критерий практики в основу теории познания, то мы неизбежно получаем материализм, - говорит Ленин.

Идеалистические философы всех направлений выделяют практику , как нечто не подлежащее рассмотрению в теории познания, прилагали множество усилий, чтобы очистить место агностицизму и идеализму. Об этих потугах Ленин подробно писал в работе «Материализм и эмпириокритицизм.

Познание может быть биологически полезным, полезным в практике человека, в сохранении жизни, в сознании вида, лишь тогда, если оно отражает объективную истину, независящую от человека. Для материалиста «успех» человеческой практики доказывает соответствие наших представлений с объективной природой вещей, которые мы воспринимаем.

Точка зрения жизни, практики должна быть первой и основной точкой зрения теории познания. И оно приводит неизбежно к материализму, отбрасывая с порога все измышления схоластики. Конечно, при этом не надо забывать, что критерий практики никогда не может по самой сути дела подтвердить или опровергнуть полностью какого бы то ни было человеческого представления. Если то, что подтверждает наша практика, есть движение, единственная, последняя объективная истина, - то отсюда вытекает признание единственным путём к этой истине пути науки, стоящей на материалистической точке зрения.

В теории познания, как и во всех других областях науки, следует рассуждать диалектически, т.е. не предполагать готовым и неизменным наше познание, а разбирать, каким образом неполное, неточное знание становится более полным и более точным. Наше исследование стремится строго соблюдать это гносеологическое положение.

В практике должен доказать человек истинность, т.е. действительность, мощь, посюсторонность своего мышление, как и происхождение мышления из практической деятельности. Мышления, изолированного от практики не существует.

Опровергая марксистскую теорию познания, агностик заявляет, что не может знать ничего достоверного об источнике ощущений или об их оригинале и т.п.

Энгельс и Ленин в ряде своих работ опровергают агностицизм следующими доводами. Прежде чем люди стали аргументировать, они действовали. «В начале было дело». И человеческая деятельность разрешила все вопросы единства предмета и знаний о нём на уровне ощущений, задолго до того, как человеческое мудрствование поставило вопрос на уровне теорий.

В тот момент, когда, сообразно воспринимаемым нами свойствам какай либо вещи, мы употребляем её для себя, - мы в этот самый момент подвергаем безошибочному испытанию истинность или ложность наших чувственных восприятий. Так было в практической деятельности очеловечивающейся обезьяны и современного человека. Если эти восприятия были ложны, то и наше суждение о возможности использовать данную вещь необходимо будет ложно, и всякая попытка такого использования неизбежно приведёт к неудаче. Но если мы достигаем нашей цели, если мы найдём, что вещь соответствует нашему представлению о ней, что она даёт тот результат, какого мы ожидали от её употребления, - тогда мы имеем положительное доказательство, что в этих границах наши восприятия о вещи и её свойствах совпадают с существующей вне нас действительностью.

Практическая деятельность показывает с полнейшей ясностью: вне нас существуют вещи. Наши восприятия и представления – образы их. Проверка этих образов, отделение истинных от ложных даётся практикой. Нет ни единого случая, насколько нам известно, до сих пор, когда бы мы вынуждены заключить, что наши научно-проверенные чувственные восприятия производят в нашем мозгу такие представления о внешнем мире, которые по своей природе отклоняются от действительности, или что между внешним миром и нашими чувственными восприятиями его существует прирождённая несогласованность.

Практика выступает кроме всего прочего и основой познаваемости мира, его достоверности для человека и человечества.

Старые материалисты считали внешний мир познаваемым, но перед ними не вставала отчетливо самая проблема. Кант эту проблему поставил, но дал неправильное решение ее. Гегель решил ее, исходя из диалектического, метода, но решил, во-первых, исключительно в плоскости логической, а во-вторых, в духе идеализма, т. е. дал перевернутое решение, поставленное на голову: вещь в себе, сущность вещи познаваема, но сама вещь есть лишь одна из ступенек самого себя познающего абсолютного духа. И только диалектический материализм все поставил на свое место, т. е. адекватно отразил объективное положение дела: материальные вещи существуют вне нашего сознания, мы можем познавать их и познаем. По содержанию это было возвратом к точке зрения старых материалистов, по форме — нет, потому что диалектический материализм проанализировал и решил проблему; результат был обогащен всем предшествующим развитием этой проблемы.

В чём же критерий истинности наших представлений? Маркс в своём II тезисе о Фейербахе указал в нескольких словах этот критерий: «Bопрос о том, — говорит он, — свойственна ли человеческому мышлению предметная истина, вовсе не есть вопрос теории, а практический вопрос. На практике должен доказать человек истинность, т. е. действительность, и силу, посюсторонность своего мышления. Спор о действительности или недействительности мышления, изолированного от практики, есть, чисто схоластический вопрос». Энгельс также настаивал па этом критерии познания. В «Людвиге Фейербахе» он останавливается на анализе «непознаваемой» вещи в себе Канта. Заставляя данную вещь служить нашим целям, извлекая из нее то или иное вещество (например, ализарин из каменноугольного дегтя), мы тем самым доказываем истинность нашего знания о вещи, тем самым превращаем «вещь в себе» в «вещь для нас».

«Точка зрения жизни, практики должна быть первой и основной точкой зрения теории познания». Эту сторону гносеологии марксизма усиленно подчеркивает и талантливо развивает Ленин. Эта точка зрения «приводит неизбежно к материализму, отбрасывая с порога бесконечные размышления профессорской схоластики. Критерий практики не может, конечно, никогда полностью отвергнуть или подтвердить наши представления. Однако это не препятствует ему быть критерием истинности, ибо другого критерия нет. Если он и «неопределенен», то настолько, чтобы не позволять знаниям человека превратиться в «абсолют», в то же время настолько определенен, чтобы вести беспощадную борьбу со всеми разнородностями идеализма и агностицизма».

С практикой, как критерием истины, дело обстоит точно так же, как и с ощущением в качестве первичного момента процесса познания. Идеалисты рационалистического толка выдвигают против материалистов то положение, что ощущение — недостоверный источник познания. «Чувства» нас обманывают, — говорили рационалисты XVII и XVIII веков. В известном смысле это правильно: чувственное солнце, т. е. то солнце, которое представляется нашим глазам небольшим кругом, не есть солнце астрономическое. Но правы были уже французские материалисты, когда они возражали рационалистам, что хотя ощущения и не являются «идеальным», абсолютно достоверным источником познания, но другого первого источника познания у нас нет. Так и с практикой в качестве критерия истины. Если она и не является, по Ленину, «идеальным» критерием, то «другого критерия нет».

Попытка найти критерий истины исключительно силою теории неминуемо должна привести или к полному отказу от истины, к скептицизму, к абсолютному релятивизму, или, вопреки самой теории, к фидеизму, к вере в бога, который совпадает с истиной и в котором «воплощается» истина. Между тем соединение теории с практикой, т. е. «господство над теорией, проявляющее себя в практике человечества, есть результат объективно верного отражения в голове человека явлений и процессов природы, есть доказательство того, что это отражение (в пределах того, что показывает нам практика) есть объективная, абсолютная, вечная истина».

Так писал Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме». К этой же проблеме он вернулся, и не мог не вернуться, в 1914 году при проработке «Науки логики» Гегеля. Это объясняется тем, что у диалектического идеалиста Гегеля имеются глубокие рассуждения на тему о практике. Нужно только иметь в виду, что в терминологию Гегеля Ленин повсюду вкладывает материалистическое содержание. «Теоретическая идея» для Ленина — теория, «практическая идея» — практика; «понятие» — познание, «субъективная идея» — человеческое познание; «объект», «объективная идея» — «материальное бытие»; «абсолютная идея» — полная истина.

Онтологическое содержание философии Гегеля, его система идеалистична, но им, верно, были схвачены связи и последовательности отдельных элементов бытия.

Деятельность человека Гегель, выражаясь словами. Ленина, «тщится и пыжится» подвести под категории логики, рассматривая ее как одну из фигур заключения, а человека как члена этой фигуры. На самом деле такую концепцию нужно перевернуть, ибо в гегелевском виде — практика человека как инобытие логической фигуры — есть абсолютный идеализм. На самом деле картина следующая: познающий субъект имеет перед собой независимую от него наличную действительность. Гегелевская логическая фигура принимает следующий вид: первая посылка — субъективная цель человека против внешней действительности; вторая посылка — воздействие на нее при помощи средства, орудия; вывод — «совпадение субъекта и объекта, проверка субъективных идеи, критерий объективной истины». Это значит, что «практика человека, миллиарды раз повторяясь, закрепляется в сознании человека фигурами логики. Фигуры эти имеют прочность предрассудка, аксиоматический характер именно (и только) в силу этого миллиардного повторения».

Если «результат действия есть проверка субъективного познания и критерий истинно сущей объективности», то это не значит, что действие видоизменяет лишь наше познание, например, из ложного, ошибочного, неточного превращает его в истинное, безошибочное, точное, оставляя в то же время объект воздействия в неприкосновенности. В результате практики, практического воздействия на внешний объект изменяется, во всяком случае, может измениться не только наше познание (если оно до того было неверным), но и сам внешний объект. В этом смысле можно сказать, что практика не только проверяет истину нашего познания, но и создает объективную истину, или, говоря словами Ленина, пользующееся практикой «сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его».

Человек может нарочно поставить себе задачу практикой, практическим экспериментом проверить истинность своих представлений, но «миллиарды раз» повторяющаяся практическая деятельность его показывает, что мир в своей данности не удовлетворяет человека, и последний «миллиарды раз» стихийно действием своим изменяет его.

В этой стихийной практике повседневно опровергается непознаваемость действительности, ее «внешность» и доказывается путем изменения этой внешности познаваемость ее внутренности. «Деятельность человека, — пишет Ленин, — составившего себе объективную картину мира, изменяет внешнюю действительность, уничтожает ее определенность (= меняет те или иные ее стороны, качества) и таким образом отнимает от нее черты кажимости, внешности и ничтожности, делает ее само-в-себе и само-для-себя сущей — (объективной истиной).

Говоря о человеческой практике, Ленин отнюдь не имеет в виду буржуазного практицизма. Усматривание критерия истинности в практицизме, в полезности, в «экономности» неизбежно отбрасывает нас снова в бездну релятивизма и субъективизма и удаляет от объективной истины. «Мышление человека, — говорит Ленин, — тогда «экономно», когда оно правильно отражает объективную истину, и критерием этой правильности служит практика, эксперимент, индустрия». Практика индустрии, очевидно, не есть практицизм полезности. Не то познание истинно, которое полезно, но то познание полезно, которое истинно. «Познание может быть биологически полезным, полезным в практике человека, в сохранении жизни, в сохранении вида, лишь тогда, если оно отражает объективную истину, не зависящую от человека».

Итак, в интересах истинности нашего познания мы должны совершить прыжок, — как говорит Ленин, — от теории к практике. Этот прыжок, или эти прыжки, мы, собственно, совершаем повседневно, и поэтому нет никакого основания и при решении принципиальных и, казалось бы, отвлеченных проблем отказываться от этого союза, отгораживать теорию от практики. Такое отгораживание Ленин называет обскурантизмом. «Вся живая человеческая практика врывается в самую теорию познания, давая объективный критерий истины»128.

Однако такой единственно научный методологический прием чреват при последовательном мышлении определенным философским выводом: «Если включить критерий практики в основу теории познания, то мы неизбежно получаем материализм», — говорит марксист словами Ленина. Действительно, практика в понимании Ленина, практика как эксперимент, как индустрия, глубоко материалистична и не оставляет идеализму никакого убежища.

Нужно объективно признать, что приведенные рассуждения Ленина о критерии практики в теории познания составляют ценный вклад в теорию диалектического материализма и являются такими моментами его, с которыми хотя и не будут соглашаться философы-идеалисты, но с которыми они должны будут считаться. Время постоянно работает на материализм.

§ 13. Производственная практика, взаимоотношения субъекта и объекта – основа становления мышления, диалектической логики

Мы начинали наше исследование на основе диалектической логики, при изучении природы и истории. Однако и диалектическая логика сложилась в истории как взаимоотношение субъекта и объекта в практической деятельности. Как это происходит?

Подлинное единство природного, социально-исторического и гносеологического раскрывает диалектический материализм. Объективная диалектика предмета раскрывается в логике. «Логика есть учение о познании. Есть теория познания. Познание есть отражение человекам природы. Но это не простое, не непосредственное отражение, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формулирования, образования понятий etc. и охватывает условно, приблизительно универсальную закономерность вечно движущейся и развивающейся природы». Диалектика, как логика, как теория познания раскрывает, обнаруживает себя как учение об объективном развитии действительности.

И это познание развивающейся действительности, в том числе и социальной, складывается в практике производства.

На протяжении столетий развивающаяся практическая деятельность людей включает в себя мыслительную деятельность множества поколений. Сама мыслительная деятельность находится в единстве с миром предметов, доступных практике, определенных периодов общественного развития.

В самой практике мышление не находится в своей «абстрактной неприкосновенности», не имеет своей самостоятельной истории, как истории «чистого» мышления. Мыслительная деятельность есть лишь одна сторона предметной человеческой практической деятельности, другой стороной которой является предметное бытие самой практики.

Возвышеннейший вопрос философии, проблема отношения мышления и бытия разрешается в общественно - исторической практике и в ее форме проявления, в повседневной практической деятельности. Практика существует как подвижное единство противоположностей бытия и мышления. Конкретная производственная деятельность людей есть каждодневное доказательство взаимопроникновения мысли и предмета. Именно в этом глубочайший смысл учения о критерии практики.

Предметная деятельность, практика осуществляет в своем историческом пути превращение внешнего мира в предметное бытие общественного производства, является путем вглубь предметного многообразия внешнего мира. Предметная деятельность намечает в теории познания контуры движения познания, контуры раскрытия действительности. Единственно «правильной формой развития мыслей», формой, основанной на историческом развитии предметной деятельности, является развитие от абстрактного к конкретному, вхождение вглубь действительности, раскрытие все более сложных, все более глубоких форм движения. Ступенчатость познания отражает историческое движение определенных форм, ступеней предметной деятельности.

А. М. Деборин подчеркивает значение логических категорий, как исторических ступеней, в процессе познания материальной действительности.

Процесс познания историчен, основываясь на конкретной предметной деятельности людей. История предметной деятельности «дает нам ключ к уразумению и правильному разрешению самой проблемы знания. Разнообразные формы мысли и познания соответствуют различным историческим ступеням в ходе развития жизни во всех ее проявлениях, в процессе исторического становления человечества» (Деборин. Философия и марксизм, стр. 272). Историческое становление человечества, общественную практику во всех ее проявлениях А. М. Деборин считает ключом к уразумению проблемы знания, ключом к уразумению логики, а тем самым и предпосылкой теории познания. Этим А. М. Деборин показал связь между рациональным пониманием «Феноменологии духа» Гегеля и марксистским пониманием предметной деятельности. «Гегель, — говорит он,— понял необходимость применения исторического метода к самому процессу знания. Та и другая форма знании является продуктом исторического развития, и сама покоится на тех низших формах, из которых она произошла путем их преодоления. Гегель показал, что сознание человечества имеет свою историю и что история этого сознания человечества совпадает с историей всех этапов развития истории человечества.

В развитии практики деятельность людей определенного общества проникает вглубь материального бытия предметного мира (опредмечивается). Исходя из исторической практики, диалектическая логика намечает контуры движения познавательной деятельности путем абстракций. Деятельность людей определенного общества неразрывна от предметного мира, в свою очередь абстракция не является обособленной от объективного, материального, конкретного, пустой схемой. Процесс познания путем абстракций находится в единстве с конкретным, отражает отдельные стороны, определенные процессы материального мира, развития материи. Абстрактное отражает определенность конкретной реальности, вот почему Маркс говорит о реальности абстракций, о «реальной абстракции». «Пустая абстракция» — это призрак, основывающийся на представлении об оторванной от предметного мира деятельности отдельного индивида. Преодоление гносеологической робинзонады в предметной деятельности непосредственно связано с логическим преодолением отвлеченной от реальности абстракции, с реальной, конкретизирующейся абстракцией. «Абстракция» и «конкретное» единство противоположностей».

В конечных определениях, в логических формах заключается конкретная всеобщность материального бытия. Субъективное, абстрактное заключает в себе в форме единичного, в форме частного всеобщность объекта. «Единичное, — говорит Гегель, — субъект, есть столь же и не единичное, а всеобщее», в этом положении Ленин усматривает диалектику понятий и ее материалистические корни».

Теория познания, диалектика познания становится воспроизведением самой действительности, конкретности единства противоположностей. «Раздвоение единого и познание противоречивых частей его есть суть диалектики». «Диалектика есть учение о том, как могут быть, как бывают, как становятся единым противоположности, при каких условиях они бывают тождественными, превращаясь друг в друга». Бытие действительности раскрывается в познании. В логике единство бытия и познания, единство теории познания и учения об объективном развитии бытия не есть простая догма. Существующее на основе бытия единство объективно-логического и гносеологического обнаруживается потому, что «вся живая человеческая практика врывается в теорию познания».

Единство онтологического и гносеологического обнаруживается как опосредованное социально-историческим. Практика выступает как предпосылка единства процессов бытия и познания, как предпосылка единства объекта и понятия.

Признание практики, как предпосылки логики, составляет характерную особенность философии диалектического материализма. Рациональный смысл «Феноменологии духа», величие самой идеи «Феноменологии» Маркс видел в попытках раскрыть сущность предметной деятельности, единство «опредмечивания» и «распредмечивания», в попытке раскрыть взаимопроникновение субъекта и объекта в общественно-исторической практике.

Заслугу гегелевской философии в попытке подойти к практике как предпосылке логики усматривает вслед за Марксом Ленин. «Замечательно,— говорит он, — к идее, как совпадению понятия с объектом, к идее, как истине, Гегель подходит через практическую целесообразную деятельность человека. Вплотную подходит к тому, что практикой своей показывает человек объективную правильность своих идей, понятий, знаний, науки» (Ленинский сборник, № 1, стр. 210).

Конкретное единство субъекта и объекта Ленин считает необходимым предпослать отношению субъекта и объекта в логике. «Если рассматривать отношение субъекта к объекту в логике, то надо взять во внимание и общие посылки бытия конкретного человека в объективной обстановке».

Такую постановку вопроса Ленин считает «превосходной, глубокой, чистым материализмом». Превосходной потому, что рассмотрение конкретной субъективной деятельности и конкретной предметности, разрешение в предметной деятельности гносеологической проблемы составляет превосходство диалектического материализма над всей предшествующей философией, знаменует поворотный пункт в теории познания. Глубоко верной потому, что только лишь таким образом уничтожается метафизическая гносеология и создается почва для построения теории познания как учения о познании, раскрывающем всю глубину конкретной действительности. Материалистической потому, что практика, предметная деятельность раскрывает существование внешнего материального мира, подлинного объекта логики. «Деятельность... изменяет внешнюю действенность, уничтожает ее определенность (меняет те или иные ее стороны, качества) и таким образом отнимает у нее черты кажимости, внешности и ничтожности, делает ее само в себе и само для себя сущей (объективной истиной)».

Развитие практики вскрывает объективную истину бытия, раскрывает действительность. Познание, которому предпосылается развитие практики, уже в своем исходном пункте и на всем процессе существует как раскрытие объективной самой для себя сущей действительности. Исходным пунктом, началом логики выступает бытие материального мира, быте материи. Бытие материи, как объективно существующее абсолютное бытие, обнаружено развитием постоянно расширяющей свою предметную основу практики. Объективное бытие материи, обнаруженное в итоге развития практики, выступает на первой ступени логики. В исходном пункте логики уже обнаруживаемо, объективная основа теоретико-познавательной стороны логики.

В соответствии с этими положениями, как должен помнить наш читатель, нами построена система категорий диалектической логики, как ступени познания природы человеком в процессе практической деятельности.

§ 14. Практика – основа единства теории познания и диалектической логики, выделение природы в категориях мышления, как ступенях её познания

Выше мы рассматривали диалектическую логику как ступени познания природы вообще, вне их природы происхождения. Теперь нам предстоит рассматривать роль практики в формировании логического мышления на уровне категорий всё той же диалектической логики.

В теории познания, опирающейся на всемирно-историческую практику, объективное раскрывает себя субъективному. Предмет в своем самодвижении обнаруживает себя познающему субъекту, обнаруживает свою (объективную) форму движения. В теории познания, являющейся одновременно теорией предмета, каждая категория есть «ступень познания» и в то же время отражение формы объективного движения предмета. Ступени в процессе познания предмета являются формами раскрытия объекта субъекту. Конкретное единство субъективного и объективного, практика, выступает как предпосылка каждой гносеологической категории.

Единство процесса познания и практики заключается в их общей основе раскрытой в практике и подразумеваемой уже в исходном пункте логики, имматериальном существе внешнего мира. Логика, своей теоретико-познавательной стороной, включающая в себя всемирно-историческую практику, раскрывает процесс «познания как процесс углубления в предметную конкретную действительность. Предметная деятельность есть действенное проникновение во внешний мир, процесс познания, устанавливающий свои контуры на всемирно-исторической предметной деятельности, есть процесс раскрытия, есть процесс углубления в конкретную целостность действительности.

Учение о познании, логика, построенная на основе всемирно-исторического развитая практики, приобретала совершенно иной смысл, чем логика Гегеля, имеющая своим исходным пунктам итог феноменологии, чистую сферу понятия. Раскрытое в познании материального движения объекта, углубление познания в действенное движение материи подразумевает различие мышления и бытия. «Познание, — говорит Ленин, — есть вечное, бесконечное приближение мышления к объекту. Отражение природы в мысли человека надо понимать не «мертво», не «абстрактно», не без движения, не без противоречий, а в вечном процессе движения, возникновении противоречий и разрешении их».

В «Логике» выступает в своеобразной форме процесс противоречия между бытием и мышлением. Момент различия мышления и бытия, различия, выступающего на основе единства, является основным моментом в процессе логического познания. Теория познания выступает как существенная сторона теории логики. В «Логике» процесс не представляет собой чистую объективность. Для Гегеля «объективное понятие» есть объективная идея, для Ленина «идея есть отношение для себя сущей (якобы самостоятельной) субъективности (человека) к отличной от этой идеи объективности». В этом читатель может убедиться, заново рассматривая Диалектическую логику, изложенную нами в первом томе нашего исследования.

Вне теории процесса познания, направленного на отличный от мышления объективный мир, нет материалистической теории логики.

Логика своей теоретико-познавательной стороной воспроизводит единое с предметной деятельностью разрешение проблемы субъекта и объекта. В логической деятельности воспроизводится взаимопроникновение субъекта и объекта, но воспроизводится в специфических логических формах. Единство логики и практики обнаруживается в теоретико-познавательной стороне логики. «Единство теоретической идеи (познания) и практики... это единство именно в теории познания».

Субъективное в логической деятельности — это процесс мышления, процесс деятельности путём абстракций, деятельность самих абстракций. В логической деятельности субъект выступает как абстракция.

Объект логики, внешняя материальная действительность, конкретное развитие материи. Для логики существование внешнего мира не гипотеза, а предпосылка, раскрытая, обнаруженная в предметной деятельности. Имманентное развитие материи, включающее в себя взаимодействие, переходы единство многообразия, является предметом диалектической логики. Конкретное, объект логики, обнаруживает свою полноту в результате логического исследования. «Конкретное потому конкретно, что оно заключает в себе множество определений, являясь единством в многообразии. В мышлении оно, поэтому выступает как процесс соединения, как результат, а не как исходный пункт, хотя оно является исходным пунктом в действительности...»

В логике субъект выступает как абстрактное, объект как конкретное. Диалектика субъекта и объекта выражается как диалектика абстрактного и конкретного. Развернутое в предметной деятельности, диалектическое взаимопроникновение субъективного и объективного включается в диалектику абстрактного и конкретного, создавая взаимопроникновению субъекта и объекта в логике твердую материальную почву.

Формы практики — это формы взаимопроникновения субъективного (деятельности) и объективного (предметности). Логические формы, категории являются формами, взаимопроникновения абстрактного (субъективного) и конкретного (объективного). Практика есть историческое единство субъекта и объекта, категория — их логическое единство. Категория, как логическая «фигура», заключает в себе практику, как предпосылку. «Практика человека миллиарды раз повторяясь, закрепляется в сознании человека фигурами логики. Предметная деятельность, воспроизводящая миллиарды раз единство субъекта и объекта, закрепляется в категориях логики, в формах логического взаимопроникновения абстрактного, конкретного. Категории материалистической логики заключают в себе, в специфической логической форме всемирно-историческую предметную деятельность».

Субъективность есть процесс раскрытия действительного объекта. В практике деятельность получает свое определение на основе предмета и выступает как предметная деятельность. Теоретико-познавательная сторона логики обнаруживает субъективность процесса познания как раскрывающуюся объективность как самодвижение объекта. Объективность, развитие конкретного, определяет развитие категорий, процесс мышления, определяет воспроизведение конкретного путем мышления. Теория познания диалектического материализма отрицает формальный и идеалистический подход к категориям, отрыв категорий от объективных процессов материального развития. Примат объекта над субъектом, раскрытый практикой, выступает в материалистической логике как примат объективной закономерности над деятельностью познания. Объективная диалектика предмета раскрывается в категориях логике. Конкретное выражается в абстрактном, дает действительный смысл абстрактному. В категории, как в единстве абстрактного и конкретного, конкретное выступает как всецело доминирующий момент. Абстрактное существует благодаря внутренней противоречивости конкретного. «Логические понятия субъективны, пока остаются «абстрактными», в своей абстрактной форме, но в то же время выражают вещи в себе», объективную, противоречивую, развивающуюся действительность материи. В познании могут выступать отдельные моменты природы, в своей обособленности абстрагирование от других моментов, только благодаря своей относительной самостоятельности в действительности, благодаря своей противоположности другим моментам. Так качество объективного процесса находится в относительной самостоятельности, в противоположности к количественному изменению. Внутренняя противоречивость конкретного является объективной основой логической абстракции.

При рассмотрении логики, критерием систематизации категорий диалектической логики в начале нашей работы, мы должны были брать практику, как основу выделения природы в мышлении, как практическую ступень становления категорий диалектики. Практическое познание также развивается от более простого к более сложному, от непосредственного к опосредованному, на чём и строится «Диалектическая логика», части которой мы воспроизвели в первой книге.

Диалектика категорий, их переход друг в друга основывается на объективной диалектике материальных процессов. Процесс развития категорий — объективный процесс. «Человеческие понятия субъективны в своей абстрактности, оторванности, но объективны в целом, в процессе, в итоге, в тенденции, в источнике». Объективная конкретность выступает в категориях в процессе их движения в их тенденции. Как источник категории, объективное выступает как внешний материальный мир. Как итог, конкретное раскрывается в результате логического движения во всей полноте своих противоречивых форм.

«Образование (абстрактных) понятий и операций с ними уже включает в себе представление, убеждение, сознание закономерности объективной связи мира». Движение абстрактных понятий является раскрытием объективной закономерности. Теория процесса познания не является отличной от материалистической диалектики, а находится в единстве с ней, составляет ее существенный момент. Теория познания, включающая в себя всемирно-исторический процесс общественной практики, свою действительную сущность обнаруживает в объективном развитии действительности. «Развертывание всей совокупности моментов действительности — сущность диалектического познания». Близость Гегеля к материализму в ряде положений, где он возвышается до понимания гносеологического момента логики, заключается в подчеркивании объективной основы теории познания. «Двигаться вперед, — говорит Гегель, — к все более точному пониманию внутренней гармонии и закономерности природы»,

Движение знания для кантианца — это движение, независимое от «вещей в себе», внешнее движению самого бытия, для диалектического материалиста сущность процесса познания коренится в развитии природы и в развитии общественной жизни, общественной практики.

Самодвижение бытия определяет логические категории, в этом объективное значение логики. «Путь знания кажется «деятельностью познания», «внешняя относительно бытия»... Но этот ход есть движение самого бытия». Ступени познания — категории — основываются на объективном развитии материи. Категории выражают форму бытия, условия существования... отдельные стороны действительного конкретного целого». Так мы и поступали при систематизации категорий диалектической логики.

Учение о единстве субъекта и объекта в логике, диалектика абстрактного и конкретного включает в себя как предпосылку взаимопроникновение субъекта и объекта в практике. Предметная деятельность выступает как предпосылка логики. Логические категории выражают формы бытия материального мира, всеобщие закономерности природы и общества. Диалектический материализм раскрывает единство объективной закономерности внешнего мира. Весь, изложенный выше нами материал полностью подтверждает эти положения марксистов 20-х годов.

§ 15. Развитие мышления, сознания каждого конкретного человека в конкретное время в практической деятельности через единство, взаимодействие объекта и субъекта

Выше мы рассмотрели становление сознания людей, как практический процесс, в развитии, через опыт всего человечества.

Однако, теория познания рассматривает становление сознания в практической деятельности каждого отдельного человека в своё индивидуальное время, как конкретный субъективный процесс. Без этого аспекта теория познания становится не полной.

Какие мыслительные, познавательные этапы проходит человек в своём индивидуальном взаимоотношении с объектом, на который направлена его практическая деятельность? Что нового от такого анализа приобретает для своего обогащения теория познания?

Прежде всего, без бытия предмета, без воздействия на него практически, мы не только не познаём предмет, но не познаём его объективно.

Диалектический материализм полагает, что бытие не отражается в сознании, - писал К.Н. Корнилов, - так же как вещи в зеркале, что эти отражения имеют субъективный характер, обусловленный стремлением воспринимающего аппарата; что вещь не есть совокупность красного, звучащего, гладкого, пахучего и т.п., как существующего независимо от сознания. Это красное звучащее и т.п. существует только субъективно, только в сознании, как восприятие предметов, тогда как объективно, вне сознания имеются только колебания эфирных воздушных волн и т. п., так как предметы восприятия, которые, конечно, не являются тождественными нашим восприятиям предметов.

А раз наши восприятия предметов есть лишь не больше, как только субъективные отражения независимо от сознания, ибо тогда нечему было бы и отражаться: бытие определяет сознание.129

Единство тела и души, как и единство мышления и бытия, имеют смысл только тогда, когда действительный человек является субъектом этого единства. Разъединение, обособление тела от души, возможно, лишь в теории; в жизни же, те практически, наука такое обособление отвергает.

Человека не следует мыслить как одинокое изолированное существо, как это делали и делают идеалисты, философы различных направлений. Ибо ведь ясно, что без предмета неоткуда взяться нашим ощущениям. Предметы составляют источник наших ощущений, поскольку они действуют на наши чувства.

Исходя из этого, исходной точкой науки о мышлении – логики является не «я», а «я» и «ты», их диалектическое единство противоположностей. Только взаимодействие между «я» и «ты» даёт возможность в качестве условия познания придти к правильному разрешению связанных с проблемой познания вопросов.

Действительно «я» - только то «я», которому противостоит «ты», и только само в отношении другого «я» также есть «ты» - объект. Я «полагаю» вне меня объект «ты» только потому, что моё «я», моё мышление уже с самого начала предполагает наличие объекта, наличность «ты».

Понятие «я» заключает в себе с самого начала и понятие «ты». Одно самым телесным образом связано с другим; они являются неразрывными членами одного и того же отношения, потому что нет вообще субъекта, который бы в то же время не был объектом, и объекта – действительного, разумеется, а не воображаемого, фактического, который бы в то же время не был субъектом для себя. Так существует вся история человечества, весь познавательный в производстве, практике, науке процесс взаимоотношений между людьми, а так же между человеком и природой, бытием.

В этой взаимосвязи мы находим и природу сознания, его сущность «Сознание есть знание о бытии, о принадлежности я или мышления к бытию, и в то же время о различии бытия от него» - писал А.М. Деборин. Декартовское «Cogito ergo sum» - «Я мыслю, следовательно я существую» и выражало этот последний фундамент мышления и именно потому стало исходным пунктом диалектической философии – науки о мышлении.

Единство субъекта и объекта, но не безразличное, а живое, жизненное единство, учитывающее вместе с тем и различие моментов этого единства – вот собственно исходный пункт диалектической логики, как науки о мышлении.

Диалектическая логика исходит не из отвлечённого субъекта, не из безжизненной абстракции, а из конкретного субъекта, который является в то же время и объектом.

Материалисты утверждают не тождество субъекта и объекта, а их единство. «Я» не только субъект, но также и объект: всякое данное «я» - субъект для себя и объект для другого. То, «что для меня, или субъективно, есть чисто духовный, нематериальный акт, то само по себе, объективно, есть акт материальный».

Но если это так, то мы не имели никакого права говорить о непознаваемости объекта.

Учение о непознаваемости вещей в себе имеет смысл именно с точки зрения совершенно примитивной теории познания, берущей своё начало с Сократа, затем Канта и т.д. На нём мы здесь не останавливаемся, а следим за процессом познания мира субъектом, человеком.

Познание предполагает наличность двух объектов: во-первых, познаваемого, во-вторых, познающего. Познающий объект и называется субъектом. Для того, чтобы объект был в большей или меньшей мере познан субъектом, надо, чтобы он произвёл на него известное действие: «поскольку человеческое тело испытывает на себе какое-либо действие внешнего тела, постольку оно воспринимает внешнее тело», - говорит уже Спиноза.

«Человек, - писал Ленин, - познаёт в той мере, какой он подвергается сам воздействию внешнего мира. Диалектический материализм учит, что человек побуждается к размышлению главным образом теми ощущениями, которые он испытывает в процессе своего воздействия на внешний мир»130.

Для человеческого тела результат действия на него тела внешнего будет с объективной стороны чисто материальным (новое состояние известных тканей), а с субъективной – психическим (известное восприятие). Но с той и с другой стороны он будет состоянием познающего объекта, т.е. субъекта. Быть познаваемым – значит быть для другого. Но отсюда вовсе не следует, что истинное познание объекта недоступно для субъекта или, другими словами, что это бытие для другого не соответствует бытию в себе. Предполагать это можно было лишь до тех пор, пока считалось, что познающее я есть нечто нематериальное, стоящее вне природы. Но ведь это совсем не так. «Моё тело, как целое, и есть моё я, - справедливо говорит Фейербах, - моя истинная сущность. Думает (а следовательно и познаёт внешний мир) не отвлечённое существо, а именно это действительное существо, это тело». Это тело есть часть космоса. Если внешние предметы действуют на него ( тело – В.Ц.) именно так, а не иначе, - то – как с объективной, так и с субъективной стороны – это обусловливается природой целого.

Прежде чем люди аргументировали, в отличие от современных философов, они действовали. «Вначале было дело». В тот момент, когда мы обращаем в собственное пользование вещи, не смотря по свойствам, которые мы в них воспринимаем, - в этот самый момент мы в них воспринимаем, - в этот самый момент мы подвергаем безошибочному испытанию правильность или неправильность наших чувственных восприятий. Если эти восприятия были неправильны, то и наше суждение о годности этой вещи должно быть неправильным, и наша попытка использовать эту вещь должна оказаться неудачной. Если же мы достигаем нашей цели, если мы находим, что вещь соответствует нашему представлению о ней, что она годится на то, на что мы её употребили, то это служит положительным доказательством того, что в этих пределах наши восприятия вещи и её свойств согласуются с существующей вне нас действительностью. Если же, напротив, мы убеждаемся, что мы сделали промах, то большей частью не требуется много времени, чтобы выяснить причину ошибки. Мы находим, что лежащее в основании нашего опыта восприятие либо само является неполным и поверхностным, либо связано с результатами других восприятий таким способом, который не оправдывается положением вещей. До тех пор, пока мы правильно развиваем наши чувства, правильно пользуемся ими и действуем в пределах, установленных правильно полученными и использованными восприятиями, - до тех пор мы будем всегда убеждаться, что результаты наших поступков являются доказательством объективности объекта и правильной практики.

Диалектический материализм учит, что «человек» побуждается к развитию главным образом теми ощущениями, которые он испытывает в процессе воздействия на внешний мир. А так как это воздействие на внешний мир предписывается ему его борьбой за существование, то теория познания тесно связывается у Маркса с его материалистическим взглядом на культурную историю человечества. Недаром этот же мыслитель написал в первом томе своего «Капитала»: «воздействуя на природу вне его, человек изменяет свою собственную природу». Это положение имеет глубокий смысл в свете научной теории познания. И наша задача состоит в том, чтобы постепенно, последовательно раскрыт процесс развития мышления, познание в единстве с развитием производства, в единстве с теми задачами, возможностями, условиями, которые ставит перед человеком его производственная практика.

Только так, рассматривая взаимодействие объекта и субъекта в практике, в конкретное время, мы в состоянии проникнуть во внутренний мир субъекта в каждое конкретное время, логику его восприятий, мышления, обобщений, исходя из которых в обществе всегда проявляется определённые формы мышления, идеологии, научность, т.е. опять - таки бытие определяет сознание.

§ 16. История развития сознания в единстве с практикой, общественным бытием

Метод научного познания природы и общества, а также метод революционного действия невозможны без знания истории развития ступеней сознания как процесса обусловленного историческим процессом.

Как мы уже могли убедиться, что разум, как инструмент знания, может быть исследован только в процессе самого знания, в процессе работы, для которой он предназначен. Иначе говоря, мы познаём природу разума в процессе познания. Но сама постановка вопроса требует и предполагает, чтобы мы знали о свойствах наших познавательных способностей прежде, чем приступаем к познанию. Нельзя выучится плавать, прежде чем идти в воду. Сознание, его происхождение обусловлены развитием природы, истории человечества и, прежде всего производством. Мы очень скоро убедимся, что разнообразные формы мысли и познания соответствуют различным историческим ступеням в ходе развития производства, жизни во всех её направлениях, - в процессе исторического становления человечества.

Гегель впервые понял необходимость применения исторического метода к самому процессу знания. Та и другая форма знания является продуктом исторического развития, и сама покоится на тех низших формах, из которых она произошла путём их преодоления. Гегель показал, как мы ещё увидим, что сознание человечества имеет свою историю, и что история этого сознания человечества совпадает с историей всех других форм жизни, с которыми она составляет одну целостную истину. Частично мы это уже доказали. Диалектическое противоречие является и принципом познания, что диалектика как метод оправдала себя на истории сознания, которая изображена Гегелем в «Феноменологии духа». Об этом утвердительно писали и Маркс, и Ленин, не говоря уже о А.М. Деборине.

О сознании, казалось бы, написано всё. Но, увы, ничего о его сущности мы не найдём в литературе сталинизма и КПСС.

Вот что о нём писал Гегель: «сознание есть, с одной стороны, сознание предмета, а с другой стороны, - сознание себя самого, т.е. сознание того, что для него является истинным и сознание его знания об этом». Самосознание, для которого они оба существуют, есть их сравнение, которое осознаёт, соответствует ли знание о предмете предмету или нет. Предмет, правда, для сознания, по-видимому, существует только в таком виде, в каком оно его знает. Кажется, что сознание как бы не может проникнуть дальше, не может узнать, как предмет существует не для сознания, а в себе, и таким образом как будто невозможно проверить знание о нём на нём самом. Однако, именно в том, что сознание знает вообще о предмете, уже заключается различие, согласно которому нечто есть для него сущее в себе, а другой момент есть знание или бытие предмета для сознания. На этом различении и покоится испытание, постоянное стремление преодолеть различие, дойти до сущности предмета. Если в этом сравнении оба момента не соответствуют друг другу, сознание, по-видимому, необходимо должно изменить своё знание, чтобы сделать его соответственным предмету. Но при этом изменении знания для сознания в действительности изменяется и самый предмет, так как наличное знание по существу было знанием предмета. Вместе со знанием и предмет тоже становится другим, так как он по существу принадлежит этому знанию. В истории человечества это противоречие между сознанием и знанием о предмете существует всегда, что толкает человечества к открытию новых знаний о предметах природы, которые, в свою очередь, ведут к изменению сознания людей.

Следовательно, то, что прежде для сознания было сущим в себе, теперь для него не существует в себе, другими словами, оно только для него было сущим в себе. Это понимал и объяснял уже Гегель. Сознание в процессе практики проводит различие между предметом, как он существует в сознании, т.е. как он является ему, и как он существует независимо от него, т.е. сам по себе. Но предмет, как он существует сам по себе, вовсе не отделён от явления предмета в сознании, т.е. от того, как он существует для сознания, непроходимой пропастью. В этом заключается единство сознания с природой, с бытием на всём протяжении истории человечества. Если бы между сознанием и явлением предмета не было единства, то никакое познание не было бы возможно. Но факт постоянно развивающегося знания опровергает такую ложную постановку вопроса. Знание есть процесс, оно имеет свою историю. И история знания, его постепенного развития свидетельствует о том, что скептицизм в деле познания не на чём не основан. Человек и человечество способны познавать природу, развивать своё сознание и уметь объективно изучать сознание людей во всех его формах.

Развитие знания совершается в силу того противоречия, которое устанавливается между предметом, как он существует в себе, и предметом для нас. На этом противоречии основывается переход от одной ступени знания к другой. То, что прежде было предметом в себе, становится на следующей ступени предметом для нас, сущность предмета и явление его не отделены друг от друга абсолютно; это граница относительная. Об этом мы говорили в разделе диалектической логики, этому посвящено всё наше исследование, которое сущностью истории берёт производство, на основе которого идёт в практической деятельности возникновение сознания и познания предметов природы вместе с развитием ступеней сознания. Весь этот процесс можно назвать историей знания.

Мы видели, и ещё множество раз увидим, как сущность, т.е. предмет, существует сам по себе (производство) в истории человечества, раскрывает постепенно свои определения или свойства и становится предметом для нас. Таким же способом сознание познаёт предметы естествознания (молекула, атом, белок). Предметы природы, истории человечества, будучи независимы от сознания, не входят сразу и целиком в сферу сознания. Но уже тем самым, что сознание отличает предмет в себе от его явления, оно имеет представление об этом предмете, и, стало быть, он существует и как явление, т.е. как предмет для нас. Постепенно сознание, на уровне ступени разума приходит к знанию, тождественному предмету, как научные знания о предмете.

Сознанию людей, на уровне научного сознания, одинаково доступен предмет и его явление. И деятельность сознания состоит в сравнении понятия о предмете с самим предметом. Если сознание убеждается в том, что знание не соответствует предмету, то сам предмет, как выражается Гегель, теряет устойчивость. Предмет, собственно формирует сознание. Переход сознания на новую ступень определяется именно тем, что вскрывается несоответствие понятия предмету, который присутствует в сознании и является масштабом для него. Из несоответствия понятия предмету рождается новая точка зрения. Перемена точки зрения сознания определяется, стало быть, обнаруженным противоречием между предметом и понятием. Но определяющим моментом является предмет, поскольку он кладётся в основание в качестве масштаба и «нормы» для сравнения. Но само собою разумеется, что с изменением точки зрения знания изменяется также и предмет, т.е. сознанию представляется тот же предмет в новом свете. Конкретнее это значит, что предмет обнаруживает новые свойства, и тем самым он становится для нас другим. Наши прежние представления о предмете оказываются или недостаточными или ложными. Таково диалектическое движение, совершаемое сознанием в самом себе, как своем знании, так и в своем предмете. Это мы хорошо видим при смене философских систем и форм развития мышления.

Диалектический метод, как мы видим в теории познания, и увидим в истории развития сознания на всех ступенях, совершенно правильно требует и предполагает, что знание само есть процесс, в котором противоположность между предметом и сознанием временно отменяется путём достижения относительного их совпадения или соответствия, которое, однако, снова нарушается вследствие прогрессирующего знания. Очевидно, что на этом пути не может быть достигнут такой пункт, который обозначал бы окончательную остановку, т.е. абсолютное тождество субъекта и объекта.

Каждый новый шаг в развитии сознания означает переход к более конкретному и обогащённому содержанию. Новая форма сознания возникает в результате опыта, который приводит сознание к признанию предыдущей формы сознания снятой. Форма сознания определяется его содержанием, содержание же определяется предметом, который формирует сознание. Сознание изменяется в результате изменения предмета. Но и предмет для нас представляется другим, когда сознание становится другим. Это движение и постоянная смена форм сознания означают, что субъект не представляет собою готовую форму, в которой отливается объект, а есть историческая категория. На каждой ступени исторического развития существует определённая форма сознания, которая порождена всем ходом предыдущего движения и развития.

То же самое относится и к объекту, так как соотношения мировых явлений неисчерпаемы, и мир находится в состоянии непрерывного изменения, т.е. природа есть единый бесконечный непрерывный процесс.

У Гегеля становление и развитие сознания как процесса, определяемого процессом производства (природа есть процесс процессов), представлен ещё в абстрактной форме, а не конкретно, с учётом всех фактов в их конкретном пространстве и времени. Дальнейшее углубление и действительное научное обоснование этой огромной важности научной идеи мы находим у Маркса, для которого субъект, формы сознания, строй мыслей представляют собой исторические продукты, формируемые общественным бытием, т.е. развитием и изменением материальных условий жизни.

Но огромная заслуга Гегеля заключается в том, что он, в отличие от всех своих предшественников, субъект, в отличие от всех своих предшественников, субъект (т.е. человека с его сознанием) расплавил в историческом котле, что он его сделал «текучим» и изменчивым, что теорию познания он стремился обосновать на истории познания. При этом необходимо тут же указать, что результат сам по себе не есть действительное целое, как выражается Гегель, а является вместе с процессом его возникновения. Таковы общие свойства развития природы как процесса, включая и сознание, как процесс процессов. Словом, движение и цель или результат не существуют в природном процессе раздельно, а только вместе составляют истину. Путь развития столь же важен в процессе, как и результат его, без первого нет и второго. Это одинаково правильно и в отношении развития истории человечества, как процесса, и в отношении развития знания.

Процесс знания предполагает, что отдельные его фазы составляют хотя и преходящие, но вместе с тем необходимые моменты целого. Смена одной формы сознания другой не означает просто отрицание предшествующих форм, а их снятие, или переход друг в друга, причём отпадает только ложное или неистинное представление о предмете, но сохраняется то, что ему соответствовало, что было в нём истинного. При возникновении новой формы сознания отрицание составляет переход, благодаря которому осуществляется развитие.

Смена формы сознания, как было уже сказано, определяется превращением и движением предмета, который принимает различные формы, что составляет постепенное его раскрытие в этих формах сознания. Результат, получающийся при этих превращениях в истинном знании, не может превратиться в пустое ничто, а необходимо содержит в себе то, что предшествующее знание имеет в нём истинного.

Мышление успокаивается только на принципе тождества субъекта и объекта, на так называемом абсолютном знании. Понимание абсолютного знания у Гегеля и марксизма разное. Всеобъемлющая, раз навсегда установленная, система познания природы и истории противоречит основным законам диалектического мышления, хотя она отнюдь не исключает, но напротив того, подразумевает, что систематическое познание всего внешнего мира может делать гигантские шаги от поколения к поколению. Гегель же стремился создать абсолютную систему знаний, раскрыть абсолютную истину.

Система имеет дело с совокупностью законченных, абсолютных истин, между тем как диалектический метод по самому существу предполагает невозможность такой системы, касаясь и вопроса развития сознания.

Подводя итоги вопросам развития сознания, здесь, забегая вперёд, мы должны подчеркнуть: общественное сознание – это совокупность всех знаний на определённом этапе каждого конкретного общества. Формы сознания не существуют независимо от всех форм жизни – экономических, политических, нравственных и прочее. Напротив того, они составляют единство, ибо формы сознания, как мы уже знаем, ведь возникают вместе с предметом. А предметом сознания является вся совокупность вещей природных, духовных, исторических и т.д. Данная историческая форма сознания, как мы ещё множество раз сможем увидеть, освещает определённым светом всю совокупность явлений. И наоборот, исторически данная «форма» объекта, бытия определяет характер сознания. Эти метаморфозы и преобразования сознания происходят для последнего непроизвольно, они совершаются «как бы за спиною сознания». Для сознания на каждой данной ступени дано истинное содержание только предшествующей ступени. Только последующая фаза освещает полным светом предыдущую, но не самое себя, так как субъект и объект, т.е. сознание и предмет, составляют лишь относительное единство; момент различия между ними всегда присутствует, но это различие или противоположность вскрывается лишь на следующей ступени.

Насколько нельзя судить об индивидууме по тому, - говорит Маркс, - что он о себе думает, настолько же нельзя судить об эпохе по её сознанию. Сознание никогда адекватно не отражает эпохи. Оно всегда связано с целым рядом необходимых иллюзий и самообманов, которые могут быть разоблачены только на последующей, высшей ступени развития. Меньше всего иллюзий, самообманов об отражении эпохи имеет научное мышление, владение научным пониманием истории и естествознания.131

§ 17. Основные сущностные признаки сознания и ступени его развития

Теперь, когда мы уже рассмотрели процесс возникновения сознания, этапы чувственного познания, как ступени интеллектуального развития человечества, пора дать общие признаки сознания, этапы развития.

В последующем мы ещё неоднократно будем обращаться к сознанию, но уже с опорой на весь предыдущий материал, в том числе и на данный параграф.

Сознание человека – самая интересная тема науки истории. Объяснение сознания с позиции психологии и теории познания разное и взаимодополняемое. Под одним углом рассматривается сознание психологией и другим – теорией познания. В единстве они раскрывают сущность сознания.

Благодаря научному пониманию сознания отдельного человека, классов, наций мы можем проникнуть - святая святых – внутренний мир человека, его помыслы, цели, идеалы, мировоззрение.

В обыденной речи термин сознание имеет два значения. Первое значение: всякое ощущение, всякое переживание называются сознанием – «я сознаю кислый вкус» и т.п. Так понимает сознание эмпирическая психология, когда предметом своей науки считает сознание.

Второе значение термина сознание связано с «сознательной» деятельностью, с мыслью или мышлением, вообще с решением «сознательно поставленных задач». Сознание как психическая жизнь, как мы ещё докажем, есть свойство высокоорганизованной материи, присущее лишь человеку.

Сознание представляет текучую совокупность ощущений, мыслей и чувств, образуя как бы внутреннюю или субъективную сторону организма в противоположность его тёмной или объективной стороне. Сознание вне организма никогда не наблюдается. При разрушении организма, его телесной стороны, одновременно прекращается процесс сознания в этом организме. При нарушении отдельных частей нервной системы нарушающих нормальный обмен веществ, в частности коры головного мозга человека, наступают различные расстройства сознания, доходящие иногда почти до полной потери памяти, речи, мышления, ощущений и т.д. Однако все это еще не дает нам права сводить сознание к чисто физиологическому процессу.

Если по своей форме сознание является особым видом отношения организма к среде, то и по своему содержанию сознание определяется средой, которую оно отражает. В этом смысле сознательное (или идеальное) есть не что иное, как переведённое в организм и переработанное в нём материальное. При этом отражение среды в сознании не следует понимать исключительно в пассивном смысле, как простое созерцание всего окружающего. Уже на первых ступенях своего появления у животных психическая сторона реакции (как база для сознания человека) есть в то же время и особая форма активной реакции организма на раздражения окружающей среды. Сознание человека, его желания среду, мысли о целях и способах этого воздействия и тому подобные активные переживания человека сами обусловлены в своём возникновении и содержании воздействиями социальной среды, представляют её отражения. Это мы многократно увидим в истории всех народов, классов.

§ 18. Переход от стадных форм отношений к индивидуальным отношениям между людьми – необходимое условие возникновения логического мышления образов и представлений

Обратимся теперь к самым ранним этапам становления сознания в процессе коллективной практической деятельности, становление субъективного мышления.

Репродуктивный образ возникает и закрепляется в сознании в результате трудовой деятельности индивидов, т. е. в условиях жизни, когда необходимые для субъекта предметы не даны ему в готовом виде.

Труд и орудия труда, вклиниваясь между•потребностью, и ее удовлетворением, разрывают чисто животную непосредственность, существующую между ними, отдаляют их друг от друга, создают промежуточные звенья и. заполняют их обширным арсеналом средств, миром материальной культуры, общественных отношений и т. д. Вследствие этого биологические потребности и способы их удовлетворения перестраиваются в определенные социальные образования.

В одном плане с этим процессом происходит также нарушение биологическо-инстинктивной взаимности и некоторое отдаление индивидов друг от друга.

Сознание, как мысленно представляемый план поведения, совершенно излишне до тех пор, пока ориентация организма зависит прямо от состояния наличной среды, т. е. вытекает из строения сенсорного поля или же является результатом инстинктивно координированного движения скопления организмов (роя).

Сознание было бы в этом случае скорее помехой и обузой, чем помощью для животного. Такое однообразное поле животного сообщества, как рой или стадо, не создает даже в минимальной степени каких-либо условий для возникновения сознания.

Сади Карно еще вначале прошлого столетия формулировал принцип: для всякой работы необходима разность в состоянии среды (в интересующем его случае — разность тепловых состояний). Это положение остается в силе не только для области физики: оно действительно и по отношению к работе сознания. В однородной среде ничего происходить не может. Намеренные и сознательные отношения между индивидами могут возникнуть только в сообществе, но в результате известного обособления этих индивидов друг от друга, в результате обособления организма от роя и от природной стихии.

До тех пор, пока существует органическое единство и биологическая цельность между организмом и средой, а также в отношениях между «индивидами», нет надобности в субъективных мыслительных операциях, как посредниках ориентации:

Мыслительных построений в отношении к объектам не нужно, ибо все действия животного (в том числе и сознательные) вытекают непосредственно из воспринимаемой в данный момент ситуации.

Мыслительных построений, как посредников взаимного общения, не требуется также и в отношении к другим индивидам, ибо общение непосредственно и индивиды взаимно доступны друг другу.

На этой ступени развития содержание сознания не располагает элементами, свободными от прямой зависимости чувственного поля, отсутствуют свободные представления, нет мысленного содержания.

Свободно воспроизводимое содержание сознания возникает впервые в условиях труда, где желаемый предмет дан субъекту не как готовый объект, а скорее задан ему (т. е. объект этот должен быть произведен им), когда, следовательно, приходится работать над воспроизводством объекта, постоянно напрягая сознание.

Первыми объектами осознания человека, а также и наречения, нужно полагать, были не небо, звезды, солнце и др. безразличные ему объекты, а, прежде всего, объекты цели, — продукты, создаваемые людьми, и орудия труда, применяемые ими. Воспроизводство представлений упражнялось и изощрялось благодаря труду, как целеустремленной деятельности, при которой результат труда нужно иметь в воображении до начала деятельности. В процессе труда объекты деятельности, вследствие постоянного напряжения внимания вокруг них, многократно «вколачиваются» в сознание индивидов.

С другой стороны, укреплению этой способности свободного воспроизводства представлений в огромной степени способствовало образование элементов языка. Речь делает возможным произвольное и свободное вызывание представлений в поле ясного сознания и закрепляет способность репродукции. Благодаря языку воспроизводство представлений и работа воображения чрезвычайно облегчаются. Процесс репродукции мысленного содержания делается беглым, сознание освобождается от тирании сенсорного поля, приобретает свободу воображения. Воображение делается чрезвычайно подвижным и гибким, и область его охвата может беспрерывно расширяться.

Эта громадная роль речи в образовании сознательного поля памяти с особой очевидностью обнаруживается на примере развития ребенка.

Укрепление зрительной памяти ребенка идет во времени рука об руку с процессом усвоения речи. Вероятнее всего, что совпадение этих рядов не случайно, если принять во внимание, что речевые ассоциации у ребенка скоро автоматизируются и могут служить прочной основой для упражнения - способности воспроизводства, представлений. Однако весьма рискованно проводить обратную параллель. У первобытного человека речь складывалась и развивалась на основе развития его сознания; сознание же ребенка развивается, главным образом и именно под воздействием речи и благодаря ей в умственном развитии ребенка речь является тем колоссальным средством, посредством которого, как уже готового социально-исторического продукта, сознание ребенка быстро поднимается до современных ему культурных высот.

Жизнь сознания в собственном смысле слова начинается после того, как образуются эти зачатки внутреннего мира идей, позволяющие сознанию иметь прообразы вещей и событий в сознании и тогда, когда они непосредственно не даны чувственно, т. е. иметь собственное идейное содержание.

Внутренний образ впервые озаряет сознание предметным содержанием, поднимает его до ступени ясного, четкого осознания, мышления и разумения. Мысль сама своей силой никогда не существует, она может существовать только как мысль о чем-либо, как мысль о предмете. Беспредметной мысли не может быть так же, как и тела без протяжения. Объект есть тело мысли. Лишенное предметного содержания сознание может быть только общим чувством состояния организма. Этим чувством обладают и животные.

Действительное сознание имеется там, где его содержание наполняется объективным составом реальности, где оно может оперировать образами и представлениями вещей и составлять определенные воображаемые диспозиции. Мыслительная операция есть, в сущности, говоря, воображение еще не существующих (т. е. будущих) или уже не существующих (т. е. прошлых) образований, явлений, событий.

Сознание человека обретает свободно мыслимое и воспроизводимое содержание и более не является связанным наличной ситуацией и подчиненным ей подобно животному сознанию, не способному ни на какие умственные операции, которые прямым образом не вытекают из воспринимаемой ситуации. Животные в своих разумных действиях являются рабами своего сенсорного поля и сознание их твердо ограничено наличным полем восприятия.

Человеческое сознание, располагая свободно воспроизводимыми образами и представлениями, не ограничено непосредственно сенсорным полем настоящего момента. Оно может в своем воображении свободно двигаться вдоль вектора времени вперед и назад от пункта настоящего. Поведение человека определяется не столько наличной ситуацией, сколько ситуацией мыслимой и представляемой. Его сознание есть ответ не только на впечатления, воспринимаемые в данную секунду; сознание и поступки человека постоянно имеют в виду также вещи и обстоятельства, находящиеся за пределом сенсорного поля, как в смысле времени, так и в смысле пространства. Короче, свободное идеаторное содержание сознания составляет ту главную особенность, которая отличает сознание человека от животного сознаня.

В тех случаях, когда человек теряет свою способность свободного воспроизводства представлении, он возвращается к состоянию очень близкому к положению животного.

Способность свободного воспроизводства представлений является тем психологическим преимуществом человека, без которого он ничем бы не отличался от животного. Сознание его было бы постоянно ограничено узкой полосой текущего момента. Для такого сознания не существовало бы прошлого и, следовательно, не существовало бы сознательного опыта. Весь опыт, приобретаемый, например, животными представляет собой автоматизированные привычки и действия, и с точки зрения сознания является неосознанным, мертвым опытом.

С другой стороны, без этой способности свободного представления, для индивида не существовало бы также и будущего, невозможно было бы никакого целеполагания. Все стремления, поступки и мысли индивида определялись бы только наличной в данный момент чувственной обстановкой. Следовательно, не было бы никаких волевых действий. Воля не есть пустой позыв к действию; она есть стремление к осознанной цели. Для того, чтобы иметь волю, субъект должен уметь свободно воспроизвести в своем сознании определенную цель. Настоящее волевое действие имеется только там, где индивид может самостоятельно представить себе цель и сознательно стремиться к ней. А это возможно только в том случае, если сознание имеет идеаторное содержание и способно свободно воспроизводить представления.

В поведении животных нигде не наблюдается волевого акта в собственном смысле этого слова. Все их действия и поступки, в том числе и разумные, определены и продиктованы наличной ситуацией. Все то, что в данную минуту не вытекает из наличной ситуации, не осознается и не делается животным. Волевой акт и волевые действия свойственны только человеку, они возможны только на человеческой ступени развития, где сознание до известной степени освобождается от прямой зависимости сенсорного поля, может привлекать представляемое содержание и ставить себе воображаемую цель. Нет сомнения, что эту способность развил человек в процессе своей трудовой жизни.

Способность воспроизводства представлений является, таким образом, необходимым условием для роста и обогащения сознания. Благодаря ей сознание приобретает независимое идеаторное содержание, свой собственный внутренний мир представлений, идей, мыслей, освобождающий человека от непосредственного подчинения сенсорному полю. Однако, эта независимость содержания сознания и самостоятельность сознания являются только кажущимися. Идейный мир сознания, хотя и освобожден от прямой зависимости сенсорного поля, но чрезвычайно зависим от других условий, а именно от общественных условий бытия человека; поэтому мы будем его называть квазисамостоятельным идейным миром.

Выводы, к которым мы пришли, могут показаться сомнительными с точки зрения логической правильности построения. Мы говорили, что способность воспроизводства представлений составляет основу сознательной волевой деятельности, так как труд, согласно определению Маркса, характеризуется тем, что результат, который получается в конце процесса, должен перед началом этого процесса иметься идеально в представлении индивида. С другой стороны, мы доказывали, что эта способность воображения приобретается благодаря трудовой деятельности и в условиях промышленной жизни человека.132

§ 19. Появление в процессе производства представлений, их роль в переходе от рефлексов, инстинктов к сознанию человека

(Представления появляются очень поздно, это нужно взять у Леви-Брюля).

Только с производством и благодаря производству появляется вместе с человеком представление, как неотъемлемая часть сознания.

Сознательную деятельность человека, называемую трудом, нельзя рассматривать просто как более усложненную форму деятельности животных, например, обезьян. Чтобы трудиться, индивиду недостаточно одной его воли, умения, сообразительности и «ориентации» в предметной среде орудий, земель, лесов, минералов: ему прежде всего необходимо иметь эти условии труда или получить доступ к ним. Здесь «воля» владельцев материальных условий труда (в обстановке капиталистического хозяйства, феодальной земельной собственности или общинной собственности и т. д.) играет решающую роль.

С другой стороны, среда, окружающая человека и предметы, с которыми он имеет дело, представляют собой не данные природы, а продукты человеческой деятельности, объекты какой-либо формы собственности. В этом заключается самое существенное, если речь идет о деятельности человека. Вместе с тем это является решающим фактором в процессе формирования сознания человека и его мыслей. Деятельность человека, виды и отрасли труда, способ производства и т. д. зависят от этих социальных обстоятельств чуждых природе биологической действительности.

Условия, создающие сознание человека, отличаются по существу, от условий животного сознания в окружении природной стихни.

Маркс говорит: «Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, а пчела постройкой своих восковых ячеек посрамила бы любого архитектора. Но есть одно обстоятельство, которое с самого начала отличает самого захудалого архитектора от наилучшей пчелы, это то, что прежде, чем строить постройку, он построил ее в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже перед началом этого процесса имелся идеально, т.е. в представлении работника. Он не только изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано природой, он осуществляет и свою сознательную цель, которая, как закон, определяет собой и характер его действий, которой он должен подчинить свою волю». На обычном языке психологии это называют воспроизведенным (репродуктивным) представлением или внутренним образом, в отличие от наглядного представления предмета, находящегося в поле непосредственного восприятия. Мы сохраняем эту терминологию, разумея под ней живое представление предметов, ситуаций или событий, находящихся за пределами непосредственного сенсорного поля.

Мы говорим, что репродуктивное представление или внутренний образ зрительного порядка есть преимущество человека; животные не имеют их.

Данные экспериментов не подтверждают у животных наличия воспроизведенных представлений. Результаты опытов говорят об отсутствии такой способности у животных. Мы имеем в виду только репродуктивные образы зрительного порядка и нам ничего не известно о представлениях чутьевых, вкусовых, слуховых и других ощущениях. Материалы наблюдений в этой области чрезвычайно бедны для того, чтобы можно было высказать определенное мнение.

По всей вероятности, способность представления проявляется только на значительно более высокой ступени развития психики. Человек обладает этой способ ностью в весьма ограниченных пределах.

Не все чувственные качества умеет он наглядно воспроизводить в своей памяти. Представления вкусовых ощущений или запахов очень редко кому удается оживить в сознании так же ярко и живо, как зрительный образ. Существует множество людей, неспособных воспроизвести слуховые впечатления, например, «пропеть в уме» элементарную мелодию. Способность представления у человека простирается главным образом на область зрительных и в меньшей степени слуховых впечатлений. У животных же отсутствуют зрительные представления. Быть может, они имеют другие, например, чутьевые представления, однако для нас это остается еще неизвестным. Мы знаем только одно, что животные вполне могут обходиться без них, т.е. не имея вообще никаких репродуктивных представлений, они способны ориентироваться в своей среде.

Вещи, которые не находятся в поле непосредственного чувственного восприятия животного, не выступают в его сознании в качестве наглядных образов. Как только палку, бывшую много раз перед этим в употреблении у животного (шимпанзе), удаляют от цели таким образом, что при осматривании области цели она не попадает в поле зрения, а при взгляде на палку не видна цель (например, если палка лежит у задней стены за спиной шимпанзе, так что при повороте к ней цель уходит из поля зрения), то обезьяны ни в одном случае не были в состоянии использовать палку.

Келер дает следующие описания этих опытов: «Я всякими средствами обращал внимание её на прутья, лежащие у задней стены ее клетки. Она смотрела на них, но так как в то же время не могла видеть области цели, палки оставались для нее бесполезными и безразличными, она к ним не прикасалась. Даже, когда однажды утром мы все же вынудили ее взять палку из такого положения и пустить ее в употребление, — при повторном эксперименте, когда палки лежали в том же месте, обезьяна оказалась все же совершенно неспособной применить их, несмотря на то, что, бродя по клетке в поисках решения, она часто подходила к палкам и смотрела на них. В то же самое время, всякая палка и даже всякая ее замена (пучок соломы, щепка, кусок проволоки и др.), которая находилась в поле обозрения вместе с областью цели, без всякого промедления колебания пускалась в употребление». Однажды обезьяна убежала даже в свою спальную каморку, чтобы принести оттуда одеяло. Она проталкивала материю через решетку, била ею по фруктам, и гнала их к себе. С первого взгляда может показаться, что здесь налицо проявление работы репродуктивного представления, что обезьяна оживила в памяти образ одеяла. Но у Келера мы находим к этому пункту следующее примечание: «Открытая дверь спальной каморки обезьяны находится близко от передней решетки, так что она, находясь против цели, может незначительным поворотом взгляда, еще оставляющим область цели зрительном поле, видеть сквозь открытую дверь одеяло, которое не менее удалено от цели, чем палка у задней решетки. Но разница в том, что обезьяна повернется лицом к палкам, область цели исчезает совершенно из поля зрения».

Эта роль сенсорного поля в интеллектуальной деятельности животных особенно наглядна в тех случаях, когда незаметно для животного передвигают палку - и постепенно приближают ее к области, обозримой вместе с целью. Как только палка переходит определенную критическую черту, она тотчас же воспринимается и используется обезьяной, до этой же черты — остается бесполезной.

К. Бюлер, пытаясь анализировать данные опытов Келера об использовании обезьяной палки в качестве средства, говорит: «Это неудивительно, во всяком случае, жителю дерева хорошо должна быть известна связь ветки с плодом. Когда он теперь сидит в клетке, за решеткой которой находятся фрукты без ветви, а внутри клетки — ветвь (т. е. палка) без фрукта, то с психологической точки зрения главная задача заключается в том, чтобы он эти два переживания соединил в представлении в одно, остальное понятно само собой»

Такое рассуждение более чем необоснованно. Наглядные образы прошлых переживаний жизни в лесу и сногсшибательные рассуждения зверя "«эта- палка, собственно говоря, ветвь, только без фрукта», а «это фрукт, но ему недостает ветви», переходят в еще более поразительное заключение животного «соединить бы их в представлении, а потом и в действии». У животного обычно не остается четкого образа-воспоминания об увиденном даже за минуту перед этим. Вещи и явления, не находящиеся в поле непосредственного чувственного восприятия, не существуют в представлении животного в качестве отчетливых образов.

Конечно, нельзя сказать, что животное не чувствует отсутствия вещей, лиц, составляющих объекты их интереса. Отсутствие пищи, животным, ощущается остро, но в его сознании не возникает ни внешнего вида и образа кормушки, ни представления о том, как выглядит сама пища. Щенок чувствует отсутствие матери, но в его сознании не фигурирует ее образ. Отсутствие чего-либо животным ощущается как пробел, как недостаток чего-то, но никогда как конкретный, наглядный образ определенного предмета. Переживание в этих случаях более близко общему чувству «чего-то нет» – ощущение пробела и стремление его восполнить.

Профессор Тифлисского университета Бериташвили, производивший в своей лаборатории опыты над собаками по методу условных рефлексов, странным образом пришел к заключению, будто собаки имеют наглядные зрительные воспоминания только на том основании, что собака, которой была показана пища в другой комнате, при сигнале кормежки, не найдя в ближайшей кормушке еды, отправилась в ту комнату, где ей в первый раз показали пищу. Факт этот был истолкован экспериментатором следующим образом: в воображении собаки ясно фигурирует четкий образ отдалённой комнаты, вид тарелки, на которой лежит пища и т.д. Эти эксперименты были засняты и демонстрировались в качестве фильма. Внимательное наблюдение за тем, как в этом случае ведет себя собака, показывает каждому, что собака не преследует здесь наглядно представленной цели. Она ищет не определенной, ясно запечатлевшейся в ее воображении кормушки, а ищет вообще пищу и если бы она нашла ее в новом месте без всякого указания, то съела бы ее и возвратилась на свое место. Есть большая разница между двумя состояниями сознания: диффузным общим чувством — «в том направлении есть что-то съедобное» — и ясным наглядным представлением — «на таком-то месте, направо, в углу у черной печки есть такая-то по виду и запаху пища, на таком-то блюдце».

Почтовый голубь, разумеется, не имеет в своем воображении живой картины того, как выглядит предстоящий путь или место, куда он летит, иначе пришлось бы удивляться, почему эта птица не опередила человека и не создала лучший мир культуры и лучшую науку.

Узнавать знакомое умеют также и рыбы. Л. Эдингер указывал, что рыбы способны узнавать известные им ранее места. Они могут приручаться, «запоминать» место кормежки и даже внешний вид того, кто их кормит. Тем не менее, предполагать у рыб наличие наглядных представлений памяти, было бы безумием. Данные физиологических признаков совершенно исключают возможность такого допущения. Функции большого мозга (который у рыб настолько тонок, что долгое время совершенно ускользал от наблюдений) настолько отличны от функций человеческого мозга, что было бы совершенно бессмысленно приписывать рыбам такое же сознание, как у человека. Эдингер справедливо отмечал, что для того, чтобы узнавать место кормежки и внешний вид кормящего, рыбам не требуется иметь сознательных воспоминаний.

В жизни животных мы встречаем феномен «стремления к цели» и в том случае, когда объект цели не находится в поле непосредственного восприятия, например — поиски пищи или подстерегание добычи хищником, но это еще не значит, что образ жертвы фигурирует в воображении хищника. Это может происходить на основе инстинкта и единственное, что в таком случае сознает животное, не давая даже себе отчета, — это общее чувство голода, а не наглядное представление объекта, способного утолить голод.

Разумные действия животных, т. е. понимание смысла ситуаций, ни в коем случае не являются событиями, происходящими в области представлений. Этот процесс может целиком и полностью разыграться внутри поля восприятия, в самом феномене восприятия. Сам материал (а, следовательно, и поле восприятия) часто с молниеносной быстротой претерпевает изменения и слагается в определенное смысловое целое.

Измененное таким образом восприятие само влияет на моторные центры. Действие приспособляется к новому восприятию, изменяясь согласно преформированному полю восприятия. Особая организация перцептивной и моторной стороны поведения происходит как один акт.

Это значит, что поле восприятия перестраивается таким образом, что материал восприятия предстает в новом свете. Восприятие не проходя через, аппарат представлений и репродуктивных образов, которых нет у животного, не подвергаясь анализу сознания, непосредственно приводит в соответствующее действие моторные средства и вызывает определенные реакции. Все дело разыгрывается «не в области представлений, а в самом поле восприятия».

Келер в результате долгих наблюдений пришел к заключению, что у шимпанзе, — этих наиболее высоко развитых животных, — нет живых образов воспоминания зрительного порядка. Несмотря на то, что зрение у обезьян развито лучше, чем у других представителен животного мира, в умственной деятельности антропоидов воспроизведенные представления зрительного порядка не играют никакой роли.

Если допустить, что животные обладают наглядными представлениями памяти, это поставило бы нас перед двумя неразрешимыми вопросами.

Как могли бы животные обходиться с этими представлениями, когда очень простые оптические комплексы являются недоступными для их умственных способностей? Операция образами требует изощренного и развитого интеллекта, которого нет у животного. Представления и образы памяти остались бы неиспользованным мертвым грузом, мешающим, а не помогающим ориентации животного. Нет сомнения, что «фантазирующий зверь» выжил бы не долго.

С другой стороны, если допустить, что животные могут оперировать представлениями, делать чисто умственные построения и составлять воображаемые диспозиции, то совершенно непонятным остается, почему звери не изменяют образа жизни на основе сознательной преднамеренной деятельности, почему они не развиваются и не выходят постоянно из животного состояния. Репродуктивный образ составляет высокое преимущество человеческой ступени сознания. Не только животное сознание не способно удержать живые оптические образы воспоминания; часто даже человеческое сознание вынуждено сильнейшим образом напрягаться, чтобы сохранить в памяти живые образы и препятствовать их расплыванию и потуханию.

В развитии ребенка в возрасте от 10 месяцев до 2 лет можно наблюдать, как постепенно укрепляется образ воспоминания и удлиняется время его сохранения в сознании. В возрасте до 1 года у ребенка из памяти немедленно улетучивается то, что исчезает из его поля зрения. В возрасте 2 лет образ, прежде чем расплыться и исчезнуть, держится несколько часов.

Известно, что дети (10—12 месяцев), проявившие почему-либо пристрастье к какому-нибудь предмету, например, мячику, не соглашаются ни на какую замену, если он находится в их поле зрения. Но если мячик исчезает из оптического поля — ребенок вполне мирится с заменой его коробкой, пузырьком, палочкой и т. д.

Девочка 13 месяцев, над которой производили наблюдения, пристрастилась к гребенке. Как только гребенка попадала в поле ее зрения, она начинала тянуться к ней и не соблазнялась ничем иным.

Держа однажды в одной руке мяч, а в другой гребенку и бегая по комнате, девочка уронила гребенку, которую незаметно для нее подменили спичечной коробкой, загородив на короткое время оброненный предмет. Как только девочка «сумела освободиться», она бросилась поднимать оброненную вещь, и, хотя несколько смущенно, но все же взяла вместо гребенки коробку и была довольна, как если бы владела любимой гребенкой. Всякая же попытка отнять у нее гребенку и успокоить ее другой игрушкой, поскольку гребенка была видна ей, приводила девочку в состояние ярости, и она начинала исступленно плакать.

Гребенка, неожиданно исчезнув из поля зрения, оставила в детском сознании не отчетливый свой образ, а общее ощущение пробела, чувство «чего-то недостает». И только благодаря не четко определенному характеру этого пробела, благодаря тому, что в сознании это место не занято конкретным образом определенной вещи, — пробел этот может быть заполнен и другим предметом.

В возрасте от 12 до 18 месяцев ребенок удерживает образ, может быть только несколько минут. В два и два с половиной года образ воспоминания сохраняется в продолжении нескольких часов. Всем приходилось наблюдать, как быстро в этом возрасте дети забывают самые близкие лица. В первый день после расставания они горько плачут, на другой же день напоминание о них не вызывает никаких резких аффектов. Живые образы этих лиц затуманиваются, расплываются и быстро потухают в сознании ребенка. Мы говорим в этих случаях — «ребенок скоро забывает». Приблизительно к 3 годам дети бывают крайне поражены первым запомнившимся им сновидением, когда просыпаясь они не находят вокруг себя виденного во сне^133.

§ 20. Язык - материальный носитель сознания и мышления человека

Мы видим как велика роль орудий труда в возникновении сознания человека. Но знание этой роли еще недостаточно, чтоб проникнуть в сущность процесса происхождения и развития мышления людей в единстве с их практической деятельностью. Мы должны проникнуть и во внутренний духовный мир, внутреннее самосознание очеловечивающихся обезьян. Для этого знание развития орудий труда еще недостаточно. Доказательством тому являются поиски и исследования археологов в период КПСС, которые «выдали на гора» терриконы материалов первобытной истории, но не создали ни одной научной работы о происхождении сознания. Здесь нужен комплексный подход в изучении истории, где первое место должно быть отдано изучению развития языка. Он, прежде всего, должен служить ключом к раскрытию прошлого “самоочеловечивающегося зверя”, становления человеческого разума.

“Язык, - говорит Маркс, - так же древен, как и сознание, язык - это практическое, существующее для других людей, а значит существующее также для меня самого реальное сознание и язык, подобно сознанию, возникает из потребности сношений с другими людьми. Мое отношение к моей среде есть мое сознание”.134 В другом месте Маркс говорит: “Язык есть непосредственная действительность мысли. Мысль и язык являются лишь проявлениями действительной жизни; ни мысль, ни язык не существуют сами по себе, не образуют самостоятельного царства”.135

Язык и мышление составляют по Марксу, как и по Ленину, единство. Мышление неотделимо от языка, и язык неотделим от мышления, когда они возникали, то возникали совместно, а когда их не было, то не было и человека. Однако единство не есть тождество. И поэтому, несмотря на то, что язык и мышление составляют единство, и друг от друга неотделимы, обе стороны единства различаются друг от друга качественно и по своей структуре. Язык Маркс определяет как практическое и реальное сознание (мышление), как непосредственную действительность мысли. Язык есть мышление, выраженное в словах или законах; мышление есть внутренняя речь, речь с самим собой.

Язык есть не просто звучание, а и мышление, да и не одно мышление, а накопление смен мышления, смен мировоззрения, также двигающих развитие сил.

В языке мы имеем в окаменелом, застывшем так сказать, виде отражение всех пережитых человечеством стадий мышления и общественной жизни. Остается только изучить исторический процесс трансформации слов и понятий на различных ступенях общественного развития, что мы и сделаем.

Чтобы понять весь процесс становления сознания в единстве с производством, наука должна была исследовать все проявления сознания в языке, включая и открытую этнографами ручную речь.

И как результат научных поисков в конце XIX века зарождается яфетическая теория Н. Я. Марра. Он первым из числа советских языковедов решительно стал на путь внедрения метода исторического и диалектического материализма в исследовательскую работу над языком.

Его требование - изучать не только грамматическую форму как таковую, но и ее социальную значимость - было чуждо буржуазной лингвистике. Он считал, что языковую форму нельзя понять без учета ее содержания, ее социальной значимости. Язык как явление надстроечного характера подчиняется в своем становлении и развитии материальным условиям базиса и отражает их, а потому выступает в своем грамматическом строе и семантике своего словарного состава первостепенным историческим источником, - утверждает Н. Я. Марр. Он прослеживает действие скрещения отдельных языков, дающее в итоге новое качественное образование, новый язык. Он пришел к выводу о порочности положения о движении языков от единства к множеству, отказался от праязыка, являющегося началом построения материалистического языкознания. Языковедение не вправе ограничивать свои исследования отдельными периодами уже развитой речи, тогда остается без достаточного освещения строй изучаемого языка, в котором уцелевшие архаические формы могут уходить в далекое прошлое, - считал Н. Я. Марр. Непосредственная действительность мысли, это - язык, - считали Маркс и Энгельс, - и данная установка проникает все работы Н. Я. Марра.

Сам Н. Я. Марр и его последователи были убеждены, что наукой о языке может быть признано только то учение, которое считается с особенностями всех языков мира и, исходя из учета конкретной системы каждого из них, не только отводит или намечает каждому из них принадлежащее ему место в среде всех, но и выявляет те пути и те рамки, в которых может и должна отныне протекать специальная работа над каждым языком, исчерпывающе углубленное исследование каждого языка.

§ 21. Формирование ручного языка – естественный результат единства и взаимодействия производства и сознания, диффузного мышления зарождающегося человека

Одна из основных предпосылок правильной постановки проблемы о мышлении, это - признание, более того - осознание колоссального значения, которое присуще ручной речи, как средству, организующему в производстве, поведении, мировоззрении и, разумеется, в языке вообще.

Ручной язык и с ним вместе ручное мышление давно было наблюдено в далеких колониальных странах у представителей не человечества, а отверженного вида созданий, не то животных, не то на рубеже с животными, как то расклассифицировал “колониальный” мир, ученая Европа, создав, - как писал Н. Марр, - этнологию, весьма сомнительный суррогат социологии, у нас доселе бережно сохраняемую под названием этнографией - науки для изучения дикарей и деревенщины. Где же корни происхождения ручного языка? В особой роли руки как орудия производства, как орудия труда. Рука и труд рождаются одновременно и именно с этого момента начинается господство человека над природой.

Орудия производства на начальных этапах мышления и язык, - говорит Н. Я. Марр, - были общие с производством, а до выработки из них специального инструмента для языка, до разлучения их с орудиями самого материального производства, не могло быть никакой самостоятельной речи: не было отрешенного мышления, не было языка вне производства.136

Эта идея Н. Я. Марра представляет собой конкретное развитие мысли Маркса и Энгельса о том, что производство мышления и языка сначала непосредственно вплетается в материальную практику людей, являясь непосредственным ее порождением.

Человек начинает свою историческую жизнь с недифференцированного, слитного, синтетического состояния, при котором один и тот же орган его тела - рука - служит и орудием производства, и орудием языка.

Не только язык, но и мышление было первоначально неразрывно слито с трудовым процессом, с производством. Н. Я. Марру удалось установить основной характер комплексного, т.е. диффузного мышления, из которого развилась последующая, высшая форма мышления. Диффузное мышление характеризуется приматом общности названий для разнородных понятий, приматом всеобщего перед единичным, нераздельного перед раздельным, целого перед частями и пр. Неразрывно с такой первобытной структурой мышления связано то, что часть как бы приравнивается целому, отождествляется с ним и поэтому носит его наименование. То же самое относится и к вопросу о соотношении свойства и вещи, которые не расчленены, а слиты в сознании. Свойство вещи отождествляется с самой вещью и носит ее название. Для этого читателю достаточно просмотреть этимологический словарь древнейших слов. Общее и единичное также не различаются, одно равно другому так, что отдельное животное носит название животного вообще.

Палеонтология речи, как она разрабатывалась Н. Я. Марром, вскрывает “первичное” состояние диффузного мышления, при котором сознание человека еще не раздвоилось, при котором человек не отделяет себя от внешнего мира, при котором он составляет с ним слитное единство и при котором, следовательно, в мысли не было ни субъекта, ни объекта, но которые естественно существовали в реальной жизни.

Какая же могла быть мысль при отсутствии действия - сказуемого, глагола и субъекта - подлежащего? Очень просто: действие было, но не в высказывании, во фразах, а в производстве, и субъект был, но не во фразе, а в обществе, но ни эти действия, ни этот субъект не выявлялись в речении самостоятельно, не выявлялись ручной речью вне производства и производственных отношений: довольствовались указанием на орудие производства как на действие. А что же выражалось тогда в ручном речении? Объект, но не по четкому представлению нашего мышления, как “дополнение”, а как комплекс цели, задачи и продукции (предмета потребления), задачи - обработка потребленного материала и продукции - полученный продукт, объект, он же и следствие.

Здесь же и нарождается в мышлении восприятие каузальности (причинности), причины и следствия, опоры для логического мышления. Но это уже будет при звуковой речи.

Как, в какой последовательности происходит разложение этого “первичного” состояния диффузного мышления? Первой складывается ручная кинетическая речь.

Сравнительно со звуковой речью кинетическая речь более, несомненно, натуральна. Добрая часть кинетической речи могла происходить на начальной стадии ее развития автоматически, под влиянием аффекта, без способности воспринять последствие и причину, и их связь, без надобности в мышлении, самопроизвольно, как акт физической деятельности плоти. Но и она предполагает некий трудовой процесс как предпосылку своего развития.

В ручном языке “мы имеем дело с настоящим языком, у которого есть свой словарь, свой синтаксис, свои формы”. Смысл жеста определяется контекстом, содержащим несколько идей.

Ручной язык есть язык эпохи матриархата, это - женский язык, который сохранился в виде пережитка на Кавказе, в армянских деревнях, не говоря уже о народах, стоящих на более низкой ступени исторического развития.

Для старой науки о языке, - говорит Н. Я. Марр, - ручная речь вовсе не существует. «Между тем ручная речь и ручное мышление в глотогеническом (языкотворческом) процессе сыграла громадную роль; за время ее многотысячелетного существования в мышлении произошли громадные сдвиги, Благодаря ей мышление оформилось; за то же время количественного и качественного роста ручной речи человечество пережило не одну ступень стадиального развития. Является вопиющим с подлинным положением дела расхождением, но вполне натуральным для буржуазной науки, когда самый факт нахождения ручной речи и ручного мышления у колониальных для них народов рассматривается как доказательство нахождения соответственных коллективов на первобытной ступени развития или как случайный придаток, позднее возникший местами из дополнительных к звуковой речи жестов, исторически следовательно не обусловленных бытием. Между тем, ручной язык сам по себе есть стандартизированный позднейший вид линейной речи мирового обихода, уступивший место звуковой речи весьма поздно в борьбе, борьбе женской матриархальной организации, это женский язык, и лишь постепенно загнанный в отделенные районы в результате антагонизма говоривших на них противоборствующих сторон социально-экономических образований».137

§ 22. Чувственно-тактильное мышление - первая форма развития сознания, вытекающая из единства его с производством

Зарождения речи вне того или иного общественного строя нет, как нет у слов иных значений, кроме порожденных определенным строем, созданных определенной хозяйственной жизнью, и вытекавшим из этого строя мировоззрением.

Нет ни одной мысли, ни одного слова у человечества, которое не прошло бы через осознание от изменчивого производства и слагающихся с ним соответственно изменчивых производственных отношений.

Меняются не только явления мышления, как явления языка, их функция и содержание, равно значение их, но и закономерности их, и техника. Так нет ни одного представления, ни одного понятия как нет ни одного слова, которое вошло бы в сознание на этапах возникновения, сложения и дальнейшего развития речи, не пройдя функции производственной значимости, какое бы, казалось, совершенно отвлеченное и общее первично магическое значение оно не получало.

Мышление в первичном состоянии есть коллективное осознание коллективного производства с коллективным орудием и соответствующих производственных отношений; язык - коллективное выявление коллективного осознания в оформлении и объеме в зависимости от техники мышления и мировоззрения. Н. Я. Марру приходилось «ударять» на термин «осознание», как водораздельный момент между животными и людьми. Слова и представления (понятия) выражались главным образом движениями рук, сами же движения развивались, естественно, только в процессе труда. Слова, представления, «понятия» являлись прежде всего производственными мыслями, известными знаками - символами, образами, отражающими и выражающими функциональные и подражательные движения в трудовой, производственной деятельности. Первобытное мышление и язык отличаются примитивно-синтетическим характером: в языке слиты, сращены еще мимика, жесты, звуки, зрительные и другие восприятия в единое целое.

И первый такой трудовой процесс, который рождает первую форму мышления - это чувственное схватывание руками и ногами. А первая форма мышления, вытекающая из такого трудового процесса - зрительное мышление.

Зрение для Нуаре - такое же активное чувство, как и осязание. Световые лучи являются, - говорит Нуаре, цитируя Шопенгауэра, - ощупывающими местами для человеческого глаза. Обобщая сущность человеческого восприятия, Нуаре приходит к выводу: «Всякое объективное познание всегда образуется из двух факторов, которые везде должны присутствовать: во-первых, из движения, исходящего от субъекта, направленного к объекту и определяемого волей, и объективного фактора -сопротивления, которое противопоставляет объект этому движению».138

Наше познание о внешнем мире имеет своим исходным и, в дальнейшем, основным моментом только наше активное отношение к нему, возникающее в действительности, направленной на внешний мир. Мир открывается человеку лишь в той мере, в какой человека воздействует на него. И основным моментом в этом воздействии - а, следовательно, и в развитии человеческого сознания - является применение орудий труда.

Л. Нуаре пишет: «Ни один момент не имел столь высокой, неизмеримой важности для развития и укрепления мысли, как то обстоятельство, что бездушная материя приняла определенный образ и, оформленная, преобразованная рукой человека служила его целям и выполняла работы, которые все остальные существа в состоянии выполнять только с помощью природных органов».139

Эта мысль Нуаре неоднократно в различных сочетаниях повторяется. Орудие труда прокладывает мост из внутреннего мира человека во внешний. Этот внутренний мир человека до изобретения орудий труда - мир бесформенных чувственных восприятии: «Непосредственное чувственное восприятие вещей свойственно и животному . Но то, что оно видит и слышит, чует и пожирает, остается ему непонятным, совершенно иным и чуждым, - противопологание, их которого оно никогда не выходит. Человек выходит за пределы этой противоположности. По своей природе он способен творчески и рецептивно расширять до бесконечности данные ему наравне с животными, чувственные способности, благодаря механическим средствам - делу своих рук».140

На этой ступени мышление представляет собой недифферинцированное единство субъекта и объекта, телесного и «духовного». Но руки, как говорил правильно еще Вундт, с самого раннего развития человека действуют как органы, при помощи которых он схватывает предметы и овладевает ими. Мимические движения генетически являются ослабленными хватательными движениями. На этой ступени развития всякое понимание вещей сводится к их чувственному схватыванию руками или ногами.

На примитивной ступени проявления аффектов и влечений всякое понимание предмета сводится к его непосредственному чувственному схватыванию. Таким образом, познание вещей на ступени языка жестов означает схватывание их руками. Здесь в основе познания лежит чувственно-тактильное восприятие, основным органом которого является рука. Всякое мышление носит конкретный, чувственный, образный характер. Отвлеченного мышления еще не существует, ибо отвлеченное мышление, как мы увидим, теснейшим образом связано со словесными выражением, то есть со звуковой речью, с понятиями, которых нет еще и быть не может на этой примитивной ступени развития, где человек живет преимущественно в мире непосредственных чувственных впечатлений или восприятий.

Мимическое движение представляет недифферинцированное единство субъекта и объекта, внутреннего и внешнего, телесного и духовного. «Аффект и его выражение, внутреннее напряжение и его разряжение даны в одном и том же временно-неразрывном акте», - писал Кассирер.141 Язык жестов отводит руке основную руководящую роль. «Руки, - говорит Вундт, - с самого раннего развития человека действуют как органы при помощи которых он схватывает предметы и овладевает ими».142 Отсюда, то есть из этого первоначального применения хватательных органов, в чем человек сходен с животными, различаясь от них сначала только по степени, развитие ведет к первым примитивным формам мимического движения. Эти мимические или пантомимические движения генетически суть лишь ослабленные хватательные движения. Они постепенно переходят в указательные движения. Этот переход представляет собою важнейший этап на пути от животного к специфически - человеческому развитию, - как отмечал еще Киссирер. Одновременно переход мышления от схватывания к указательным движениям ведет к пониманию, от «указывания» к «доказыванию». Или по-русски: от «поймать» к «понимать». Понятие схватывания в русском языке имеет двоякий смысл: «схватывать руками и схватывать умом».

О значении зрения в возникновении и происхождении знания говорят термины знание, наука. Греческое слово знать (VOEIV) первоначально употреблялось для обозначения как восприятия, так и мышления, причем под восприятием понималось первоначально зрительное восприятие. Так, еще у Гомера под знанием понимается лишь то, что видят. Греческое iбеa означает первоначально чувственный зрительный образ. Слово это происходит от глагола - видеть. В смысле чувственного зрительного образа понятие (слово) идея употребляется еще Демокритом. Только у Платона это понятие -слово приобрело специфическое значение умопостигаемой формы.

Латинское видеть и понимать от videre, русское видеть и ведать (знать), как и немецкое, означало в более ранний период “видеть”.

Все это говорит о тесной связи знания с чувственными зрительными образами как отражениями реального мира.

Но с другой стороны, мы видим, что знать и производить, рожать, порождать, становиться, происходить - также теснейшим образом связаны между собой, и это родство понятий, по-видимому, относится к еще более раннему периоду.

Если сюда прибавить еще, что само понятие мышления в латинском языке происходит от «совместно работать»- «cogitare = coagitare» - то этим как будто доказано, что мышление и первоначально непосредственно вплетено в материальную действительность и материальное общение людей, как выражается Маркс.

Дальнейшее развитие мышления совершается путем перехода от схватывания руками к схватыванию, то есть пониманию умом, мыслью и от простого указывания рукой к логическому доказыванию.

Осознание - это первичный вид научного исследования, первого пути, первого метода познания, из которого впоследствии выделилась наука. Очень интересна в этой связи эволюция греческого термина логос (Logos). Первоначально «логос» означало собирать вместе, сосчитывать. Латинское ratio имеет также значение счета, а потом уже разума, - как отмечал А. М. Деборин. Постепенно термин «логос» приобретает значение речи. Этот процесс превращения понятия «логос» из более древнего значения собирать и сосчитывать в значение речи особенно заметен у Гомера, для которого aeyeiv значит сосчитывать слова. Эта промежуточная, переходная ступень к новому значению слова, речи, причем на этой ступени первоначально «логос» означает не только сказанная или написанная речь, но и мыслимая речь, а затем и рассуждение. Отсюда уже ясен дальнейший переход к логике, а в архаической логике существует еще теснейшая, неразрывная связь между речью и мышлением.

После Сократа, который считается мыслителем, «открывшим» отвлеченное логическое понятие, «логос», употребляется уже в значении понятия.

В результате ряда переворотов в общественных отношениях, на которых мы остановимся ниже, Logos (слово) в дальнейшем возводится в божество как и само божество в «слово», как говорится в Евангелии: «и бог бе слово».

И с кинетической речью развивалось в свою очередь общественное мировоззрение, не исключая и культового, или магия, не исключая представлений о таинственной силе и потребности с нею общаться, ее ублажать и ее чествовать. Однако при отсутствии звуковой речи все выявления своего отношения к неведомой силе производились не для забавы или непроизвольного экстаза, а в интересах намеченного производства. У первобытного человека общение могло сводиться лишь к уподоблению себя ему, его воплощению в себе движением тела и звукопусканием и, неистово или уравновешенно, вынесением размеренности нормирующего такта, т. е. в конечном результате дело могло сводиться неразлучно к пляске с пением и музыкой. Ясное дело, что и в этих своего рода колдованиях, - писал Н. Я. Марр, - независимо от технически необходимых движений наравне с прочими общими телодвижениями, в частности и движением ног, руки играли роль организующего или руководящего начала. Руки, вообще, являлись решающим моментом в новом, отличном от норм животных, направлении жизни человечества.143

У кинетической речи большое преимущество перед звуковой, особенно ценное для первобытного общества, не обладавшего сильными узами взаимообщения, чтобы втягивать в свою орбиту разноязычные племена, между тем линейная, собственно кинетическая речь, общедоступна, как иероглифы и еще более пиктография.

По данным Н. Я. Марра ручной стандартизированный язык длится от миллиона до полутора миллионов лет, звуковой язык от 50 тысяч лет, письменный звуковой язык длится от 5 до 10 тысяч лет.

§ 23. История развития форм познания, развивающегося в единстве с историей человечества

Мы теперь рассмотрим механизмы зарождения сознания в истории человечества непосредственно, в единстве с процессом истории, процессом производства.

Чтобы лучше раскрыть эти вопросы, мы рассмотрим сейчас историю развития форм познания, мышления, а с этим и этапы развития сознания, как единого развития интеллекта человечества.

Ряд вопросов темы будут повторять предыдущий материал, но уже в другом отношении.

Энгельс в «Диалектике природы» настойчиво отмечал, что «исследование форм мышления, рассудочных определений очень благодарная и необходимая задача, и её выполнил после Аристотеля систематически только Гегель»144.

К сожалению, в период диктатуры мелкой буржуазии в СССР эта работа практически не велась. Остановилась она на работах А.М. Деборина. Нам остаётся здесь лишь воспроизвести в естественной системе все те наработки, которые были сделаны до 1935 г., т.е. полного запрета науки в СССР и образования спецхранов.

То, чего может достигнуть мышление, показала наука в XIX-XX веках в области обществознания, психологии, естествознания, диалектической практики, в педагогике. Откуда берёт мышление основоначала, принципы, которые надо применять к природе и человечеству и по которым должны направляться природы и человек? Логические схемы, математические образования относятся к формам мышления, а не формам бытия, внешнего мира. И эти формы мышления, как мы увидим ещё многократно, человек ни в коем случае не может творить и выводить из себя, но только из внешнего мира.

Единственно материалистическое понимание мышления: принципы оказываются не исходным пунктом, а конечным результатом исследования; они не привлекаются для приложения к природе и человеческой истории, а выводятся из них; не природы и царство человека направляются по принципам, а принципы правильны лишь постольку, поскольку они согласуются с природой и историей.

Поэтому наша задача – показать природу сознания и мышления, процесс развития мышления вплоть до образования основоначал, принципов, законов мышления, которыми оперирует высшая форма мышления – разум. А затем, на основе разума, как высшей формы мышления, диалектического метода, научно воспроизвести историю человечества. Что мы в данной работе и делаем. Руководствуясь разновидностью теоретического мышления, которое мы воспроизводим в нашем исследовании, а так же знакомством с историей мышления и его завоеваний, любой обществовед и естествоиспытатель могут достичь вершин научных знаний.

Мы уже видим, что сознание человека не возникает сразу со всеми его возможностями и во всём многообразии. В его становлении существует определённая последовательность, которую невозможно «перепрыгнуть».

Развитие сознания находится в строгом единстве с тем этапом развития истории, бытия в котором мы его изучаем, и тех процессов производства, которые в это время существуют. В этой связи Маркс писал: «Моё отношение к моей среде есть моё сознание». Этот процесс взаимодействия человека с окружающей средой и становление сознания, мышления начинается с тех производственных актов, которые порождают социальное ощущение и восприятие предметов, в отличие от животного.

Знание этапов развития сознания, их особенностей позволяют чётко констатировать особенность сознания у разных народов на определённых этапах истории, особенно первобытного и рабовладельческого, трудно доступных для нас с их своеобразной логикой. Опорой нам в этом будут труды Гегеля, близко соприкасающиеся с материализмом Маркса.

«Феноменологию духа» Ф. Энгельс показывает отображением индивидуального сознания на различных ступенях его развития, как сокращённое воспроизведение ступеней исторически пройденных человеческим сознанием^145.

Гегель сам неоднократно подчёркивал свою роль изучения сознания в истории человечества и направления исследований.

В моей «Феноменологии духа, - писал он, - я начал с первого простейшего явления духа, с непосредственного сознания, и развивал его диалектику до точки зрения философской науки, необходимость которой доказывается этим движением. Но при выполнении этой задачи я не мог, однако, остановится на формализме голого сознания, ибо своей предпосылкой конкретные формы сознания, например: мораль, нравственность, искусство, религию^146.

Мало того, становлению сознания, форм мышления, самосознания личности Гегель посвятил все свои основные труды – «Курс лекций по эстетике»; «Историю философии»; « Философию религии» и, конечно, знаменитую «Логику». В них рассматривается процесс развития сознания, мышления вплоть до диалектической логики. Марксистам лишь оставалось переработать Гегеля на материалистической основе.

В последующем мы далее продолжим исследование и воспроизведение выводов Гегеля, как и других гениальных мыслителей по истории развития сознания, мышления в истории человечества.

Процесс знания предполагает, что отдельные его фазы составляют хотя и преходящие, но вместе с тем необходимые моменты целого. Смена одной формы сознания другой не означает просто отрицание предшествующих форм, а их снятие, или переход их друг в друга, причем отпадает только ложное или неистинное представление о предмете, но сохраняется то, что ему соответствовало, что было в нем истинного. При возникновении новой формы сознания отрицание составляет переход, благодаря которому осуществляется развитие. Смена формы сознания, как было уже сказано, определяется превращением и движением предмета, который принимает различные формы, что и составляет постепенное его раскрытие. Результат, получающийся при этих превращениях в неистинном знании, не может превратиться в пустое ничто, а необходимо содержит в себе то, что предшествующее знание имеет в нем истинного. «Этот процесс представляется в таком виде: то, что сначала казалось сознанию предметом, низводится для сознания на степень знания о предмете, и сущее в себе (das Ansich) становится бытием для сознания этого последнего; таким образом, возникает новый предмет и вместе с тем является новая форма сознания, для которой роль сущности играет нечто иное, чем для предшествующей формы сознания; именно благодаря этому обстоятельству возникает последовательный ряд форм в их необходимости. Только сама эта необходимость или возникновение нового предмета, представляющегося сознанию без его ведома о том, как это в нем происходит, совершается для нас как будто позади сознания, за его спиною».

Мышление успокаивается только на принципе тождества субъекта и объекта, на так называемом абсолютном знании. Противоречие между гегелевской системой и его методом и сводится к противоречию между абсолютным или окончательным совпадением предмета и понятия, т. е. объекта и субъекта, с одной стороны, и относительным их тождеством или соответствием, которое мы имеем на всех прочих ступенях знания. Недаром Энгельс писал, что гегелевская система была «колоссальным недоноском». «Она страдала, сверх того, неразрешимым внутренним противоречием: с одной стороны, основной предпосылкой системы является историческое воззрение, признающее человеческую историю развивающимся процессом, который, по самой своей природе, не может завершиться в интеллектуальной сфере открытием так называемой абсолютной истины, но с другой стороны — сама система претендует, что в ней содержится эта истина. Всеобъемлющая, раз навсегда установленная, система познания природы и истории противоречит основным законам диалектического мышления, хотя она отнюдь не исключает, но, напротив того, подразумевает, что систематическое познание всего внешнего мира может делать гигантские шаги от поколения к поколению».

И если Маркс и Энгельс, заимствуя у Гегеля основы его метода, материалистически преобразовали его систему, то можно сказать, что они оказались лучшими и более последовательными гегельянцами, чем сам Гегель. Теория познания поглощается методологией. Критика способностей разума растворяется в историю их, ибо истинное их значение содержится в их развитии и том; что они составляют результат этого развития. Субъект и объект являются историческими категориями, а не метафизическими сущностями, — вот исходная точка Маркса, примыкающего непосредственно в этом отношении к Гегелю-диалектику. Для правильного понимания марксизма это положение имеет фундаментальное значение. Ни экономическое учение (с его специфическими категориями), ни историческая теория, ни общефилософское мировоззрение Маркса не могут быть правильно поняты без предварительного уяснения себе вопроса об историческом характере субъекта и объекта. При этом надо всегда иметь в виду — и это также имеет огромное принципиальное значение, — что результат развития не существует отдельно от пути развития, т.е. от всех предшествующих ступеней и форм, которые собственно в своей совокупности и составляют результат. Вот почему понять какой-либо предмет и значит вскрыть его «происхождение», его генезис, дать его историю развития.

Гегель с этой точки зрения впервые подошёл и к человеческому сознанию, но остановился, в сущности, на пол дороге. Он пытается дать историю сознания, но делает это, во-первых, слишком абстрактно, во-вторых, история у него прекращается на ступени так называемого абсолютного знания. Но вместе с тем необходимо подчеркнуть, что Гегель, излагая историю сознания, берет его в связи со всеми конкретными его проявлениями, т.е. рассматривает историю коллективного сознания (сознания мирового духа) в связи с исторической и общественной жизнью человечества.

Формы сознания не существуют независимо от всех форм жизни — экономических, политических, нравственных и пр. Напротив того, они составляют единство, ибо формы сознания... ведь возникают вместе с предметом. А предметом сознания является вся совокупность вещей природных, духовных, исторических и т.д. Данная историческая форма сознания освещает определенным светом всю совокупность явлений. И наоборот, исторически данная «форма» объекта, бытия определяет характер сознания. Эти метаморфозы и преобразования сознания происходит для последнего непроизвольно, они совершаются «как бы за спиной сознания». Для сознания на каждой данной ступени дано истинное содержание только предшествующей ступени. Только последующая фаза освещает полным светом предыдущую, но не самое себя, так как субъект и объект, т.е. сознание и предмет, составляют лишь относительное единство; момент различия между ними всегда присутствует, но это различие или противоположность вскрывается лишь на следующей ступени.

Насколько нельзя судить об индивидууме по тому, — говорит Маркс,— что он о себе думает, настолько же нельзя судить об эпохе по ее сознанию. Сознание никогда адекватно не отражает эпохи. Оно всегда связано с целым рядом необходимых иллюзий и самообманов, которые могут быть разоблачены только на последующей высшей ступени развития.

Разум, как инструмент знания, может быть исследован только в процессе самого знания, в процессе работы, для которой он предназначен. Иначе говоря, мы познаём природу разума в процессе познания. Исследование способностей мысли должно идти рука об руку с деятельностью мысли. Это уже понимал Гегель.

История человеческого познания даёт нам ключ к уразумению и правильному разрешению самой проблемы знания. Разнообразные формы мысли и познания соответствуют различным историческим ступеням в ходе развития жизни во всех её проявлениях – в процессе исторического становления человечества. И мы это постараемся проследить и показать в своём исследовании на основании работ выдающихся учёных, философов.

Мышление успокаивается на принципе тождества субъекта и объекта, на так называемом абсолютном знании. Но всеобъемлющая, раз навсегда установленная, система познания природы и истории противоречит основным законам природы и диалектического мышления, хотя она отнюдь не исключает, но напротив того, подразумевает, что систематическое познание всего внешнего мира может делать гигантские шаги от поколения к поколению. Поэтому процесс знания бесконечен, как и бесконечна природа.

В ходе развития теория познания, как мы в последующем покажем в другой связи, поглощается методологией. Да и в самом начале нашей работы, в разработке системы категорий диалектики мы показали категории диалектики как методологию познания, в то время как их открытие есть результат теории познания.

§ 24. Знание, его природа и роль в развитии форм сознания

Всякое знание есть знание о предмете. Субъект должен познать противостоящий ему объект. Развитие процесса познания основывается именно на распадении и раздвоении основных моментов и на их воссоединении. Дуализм субъекта и объекта, как и их единство — составляют необходимые моменты в процессе познания. Раздвоение субъекта и объекта, знания и предмета полагается именно с тем, чтобы быть отмененным, и отменяется для того, чтобы снова быть поставленным, как выразился бы Гегель. Стало быть, диалектическое движение познания состоит в том, что мы утверждаем, противоположность субъекта и объекта и отменяем ее в высшем единстве, которое снова раздваивается в силу внутреннего противоречия, существующего между предметом и субъектом и т. д. Только в абсолютном знании понятие и предмет тождественны, т. е. совпадают. На всех же других ступенях человеческого знания мы достигаем только относительной истины; его следует понимать в том смысле, что всегда обнаруживается расхождение между предметом и нашим понятием о нем. Проблема теории познания сводится к вопросу о том, как возможно соответствие между субъектом и чуждым ему объектом. Удовлетворительный ответ, который заключается в самой постановке вопроса, состоит именно в предположении этого соответствия, ибo без последнего нет вообще никакого знания. Значит, всякое. знание предполагает соответствие или совпадение, т. е. единство субъекта и предмета, между тем как исходный пункт знания предполагает их несоответствие, их расхождение и противоположность. Противоречие же между предметом и понятием составляет внутренний движущий момент знания. Предмет и мышление сначала суть обособленные и чуждые друг другу вещи. Теория познания поставила себе задачей объяснить, как вещь становится предметом мышления и как мышление овладевает предметом. Мышление относится к предмету двояким образом: с. одной стороны, оно должно быть чем-то отличным от предмета, но, с другой стороны, оно должно быть связано и соотноситься с объектом. Знание или истину составляет отношение мышления к объекту, сознания к бытию. Или, иначе говоря, истина есть единство связи мышления и предмета, субъекта и объекта, их соответствие и совпадение. Для любителей «триад» можно нарисовать следующую схему всякого знании: предмет, сознание и познаваемый предмет. Предмет противостоит мышлению; они сначала обособлены и отличны друг от друга. Познаваемый предмет, т. е. предмет, которым овладевает мышление, есть синтез или собственно то, что называют знанием, ибо «знание есть предмет, как он представляется или является в сознании». «Но предмету, как таковому, принадлежит также отличное от сознания, ему самому присущее бытие, бытие в себе. Поэтому, что касается предмета, нужно отличать следующие два момента: его отнесенность (к сознанию) и его отличное бытие (от сознания); и так как предмет и сознание суть две разные вещи, то отнесенность предмета, или бытие его для сознания, может быть также названа его «бытием для другого». Поэтому две стороны или два момента, которые надо отличать в предмете, суть его «бытие для другого» и его «в себе бытие».

Таким образом «сознание есть, с одной стороны, сознание предмета, а с другой — сознание себя самого, т. е. сознание того, что для него является истинным, и сознание его знания об этом». Само сознание, для которого они оба существуют, есть их сравнение, которое осознает, соответствует ли знание о предмете предмету, или нет. «Предмет, правда, для сознания, по-видимому, существует только в таком виде, в каком оно его знает; кажется, что оно как бы не может проникнуть дальше, не может узнать, как предмет существует не для сознания, а в себе, и таким образом как будто невозможно проверить знание о нем на нем самом. Однако именно в том, что сознание знает вообще о предмете, уже заключается различение, согласно которому нечто есть для него сущее в себе, а другой момент есть знание или бытие предмета для сознания. На этом различении и покоится испытание. Если в этом сравнении оба момента не соответствуют дpyг другу, сознание, по-видимому, необходимо должно изменить свое знание, чтобы сделать его соответственным предмету; но при изменении знания для сознания в действительности изменяется и самый предмет, так как наличное знание по существу было знанием предмета; вместе со знанием и он также становится другим, так как он по существу принадлежит этому знанию. Следовательно, то, что прежде для сознания было сущим в себе, теперь для него не существует в себе, другими словами, оно только для него было сущим в себе».

Сознание проводит различие между предметом, как он существует в сознании, т. е. как он является ему, и как он существует независимо от него, т. е. сам по себе. Но предмет, как он существует сам по себе, вовсе не отделен от явления предмета в сознании, т. е. от того, как он существует для сознания, непроходимою пропастью. Ибо если бы это было так, то никакое познание не было бы возможно. Но факт постоянно развивающегося знания опровергает такую ложную постановку вопроса. Знание есть процесс, оно имеет свою историю. И история знания, его постепенного развития свидетельствует о том, что скептицизм в деле познания ни на чем не основан. Развитие знания совершается в силу того противоречия, которое устанавливается между предметом и его понятием, между предметом, как он существует в себе, и предметом для нас. На этом противоречии основывается переход от одной ступени знания к другой. То, что прежде было предметом в себе, становится на следующей ступени предметом для нас. «Сущность» предмета и явление его не отделены друг от друга абсолютно; это граница относительная. Поэтому сущность, т. е. предмет, как он существует сам по себе, раскрывает постепенно свои определения или свойства и становится предметом для нас. Предмет, таким образом, не входит в сферу сознания, будучи независимым от последнего. Но уже тем самым, что сознание отличает предмет в себе от его явления, оно имеет представление об этом предмете, и, стало быть, он существует уже и как явление, т. е. как предмет для нас. Предмет существует определенно и как «вещь в себе» и как явление. «В истории новейшей философии, — говорит Гегель, — Кант восстановил различие между обыденным и философским сознанием... Но Кант остановился на полпути, потому что он давал явлению Субъективное значение и противополагал ему отвлеченную сущность предмета, или вещь, как она есть сама в себе. Он принимал, что эта последняя ускользает от нашей мысли. Но весь действительный мир, как он представляется непосредственно, есть явление в самом себе, и, сознавая это, мы в то же время сознаем его сущность, потому что она не остается позади или по ту сторону явления, но обнаруживается как сущность в том самом, что низводит непосредственный мир на степень явления. Здравый смысл в своем стремлении к целости, естественно, не мог удовлетвориться субъективным идеализмом Канта, который учил, что нашему уму доступны одни явления».

Впрочем, к этому вопросу мы вернемся в другой связи. Здесь необходимо только подчеркнуть ту мысль Гегеля, что то, что называют сущностью или вещью в себе, также существует и для сознания и, стало быть, есть одновременно и явление. Сознанию одинаково доступен предмет и его явление. И деятельность его состоит в сравнении понятия о предмете с самим предметом. Если сознание убеждается в том, что знание не соответствует предмету, то сам предмет, как выражается Гегель, теряет устойчивость. Предмет собственно формирует сознание. Правда, этот вывод непосредственно не следует из гегелевских соображений; но тем не менее он напрашивается сам собой. Переход сознания на новую ступень ведь определяется именно тем, что вскрывается несоответствие понятия предмету, который присутствует в сознании и является масштабом для него. Из несоответствия понятия предмету рождается новая точка зрения. Перемена точки зрения сознания определяется, стало быть, обнаруженным противоречием между предметом и понятием. Но определяющим моментом является предмет, поскольку он кладется в основание в качестве масштаба и «нормы» для сравнения. Но само собою разумеется, что с изменением точки зрения знания изменяется также и предмет, т. е. сознанию представляется тот же предмет в новом светe. Конкретнее это значит, что предмет обнаруживает новые свойства, и тем самым он становится для нас другим. Наши прежние представления о предмете оказываются или недостаточными, или ложными. «Это диалектическое движение, совершенное сознанием в себе самом, как в своем знании, так и в своем предмете, представляет собою, поскольку для него отсюда возникает новый истинный предмет, собственно опыт в обычном его понимании. В этом отношении в только что упомянутом движении нужно еще выпуклее выдвинуть момент, благодаря которому проливается новый свет на научную сторону, последующего изложения. Сознание знает нечто; этот предмет есть сущность или сущее в себе (das Ansich); но он также и для сознания является сущим в себе (das Ansich); благодаря этому выступает двойственность этого истинного. Мы видим, что сознание имеет теперь два предмета: один — первое сущее в себе, другой — бытие для него этого сущего в себе. Последний, по-видимому, является только рефлексией сознания в себя, представлением не предмета, но только знания о первом сущем в себе. Однако, как указано прежде, изменяется при этом первый предмет; он перестает быть сущим в себе и становится для сознания таким предметом, который только для него представляет собою сущее в себе, но тогда это, т. е. бытие для сознания этого сущего в себе, является, следовательно, истинным, т. е. оно есть сущность или его предмет. Этот новый предмет вскрывает ничтожество первого, он есть опыт, сделанный над ним».

Если освободить высказанную здесь Гегелем мысль от его специфической терминологии и облечь ее в понятную и более простую форму, то мы убедимся в чрезвычайной важности и глубине высказанных суждений. Противоположность между предметом и понятием, объектом и сознанием разрешается, по Гегелю, в процессе человеческого знания. В «Феноменологии духа», которая является введением в систему Гегеля, эта противоположность должна быть преодолена, ибо чистое мышление, с которым имеет дело логика, базируется уже на тождестве субъекта и объекта. В логике нет противоположности между бытием и мышлением; здесь мы имеем их конкретное единство. Но это их единство или тождество — позже мы увидим, что тождество бытия и мышления у Гегеля следует понимать не в обычном формальном смысле — есть результат развития сознания, история которого изображена в «Феноменологии духа». И тут мы сразу сталкиваемся уже с тем внутренним противоречием в системе Гегеля, которое вскрыто было так называемыми левыми гегельянцами, в частности Ф. Энгельсом. Диалектический метод, как мы видели, совершенно правильно требует и предполагает, что знание само есть процесс, в котором противоположность между предметом и сознанием временно отменяется путем достижения относительного их совпадения или соответствия, которое, однако, снова нарушается вследствие прогрессирующего знания. Очевидно, что на этом пути не может быть достигнут такой пункт, который обозначал бы окончательную остановку, т. е. абсолютное тождество субъекта и объекта. Никто лучше Гегеля не Изобразил этого процесса движения и развития знания. А между тем он, вопреки своему методу, требовал абсолютного знания. Это между прочим.

Каждый новый шаг в развитии знания означает переход к более конкретному и обогащенному содержанию. Новая форма сознания возникает в результате опыта, который приводит сознание к признанию предыдущей формы сознания снятой. Форма сознания определяется его содержанием, содержание же определяется предметом, который формирует сознание. В этой связи для нас не имеет значения то обстоятельство, что для Гегеля и предмет есть не что иное, как понятие. Важно лишь подчеркнуть, что в сущности и для Гегеля предмет определяет сознание. Сознание изменяется в результате изменения предмета. Но и предмет изменяется с изменением сознания, т. е. предмет для нас представляется другим, когда сознание становится другим. Это движение и постоянная смена форм сознания означают, что субъект не представляет собою готовую форму, в которой отливается объект, а есть историческая категория. На каждой ступени исторического развития существует определенный субъект, определенная форма сознания, которая порождена всем ходом предыдущего движения и развития.

То же самое относится и к объекту, так как соотношения мировых явлений неисчерпаемы, и мир находится в состоянии непрерывного изменения. Разумеется, у Гегеля этот процесс представлен еще в абстрактной форме. Дальнейшее углубление и действительное научное обоснование этой огромной важности идеи мы находим у Маркса, для которого субъект, формы сознания, строй мыслей представляют собою исторические продукты, формируемые общественным бытием, т. е. развитием и изменением материальных условий жизни. Но огромная заслуга Гегеля включается в том, что он, в отличие от всех своих предшественников, субъект расплавил в историческом котле, что он его сделал «текучим» и изменчивым, что теорию познания он стремился обосновать на истории познания. При этом необходимо тут же указать, что результат сам по себе не есть действительное целое, как выражается Гегель, а является вместе процессом его возникновения. Словом, движение и цель или результат не существуют раздельно, а только вместе составляют истину. «Цель для себя есть безжизненное всеобщее, как тендеция есть простое стремление, лишенное еще своей действительности, а чистый результат есть труп, оставивший тенденции позади себя». Гегель хочет сказать, что путь развития столь же важен, как и результат его, что без первого нет и это одинаково правильно и в отношении развития знания. Почка пропадает при распускании цветка, и можно сказать, что она вытесняется этим последним; точно так же через появление плода цветок оказывается ложным бытием растения, и вместо него плод выступает как истина растения. Эти формы не только различаются, но вытесняются, как непримиримые друг с другом. Но преходящая природа делает их вместе с тем моментами органического единства, в котором они не только не противостоят друг другу, но один столь же необходим, как и другой; и эта равная для всех необходимость образует жизнь целого».

Процесс знания предполагает, что отдельные его фазы составляют хотя и преходящие, но вместе с тем необходимые моменты целого. Смена одной формы сознания другой не означает просто отрицание предшествующих форм, а их снятие, или переход их друг в друга, причем отпадает только ложное или неистинное представление о предмете, но сохраняется то, что ему соответствовало, что было в нем истинного. При возникновении новой формы сознания отрицание составляет переход, благодаря которому осуществляется развитие. Смена формы сознания, как было уже сказано, определяется превращением и движением предмета, который принимает различные формы, что и составляет постепенное его раскрытие. Результат, получающийся при этих превращениях в неистинном знании, не может превратиться в пустое ничто, а необходимо содержит в себе то, что предшествующее знание имеет в нем истинного. «Этот процесс представляется в таком виде: то, что сначала казалось сознанию предметом, низводится для сознания на степень знания о предмете, и сущее в себе (das Ansich) становится бытием для сознания этого последнего; таким образом возникает новый предмет, и вместе с тем является новая форма сознания, для которой роль сущности играет нечто иное, чем для предшествующей формы сознания; именно благодаря этому обстоятельству возникает последовательный ряд форм в их необходимости. Только сама эта необходимость или возникновение нового предмета, представляющегося сознанию без его ведома о том, как это в нем происходит, совершается для нас как будто позади сознания, за его спиною».

Мышление успокаивается только на принципе тождества субъекта и объекта, на так называемом абсолютном знании. Противоречие между гегелевской системой и его методом и сводится к противоречию между абсолютным или окончательным совпадением предмета и понятия, т. е. объекта и субъекта, с одной стороны, и относительным их тождеством или соответствием, которое мы имеем на всех прочих ступенях знания, с другой стороны. Недаром Энгельс писал, что гегелевская система была «колоссальным недоноском». «Она страдала, сверх того, неразрешимым внутренним противоречием: с одной стороны, основной предпосылкой системы является историческое воззрение, признающее Человеческую историю развивающимся процессом, который, по самой своей природе, не может завершиться в интеллектуальной сфере открытием так называемой абсолютной истины, но с другой стороны — сама система претендует, что в ней содержится эта истина. Всеобъемлющая, раз навсегда установленная, система познания природы и истории противоречит основным законам диалектического мышления, хотя она отнюдь не исключает, но, напротив того, подразумевает, что систематическое познание всего внешнего мира может делать гигантские шаги от поколения к поколению».

Система имеет дело с совокупностью законченных, абсолютных истин, между тем как диалектический метод по самому существу предполагает невозможность такой системы. Мы показали, что противоречие между каждой достигнутой ступенью познания и следующей высшей ступенью вытекает из исторического характера самого знания, представляющегося «развивающимся процессом». Гегель в основу своей критики познания и исследования низших ступеней знания положил историческое или диалектическое воззрение, по которому субъект и объект, предмет и знание о предмете достигают относительного примирения лишь для того, чтобы снова обнаружить взаимное расхождение и «вражду». Но уже с самого начала для Гегеля руководящим принципом является абсолютное знание, т. е. то, что называют тождеством (правда, не покоящимся) субъекта и объекта, их абсолютное взаимное проникновение и совпадение.

Таким образом историческое воззрение применимо лишь к низшим формам знания, между тем как на ступени абсолютного знания, где система познания составляет совокупность завершенных и раз навсегда установленных истин, диалектический метод как будто и вовсе не применим. У Гегеля рассмотрение и исследование низших, стало быть, исторических форм сознания совершается с точки зрения абсолютного сознания, которая является масштабом для первых. Таким образом история обрывается на абсолютном знании Гегеля.

И если Маркс и Энгельс, заимствуя у Гегеля основы его метода, отбросили его систему, то можно сказать, что они оказались Лучшими и более последовательными гегельянцами, чем сам Гегель. Теория познания, как это еще будет выяснено в другой связи, поглощается методологией. Критика способностей разума растворяется в историю их, ибо истинное их значение содержится в их развитии и в том, что они составляют результат этого развития. Субъект и объект являются историческими категориями, а не метафизическими сущностями, — вот исходная точка Маркса, примыкающего непосредственно в этом отношении к Гегелю-диалектику. Для правильного понимания марксизма это положение имеет фундаментальное значение. Ни экономическое учение (с его специфическими категориями), ни историческая теория, ни общефилософское мировоззрение Маркса не могут быть правильно поняты без предварительного уяснения себе вопроса об историческом характере субъекта и объекта. При этом надо всегда иметь в виду — и это также имеет огромное принципиальное значение,— что результат развития не существует отдельно от пути развития, т. е. от всех предшествующих ступеней и форм, которые собственно в своей совокупности и составляют результат. Вот почему понять какой-либо предмет и значит вскрыть его «происхождение», его генезис, дать его историю развития.

Гегель с этой точки зрения впервые подошел и к человеческому сознанию, но остановился, в сущности, на полдороге. Он пытается дать историю сознания, но делает это, во-первых, слишком абстрактно, во-вторых, история у него прекращается на ступени так называемого абсолютного знания. Но вместе с тем необходимо подчеркнуть, что Гегель, излагая историю сознания, берет его в связи со всеми конкретными его проявлениями, т. е. рассматривает историю коллективного сознания (сознания мирового духа) в связи с исторической и общественной жизнью человечества.

Формы сознания не существуют независимо от всех форм жизни — экономических, политических, нравственных и пр. Напротив того, они составляют единство, ибо формы сознания, как мы уже знаем, ведь возникают вместе с предметом. А предметом сознания является вся совокупность вещей природных, духовных, исторических и т. д. Данная историческая форма сознания освещает определенным светом всю совокупность явлений. И наоборот, исторически данная «форма» объекта, бытия определяет характер сознания. Эти метаморфозы и преобразования сознания происходят для последнего непроизвольно, они совершаются «как бы за спиною сознания». Для сознания на каждой данной ступени дано истинное содержание только предшествующей ступени. Только последующая фаза освещает полным светом предыдущую, но не самое себя, так как субъект и объект, т. е. сознание и предмет, составляют лишь относительное единство; момент различия между ними всегда присутствует, но это различие или противоположность вскрывается лишь на следующей ступени.

Насколько нельзя судить об индивидууме по тому,— говорит Маркс,— что он о себе думает, настолько же нельзя судить об эпохе по ее сознанию. Сознание никогда адекватно не отражает эпохи. Оно всегда связано с целым рядом необходимых иллюзий и самообманов, которые могут быть разоблачены только на последующей высшей ступени развития^147.

Эти положения науки о диалектике развитиия сознания мы будем соблюдать на протяжении всего нашего исследования при изучении развития сознания всех народов во все времена истории человечества вплоть до сегодняшних дней.

§ 25. Ступени развития знания, как результат познания, развития сознания от чувственного этапа до разума – диалектического мышления

До этого момента мы рассмотрели в теории познания ступени развития знания в отрыве от человека, в отрыве оттого, что человек на каждой ступени думает как само сознающее себя «я».

С самого начала своего зарождения человеческое мышление предполагает самосознание, полагающее для себя некий предмет, чтобы найти себя в нём, как в «зеркале». Всякое понимание есть уже отождествление «я» и объекта, некое примирение тех сторон, которые остаются разлученными вне этого понимания. И таким первым предметом, как мы уже показали выше, для самосознания субъекта выступает произведённое им орудие труда, в котором «я» как в «зеркале» осознаёт себя.

Как идёт последующий процесс становления самосознания в единстве с производством и ступенями развития чувственного и рассудочного знания и познания? Как здесь развивается самосознание действующего на природу через орудия производства становящегося из животного мира человека?

«Диалектический метод, - как отмечал А.М. Деборин, - оправдал себя на истории сознания, которая изображена Гегелем в «Феноменологии духа»148.

Попробуем и мы диалектическим методом раскрыть развитие самосознания от самого простого (абстрактного) состояния ступени до более конкретных ступеней до уровня разума, когда самосознание созерцает созерцание предмета как самого себя, когда существует единство сознания и самосознания. Для этого нам потребуется раскрыть историю развития знания до уровня науки, объяснения истории диалектическим методом и пониманием со стороны человека единства его знаний о природе и месте человека в природе как самосознающего себя и природу, как единое целое. И это в нашем исследовании вполне возможно, не без помощи, конечно, величайших учёных человечества.

В этой связи Гегель оставил нам объяснение трёх ступеней развития сознания от достоверности до истины и соответствующие им три ступени становления, развития самосознание человека на протяжении истории человечества. Поскольку Энгельс одобряет такую периодизацию, то её мы и воспроизведём в соответствующих местах на протяжении всех томов нашей работы.

Итак, первая ступень развития сознания – сознание вообще, обладающее предметом как таковым. На наш взгляд она вообще соответствует периоду чувственного сознания, методов познания, самосознание находится на уровне абстрактного самосознания, которое раскрывает перед человеком непосредственное, просто с самим собой тождественное, единичное самосознание, как достоверное знание о себе самом как существующем, сущем, в сопоставлении с которым предмет обладает определённым только чего-то мнимо самостоятельного, в действительности же ещё ничтожного. Гегель называет такой уровень развития – вожделяющее самосознание.

Вторая ступень – самосознание, для которого предметом является «я». Эта ступень связана с рассудочной ступенью познания, находящееся в единстве с этой ступенью развития познания, сознания человека, становление его самосознания имеет следующее содержание: на этой ступени объективное «я» получает определение другого «я», и, таким образом, возникает отношение одного самосознания к другому самосознанию, а между ними обоими возникает процесс признания. Здесь рассудочное сознание находит разрешение единичных предметов и общего, поскольку здесь предмет низводится или возвышается до явления некоторого для себя сущего внутреннего существа. Такое явление есть живое существо. С момента рассмотрения этого живого загорается самосознание, ибо в живом существе объект превращается в нечто субъективное, -сознание открывает тут само себя как существенное предмета. Здесь самосознание не есть уже более единичное самосознание, но в нём начинает осуществляться соединение единичности и всеобщности, от которой ещё очень далеко до открытия всеобщего закона истории, к примеру. Произойдёт это в середине XIX века.

На третьей ступени развития познания, сознание методов познания складывается в единство сознания и самосознания, теперь человек созерцает содержание предмета как самого себя, и себя самого как определённого в себя для себя. Это уже ступень формирования научного разума, понимание развития природы, общества, классов и каждого человека, как принадлежащего к определённому классу с помощью диалектического метода. С этой ступени начинается наука, но ещё в простейших формах.

Для указанной ступени характерно всеобщее самосознание человека при котором снимается инобытие противопоставленных друг другу самостей и эти самости (материя и сознание, например) в своей самостоятельности всё же делаются тождественны друг другу, соединяются через категорию единство, материальность мира и т.д.

С позиции третьей ступени развития сознания как метода познания и научного самосознания человека мы и воспроизводим диалектику истории человечества вслед за великими учёными, достигшими высшей ступени самосознания человека и человечества – Марксом, Энгельсом, Лениным и их последователями.

В соответствии с приведённой периодизацией мы будем раскрывать теорию познания, этапы развития самосознания человека, классов на протяжении всей нашей работы.

Хотя приведённые выводы больше принадлежат Гегелю, но в последующем мы увидим, что и классики науки стоят на этих позициях, но материалистически переработанных.

§ 25.1. Ощущение – первая, простейшая ступень познания и становления сознания

Для объяснения чувственного познания Гегель использует следующие факты. Чувственное познание ограничивается ощущениями обоняния, вкуса, зрения, слуха и осязания. Чувственное сознание только предъявляет нам вещи, т.е. показывает их нам лишь в их непосредственности, через множество свойств с многообразными предикатами. Множественное единичное чувственных данных становится поэтому чем-то широким – многообразием отношений, определяемых через противопоставление, рефлексию. Ближайшей истиной на таком уровне чувственного познания единичного является, следователь, его отнесённость к другому.

Ощущение в психологии, состояние сознания, вызываемое раздражением органов чувств (зрения, слуха и т. д.). Таковы ощущения шума, запаха, давления, света, солености и проч. Нормально О. возникают при воздействии раздражителей на воспринимающие органы. Возбуждение, возникшее при этом в концевых аппаратах нервов (Органы чувств, Рецепторы), распространяется по нервным волокнам до чувствит. клеток коры головного мозга (см.). Деятельность последних и осознается как ощущение. Возбуждение чувствительного нерва, однако, может быть получено и другим путем — при раздражении его давлением, электричеством, перерезкой и т. д. Поэтому во всех подобных случаях возникают состояния сознания, сходные с ощущением: надавливая например, на закрытый глаз и раздражая тем самым зрительный нерв, мы ощущаем свет.

Благодаря разнообразию воздействий на органы чувств и сложности нервного аппарата, ощущения никогда не переживаются изолированно одно от другого и от прочих состояний сознания. Они всегда включены в восприятие как его неразрывная составная часть. Чистое ощущение (например красный цвет вообще), таким образом, является лишь абстракцией, отвлечением в целях удобства классификации. Биологическое назначение органов чувств — воспринимать внешние (и внутренние) воздействия и тем облегчать ориентировку и приспособление организма к внешней среде.

Всем ощущениям присущи следующие свойства: качество, отличающее его от всех прочих ощущений (голубое от красного, соленого, холодного и пр.), длительность и сила (интенсивность),— соответственно качеству, силе и длительности раздражителей.

Ощущения группируют обычно по органам чувств и разбивают на 8 классов: 1)ощущение зрения (света и цвета), наиболее многочисленные и многообразные. Число различных качеств зрительных ощущений достигает в среднем 35 тыс. Ощущение цвета зависит от длины световой волны, раздражающей сетчатку глаза; интенсивность зрительного ощущения — от амплитуды (размаха) волны. Зрительные ощущения играют существенную роль при восприятии пространства.

2) ощущения слуха (шумы и тоны) дают около 20 тыс. качественно различных состояний сознания. Вызываются ощущения слуха воздушными волнами, идущими от звучащего тела. Качество слухового ощущения зависит от величины волны, тембр (звуковая окраска) — от формы, сила — от амплитуды ее.

3) ощущения обоняния возникают при раздражении коричневой части слизистой оболочки нёба и верхней части полости носа растворением мельчайших летучих частей пахучих веществ. Ощущения обоняния очень разнообразны и трудно классифицируемы.

4) Ощущения в к у с а сводятся к 4 качествам: сладкого, соленого, кислого и горького. Теснав связь вкусовых ощущений с ощущениями обонятельными, осязательными и температурными создает впечатление значительно большего разнообразия вкусовых ощущений. Возникают вкусовые ощущения при химич. воздействии растворенных веществ на «вкусовые бокалы или почки», находящиеся на поверхности языка.

5) Кожные ощущения, распадающиеся на ощущения боли, ощущения давления и температурные ощущения (тепла и холода), возникают при соответств. раздражении рас-положенных в тканях кожи нервных окончаний особого строения (так наз. Пачиниевы. Мейснеровы и Руффиниевы тельца и «болевые точки»). Расположены эти органы очень неравномерно; в среднем на 1 см^2 кожи приходится около 25 точек, чувствительных для давления, 13 точек холода, 2 точки тепла и около 100 — 200 болевых точек.

6) Статические ощущения. (ощущения равновесия и положения тела) возникают при раздражении нервных окончаний,располояданных в т. н. полукружных каналах уха. Раздражения, возникающие при деятельности этого аппарата, доходя до головного мозга, вызывают регулирующие движения тела и переживаются как своеобразные О. «плавания в голове» и головокружения.

7) Ощущения м ы ш е ч н ы е, сухожильные и суставные, весьма трудно наблюдаемые, носят характер напряжения, внутр. давления и скольжения. Органе чувств, деятельность которых переживается нами как ощущения этого типа, еще мало исследованы.

8) Ощущения соматические или органические (например голод, тошнота, О. кровообращения, дыхания, половой системы и пр.). Органы чувств этих ощущений и самые ощущения еще недостаточно изучены.

Ощущением называют такую ступень развития познания, которая отражает, фиксирует отдельные предметы, вне их качественной, количественной сторон и каких-либо общих связей.

Ленин в этой связи отмечал: «Различие между ощущением в том, что то, что производит ощущение, находится вовне. Причина этого лежит в том, что деятельность ощущения направлена на единичное, тогда как познание, наоборот, направлено на всеобщее^149.

Особенности ощущения как способа познания в человеческом сознании оставил подробно нам Гегель в «Феноменологии духа», которые общи для человека первобытного общества и современного, начинающего свой путь познания ребёнка.

Чувственное сознание отличается от других родов сознания не тем, что только в нём объект доходит до меня посредством чувств, но скорее тем, что на стадии этого сознания объект, - будь он внешним или внутренним, - не имеет ещё никакого другого мысленного определения, кроме того, чтобы, во-первых, вообще быть и, во-вторых, по отношению ко мне быть некоторым самостоятельным другим, чем-то рефлектированным в себя, некоторым единичным по отношению ко мне как к единичному, непосредственному. Особое содержание чувственного, например, запах, вкус, цвет и т.д. относится, как мы видели раньше к области ощущения. Но своеобразная форма чувственного – быть для-самого-себя-внешним, разъединение частей в пространстве и во времени представляет собой постигнутое созерцанием определение объекта, так что для чувственного сознания сохраняет значение мысленное определение, в силу которого многообразное обособленное содержание ощущений собирается в некоторое вне меня сущее единство.

На уровне чувственного сознания познающий индивид ещё, как мы увидим, очень далёк от самосознания своего «я».

Для чувственного знания, как писал Гегель, чистое бытие, простая непосредственность составляет истину вещи. Точно так же достоверность, как отношение, есть непосредственное чистое отношение: сознание есть «я» и больше ничего, чистый «этот»; единичный знает чистое «это» или единичное.

Но в чистом бытии, которое составляет сущность этой достоверности и о котором она говорит как о своей истине, выступает в качестве примера, если мы присмотримся, ещё многое другое. Среди бесчисленных различий, встречающихся при этом, мы везде находим главное различие, состоящее именно в том, что в чувственной достоверности сразу выделяется из чистого бытия оба названные «эти»: «этот» как «я» и «это» как предмет. Если мы вдумаемся в это различие, то окажется, что я и предмет чувственно, но в то же время и опосредованно: «я» обладаю достоверностью через нечто иное, а именно через «я». Так происходит медленное осознание «я» через «этот», само «я» ещё выступает как чистый «этот».

§ 25.2. Диалектическое единство ощущений и зарождение мышления в человеческом мозге – появление мыслей, идей

Для науки нет врождённых идей. Идеи вырастают как отражение бытия, переведённое и переработанное в человеческой голове, переработанное из ощущений. Нет центральной переработки без притекающих из периферии ощущений. Таким образом, научный материализм увязывает центральные процессы с периферическими, включает последние в сознание. В этом нет ничего удивительного, ибо для того, чтобы быть обработанными, переработанными в человеческой голове, эти ощущения должны дойти до человеческой головы, должны там образовать отражения – «переводы». Энгельс говорит, что все действия отражаются в голове в виде ощущений. Лишь отразившись в человеческой голове в форме ощущения, лишь дойдя туда, лишь будучи там сначала в переводном виде ощущения, периферические раздражения могут быть переработаны в мысли. «Ощущение света, - говорит Плеханов, - есть именно только ощущение, т.е. пока ещё не чувство, пока ещё не мысль»150. Это различие объясняется тем, что в первом случае в центре получается только отражение в форме непосредственного перевода, а во втором случае происходит и переработка. Точка зрения марксизма на идеи, мысли – как субъективные переживания центрального порядка и на ощущения – как субъективные переживание периферически-центрального порядка вполне совпадает, подтверждается взглядами целого ряда ученых. Так, Сеченов, чья работа «Рефлексы головного мозга» не потеряла своей научной ценности и сейчас, считает, что вся наша деятельность совершается по схеме трехчленного рефлекса, что ощущения, для того, чтобы стать реальными для нас, должны пройти через центр, что мысль есть свойство рефлекса, в котором заторможен третий член, в котором первый член иногда есть (при конкретной мысли), а иногда и отсутствует (при воспоминании), в котором следовательно, всегда наличествует только второй, центральный член. Другими словами, с точки зрения Сеченова, мысль представляет собой субъективное переживание центрального порядка, а ощущение — периферически-центрального порядка. Таковы же взгляды Бехтерева, с тем только отличием, что последний, во-первых, определяет мысль то неверно и неточно, как заторможенный рефлекс, неверно и неточно потому, что неизвестно, какой член рефлекторной дуги заторможен, то точнее и вернее, как рефлекс с заторможенным концом, во-вторых, не всегда признает субъективную сторону мыслительных рефлексов.

Таковы же взгляды И. П. Павлова, согласно коим каждый рецептор, т.е. -воспринимающий аппарат, начинается на периферии и кончается в центре, в коре головного мозга.

Взгляды марксизма можно формулировать так: ощущение есть субъективное свойство периферически-центрального нервно-мозгового процесса; мысль есть субъективное свойство центрального мозгового процесса, а сознание, охватывая и первое и второе, представляет собой единство периферически-центральных переводов и центральных переработок, как объективных свойств единства периферически-центральных и центральных нервно-мозговых процессов.

§ 25.3 Стадное сознание, его особенности

В теории языкознания Н.Я. Марр различает два больших стадиальных отрезка для звуковой речи: один с тотемическим мышлением, космическим и микрокосмическим, второй с формально-логическим мышлением, когда оно стало воспринимать мир аналитически.

Мы уже могли увидеть, что проблема о мышлении это одна из величайших, если не самая великая теоретическая проблема в мире, именно потому, что его корни находятся не в нём самом и не в природе, а материальном базисе.

Здесь мы остановимся на самом раннем периоде развития мышления – тотемическом, его природе. Прежде всего, рассмотрим стадное сознание.

«Стадное сознание», как отмечает «Немецкая идеология» отличается от животного состояния тем, «что сознание заменяет ему (человеку – В.Ц.) инстинкт или же, - что инстинкт осознан». Вот как его характеризуют Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии»: «Сознание, конечно, есть, прежде всего, осознание ближайшей чувственной среды и осознание ограниченной связи с другими лицами и вещами, находящимися вне начинающегося сознавать себя индивида; в то же время оно – сознание природы, которая первоначально противостоит людям как совершенно чуждая, всемогущая и неприступная сила, к которой люди относятся совершенно по животному и перед которой они беспомощны, как скот, следовательно, это чисто животное осознание природы (естественная религия). Здесь сразу видно, что это естественная религия или это определённое отношение к природе обусловливается общественной формой и обратно. Здесь, как и повсюду, тождество природы и человека обнаруживается так же и в том, что ограниченное отношение людей к природе обусловливается общественной формой и обратно. Здесь, как и повсюду, тождество природы и человека обнаруживается так же и в том, что ограниченное отношение людей к природе обусловливает их ограниченное отношение друг к другу – их ограниченное отношение к природе, как раз благодаря тому, что природа ещё почти не преобразована ходом истории, а с другой стороны, появляется сознание необходимости вступить в сношения с окружающими индивидами, начало осознания того, что человек вообще живёт в обществе. Начало это носит столь же животный характер, как и сама общественная жизнь на этой ступени; это – чисто стадное сознание»151.

Такое стадное сознание «… получает своё дальнейшее развитие благодаря увеличению производительности, росту потребностей и лежащему в основе того и другого росту населения»152

Речь в таковом положении человека и его сознания, обусловлена общим состоянием общественной жизни и должна была находиться в узких возможностях осознанного инстинкта или заменившего его сознания в рамках ближайшей чувственной среды и ограниченных связей с другими лицами, ведущих к представлению о том, что человек вообще живёт в обществе.О развитии речи этого периода само собой разумеется, говорить ещё не приходится.

§ 25.4. Восприятие – вторая форма чувственного познания, на уровне наблюдений

Современная научная психология, строящаяся на базе диалектического материализма, определяет восприятие как одну из составных частей процесса реакции организма на воздействия внешней среды. Вся деятельность организма обусловлена процессами взаимодействия сокрушающей средой: последняя дает ряд стимулов, на которые организм отвечает соответствующими реакциями. Однако, не всякое раздражение может играть роль стимула, а только то, которое воспринято организмом. В каждый данный момент внешняя среда воздействует на наш организм тысячами различных раздражений, из которых воспринимается только небольшая часть. Восприятие того или иного раздражения обусловлено прежде всего наличием и целостью соответствующего рецепторного и нервнопроводящего аппарата: организм, лишенный глаз или соответствующих клеток в центральной нервной системе, не будет воспринимать зрительных раздражителей, и они не будут для него играть роль стимулов. Но даже при наличии и целости соответствующих частей нервной системы не всякое раздражение нами воспринимается, а только то, к восприятию которого наша нервная система подготовлена. Воспринять какое-нибудь раздражение внешнего мира — значит установить нервные связи между деятельностью определенных периферических органов и определенных частей центральной нервной системы. Поэтому с особой силой будут восприниматься раздражители, действующие на рецепторы, которые связаны с центральными отделами, находящимися в данный момент в состоянии возбуждения, и совсем не будут восприняты те раздражители, действие которых попадет на заторма-женные центры. Таким образом, процессы, происходящие в центральной нервной системе, воздействуют на процесс восприятия, усиливая или ослабляя действие раздражителя. Однако, центральные процессы вносят не только количественные, но и качественные изменения в процесс восприятия. Возбуждение от раздражения периферического органа, связавшись с определенным очагом возбуждения в центральных частях головного мозга, приводит в действие и усиливает ряд специфических процессов в этом центре, связанных с предшествующей деятельностью его; эти вновь вызванные и усиленные процессы суммируются с новым, идущим от периферического органа, возбуждением и накладывают на процесс восприятия особый качественный отпечаток. С этой точки зрения, наши восприятия обусловливаются не только биологическими, но и социальными факторами. Восприятие одного и того же объекта внешней среды будет протекать различно у разных лиц не только в силу количественных различии в строении их нервной системы, но также и в силу качественных различий предшествующего социального опыта, накладывающего свой своеобразный отпечаток на всю деятельность нервной системы. С этой точки зрения, не только восприятие таких сложных явлений, как известное политическое событие, газетная статья, театральное представление, но даже восприятия красок и их сочетаний, мелодий и т. п. определяется условиями жизни и деятельности воспринимающих лиц, их предшествующим социальным опытом и, следовательно, их классовой принадлежностью.— То или иное количественное и качественное своеобразие в процессах восприятия отдельных лиц развилось в результате приспособления нашей нервной системы к условиям внешней среды. В связи с этим, основная задача современной научной психологии состоит не только в том, чтобы изучить механизм процесса восприятия, но и вскрыть биологические (конституция), социальные (классовая принадлежность), а также генетическ. (возраст) факторы, обусловливающие тот или иной характер восприятия. Изучение своеобразн. особенностей В. взрослого и школьника, крестьянина и рабочего, военного и штатского служащего и лица свободной профессии несомненно имеет первостепенное значение для регулирования целого ряда практических мероприятий в области школьной, политпросветительной, военной деятельности и т. д.

В то время, как чувственное сознание на уровне ощущений только предъявляет нам вещи как отдельные предметы, - восприятие, напротив, постигает связь вещей – делает очевидным то, что если данные обстоятельства имеются налицо, то вот что отсюда следует. Здесь уже вещи начинают раскрываться как истинные, хотя и на уровне наблюдений.

Восприятие есть форма постижения внешнего мира, которое, как таковое всегда есть нечто единичное и преходящее; познание, однако не останавливается на нём, а в воспринятом единичном оно отыскивает всеобщее и пребывающее, и это составляет переход от простого восприятия к опыту. На этой ступени при помощи нечто должно быть раскрыто другое нечто как самостоятельно существующее посредством предположения, которое нуждается в опытном подтверждении.

При этом сознание вынуждено подвигаться от предположения к предположению, как бесконечный прогресс. Всё это требует, чтобы было познано на опыте.

В восприятии мы имеем многообразное конкретное, особенности которого мы должны разобрать подобно тому, как снимают слои луковицы. Это расчленение имеет, следовательно, тот смысл, что мы разъединяем сросшиеся определения, разлагаем их и ничего к ним не прибавляем, кроме субъективной деятельности разложения. Анализ есть, однако, переход от непосредственности восприятия к мысли, поскольку определения, объединённые в анализируемом предмете, получают форму всеобщности. Эмпиризм находится в заблуждении, полагая, что, анализируя предметы, он оставляет их такими, каковы они есть, тогда как на самом деле он превращает конкретное в нечто абстрактное. Благодаря этому получается, что живое умерщвляется, ибо живо лишь конкретное, единое. И, однако, это разделение должно совершится для того, чтобы мы достигли познания. Это, однако, лишь одна сторона, а главным является объединение разделённого, которое мы увидим позже, на уровне абстрактного сознания.

Хотя восприятие исходит из наблюдения чувственного материала, оно всё же на нём не останавливается, - не ограничивается, как известно, данными ощущениями обоняния, вкуса, осязания, зрения, слуха, - но с необходимостью переходит далее, к тому, чтобы поставить чувственное отношение к непосредственно не наблюдаемому всеобщему, - всё разрозненное познать в его внутренней связанности в нём самом.

Поэтому в то время как чисто чувственное сознание только предъявляет нам вещи, -т.е. показывает их нам лишь в их непосредственности, - восприятие, напротив, постигает связь вещей – делает очевидным то, что если данные обстоятельства имеются налицо, то вот что отсюда следует, и, таким образом, начинает раскрывать перед нами вещи как истинные. Это раскрытие, однако, является ещё недостаточным, не последним. Ибо то, при помощи чего нечто в этом должно быть раскрыто, само есть нечто, предположение, следовательно, нуждающееся в подтверждении; так что в этой области приходится продвигаться от предположения к предположению, так что получается бесконечным прогресс. На этой ступени стоит опыт. Всё должно быть познано на опыте. Так говорит Гегель о роли восприятия в познавательном процессе. И с материалистических позиций ему трудно что-либо возразить.

§ 25.5. Представление – воспроизведённое при помощи памяти восприятие на уровне мысли

Всякое восприятие как отражение реальной действительности никогда не исчезнет в тот же час и бесследно. Как бы кратко оно ни было, оно всегда останется некоторое время в сознании после того, как перестал действовать реальный предмет, оно оставляет в сознании человека некоторый длительный след в виде образа этого реального предмета.

Если бы наши восприятия исчезали бесследно и тот час же, как только перестанет действовать на нас реальный предмет, восприятие, мышление было бы совершенно невозможно.

Но этого мало. Каждое отдельное восприятие реального предмета может быть вновь вызвано в сознании спустя уже длительное время после того, как действовал на человека реальный предмет. Воспроизведение в сознании образа реального предмета, который человек воспринимал когда-то, а в данный момент не воспринимаем, в теории познания, в психологии называют представлением.

Представление, таким образом, является воспроизведённым восприятием.

Представление значительно отличается от восприятия. Восприятие реального предмета всегда является значительно живее, конкретнее, точнее, нежели представление, т.е. воспоминание о предмете.

С позиции теории познания, представление, формы, которые с развитием сознаниая, мышления также видоизменяются.

Представление на уровне низшей ступени сознания ещё весьма бедно. Со временем развития оно меняется. Но и на низших ступенях развития знания, сознания представления имеет своим содержанием такой же чувственный материал, что и восприятие. Но этот материал в представлении характеризуется как мой, как находящийся во мне, как соотношение с собой, как простота.

Чистое представление не различает между достоверностью и истиной. Что для него достоверно, - что оно считает субъективно согласующимся с объектом, - то оно и называет истинным, сколь бы незначительным и дурным не было содержание этого субъективного. Философия, напротив, должна по существу различать понятие истины от голой достоверности; ибо достоверность, которую дух имеет о себе на стадии чистого сознания, есть ещё нечто неистинное, самому - себе – противоречащее. Это противоречие должно быть снято; в нём самом заложена тенденция к его разрешению, но достигается она только знанием разума, понимающим познанием.

Однако, кроме чувственного, представление имеет своим содержанием также и такой материал, который возник из знающего себя мышления, как, например, правовые, нравственные, религиозные представления, а также представления о мышлении, и нелегко указать, в чём состоит различие таких представлений от мыслей такого же содержания. Здесь содержанием служит мысль, и также имеется налицо форма всеобщности, которая требуется для того, чтобы некое содержание было во мне, чтобы оно вообще было представлением. Но отличительную особенность представления следует вообще и здесь видеть в том, что в нём подобное содержание стоит как бы изолированно. Правовые и тому подобные определения не находятся, правда, в чувственно-пространственной внеположенности. По отношению ко времени они, пожалуй, обнаруживаются как следующие друг за другом, само же их содержание, однако, не обременено временем, не представляется протекающим и изменяющимся во времени. Но такие сами по себе духовные определения стоят всё же изолированно на обширной почве внутренней абстрактной всеобщности представления вообще. В этой изолированности они просты: право, долг, бог. Представление либо останавливается на том, что право есть право, бог есть бог, либо, если оно является более развитым представлением, оно указывает определения, например: что бог есть творец мира, что он всеведущ, всемогущ и т.д.; здесь также нанизываются друг на друга несколько изолированных простых определений, остающихся внеположенных друг другу, несмотря на ту связь, которая дана им в их субъекте. Представление совпадает здесь с рассудком, отличающимся от представления лишь тем, что он устанавливает отношения между всеобщим и особенным или между причиной и действием и прочее, т.е. отношения необходимости между изолированными определениями представления, тогда как в неопределённом пространстве представления эти, определения остаются рядоположными и связываются друг с другом только посредством простого. Различие между представлением и мыслью очень важно, потому что можно вообще сказать, что философия делает единственно только то, что превращает представления в мысли, затем превращает голую мысль в понятие.153

Более конкретно Гегель называет представлениями особенности чувств созерцания, желания, воли и т.д. Представления можно вообще рассматривать как метафоры мыслей и понятий. Но, обладая представлениями, человек ещё не знает их значения для мышления, ещё не знает лежащих в их основании мыслей и понятий.

§ 26. Переход к высшим типам мышления

§ 26.1. Переход от чувственного познания к абстрактному мышлению

В завершении данной главы, чтобы сохранить целостность логики теории познания, мы должны забежать несколько вперёд исторического процесса, который исследуется в данной главе.

В истории человечества наш материал рассматривает ещё чувственное, конкретное мышление, а в теории познания мы уже рассматриваем становление абстрактного мышления. Впереди нас ещё ждут вопросы языка, искусства, религии, рассматривающиеся на уровне чувственного познания, конкретного мышления.

Несмотря на общую диалектику развития и логику изложения, мы забегаем несколько вперёд, рассмотрим появление абстрактного мышления. Читателю так будет легче понять единство и общность развития всех этапов мышления.

§ 26.2. Единство и взаимосвязь чувственного и абстрактного мышления

Известно, что посредством «чувственности» мы приходим в соприкосновение с внешним миром. Но посредством тех же чувств мы приходим к разуму; они побуждают к мышлению. Не чувства сами по себе, а чувства в союзе с мышлением доставляют нам истинное знание. Разум черпает своё содержание из опыта, практики.

Чувственный предмет становится лишь тогда предметом разума или мышления, когда мы объединяем различные свойства вещей, доставляемые различными чувствами, в одно целое.

Через посредство чувств читаем мы книгу природы, но понимаем мы её не при помощи чувств, а разума. Но и посредством разума не вносим мы ни какого-либо смысла в природу; мы лишь переводим и комментируем книгу природы. Чувственность и мышление должны идти, как известно, рука об руку.

Обо всём мы узнаём посредством чувств, но чтобы понимать язык чувств, их нужно объединить. Мы различаем и связываем вещи посредством разума на основании тех признаков различения и связи, которые даны чувствам. Это ещё Фейербах объяснял. Как мы писали в первом томе. Мы разъединяем то, что, природа разъединила, и связываем то, что, природа связала, - словом, устанавливаем тот порядок и те отношения, в которых вещи находятся фактически и реально друг к другу.

Различие между чувственным и мыслью мы должны видеть в том, что характерной особенностью первого служит единичность, и так как единичное (взятое совершенно абстрактно, это единичное есть атом) находится также в связи с другими единичными, то чувственность есть внеположенность из друг к другу, ближайшими абстрактными формами которой являются: совместность и последовательность.154

Читать в связанном виде данные чувств значит мыслить. Способность человека связывать чувственные восприятия в единство есть мышление.

Мышление следует за чувствами, а не наоборот, чувства за мышлением. Универсальное чувство есть разум, универсальная чувственность – духовность. Единство чувственности и мышления в указанном смысле составляет, таким образом, истинный путь к действительному знанию.

Задача диалектической философии и науки вообще состоит в том, чтобы не отворачиваться от чувственных, т.е. действительных вещей, а в том, чтобы к ним приближаться, не в том, чтобы предметы превращались в мысли и представления, а в том, чтобы видимое для обыкновенного глаза (связи, отношения, общее и т.д.) сделать видимым, т.е. чувственными предметами. Люди, начиная с появления мышления, видят сначала вещи так, как они им являются, но не такими, как они есть, вкладывают в них свою собственную сущность и не различают предмета от представления о нём. А между тем вещи могут быть познаваемы только в связи со всеми другими вещами.

Видимое простым глазом солнце не есть действительное солнце. Универсальное чувство – мышление – принимает во внимание всеобщую связь явлений; поэтому мы при его помощи познаём действительное солнце. Только всеобщая универсальная связь явлений доставляет нам истинное и действительное познание. Что мы и стремимся осуществить в нашем исследовании, исследуя диалектическим методом историю человечества.

§ 26.3. Единство чувственного и абстрактного, проявляющееся как единство отдельного и общего

Нелепо думать, будто мышление ведёт нас в какой-то иной, сверхчувственный мир. Мышление всегда остаётся на почве чувственности, поскольку в основе его деятельности – даже тогда, когда оно имеет дело с самыми отвлечёнными понятиями – лежит все же деятельность чувств или чувственные элементы. Разум, как мы знаем и ещё узнаем, находится в голове, в мозгу, в этом фокусе, в котором стекаются все чувственные лучи. Человек же мыслит посредством чувственно существующей головы.

Мышление восходит от частного к общему, от индивидуального к родовому, от конкретного к абстрактному понятию. Какова его связь с чувственным?

Отвлечённое родовое понятие «дерево», - говорил ещё Фейербах, - которое мышление получает при помощи отдельных чувственных деревьев, разумеется, лишено чувственности, или сверхчувственно, но эта «сверхчувственность» касается лишь формы, но не содержания предмета. В основе отвлечённого общего понятия лежат чувственные, конкретные предметы, так что самое понятие «дерево» также является чувственным, благодаря отдельным деревьям. Без деревьев нет «дерева» абстрактного. И кто за «деревом» не видит деревьев, леса, тот, пустую форму превращает в самостоятельную сущность. Об этом часто напоминал Ленин в споре крылатой фразой: «За деревьями не видят леса».

Разум черпает своё содержание из опыта. Общие понятия суть только названия, имена, но в общих понятиях представлена совокупность отдельных вещей. «Сущность мышления есть всеобщность, в отличие от действительности, сущность которой есть индивидуальность».

Чувственные восприятия всегда предшествуют мышлению. «Чувственное = первое само по себе существующее и истинное… Духовное – ничто вне и без чувственного» -писал Ленин.155 Отдельные единичные предметы всегда предшествуют родовым, отвлечённым понятиям. Но отвлечённое понятие существует лишь в мышлении и, стало быть, само по себе не реально. Поскольку же оно имеет реальное значение, оно уже теряет свой родовой характер и обнаруживается как единичное, индивидуальное. «Дерево» как абстракция, существует в деревьях, человечество – в людях. Таким образом, можно сказать, что общее абстрактное понятие и существует и не существует. Оно не существует как самостоятельная действительность. Оно существует – в единичных экземплярах, как определения или свойства отдельных вещей.

Мышление и чувственность не противостоят друг другу как два абстрактных противоположных принципа. Чувственность переходит в мышление, поскольку сущность последнего составляет всеобщее.

Конечно, абстрактное мышление, рассудок обобщает чувственные данные и избавляет нас от бесконечных повторений всего разнообразия единичных вещей. Рассудок, как ступень мышления, объединяет в одном понятии совокупность тождественных признаков, и таким образом это понятие, будучи единым, освобождает нас от необходимости перечислить всю сумму индивидуумов, обнимаемых понятием. Но разве это понятие оторвано совершенно от единичных вещей? Разве оно образовано нами произвольно и не имеет корней в чувственности, т.е. именно в единичных предметах? Надо только помнить, что отвлечённое понятие не имеет самостоятельного существования, что как только мы желаем вскрыть его реальное содержание, мы вынуждены обращаться к единичным, чувственным вещам, к объектам. Общее, как говорил Ленин, не существует иначе, как через отдельное, поэтому отдельное «есть общее, как всякое общее есть «сущность» отдельного. Отдельное, единичное не существует в себе самостоятельно изолировано, вне связи со всем другим. Оно связано с общим, со всеми существующими явлениями. Общее, с точки зрения диалектики и в противоположность формальной логике, не есть пустая абстракция, а существенный момент или сущность всего отдельного. Но всякое общее вместе с тем лишь приблизительно охватывает все отдельные предметы. С другой стороны, всякое отдельное не полно входит в общее.

Исходя из такой объективной связи отдельного и общего, человечество не способно познать природу на уровне чувственного познания, а нуждается в абстрактном мышлении, для познания общих связей, общих законов, существующих как абстрактное в единстве с конкретным, чувственным, отдельным.

Вслед за появлением абстрактного мышления начинается духовность, как акт мышления.

§ 27. Рассудочное мышление – последняя форма метафизического мышления, не способная научно отразить диалектику природы и историю человечества

Читатель должен помнить, что мы обязаны знать о свойствах наших познавательных способностей прежде, чем приступим к познанию. Поэтому мы диалектическую логику, теорию познания рассматриваем раньше, чем переходим к непосредственному исследованию диалектики, материализма, диалектической логики, теории познания.

Важнейшее значение в истории знания, развития сознания имеет рассудочное мышление, лежащее в основе мышления всех до научных философов, буржуазных учёных и т.п. Рассудочное мышление начинается с переходом к абстрактному мышлению вообще и сохраняется до настоящего времени. Рассудочное мышление в последующем снимается разумом – научным мышлением, основанном на научном, в настоящее время одним единственно правильном – диалектическим методе. О нём мы уже много говорили выше и ещё бесчисленное количество, раз вернёмся к нему в дальнейшем.

Однако, обратимся к рассудочному мышлению. Гегель устанавливает различие между ощущением и рассудком так. Ощущение, или непосредственное созерцание, воспринимает мир во всём его разнообразии. Рассудок же имеет по самому существу отвлечённый характер. Рассудок в этом отношении потому и противоположен непосредственному созерцанию, что он берёт предметы в их отвлечении, в их существенных различиях. Без рассудка нельзя дойти ни до чего определённого. Во-первых, - как писал Гегель ещё в своей «Логике», чтобы узнать предмет, необходимо уловить его различия. С этой точки зрения, рассматривая природу, различают и разграничивают разные вещества, силы, роды и прочее. Мысль, действующая таким образом, есть рассудок, и она руководствуется при этом началом тождества, или простого соотношения вещи с самой собой. В практической области, - замечает Гегель, - также нельзя обойтись без рассудка. Чтобы действовать с успехом, необходимо иметь характер, и человек с характером есть человек с рассудком. Он полагает себе определённые цели и с твёрдостью преследует их. Кто хочет совершать великое, тот должен уметь ограничивать себя, как говорит Гёте. Мы видим, что в развитии сознания есть взаимосвязь с психологией, мы её проводили несколько раз, повторяя в разных местах общие положения. Так было в параграфах о психологии, а затем и в параграфах по теории познания.

Непосредственное созерцание, хотя и представляет мир во всём его многообразии, именно поэтому является смутной и «туманной неопределённостью». Мир на ступени непосредственного созерцания представляется нам слепой действительностью именно благодаря полноте, т.е. безграничному разнообразию. Рассудок производит над этой действительностью, составляющей непосредственную конкретность, определённые операции для того, чтобы придти к опосредованной конкретности. Мы имеем на уровне чувственного познания и сознания неопределённую конкретность, т.е. туманную, серую действительность, где всё сливается в безразличное и нерасчленённое единство. Рассудок и вносит в этот первозданный хаос определённый порядок, поскольку он выделяет из этого непосредственного единства отдельные сходные предметы, составляя из них классы и роды, - словом, классифицируя их. Деятельность рассудка, - а с неё-то и начинается наука – состоит в разобщении того, что слитно, в выделении целых групп предметов и явлений по признакам сходства и различия. Но такое разобщение и выделение носит отвлечённый характер, так как конкретное единство раскладывается и раздробляется на отдельные части. В этом и заключается разрушительный характер рассудка. Но определения, принадлежащие рассудку, конечны и, доведённые до крайности, переходят в свою противоположность. В этом собственно и состоит диалектический момент. В истории философии он будет связан с Кантом и переходом к единству противоположностей Гегелем и Марксом. И об этом мы выше мы уже говорили.

Рассудок, как мы уже можем сделать вывод из изложенного выше в нашем исследовании, отвергает диалектику. Он устанавливает прочные определения и фиксирует их в их отвлечении и раздельности. Но эти определения рассудка, застывшие формы и предметы растворяются разумом. Разум диалектичен. Вершина развития разум, а с ним и науки, научного познания – диалектический метод, на основе которого мы и излагаем диалектику истории человечества.

Каждая ступень познания и сознания связана с определёнными философскими направлениями, которые стремятся со своей ограниченной и односторонней точки зрения охватить всю действительность. Догматическая метафизика до Канта характеризуется как рассудочное воззрение, которое нам ещё предстоит детально рассмотреть и в последующем. После Канта Гегель, на смену рассудку, формальной логике, создаёт диалектическую логику, при характеристике понятий, соединяются в одно целое, как единство противоположностей, которые составляют целостность понятия, единство всех его сторон, единство их определений в тождестве и различия. Но и об этом мы уже говорили подробно выше.

§ ИНТЕЛЛЕКТ (лат.—понимание), в философии и психологии, ум, рассудок, разум и вообще познавательные способности человека в отличие от волевых. В средневековой философии и у некоторых мыслителей нового времени (Спиноза и др.) термин И. означал высшую познавательную способность в противоположность чувственному восприятию, ощущению. Развитие И. тесно связано с прогрессом речи, к-рая в свою очередь зависит от усложнения процесса труда. Различные теории происхождения и развития И. на этой основе даны немецким мыслителем Л. Нуаре («Орудие труда», рус. пер.) и в особенности академиком Н. Я. Марром («По этапам развития яфетической теории», Л., 1926), также А. Потебней («Мысль и язык»). Интеллектуальны й—умственный, относящийся к познанию, происходящий из разума или рассудка.

§ 28. Разум – высшая форма научного познания, мышления и сознания, выработанная человечеством на современном этапе его развития

Мы рассмотрели все основные ступени сознания людей, кроме разума. Всё своё исследование мы стремимся вести диалектическим методом – высшим достижением сознания на ступени разума.

Вещи находятся в состоянии изменения, между тем как старая метафизика пыталась овладеть ими посредством ограниченных определений мысли, как законы формальной логики.

Рассудочное мышление конечно и ограничено. Разумное мышление – бесконечно. Разумное мышление тем отличается от рассудочного, что, определяя и ограничивая свой предмет, оно затем снимает эти ограничения. Рассудок же удовлетворяется именно конечными и ограниченными определениями, принимая их за окончательные. Старая догматическая метафизика не выходит за пределы рассудка. Мы называем конечным всё то, что имеет конец, что, прекращается в той точке, где соприкасается со своим противоположным, и ограничено, - говорит догматик – метафизик, вооружённый рассудочным мышлением. Разум рассматривает природу как единый непрерывный естественный процесс и объяснение такого процесса не удовлетворяется возможностями рассудочного сознания и мышления.

Конечное, - говорит метафизик, - находится в соотношении к своему иному, и это иное есть его обращение, его граница. Рассудочное мышление старой метафизики, которая существует и в XXI веке, определило само себя независимо от опыта. Мысли как таковой приписывалось существование. Рассудок, а на его основе догматическая метафизика, брала предмет и размышляла о нём «внешним образом», так как предикаты и определения в сознании готовыми и затем извне переносили их на предметы. Но предмет, - утверждает разум, - можно узнать в его истине только тогда, когда он сам обнаруживает свои определения, а не получает из внешним образом, в форме сказуемых, т.е. предикатов.

Рассудок, а с ней и старая метафизика рассуждают о предметах бесконечных, но с точки зрения конечных определений. Это означает, что метафизика довольствовалась рассудком при изучении предметов доступных познанию только на основе разума. Это отметил ещё Гегель в своей «Науке логики: «Всё истинное – бесконечно по своему содержанию при помощи конечных определений».

Рассудочное мышление, философским отражением которого выступает метафизика, исходит из конечных, т.е. отвлечённых, односторонних определений, потому что она из двух противоположных определений или утверждений принимала одна за необходимо истинное, другое – за необходимо ложное: или – или, третьего не дано. Например, или мир конечен, или бесконечен, но необходимо то или другое.

Разум с точки зрения диалектического материализма высшая ступень познавательной деятельности человека. Ей предшествует познание чувственное и рассудочное как ее низшие формы. В истории философии различие между рассудком и разумом, выдвинутое еще Кантом, было развито Гегелем, который противопоставлял свою разумно -диалектическую философию рассудочно-метафизической философии Канта. Диалектический материализм признает правильность этого различия, но отбрасывает идеалистическое возвеличение разума в системе Гегеля, где разум выступает как скрытая основа материального мира, и отводит разуму определенную роль в познавательной деятельности человека. Познание начинается с чувственного восприятия находящегося вне нас материального мира. Низшей ступенью и является элементарное обобщение того, что получается через непосредственное чувственное восприятие. Следующей ступенью является рассудочное познание. С точки зрения этого познания существуют постоянные и неизменные отношения и законы, которые скрываются за многообразием развивающегося и изменяющегося реального мира. Сознание, которое устанавливает такие неизменные, постоянные законы и противопоставляет их изменяющейся действительности, называется рассудком. Эта ступень познания опирается преимуществ, на законы формальной логики и исходит из метафизич. противопоставления мышления и бытия, субъективного и объективного. Высшей ступенью познания является такое, которое находит законы развития и изменяемости материального мира. Разум вскрывает диалектическое развитие и диалектические законы, господствующие в природе, обществе и мышлении. Разум, исследуя природу самих понятий и отбрасывая метафизическое противопоставление законов мышления и бытия, устанавливает единство законов мышления с законами действительности. Низшие ступени познания должны рассматриваться как необходимые моменты в его развитии, ибо, только опираясь на опытное и рассудочное познание, разум поднимается до осознания действительности в ее циалектического развитии, во всей ее полноте и многообразии. Разум, не ограничиваясь материалом, получаемым в непосредственном восприятии, и стремясь проникнуть в глубь явлений, не останавливается на абстрактно-метафизическом понимании природы и находит конкретно-исторические законы непрерывно изменяющегося материального мира. Только то познание, которое поднялось на ступень разума, способно охватить диалектическую картину мира и тем самым дать наиболее правильное отображение тех процессов, к-рые происходят в природе и в истории.

Разум, т.е. диалектическое мышление, примиряет те противоположные определения, которые рассудок признаёт несоединимыми и несовместимыми. Как понятие, так и предмет необходимо есть единство противоположностей. Если бы было иначе, то в природе невозможен был бы процесс движения, развития, самодвижения.

Рассудочное мышление, а с ним и метафизика, образуется по сегодняшний день на формальной логике, т.е. на принципе отвлечённого тождества, признания конкретного, которое составляет не что иное, как единство противоположностей.

Отвлечённому тождеству рассудочного мышления разум, диалектический метод противопоставляет, что мы стремимся использовать и в своём исследовании, наполненное тождество, т.е. конкретное тождество, совмещающее в себе противоположные определения. Это единство тождества и различия. Начало тождества А = А, содержит лишь формальную, отвлечённую, следовательно неполную истину. Опыт же содержит в себе тождество в единстве с различием, тождество как нечто истинное проявляется в каждом опыте только в соединении с различным.

Тождество без различия в предмете, вещи, понятии существует лишь как отвлечённая форма, как определение, взятое в отдельности и оторванности от других моментов. Тождество, различие и единство составляют три момента целого. Тождество реально лишь в единстве с различием. Различие же, относясь, друг к другу, составляют единство, через которое и благодаря которому различия существуют как различия.

Рассудочное мышление на основании формальной логики рассматривает единство как безразличное тождество или как абстрактное равенство: дерево есть дерево, что есть стол, растение есть растение. Но для всякого ясно, что такие утверждения просто бессодержательны. Здесь, так как повторяется лишь то же самое, в результате оказывается ничто. Следовательно, такое тождесловие противоречит само себе.

Разум, как ступень мышления, в основе которого находится диалектический метод, единство предмета с сами собой и со своими различиями, называет конкретное тождество, а не безразличное тождество рассудка. Конкретное тождество – это наполненное тождество, т.е. охватывающее в тождестве всю полноту различий. Об этом мы уже говорили в диалектической логике и при рассмотрении диалектической сущности, как единство вней всех противоположных сторон.

Опытные науки и метафизика, как мы отмечали, базируются на рассудке. Рассудок же принимает отвлечённые моменты целого – различия – за самостоятельные определения. И хотя он и принимает связь этих различий, однако он их связывает внешним образом – механически, одно рядом с другим, а не совмещает их в единстве. Формальная логика, на основании закона тождества, требует, чтобы мы устранили всякие различия в предмете. В результате такого отвлечения мы получаем, пустую форму вместо живого целого. Но там, где нет различий, там нет содержания. А без содержания нет и формы.

Если бы рассудочный закон формальной логики составлял истину, если бы мы должны были руководствоваться только законом тождества, то мышление было бы самым бесполезным и скучным занятием. Законы формальной логики составляют отвлечённые законы рассудка.

Рассудок и формальная логика рассматривает законы мышления обособленно, каждый в его раздельности: единство обособляется от различия и, наоборот, вместо того, чтобы различия открывать в единстве и единство постигать в различии, как это мы делали при анализе сущности производства.

В итоге, формальная логика, как основа рассудочного мышления, рассматривает законы мышления обособленно, каждый в его раздельности. Абстрактные законы формальной логики утверждают, с одной стороны, безразличное тождество, пустую формулу: А есть А. С другой стороны, законы противоречия в формулировке А non est non А утверждается различие вещей. Закон исключения третьего, поэтому гласит: А есть В, или не В. Здесь утверждается абсолютная противоположность вещей. Тождество первой формулы переходит в различие второй, а различие переходит в противоположение третьей формулы. Таким образом, в этих законах выражается или абстрактное тождество, или абстрактное различие, или же отвлечённая противоположность. Все утверждения, вытекающие из этих законов бессодержательны, в результате мышление занимается игрой с абстрактными понятиями.

Совсем другое дело – разум. Он рассматривает предмет как единство всех его сторон, как единство противоположностей. И из этого положения мы и исходим, когда рассматриваем предмет истории человечества – производство в единстве всех его сторон, содержащий в этом единстве источник движения, самодвижения истории наделенных сознанием людей, но до определённого времени не понимающих источники своего движения и развития.156 О специфике человеческого мышления на уровне разума мы будем говорить постоянно, как и излагать историю человечества на основе разума – науки.

§ 29. Основные принципы теории познания

Вместо заключения мы приводим основные принципы теории познания, на основе которых существует наука, научное познание.

Природа, диалектическая логика, как наука о чистом мышлении, о природе, ступенях её познания находятся в единстве. Теория познаёт объективные законы природы, которые в чистом виде раскрывает диалектическая логика и которыми руководствуется, объясняет происхождение – теория познания. Единство трёх наук здесь налицо.

Исходя из этого, у всех трёх наук есть единые общие принципы, ну и конечно – свои конкретные. Общие принципы выступает лишь отдельными сторонами во всех трёх науках, со своими особенностями.

Как, в каких отношениях к природе, диалектической логике выступают те же самые принципы в теории познании?

Прежде всего, мы находим в нашем сознании определённое содержание – представления, понятия о свойствах вещей и отношениях между ними. Наша мыслительная деятельность протекает в известных формах, по определённым законам, которые имеют общее и с диалектической логикой.

Наше сознание есть отображение внешнего, вне его данного мира, так что составляющие содержание нашего сознания научные законы суть присущие природе законы, которые наш разум находит и открывает. Идеальное есть переведённое и переработанное в головах людей материальное.

Теория познания, как и диалектический материализм, утверждает не тождество мышления и бытия, а их единство, раздвоение его на тождество противоположностей. Отсюда возникает принципиальный вопрос о познаваемости мира, что лежит в основе теории познания. Доказательством того, что наше мышление способно познать мир, действительность, служит практика.

Другие основные положения материалистической теории познания могут быть выражены следующим образом:

1. внешний мир существует вне и независимо от нашего сознания;

2. эта объективная реальность – материя – имеет своим неотъемлемым, присущим ей свойством движение: материя немыслима без движения, движение же есть единство пространства и времени, следовательно,

3. пространство и время объективно реальны;

4. мир не есть создание какого-либо творца, не порождён какой-либо причиной – материя есть причина самой себя;

5. материя, следовательно, не имеет начала во времени, но будучи безначальной, она и бесконечна: материя вечна;

6. материя существовала до появления ощущающих и мыслящих существ и будет существовать после их гибели;

7. сознание, дух появляется лишь на определённой ступени развития материального мира;

8. сознание есть свойство материи, особым образом организованной;

9. материя отражается в наших чувствах, т.е. она познаётся нами посредством впечатлений, вызываемых её действием на наши органы чувств;

10. воздействие внешнего мира на наши органы чувств и служит источником, исходным пунктом нашего познания; врождённых идей нет;

11. ощущения, чувства сами по себе не дают нам истинного знания;

12. познание достигается деятельностью мышления, формирующей в понятиях те связи и отношения, которые объективно существуют в природе;

13. причинная закономерность существует объективно, будучи присуща самой природе;

14. материя и сознание не тождество, а единство: мышление – внутренняя сторона материи; внутренняя сторона материи объективна, но «я» - не только субъект, но также и «объект», «я» субъект для самого себя и объект для другого;

15. мир принципиально познаваем, нет непознаваемых «вещей в себе», наше познание даёт нам объективную истину

человеческое мышление по природе своей способно давать, и даёт нам абсолютную истину, которая складывается из суммы относительных истин. Каждая ступень в развитии прибавляет новые зёрна в эту сумму абсолютной истины, но пределы истины каждого научного положения относительны, будучи то раздвигаемы, то суживаемы дальнейшим ростом знания.157 Таковы основные положения современного материализма, его составной части – теории познания. Вся предыдущая наша работа проходила на основе научной, материалистической теории познания. И до конца нашего исследования мы будем работать в соответствии с требованиями этой теории, заложенными в основных принципах.

§ 30. ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ И ТЕХНИКА

Мы не можем оставить без внимания вопрос о влиянии техники на развитие сознания, мышления, мировоззрения в истории человечества. Это чень существенный и сложный вопрос.

„Вопрос о том, свойственна ли человеческому мышлению предметная истина, вовсе не есть вопрос теории, а вопрос практический", говорит Маркс. Практика тем самым выступает как познавательное начало. Следует заметить, что речь идет не о наблюдении, не об эксперименте, не об опыте, а о практике, как концентрированной форме деятельности общественного человека; речь идет о революционной практике. Нет никакой теории вне практики. Теория и практика едины. Однако, в этом единстве практике принадлежит ведущее начало по следующим основаниям: 1) практика предшествует теории, 2) практика корректирует теорию, 3) практика реализует теорию.

Марксово понимание практики не. имеет ничего общего с пониманием практики в учениях утилитаризма, прагматизма, позитивизма и иных псевдореалистических направлений. Практика в понимании Маркса есть синтетическое единство всех форм конкретной деятельности общественного человека, она ничего общего не имеет с опортунистическим приспособлением к существующим обстоятельствам и апологетикой действительности, напротив того, она повелительно диктует изменение существующего в соответствии с логикой поступательного развития жизни. „Практика" в понимании буржуазной философии реабилитирует религию (Джемс), защищает фикции (Файгингер) и т. д., между тем как у Маркса практика означает беспощадное устранение фетишей сознания и отживших основ общественной жизни.

Согласно Марксу теория черпает в практике величайшую силу и именно благодаря ей справляется с проблемой познания. Сокровеннейшей задачей познания является преобразование мира: „философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы его изменить",1 — учит Маркс. Не трудно увидеть, что никто в истории философии не ставил подобным образом вопрос о соотношении теории и практики. Теперь понятно, почему гносеология Маркса принимает форму социальной философии, а теория — форму практики. Этим, однако, не исчерпывается все содержание философии Маркса и даже части последней — диалектики.

Но и на основании сказанного становится очевидным, что новая точка зрения, разработанная Марксом, позволила ему развернуть самое величественное миросозерцание, какое когда-либо создавала философская мысль.

Итак, Маркс ставит практику чрезвычайно высоко, ибо она есть сама жизнь: „всякая общественная жизнь по существу практична. Все мистерии, которые заводят теорию в мистицизм, находят свое рациональное разрешение в человеческой практике и в понимании этой практики". Но общественная жизнь чрезвычайно многогранна, — многостороння и практика. Последняя выступает во многих формах, из коих основными являются следующие: техническая, хозяйственная, политическая, художественная и т. д.; каждая из перечисленных форм практической деятельности полна своеобразия и имеет большое познавательное значение. Достаточно привести в пример политику, являющуюся самой концентрированной формой практики; бесспорно, например, влияние политического компромисса между буржуазией и дворянством на локковский сенсуализм или, скажем, французской революции на немецкий идеализм. Маркс даже назвал философию Канта немецкой теорией французской революции.

Нужно иметь в виду, что ни одна из форм практики не действует абсолютно изолированно от других, наоборот, каждая определяется другой, между ними имеет место самое сложное взаимодействие, в котором координация различных сторон деятельности совмещается с определенной субординацией их. Так, например, художественная деятельность не может быть понята вне хозяйственной, а последняя — вне технической. Но художественная деятельность влияет на хозяйственную, а последняя на техническую и т. д. Если, таким образом, мы переходим к рассмотрению лишь одной технической практики, то это не более как методологический прием.

В настоящей статье речь идет лишь об одной форме практики — технике. Нет никакого сомнения в том, что последняя оказала огромное влияние на все развитие философии. Особенно явственно это чувствуется в философии нового времени, явившейся продуктом развития буржуазного общества. Об этом красноречиво свидетельствуют сочинения родоначальников философии нового времени — Бэкона и Декарта. Так, например, в „Новом органоне" можно встретить такое интересное суждение: „Следует еще принять во внимание то обстоятельство, что посредством больших морских и сухопутных путешествий, чрезвычайно распространившихся в наше время, открыто и замечено в природе бесчисленное множество предметов, которые могут пролить новый свет на философию. Кроме того, не было ли бы стыдом для человечества, после открытия в материальном мире стольких стран, земель и морей, звезд, терпеть в то же время, чтобы границы мира умственного были скованы в тесный круг древних открытий". Вряд ли можно более решительно заявить о новых задачах философии в связи с новым уровнем техники. Декарт в иных выражениях говорит о том же, объявляя о грандиозном значении „великой книги мира": „Но после того как употребил я несколько лет на изучение в книге мира и приобрел некоторый запас опыта, я принял в один день решение предаться также изучению самого себя и употребить все силы ума, дабы избрать пути, какими должен следовать".

Было бы неправильно, однако, думать, что техника всегда непосредственно влияла на философию (хотя такие факты и встречались). Гораздо чаще техника пробивала себе пути в философию через всю систему знаний: через математику, физику и т. д. При этом все эти влияния имели место на основе хозяйственной жизни. Мало того, не все направления философии одинаково относились к технике. Одни ее игнорировали, другие, напротив того, сознательно к ней стремились. Материализм всегда ближе стоял к технике, нежели идеализм. Развитие последнего весьма часто оказывалось крайне неблагоприятным для техники. Это вынужден признать каждый беспристрастный исследователь. Так, например, инженер Павловский пишет: „Перевес идеализма в философии отодвигал каждый раз человечество от благ техники. Технические изобретения вызывали принципиальное сомнение очень просвещенных умов".

Указанное обстоятельство не исключает того, что многие видные представители идеализма относились к технике с живым интересом. Но, разумеется, материализм по самому существу своему находится в органической связи с техникой, черпая из последней не только материал для своих построений, но и поэтическое вдохновение в своей борьбе против религии и мракобесия. Одним из плодотворных путей влияния техники на философию была художественная деятельность. В строительной технике, например, искусство издавна занимало почетное место. С другой стороны, она развилась очень рано и играла большую роль уже в античном обществе.

Заслуживает также внимания увлечение автоматами, распространенное чуть ли не до начала прошлого столетия. Философы, разумеется, не могли пройти мимо этого явления, и действительно, в пятой части „Рассуждений о методе" Декарт говорит о всевозможных механизмах и их связи с философией. Приведем лишь одно место; „В особенности указывал я, что если бы были такие машины, которые имели бы органы и внешний вид обезьяны или другого не имеющего разума животного, то мы не имели бы никакого средства узнать, что они не той же натуры, как эти животные. Но если бы сделать машину, которая имела бы сходство с нашим телом и подражала бы нашим действиям, насколько это морально дозволено, мы все-таки имели бы два средства, очень верные, узнать то, что это не настоящий человек. Во-первых, такая машина никогда не могла бы употреблять слова или иные знаки, слагая их так, как мы делаем, чтобы сообщить другому свои мысли... Во-вторых, хотя такая машина многие вещи могла бы сделать так же хорошо и, может быть, лучше, чем мы, в других непременно оказалась бы несостоятельною и обнаружила бы, что действует не по сознанию, а вследствие расположения ее органов. Ибо тогда как разум есть инструмент общий, могущий служить во всякого рода встречах, органы машины нуждаются в особом расположении для каждого особого действия".

Итак, техника самыми различными путями влияла на философию, но разумеется, этот процесс влияния осуществлялся в многообразных формах и был опосредствован всей системой общественных отношений своего времени.

§ 30. 1. ТЕХНИКА КАК ФОРМА ПРАКТИКИ

Прежде всего возникает вопрос, что такое техника. К сожалению в литературе трудно найти на него однозначный ответ. Каждый автор определяет технику по-своему. Так, например, инж. Энгельмейер говорит следующее: „Техника есть совокупность всех целесообразных поступков. Техника есть искусство целесообразного воздействия на природу, другими словами, это есть искусство сознательно вызывать явления, пользуясь законами природы. Техника есть утилитарная деятельность".

В этом определении как будто нет ничего неправильного, но вместе с тем оно явно недостаточно, ибо здесь не указан момент общественной обусловленности техники. Определения, которые встречаются у других буржуазных авторов, много хуже. Наряду с правильными указаниями на значение техники в борьбе человека с природой они неизменно дают самой технике идеалистическое основание. В качестве примера приведем М. Эйта. Он говорит так: „Техника есть все, что придает человеческой воле материальную форму. И так как человеческая воля с человеческим духом почти совпадают, а последний заключает в себе бесконечность жизненных возможностей, то техника, несмотря на связанность с материальным миром, также содержит нечто от безграничности чистой духовной жизни".1 Против такого определения приходится возразить самым решительным образом. Прежде всего, далеко не все то, что придает воле телесную форму, есть техника в собственном смысле слова. Что касается единства волевого начала и духа, то из этого никак нельзя заключить, будто техника имеет нечто от его (духа) безграничности; дело в том, что сам „дух" обусловлен той же материальной жизнью.

Мы не станем приводить больше определений, даваемых философией техники, ибо все они говорят приблизительно одно и то же. Обратимся к прикладной механике, которая часто, вопреки своим намерениям, вводит в технические понятия социальный момент. Приведем определение машины, даваемое Рело. Оно гласит; „ Машина есть соединение способных к сопротивлению тел, которое так устроено, что посредством его можно заставить механические силы природы действовать в сопровождении определенных движений".

В этом определении содержится два момента: собственно технический (произведение механической работы^3 в сопровождении определенных движений) и социальный (так как машина выступает как искусственное создание человека). Мы оставляем здесь в стороне первый момент и обращаемся непосредственно ко второму. Машиноведение изучает машину под углом зрения превращения сил природы, отправляясь при этом от данных естествознания, но то же машиноведение вынуждено признать, — как об этом свидетельствует приведенное определение Рело, — общественную природу машины, что как будто предполагает и принятие во внимание также основ обществознания. Последние философия техники не сумела научно разработать, несмотря на 50 лет своего существования (если исходной датой взять год появления книги Каппа „Grundlinien einer Philosophie der Technik" —1877), точно так же, как буржуазная политическая экономия оказалась бессильной сделать это до нее.

Техника существует на протяжении всей истории человечества. Мы уже знаем, что без техники нет общества. Техническая деятельность — первичная и решающая форма человеческой практики. Если в естествознании дано теоретическое отношение к природе, то в технике — практическое отношение к природе. Машиноведение видит в технике только орудия, не понимая того, что орудия сами по себе еще не образуют техники. Техника — это сам человек, противостоящий природе; материальным выражением этого факта и является орудие. В силу игнорирования социального момента в машине, механика оказывалась в плену технического фетишизма, который помешал ее представителям увидеть живого человека позади механизма. Одна из бесчисленных заслуг Маркса состоит в разоблачении этого технического фетишизма и обнаружении социальной, природы машины.

Будучи искусственным созданием человека, орудие труда развивается в полном соответствии с этапами экономического развития и общества в целом. Орудие превращается в машину в собственном смысле этого слова лишь в эпоху промышленного переворота, иначе говоря, машина есть продукт буржуазного общества. Процесс превращения орудия в машину был обусловлен развитием хозяйственной жизни. Дело в том, что техника не развивается как самодовлеющий процесс; люди могут противостоять природе, лишь известным образом устанавливая взаимоотношения между собой. Тем самым активное отношение к природе (техника) возможно лишь при определенных производственных отношениях между людьми (экономика). Техническая деятельность совершается всегда в форме хозяйственной деятельности. Техники как самостоятельного процесса, развивающегося по особым законам, чуждого общей социальной закономерности, не существует. Постепенно это до некоторой степени становится ясным и отдельным представителям буржуазной техники. В этом отношении заслуживает внимания американский сборник об общественной роли электрификации. В введении к этой книге Гиффорд Пинчот говорит о плановой электрификации, об общественном контроле и прочих вещах, явно недостижимых при капитализме. Во всяком случае симптоматично следующее признание: „Плановая электрификация отличается от сверхмощных станций так же, как ручной слон отличается от дикого. Первый является другом и помощником человека, второй блуждает на свободе и может быть опасным врагом. Общество должно занять место на шее слона и руководить его движениями, а не беспомощно путаться по земле под его ногами".1 Эти слова ни в какой степени не способны изменить существа дела в капиталистической Америке. Но они в высшей степени важны в том отношении, что показывают силу экономических законов, заставляющих крупных представителей капиталистической техники связывать хозяйство с техникой и провозглашать: „Главная задача не прибыль, а общественное благо".

Таким образом, мы видим, что техника и экономика находятся в органическом единстве и отделять их друг от друга возможно лишь в абстракции. Более того, происходящая в классовом обществе борьба экономических интересов — классовая борьба — не может не оказывать непосредственного влияния на технику.

Все это ускользнуло от внимания не только большинства машиноведов, но и философов техники, анализ которых не сопровождается глубоким проникновением в суть вопроса. Вендт, например, признает решающее влияние техники на общественное развитие, но самого главного он не видит, хотя как будто понимает взаимосвязь техники с различными сторонами общественной истории. Так, он говорит: „Техника создает условия труда для человечества, она революционизирует общественные отношения, она вторгается в государственное право и влияет на гражданское законодательство. Она приводит далее человечество не только к материальному, но и к духовному". Приведенные слова являются далеко не слабейшей характеристикой общественного значения техники, какую можно встретить в бесчисленных трактатах по философии орудий труда. И все же у Вендта нет самого важного: понимания социальной детерминированности техники, связи ее с экономикой, классовой борьбой и т. д. Техника рассматривается им как непрерывный поступательный процесс преуспеяния человечества. Что техника оказывает решающее влияние на общественный прогресс, — это не подлежит сомнению. Однако, задача заключается в том, чтобы показать, каким образом и в каких формах осуществляется это влияние.

Дело осложняется тогда, когда от орудия приходится переходить к машине. Буржуазная наука, не сумевшая разобраться в общественной природе первого, тем более путается при изучении последней. Доказательством плачевного состояния философии техники является между прочим то, что для нее при анализе машины ведущим началом является механика. Для буржуазного обществознания механика играет теперь такую же руководящую роль, как и во времена Маркса. Но современная механика так же мало способна помочь философии техники, как механика середины прошлого века мало помогла экономистам того времени.

В первом томе „Капитала" Маркс критикует механиков и следующих за ними экономистов за то, что они видят в орудии простую машину, а в машине — сложное орудие. Маркс находит, что „с экономической точки зрения это определение совершенно непригодно, потому что исторический элемент в нем отсутствует".1 Что же такое обозначает этот „исторический элемент"? Оказывается, для Маркса „ речь идет о том, чтобы доказать связь между общественными отношениями людей и развитием материальных способов производства". Дело не в том, чтобы усмотреть в машине общественное орудие, это может увидеть и механика, тем более буржуазное обществознание. Задача состоит в раскрытии природы этого социального элемента и в обнаружении доподлинной сущности машины. Маркс показал, что машина возникает лишь на определенном этапе общественного развития. Будучи продуктом буржуазного общества, она носит на себе его черты. Машина не может изучаться сама по себе, независимо от всех нитей, связывающих ее с политикой, экономикой, естествознанием и т. д. Она должна быть взята во всей многогранности своей социальной опосредствованности, и прежде всего надлежит увидеть, какую роль она играет в общей системе хозяйственной жизни. Тогда оказывается, что машина при капитализме выступает как средство производства прибавочной стоимости, в силу чего вокруг нее разыгрывается ожесточенная классовая борьба. В „Капитале" содержится огромное количества фактов из истории классовой борьбы в связи с введением машин. Мы не станем приводить соответствующие отрывки. Вместо этого сошлемся на мнение выдающегося представителя машиноведения Редтенбахера. Указав на задачи техники и отметив ее поразительные успехи, он с нескрываемой горечью констатирует ее опустошительное действие, хотя в качестве инженера глубоко верит в лучший порядок: „И так случилось, — говорит он, — что о плодах этой напряженной деятельности приходится частью очень сожалеть. Но опыт, именно горький, приведет также здесь к разумному и мудрому употреблению мастерских технических деяний, и нужно с полной уверенностью надеяться, что усовершенствованная техника будет действовать для благополучия и благословения, но не для проклятия людей".

Этот выдающийся ученый видел, что при капитализме техника становится источником бедствий для человечества. Надо прямо сказать, что Редтенбахер обнаружил большее понимание общественной роли машины, и ее связи с экономической жизнью, нежели многие представители буржуазной науки (философы, физики, экономисты и т. д.), которые ничего кроме непрерывного поступательного развития техники, автоматически несущей человечеству освобождение от всех социальных зол, не видят.. Достаточно сослаться на сравнительно недавно вышедшую работу Леммеля, чтобы в этом убедиться. Леммель различает четыре стадии. в использовании естественных богатств: первая характеризуется употреблением органов тела, вторая — применением искусственных орудий, третья — изобретением „механических машин", „четвертая ступень: планомерное овладение силами природы, предоставленными на земле к услугам людей".1 Не входя в оценку перечисленных стадий, отметим, что Леммель совершенно не подозревает о существовании экономических законов и классовой борьбы. Пообещав исследовать „ физическую сторону социального вопроса", он в действительности занялся изучением, если так можно выразиться, „социальной" стороны физического вопроса. Не удивительно, что он закончил свою работу одним лишь упованием на будущее. „Справедливое распределение найденных на нашей планете запасов энергии между народами и отдельными людьми, — говорит он, — явится проблемой для будущих государственных деятелей". Приблизительно в этом роде пишут многие представители философии техники.

Буржуазные ученые не видят всех трудностей технического развития, а если и замечают их, то делают отсюда совершенно неправильные выводы (об этом дальше).

Действительно, судьба техники в классовом обществе вообще неприглядна. Во времена рабовладельчества на технические профессии смотрели как на несвободные искусства — artes illiberales. Это не помешало, однако, древнему обществу достигнуть значительных технических успехов (особенно в строительной технике и орошении), ибо экономическое развитие повелительно этого требовало. В средневековом обществе технику терпели постольку, поскольку в ней была хозяйственная необходимость (готические соборы не опровергают этого положения). Лишь в буржуазном обществе техника находит благоприятную основу для своего развития. Именно при капитализме орудие превращается в машину, и техника достигает огромных успехов. Будучи заинтересованной в развитии производительных сил, буржуазия поощряет технические изобретения, мобилизуя естествознание на службу техники. Капиталистическая техника растет как научная техника. Однако, развитие машин не является самоцелью буржуазии, напротив того, они служат средством эксплуатации рабочего класса; вот почему в связи с введением машин разыгрываются грандиозные классовые бои между рабочими и капиталистами. Маркс показал, что буржуазия борется с рабочим классом посредством машин. На первых порах рабочие выступали против машин, принимая последние за своих врагов, и лишь вместе с развитием классового самосознания рабочие от борьбы с машинами (которая, несомненно, была формой борьбы с буржуазией) переходили к непосредственной классовой борьбе с капиталистами.

Маркс с исключительной глубиной показал, как капитализм извращает природу машины: „Не подлежит никакому сомнению, что машины сами по себе не ответственны за те страдания, которые они приносят с собой. Не их вина, если они при современных отношениях «освобождают» рабочего и отделяют его от средств существования".1 Далее Маркс пишет: „Машина сама по себе сокращает рабочее время, между тем как ее капиталистическое применение удлиняет рабочий день... Сама по себе она облегчает труд, капиталистическое же ее применение повышает его интенсивность ... Сама по себе она знаменует победу человека над силами природы, капиталистическое же ее применение порабощает человека силами природы... Сама по себе она увеличивает богатство производителя, в капиталистическом же применении превращает его в паупера".2 Трудно более выпукло представить разницу между машиной как таковой и ее общественным применением в условиях капитализма.

Развитие машин приводит к обострению классовой борьбы. Мы уже сказали, что борьба рабочих с машинами была формой классовой борьбы пролетариата с буржуазией; это так же правильно, как и то, что борьба современной буржуазии с машинами есть форма классовой борьбы капиталистов с рабочими. Разница состоит лишь в том, что пролетариат выступал против машин в то время, когда он еще ходил, как класс, в детских башмаках, тогда как машиноборчество буржуазии совпадает с периодом ее старчества и исторической обреченности. Буржуазия приходит в явный конфликт с техникой в эпоху империализма, когда капитализм становится монополистическим. Это очень хорошо выяснил Ленин в своей работе об империализме, в которой он писал:

„Как мы видели, самая глубокая экономическая основа империализма есть монополия. Это — монополия капиталистическая, т. е. выросшая из капитализма и находящаяся в общей обстановке капитализма, товарного производства, конкуренции, в постоянном и безысходном противоречии с этой обстановкой. Но тем не менее, как и всякая монополия, она порождает неизбежно стремление к застою и загниванию. Поскольку устанавливаются, хотя бы на время, монопольные цены, постольку исчезают до известной степени побудительные причины к техническому, а следовательно и ко всякому другому прогрессу, движению вперед; постольку является, далее, экономическая возможность искусственно задерживать технический прогресс. Пример: в Америке некий Оуэнс изобрел бутылочную машину, производящую революцию в выделке бутылок. Немецкий картель бутылочных фабрикантов скупает патенты Оуэнса и кладет их под сукно, задерживает их применение". Буржуазное общество с тех пор сделало много шагов в направлении прямой борьбы с техническим прогрессом.

Но если капитализм приходит в конфликт с техникой, то коммунистическое общество будет находиться в полной гармонии с машиной. В этой связи становится очевидной вся ложь шпенглеровской „философии техники", которая учит тому, что творения рук человеческих обращаются против него самого. Шпенглер в качестве реакционного идеолога буржуазного общества проповедует антимашинизм и предсказывает крушение всей современной техники. Но в действительности не технику ждет гибель, а современные общественные формы ее организации. Больше того, именно техника капитализма, в особенности химия и электричество, находятся в противоречии с его экономикой, и результатом этого противоречия может быть лишь одно — устранение буржуазных производственных отношений. Таким образом, современная техника является лучшим союзником коммунизма и не только не должна погибнуть, а напротив того, развернуться исключительно мощно в будущем обществе.

Когда капитализм шел в гору, его идеологи воспевали машину, а когда он стал близиться к концу, его теоретики объявляют машине борьбу. В этом факте проявляется узко ограниченный подход буржуазии, классовый интерес которой впадает в противоречие с общественным развитием. Сказанное нами подтверждается историей развития буржуазного сознания. В самом деле, если в наше время многие социологи, экономисты и политики предают машину проклятию, то ровно сто лет тому назад такой видный буржуазный ученый, как Юр, воспевал машину. А именно, он указывал, что машина экономнее живого труда. Юр настойчиво проводил ту мысль, что своим промышленным развитием Англия обязана машинам. Особенно он выдвигал роль паровой машины. В противоположность нынешним антимашинистам, Юр усматривал в машине средство получения дополнительного количества продуктов для людей вследствие освобождения значительной земельной площади, отводившейся под овес, предназначенный для лошадей.

Таким образом, буржуазная наука, на различных этапах капиталистического развития, по разному понимает общественное значение техники. В противоположность буржуазии пролетариат с самого начала своей сознательной классовой борьбы и вплоть до нашего времени держится определенной точки зрения на технику. Научный социализм всегда во всех своих важнейших документах доказывал, что техника является наилучшим союзником пролетариата в его борьбе против капитализма. Именно так смотрел Маркс на химию, электричество, именно так смотрел Энгельс на пар и электричество. Мнение Ленина о роли электрификации общеизвестно: он показал, что только на основе электричества и будет построено социалистическое общество. Таким образом, мы имеем право утверждать, что только в коммунистическом обществе, где не будет классов, а стало быть, и антагонистической общественной борьбы, человек решительно подойдет к проблеме овладения силами природы, только там по-настоящему развернется техника, только там машина выступит как доподлинное орудие человека. Ярким подтверждением сказанного является жизнь Советского Союза. Здесь строится социализм, и потому техника и экономика находятся в гармоничном взаимодействии. Отсюда грандиозный технический энтузиазм и величественная программа овладения техникой всех видов и форм в наикратчайшие сроки.

Следует иметь в виду, что социалистический индустриализм также противостоит новейшей буржуазной идеологии — технократии. Последняя выдвигает программу планового руководства промышленностью преимущественно инженерами, с привлечением естественников и экономистов. Интересно отметить, что идея технократии в своеобразной форме была высказана в России физиком Умовым в 1906 г. в связи с русской революцией. В статье „Эволюция живого и задача пролетариата мысли и воли" он писал: «Пролетариату мысля и воли, несущему знамя научного творчества, а не пролетариату физического труда принадлежит с нынешнего века всемирно-историческая миссия. Не в подрываемом человеческим творчеством лозунге «продукт труда должен принадлежать обрабатывающему» кроется разрешение всех бедствий человеческой жизни, а в увеличении человеческим творчеством богатств второй природы, измененного вне человека, и в приближении возможно большей части рода человеческого к царству мысли и воли".1 Здесь совершенно явственно противопоставлена рабочему классу техническая интеллигенция и примыкающие к ней естественники. Не на путях борьбы с капитализмом ищет Умов решения социальной проблемы, а на стезе развития „второй природы", т. е. техники, думает он найти панацею от бед действительности. Умов совершенно не понимает взаимосвязи техники с экономической жизнью. Современные представители технократии не дают ничего лучшего. Технократия и антимашинизм являются двумя формами идеологии общества, обреченного на гибель. Оба они утопичны: антимашинизм думает развивать хозяйственную жизнь без современной техники, а технократия хочет двинуть технику при существующих экономических отношениях. И то и другое невозможно. Все эти противоречия могут быть разрешены лишь в социалистическом обществе на основе новых производственных отношений и мощного развития техники.

Все вышесказанное имеет прямое отношение к нашей теме, ибо понять гносеологическое значение техники можно лишь при условии ее правильного общественного истолкования. Теперь мы знаем, что техника есть явление социальное, что процесс ее развития строго детерминирован. Техника не развивается по наитию духа, как это представляют себе многие представители философии техники.

Возьмем в качестве примера проблему технического изобретения. Сколько фантастического наговорено в этой области многими авторами! А проистекает это только оттого, что общественная природа техники игнорируется, а если и признается, то крайне поверхностно. Так, Эйт находит, что „... великие изобретения ни в коем случае не произошли из нужды, что они, напротив того, при своем осуществлении имели большие трудности в связи с частым фанатическим сопротивлением ближайших заинтересованных кругов".2 Мнение Эйта совершенно неправильно и является результатом поверхностного анализа такого сложного явления, как техническое изобретение. Факт противодействия техническим новшествам несомненен, но наш автор не умеет его объяснить. Эти противодействия объясняются противоречивым характером общественного развития, в котором элементы нового почти всегда сосуществуют с элементами старого, от которых и исходит сопротивление техническим нововведениям. И все же изобретения пробивают себе дорогу, несмотря на сопротивление консервативных и реакционных „заинтересованных кругов". Происходит это потому, что экономические интересы сильнее религиозных и бытовых традиций экономически отсталых слоев общества. Правильность этого объяснения можно проверить на любом более или менее значительном техническом изобретении.

Итак, техника социально опосредствована и лишь таковой она входит в интеллектуальную жизнь. Ее влияние здесь не всегда прямое, но все же достаточно мощное и эффективное. Техника неразрывно связана с трудом, который является сознательной деятельностью. Труд стимулирует развитие всех духовных способностей человека, но мы знаем, что труд — это также не абстракция, он всегда существует в определенной конкретно-общественной форме (рабский труд, крепостной, наемный, социалистический). В силу этого развитие умственной жизни имеет определенную социально-детерминированную направленность.

§ 30. 2. ПРОБЛЕМА ОБЪЕКТА-СУБЪЕКТА И ТЕХНИКА

С первого взгляда может показаться странным заголовок этого раздела. Но более вдумчивое отношение к вопросу показывает, что самые абстрактные и притом даже идеалистические философы часто отправлялись от тех или иных технических принципов.

Влияние орудий труда нетрудно проследить в мифах и религиозных верованиях. На философию древних техника также наложила значительный отпечаток. Особенно явственно это видно в космогонических учениях Демократа и Эпикура. У Лукреция об этом довольно отчетливо говорится: значит находятся в почве самой уже первичные тельца.

В так называемое новое время, т. е. в эпоху развития буржуазного общества, техника двигается значительно быстрее, нежели раньше, и ее влияние признают сами философы. Выше мы уже приводили мнение Бэкрна. В самых первых положениях своего „Нового органона" английский мыслитель высказывается следующим образом: „Рука его и разум, предоставленные сами себе, обладают весьма ограниченной властью; человек всем обязан орудиям и другим пособиям, столько же необходимым для разума, как и для рук; и подобно тому, как ручные инструменты возбуждают или направляют движение рук, таким же образом орудия разума помогают ему схватить истину или избегнуть заблуждения".2 Мы видим, что у Бэкона орудия выступают как важнейшие условия познания. Он отождествляет знание с могуществом и выясняет условия подчинения природы человеку. У Бэкона, можно сказать, содержится целая философия техники, в которой выясняется значение орудий для методологии и последней для первых. Декарт, как известно, начал с сомнения во всем, однако, он быстро вернулся к внешнему миру (не без помощи бога, конечно), показав тем самым, что для него скепсис был лишь методологическим приемом, но не абсолютным принципом. Не трудно понять, что „реализм" Декарта находился в большой связи с его интересом к технике своей эпохи. Декарт очень часто возвращается к технике и черпает в ней аргументацию для подкрепления своих взглядов. Так, мы у него читаем: „Начала эти показали мне, что можно достичь знаний полезных в жизни и вместо умозрительной философии, какую преподают в школах, найти практическую, помощью которой, зная силу и действие огня, воды, воздуха, звезд, небес и всех других окружающих нас тел столь же отчетливо, как мы знаем разные мастерства наших ремесленников, мы могли бы употребить их к применениям, какие им свойственны, и сделаться господами и владетелями природы".1 У Декарта, как и у Бэкона, содержится много аналогичных мыслей.

Однако, следует иметь в виду, что философия нового времени смотрит на технику иначе, нежели древняя и средневековая философия. Маркс указывает, что „Декарт с его определением животных как простых машин смотрит на дело глазами мануфактурного периода, в отличие от средних веков, которым животное представлялось помощником человека... Что Декарт, как и Бэкон, в изменении способа производства и в практическом господстве человека над природой видел результат перемен в методе мышления, показывает его Discours de la Methode".

Техника и позднее продолжала соприкасаться с философией. Так, Лейбниц очень интересовался техникой и даже имел отношение к изобретению паровой машины. Из французских материалистов в этой связи следует упомянуть Ламеттри („Человек-машина") и Гельвеция.

Здесь необходимо указать, что классическая буржуазная философия выгодно отличается от буржуазной философии конца XIX в. и XX в. Если такие мыслители, как Бэкон и Декарт сознательно апеллировали к технике, видя в ней опору для мышления, способного объять весь мир, то философы капитализма в период его упадка и крушения смотрят на дело иначе. Даже в случае большого интереса к технике они не в состоянии избежать ложных взглядов. Приведем в качестве примера Бергсона. В „Творческой эволюции" он очень настойчиво указывает на связь орудия с мышлением. Это дало основание Плеханову сказать, что „мысль о решающей роли орудий труда в развитии человечества приобретает у него (Бергсона. X. Г.) гносеологическое, а не только социологическое значение".1 И в самом деле, Бергсон неоднократно высказывает весьма интересные мысли по занимающему нас вопросу. Так, например, он говорит: „Полное же изобретение есть материализация идеи в изготовленном орудии".- В другом месте он доказывает, что „наш интеллект в том виде, в каком выходит из рук природы, имеет своим главным объектом неорганические твердые тела".8 Далее мы читаем: „Итак, отличительной чертой сознания является его способность изготовлять искусственные предметы, в частности орудия для приготовления других орудий, и бесконечно вариировать производство". Можно было бы без труда увеличить количество соответствующих выдержек, но в этом нет необходимости. Однако, ошибочно думать на основании приведенных отрывков, что у Бергсона имеется правильное понимание сущности техники и познавательного значения последней. Достаточно сказать, что по его мнению животные имеют орудия и даже машины. Оказывается — „этим инструментам соответствует инстинкт, умеющий ими пользоваться". Мало того, Бергсон учит тому, что инстинкт имеет совершенное орудие, а сознание — несовершенное. Иначе говоря, естественный орган стоит выше искусственного орудия. Таким образом, выходит: общество менее сложная организация, нежели природа, точнее органический мир. Это такое же необоснованное утверждение, как и мнение относительно несовершенства искусственных орудий., История техники с убедительностью доказывает, что человечество в состоянии создать сложнейшую и точнейшую аппаратуру, с которой наши естественные органы не могут идти в сравнение. При этом функционирование всевозможных аппаратов отличается исключительной простотой. К тому же они беспрерывно совершенствуются. Сам Бергсон вынужден признать, что искусственные орудия имеют перед естественными то преимущество, что они способны к изменению.

Итак, мнение Бергсона несостоятельно с точки зрения технологии, но оно также мало дает и теории познания. Никого не могут ввести в заблуждение положения, подобные следующему: „наша логика является главным образом логикой твердых тел", ибо Бергсон доказывает, что разум строит всегда механические представления, которые не выражают сущности жизни. Он невысокого мнения о мышлении. „Наш интеллект,— говорит он, — ясно представляет себе только неподвижность". Вообще „интеллект характеризуется природным непониманием жизни". Бергсон подчас основательно критикует формальную логику, но при этом он вообще порывает с разумом, как будто никакого другого мышления, кроме формального, не может быть. Интуицию, а не диалектику, он противопоставляет формальной логике и в силу этого приходит к ложной философской концепции. Возможно ли от подобной философии ожидать увязки гносеологии с техникой? Разумеется, нет. И это как нельзя лучше подтверждают слова самого Бергсона о том, что философия „не нуждается в научной точности, ибо не имеет в виду никакого применения". Подобной мысли нельзя встретить ни у одного классика буржуазной философии. Из приведенных слов явствует, что Бергсон так же далек от уразумения познавательной роли техники, как и практической значимости философии.

Однако, пойдем дальше.

Возникает вопрос: как же относились техники к философии? Оказывается, что наиболее выдающиеся инженеры как в древности, так и в наше время обнаруживали неуклонное стремление к философии. Особенно интересен Витрувий, который предъявляет к инженеру чрезвычайно высокие требования. Он находит, что архитектор (т. е. инженер) должен иметь самое разностороннее образование, в том числе и философское. Буржуазное общество, доведшее разделение труда и специализацию до чудовищных пределов, не благоприятствовало гармоническому развитию личности и не содействовало широте кругозора инженера. Все же надо признать, что наиболее выдающиеся буржуазные техники, оставившие след в науке, были, несомненно, людьми со значительным общетеоретическим и философским образованием. П. К. Энгельмейер приводит ряд имен из истории новейшей техники: „Один из основателей механической технологии Гартиг... был человек несомненно философского склада ума... Он увидел, что традиционная логика недостаточна для полного анализа технических понятий... Гартиг ратовал за создание особой новой науки, которую назвал «технологикой» ... Философская закваска Рело была настолько сильна, что нее его сочинения пересыпаны широкими обобщениями".1 К этой плеяде следовало бы присоединить имя Редтенбахера, одного из машиноведения середины прошлого столетия. Таким образом мы видим, что наиболее передовые инженеры, творящие технику, относятся к философии не менее положительно, нежели многие философы к технике. Правда, буржуазное общество не дало возможности инженерам участвовать в разработке философских проблем, но в социалистическом обществе, при уничтожении современного разделения труда, инженер сможет приобщиться и к непосредственно философской работе.

Как ни было значительно взаимодействие техники и философии в классовом обществе, однако философия Маркса более принципиально связывается с техникой, нежели это имело место у его предшественников. По существу вся домарксова философия стояла у порога понятия практики. Сущность последней и ее познавательное значение, как уже было выше указано, обнаружил только Маркс. Не удивительно поэтому, что он лучше других философов, да и самих инженеров, понял сущность техники, увидев в ней специфическую форму практики, а стало быть и важнейший фактор познания. Как известно, Маркс в отличие от своих предшественников имел перед собой не просто технику, а технику, достигшую ступени машины. Маркс изучал развитую машину, в свете которой становились более ясными очертания и домашинной техники. Насколько глубоко Маркс понял проблему, видно из того, что уже в своем раннем сочинении он вместе с Энгельсом писал следующее: „Так, например, важный вопрос об отношениях человека к природе (или, как говорит Бруно, стр. 110, «противоположности в природе и истории", точно это две обособленные друг от друга «вещи», точно человек не имеет всегда перед собой историческую он вышел и часть которой он составляет. Словом, техника субъективирует объект и объективирует субъект; в процессе применения орудий труда осуществляется самое органическое единство человека с природой.

Идеализм с самого начала вырывает пропасть между объектом и субъектом, потому что рассматривает последний как чуждый первому или же отождествляет их, что равносильно упразднению проблемы познания как таковой (здесь гносеология отождествляется с онтологией). Метафизический материализм, стоящий на почве единства субъекта-объекта, тем самым допускает возможность познания, но так как он рассматривает субъект с точки зрения отвлеченной чувственности, а не конкретной социальности, и так как он понимает объект в форме абстрактного бытия, а не становящейся природы, то не может придти к удовлетворительному результату. Старый материализм прав, когда учит, что, онтологически, объект существует до субъекта, но он упускает из виду, что, гносеологически, объект и субъект соотносительны друг другу и что нет познания вне действенности субъекта. С точки зрения гносеологии объектом является все, что лежит вне „Я", для техники объектом является природа. Следовательно, понятие объекта в философии как бы шире понятия объекта в технике. Но для нас важно в этом случае, что природа выступает объектом и для гносеологии и для техники. Притом, как мы уже видели, последняя проникает в объект всегда, тогда как гносеология его нередко теряет.

Техническая деятельность человека чрезвычайно эффективна. Человек наново творит природу. „Во время процесса труда, труд постоянно переходит из формы деятельности в форму бытия, из формы движения в форму вещи".1 Человек самым радикальным образом изменяет форму объекта: „уголь, которым отапливается машина, исчезает бесследно, равно как и масло, которым смазывается ось колеса, и т. д. Краски и другие вспомогательные материалы исчезают, но появляются в свойствах продуктов. Сырой материал образует субстанцию продукта, но изменяет свою форму".2 Это относится ко всякой обработке вещества, но особенно к химической — здесь человек чрезвычайно сильно внедряется в природу, подвергая вещество „глубокой обработке". Достаточно привести в пример каменный уголь, на который современная техника перестала смотреть лишь как на источник топлива; теперь известно, что каменный уголь является исходным материалом для самой сложной фабрикации: перегонка угля, красочная промышленность, фармацевтическая промышленность и т. д.

В полном согласии с действительной историей техники философия Маркса усматривает в орудиях труда фактор изменения не только природы, но и самого человека, ибо, „воздействуя на природу, человек изменяет свою собственную природу". Далее, так как технический процесс общественно-обусловлен, то люди могут пользоваться в ту или иную эпоху лишь известными орудиями и притом определенным образом, потому что, как говорит Маркс, „люди не свободны в выборе своих производительных сил".

Ничто так не подтверждает правильности тезиса Маркса о значении практики, как техника, т. е. подчинение природы человеку в результате его активной деятельности. Философы бесконечно спорили о возможности познания, а человечество, как показал Маркс, практически давно разрешило этот вопрос своей неустанной борьбой с природой. К тому же, в этом факте борьбы нет ничего противоестественного и таинственного, как это представляется некоторым буржуазным мыслителям. Сама природа дает человеку средства для овладения ею. „Предмет, данный самой природой, — говорит Маркс, — становится органом его деятельности, органом, который он присоединяет к органам своего тела, удлиняя таким образом, вопреки библии, естественные размеры последнего". Человек противостоит природе как часть природы, и в этом вопреки Шпенглеру нет никакого трагизма. По его словам: „Трагедия человека начинается, так как природа сильнее. Человек остается зависимым от нее; она вопреки всему также охватывает его самого — свое творение... Борьба против природы безнадежна, и тем не менее она будет доведена до конца".

Шпенглер, разумеется, находит, что конец будет печален для человечества. Нетрудно увидеть, что Шпенглер совершенно ненаучно трактует данную проблему, он не понимает, что человек есть та же природа, обращенная против самой себя. В том то и дело, что природа порождает человека с непреложностью естественных законов, действующих в ней, и тем самым противопоставляет его себе независимо от воли человека: последний может существовать, лишь борясь с природой.

Таким образом, природа порождает своего собственного „врага". Энгельс очень хорошо сказал об этом в „Диалектике природы": „мы все же уверены, что материя во всех своих превращениях остается вечно одной и той же и что ни один из ее атрибутов не может погибнуть и что, поэтому, с той же самой железной необходимостью, с какой она некогда истребит на земле свой высший цвет — мыслящий дух, она должна будет его снова породить где-нибудь в другом месте и в другое время". Но, порождая человека, природа тем самым вооружает его против самой себя.

Не прав Шпенглер и тогда, когда говорит о безнадежности борьбы с природой. Это абсолютно не соответствует реальному ходу техники, особенно в последние полтораста лет. Нетрудно увидеть, что пессимизм Шпенглера вытекает из обреченности капитализма, идеологом которого он является, точно так же, как оптимизм Энгельса обусловлен неизбежной победой коммунизма, провозвестником которого он был.

. Итак, в орудиях труда и их общественном употреблении дается разрешение не только материальных задач, но и сугубо теоретических проблем. Орудия техники входят в самый процесс познавательной деятельности человека. Казалось бы, против этого невозможно возразить, если желать держаться, хотя бы поблизости, науки, но философия техники умудряется идеалистически истолковать сущность орудия и тем самым устранить научную основу союза техники с гносеологией. Очень ярким примером ложного истолкования познавательной роли орудия является теория проекции Каппа. Прежде чем пойти вперед, необходимо остановить свое внимание на этом мыслителе. Это тем более нужно сделать, что некоторые авторы сближают теорию Маркса с учением Каппа.

Теория Каппа сама по себе представляет значительный интерес и ее невозможно обойти при рассмотрении настоящей проблемы. Капп безусловно прав, когда рассматривает работу как специфически-общественное явление. Он говорит так: „Всякая работа есть деятельность, но только сознательная деятельность есть работа. Ни одно животное не работает. Во множестве так называемых «животных обществ» пчел и. муравьев встречается лишь разделение по прилежанию. Разделение труда, сознательная потребность в работе есть то, что образует историческое государство и является уже историей". Но работа совершается посредством орудий. Что же такое — орудие? На этот вопрос Капп дает неправильный ответ: „В соответствии со сказанным, — говорит он, — мы различаем таким образом в орудии внешнюю цель и внутреннюю идею; та наличествует в сознании, эта выражается бессознательно. Там господствует намерение, здесь — инстинктивное делание. Но обе стороны встречаются и объединяются в целесообразности. С помощью членов организма, привлекаемых для этой цели, совершается измерение..."8 Капп ошибочно различает в орудии внешнюю цель и внутреннюю идею. Этот дуализм маскирует настоящую природу орудия, которое может быть только „внешним", ибо оно направлено человеком на природу. Орудие труда можно назвать „проводником" воздействия человека на природу, так как оно как бы находится между ними. Но понятие „бессознательного" здесь не при чем. Наоборот, в создании орудий сознание играет громадную роль; сам же Капп называет работу сознательной деятельностью. Притом роль сознания становится тем большей, чем более усложняются орудия. А эпоха машинной техники характеризуется внедрением естествознания в технику. Разумеется, некоторый элемент догадки, предчувствия и т. д. имеет место в процессе создания орудий, но все это скорее относится к психологии технического творчества, нежели к теории техники (ее происхождению и сущности). Отправляясь от ложных принципов, Капп приходит к учению об „органической проекции", которую он объявляет универсальным законом. Последнему подчинены: инструмент ремесленника, научные приборы, даже воздушные волны.

Верно, что человек обращался к своим органам тела как к средствам измерения, но, во-первых, они (органы тела) не были единственными образцами и прообразами (последние человек находил прежде всего в окружающей материальной действительности), во-вторых, та система мер, которая была человеком создана в результате тысячелетней культуры, отстоит чрезвычайно далеко от его естественных органов; а так называемая система CGS не имеет ничего общего с органами человека. Точно так же ошибается Капп, когда рассматривает сложнейшую аппаратуру как проекцию органов. Ведь красной нитью, проходящей через всю современную физику, как раз является исключение всех антропоморфных элементов, которые в ней издавна были. Всемерное исключение нашего „Я", максимальное раскрытие объективных связей, — вот что характеризует современное естествознание. В технике замечается та же объективирующая тенденция; электротехника с ее многочисленными разветвлениями и химическая техника не поддаются подведению под принцип „органи-проекции".

§ 30. 3. ЧУВСТВЕННОЕ ПОЗНАНИЕ И ТЕХНИКА

На основании вышеприведенного можно сказать, что техника с несо-инеяностыс устанавливает по крайней мере две вещи: а) реальность внешнего мира, б) его познаваемость. С точки зрения техники солипсизм — нелепость, а агностицизм — ложь. Esse — percipi является таким „принципом", который техника обходит как факт идеологической патологии. Не щадит также техника и учения, на знамени которого начертано: ignoramus— gnorabimus. Техника доказывает не только возможность познания, но и его необходимость, потому что овладение силами природы предполагает познание последних и наоборот. Но познание начинается с органов чувств. Посмотрим же, какова роль техники в этой области.

Известно, что эмпирическая философия ставила чувственное познание во главу угла и сделала очень много для доказательства познавательного значения органов чувств. Особенно велики заслуги материализма, который систематически разрабатывал эту проблему вплоть до Фейербаха. Все же и эмпиризм и материализм допускали при этом существенную ошибку, характерную для всей до-марксовой философии. Они рассматривали чувства внесоциально, т. е. натуралистически — под углом зрения физиологической организации. Если речь идет о генезисе чувств, то привлечение физиологии неизбежно и необходимо; впрочем, последнее сохраняет свое относительное значение на протяжении всей истории человечества. Но понять развитие чувственного восприятия и видоизменения его форм, стоя на почве натурализма, невозможно. Именно эта позиция привела эмпиризм в тупик. В этой связи небезынтересно привести рассуждение Беркли о чувствах: „Здесь был запах — это значит я его обонял, был звук — значит его слышали, были цвет или фигура — значит они были восприняты зрением или осязанием. Это все, что я могу разуметь под такими или подобными выражениями. Ибо то, что говорится о безусловном существовании немыслящих вещей, без какого-либо отношения к их воспринимаемости, для меня совершенно непонятно". Внеисто-рическая и внесоциальная трактовка вопроса, даваемая Беркли, бросается в глаза. А это приводит к тому, что чувства воспринимают вне труда, вне деятельности, вне практической борьбы с природой.

Но на самом деле органы чувств человека отнюдь не являются застывшей естественной данностью. Уже при своем возникновении марксизм учит тому, что „образование пяти чувств — это продукт всемирной истории. Чувства, находящиеся в плену грубой практической потребности, обладают только ограниченным смыслом. Для изголодавшегося человека не существует человеческой формы пищи, а существует абстрактное бытие, как пища: она могла бы с таким же успехом иметь самую грубую форму, и невозможно сказать, чем отличается этот способ удовлетворения потребности в пище от животного способа удовлетворения ее . .. Нуждающийся, полный забот человек не способен понять прекрасной пьесы; торговец минералами видит только денежную стоимость, но не красоту и особенную природу минералов: у него нет минералогического чувства. Таким образом, необходимо было опредмечение человеческой сущности и в теоретическом и в практическом отношении, чтобы как очеловечить чувства человека, так и создать соответствующий человеческий смысл для понимания всего богатства сущности человека и природы".1 Общественная история очеловечивает чувства. Таким образом, чувства чем далее, тем более опосредствованно воспринимают внешний мир, причем эта опосредствованность может быть только социального порядка, ибо естественная организация человека остается, относительно, одной и той же. Из этого следует, что, например, слух и зрение античного человека отличаются от этих же чувств человека нашего времени. Вряд ли, скажем, ухо или глаз древнего грека могли бы воспринять симфонию Скрябина или картину современного футуристического живописца. Точно так же шум капиталистического города показался бы чудовищным средневековому горожанину. Все дело в том, что чувство в ходе исторического развития все более и более „обобществляется", причем этот процесс совершается через практическую деятельность: техническую, хозяйственную, политическую и т. д. Но в процессе „ обобществления органов чувств особенно велика роль промышленности, техники, все глубокое теоретическое значение которой для до-марксовой философии оставалось неизвестным. А, между тем, нарождавшийся лишь еще диалектический материализм учил следующему: „Мы видим, что история промышленности и возникшее предметное бытие промышленности есть раскрытая книга человеческих сущностных сил, чувственно подлежащая пред нами человеческая психология ... В обыкновенной материальной промышленности мы имеем под видом чувственных, чужих, полезных предметов, под видом отчуждения опредмеченные, существенные силы человека".2 Таким образом, сущность (естественная и социальная) человека выявляется в промышленности, в материальной деятельности, основой которой является техника. Вне активности, вне выхода во внешний мир за пределы своего „Я" нет чувства и нет чувственного познания. Этого не понимают самые разнообразные идеалистические течения, и поэтому они и по сей день способны рассматривать агностицизм как неизбежный удел философии. Приведем в виде примера следующее рассуждение Дюгема: „Наши чувства, — говорит он,— воспринимают лишь поверхность вещей. То, что лежит под этой поверхностью, остается для нас, без сомнения, навсегда неизвестным. Если бы какой-нибудь высший интеллект захотел раскрыть нам эту сокрытую сущность вещей, мы бы, вероятно ее не повяли, а если бы мы и поняли ее, то мы не могли бы выразить и дать понять ее нашим ближним. Наконец, если бы мы и постигли сущность вещей, то это было бы для нас практически бесполезно, ибо наши средства действия, координированные с нашими средствами познавания, позволяют нам так же мало видоизменять сущность вещей, как и понятие. Новая физика не будет ставить себе целью открыть нам эту сущность вещей; ее намерения скромнее и в то же время практичнее. Ее цель — помочь нашей деятельности овладеть миром материи, чтобы видоизменить его и подчинить нашим потребностям". За исключением последних слов, вся выдержка является сплошным заблуждением. Дело в том, что Дюгем рассматривает чувства антиисторически. Мы уже говорили, что чувства развиваются, а не остаются постоянными; далее, они выступают вооруженными, и тем более, чем выше уровень техники соответствующей эпохи. Позволительно спросить у Дюгема, как он надеется овладеть материальным миром без посредства чувств, которые с его точки зрения способны лишь к восприятию поверхности вещей. Дюгем, как и вся буржуазная философия, не видит того, что чувства деятельны. Вот почему буржуазная философия ни до ни после Маркса не сумела поставить, а тем более решить проблему чувственного познания.

Чувства участвуют в процессе труда и здесь „опредмечиваются", но нет труда без техники, без употребления орудий; последние и оказывают решающее и определяющее влияние на наши органы чувств. С другой стороны, сама техника есть преимущественно чувственная деятельность; в процессе употребления орудий человек пользуется комбинированным действием всех своих чувств. Справедливо указание, что между чувствами существует известное различие в их отношении к внешнему миру и способности его восприятия. Уорд говорит по этому поводу: „Из всех наших пяти чувств зрение дает наиболее полное представление об объекте. Что касается материальных проводников пяти чувств, то можно сказать, что вкус требует жидкой пищи, обоняние — газообразной, осязание — твердой, слух обыкновенно тоже газообразной среды, а чувство зрения — эфирной среды. Итак, по отношению к переходу от субъективного полюса к объективному внешние чувства располагаются в следующем порядке: 1) вкус, 2) обоняние, 3) осязание, 4) слух, 5) зрение".2

Совершенно справедливо, что чувство нуждается для своего действия в материальной среде, также правильно, что не все чувства в одинаковой степени способны воспроизводить объективный мир. Нетрудно, однако, заметить, что Уорд допускает характерную для всей не-марксистской философии ошибку, рассматривая чувства лишь сами по себе, а не под углом зрения их социальной обусловленности. Получается, что глаз видит сам по себе, ухо слышит само по себе и т. д. Один орган чувства лучше, другой — хуже отражает действительность и т. д. Между тем, как мы уже установили, человеческий глаз не во все времена одинаково видит, и даже в пределах индивидуальной жизни человека не всегда одинаково воспринимает мир; взрослый человек видит иначе, чем юноша, старик иначе, чем взрослый. В пределах каждого из указанных возрастов глаз видит различно: то, что останавливает зрение юноши-буржуа, может совсем не привлечь внимания молодого рабочего, и т. п. Вообще познавательное назначение зрения исключительно велико, но, во-первых, оно не познает изолированно от других чувств (особенно осязания) и, во- вторых, зрение, как и остальные чувства, находится в состоянии развития. Но последнее приводит нас к истории промышленности. Так, оказывается, что очки связаны с историей стекольной промышленности, точно так же можно считать установленным, что „улучшение производства стекла имеет огромное влияние на развитие оптики", и т. д. С точки зрения физиологической организации нельзя доподлинно понять значение органов чувств как источника познания, ибо, как уже было указано, природа всех людей более или менее одинакова в данную эпоху и даже мало изменяется от эпохи к эпохе, а социальная среда, в которой люди живут, состояние техники, экономические интересы, воспитание, образование, словом, вся совокупность общественных условий меняется самым радикальным образом. Все это и оказывает решающее влияние на развитие органов чувств.

Теперь обратимся к орудиям, которые вооружают наши чувства и тем самым видоизменяют характер и форму их способности к восприятию внешнего мира. Техника предоставляет чувствам всевозможные орудия и аппараты, которые, прежде всего, делают показания чувств более точными, тем самым как бы корректируя чувства.2 Опустив руку в горячую воду, мы судим о ее температуре, но при этом неизбежно допускаем некоторую погрешность. На помощь нам приходит термометр, который уточняет показания органа. Точно так же весы корректируют неустранимую ошибку при непосредственном взвешивании.

Но кроме того техника движется в направлении расширения чувств (расширение трудно отделить от корректирования, последнее ведет к первому). Мы уже приводили слова Маркса об удлинении естественных органов посредством орудий. В первую очередь это означает расширение чувства осязания, а затем и остальных чувств, прежде всего зрения и слуха. За последние десятилетия наука и техника (они здесь нерасторжимы) достигли поразительных успехов в области всевозможных измерений (температуры, давления, веса и т. п.), фотографирования и т. д. Эти результаты поистине грандиозны, но далеко не предельны: перспективы в этом отношении неограниченны.

Расширение чувств идет еще и по линии косвенного восприятия таких явлений, которые недоступны нашим органам чувств в силу их естественной организации. Так, например, существуют фотоэлементы, чувствительные к ультрафиолетовым и инфракрасным лучам, которые наш глаз не в состоянии воспринять. Однако, фотоэлементы позволяют их воспринимать косвенно, и тем самым мы оказываемся способными как бы „видеть" эти лучи. Точно также у нас нет никакого органа, могущего воспринимать электрические и магнитные явления. Но и здесь техника приходит нам на помощь. Об этом очень хорошо сказано у Винера: „Здесь опять ясно выявляется тот общий закон, по которому происходит расширение наших чувств. Там, где мы не ощущаем непосредственного воздействия на наш организм, мы наблюдаем косвенные влияния, доступные нашим органам чувств".1 Винер безусловно прав в формулировке принципа, по которому идет косвенное расширение наших чувств. Фактически последнее означает увеличение самого числа чувств человека.

Но на этом не кончается влияние техники. Оказывается, она дает еще возможность компенсации одного чувства другим. Общеизвестно, что осязание может до некоторой степени восполнить отсутствие зрения. В этом нетрудно убедиться, наблюдая слепых. Современная техника открывает здесь самые неожиданные перспективы. Вышеупомянутые фотоэлементы делают возможным акустическое воспроизведение оптического факта, т. е. посредством фотоэлементов ухо как бы оказывается способным „видеть". Этот факт открывает большие горизонты для всей нашей материальной культуры, в частности он чрезвычайно важен для медицины.

В соответствии с потребностями техники выросла целая наука об. измерении, которая все более и более развивается и уточняет свои выводы. „Задача метрологии, — читаем мы в одной известной работе,— заключается в численном выражении взаимной зависимости между непосредственно измеренными (или вычисленными из измерений) величинами, сначала в виде таблиц или кривых, а затем уже окончательно — в виде формулы".2

С точки зрения теории познания имеет значительный интерес история всевозможных измерительных единиц. В одной соответствующей статье доказывается, что система MTS (метр — тонна — секунда) является в настоящее время „наиболее отвечающей запросам метрологии и техники". Насколько далеко зашло внедрение всевозможных аппаратов и приборов в промышленность, показывает факт созыва всесоюзного совещания по приборостроению.

Таким образом, мы видим, что техника всегда вооружала наши чувства, тем самым, достигая следующего: 1) она корректировала показания чувств, 2) расширяла их воспринимающие способности, 3) как бы увеличивала число чувств (косвенное расширение), 4) делала возможным компенсацию одного чувства другим. Все это имеет огромное философское значение. Нельзя научно разрабатывать философские вопросы, игнорируя такие важные факты из области техники.

Отрицать эти факты не могут даже агностики, признавал их и Спенсер. Осязание, зрение и слух находили издавна прочную опору в механических орудиях. Даже самые примитивные из них расширяли чувства, позволяя человеку вступать в соприкосновение с бесчисленным количеством предметов внешнего мира. Появление таких механических орудий, как рычаг, клин, молот и т. д., „удлиняло" органы человека и расширяло его чувства. В этом же направлении действовали и иного рода изобретения, как-то: компас, телескоп, микроскоп, а позднее — вся сложная аппаратура современной техники. Одни из них расширяли чувство осязания, другие — зрения, а чаще всего расширяли и то и другое, и т. д. Посредством орудий человек установил различие между твердыми, жидкими и газообразными телами, а также различия в пределах каждого из них. Очень важно заметить, что осязание развивалось вместе со зрением в процессе употребления орудий.

Химическая технология содействовала развитию и расширению чувства обоняния и вкуса. Особенно это относится ко второй половине XIX в., когда химическая промышленность стала расти и догонять механическую технику. Ее революционизирующее влияние было настолько велико, что она оставила след на всех сторонах нашей жизни. Химическая техника дала возможность извлечь из вещества такие компоненты, о которых человек часто и не догадывался. А это в свою очередь оказывало огромное влияние на органы чувств. Возьмем в качестве примера бензол. „Бензол принадлежит к числу интереснейших химических соединений. Подобно тому, как метан является как бы первичным представителем соединений жирного ряда, бензол служит основою десятков тысяч производных ароматического ряда... Многие производные бензола представляют собою пахучие вещества, как, например, ванилин, гелиотропин и мн. др., причем исходные производные бензола имеют обычно очень неприятный запах. О вкусовых реакциях бензольных производных нам напоминают дульцин и сахарин".

Особенно значительные перспективы в отношении расширения наших чувств сулит электротехника. Достаточно вспомнить радио, телевидение и т. д. Исключительно существенные сдвиги принес автоматизм, так называемый непрерывный производственный поток, та самая система машин, которую с гениальной прозорливостью предусмотрел Маркс в середине прошлого столетия. Новейшая техника имеет неуклонную тенденцию к всемерной механизации как самого производственного процесса, так и наблюдения за ним. В эпоху до-машинной техники наши органы, более или менее удовлетворительно справлялись с ролью своеобразных „приборов" в процессе употребления орудий. Но дело существенно изменилось» с введением машин, до крайности усложнивших технические процессы. Человеческие органы: глаз, ухо и т. д. — оказываются слишком грубыми средствами измерения, регулировки и контроля для машин, имеющих громадные скорости и совершающих тончайшие операции. Здесь призваны сыграть значительную роль всевозможные автоматические приборы, способные к „восприятию" мельчайших изменений и вибраций в машине (сказанное относится не только к производству, но и к транспорту). Современная техника нашла в фотоэлементах, соединяемых с реле, исключительно полноценное средство для автоматической регулировки, стандартизации и т. д. Теперь найдены источники, позволяющие передавать показания всяких приборов на расстояние сотен километров, причем точность этих показаний не имеет и отдаленного сходства с весьма несовершенными показаниями наших чувств. Достаточно сказать, что электрические измерительные приборы по своей чувствительности превосходят глаз и ухо в десять миллионов раз. Вообще следует отметить, что все наиболее значительные сдвиги в технике происходят на основе электротехники.

Итак, мы видим, что техника разоблачает ложь всех философских направлений идеалистического толка, которые считают чувства не живым родником знания, а мертвящим источником заблуждения. С точки зрения диалектического материализма, „чувства показывают реальность" Но этот показ далек от простого фотографирования действительности, как это представляется метафизическому материализму. Чувства могут показывать объективный мир, лишь действуя.

Ни одно из не марксистских философских направлений не сумело взглянуть на чувства как на „продукт всемирной истории", опосредствуемый всем ходом общественной жизни. Для всех них чувства выступали в своей непосредственной естественной сущности; поэтому идеализм объявил чувства причиной заблуждения, а материализм не сумел отстоять их как опору знания. Только диалектический материализм, поднимающий практику на огромную высоту, включающий ее органически в гносеологию, только он сумел разрешить проблему чувственного познания. Это произошло потому, что Маркс увидел, 1) что чувства являются продуктом истории, 2) что они социально опосредствуются, 3) что они развиваются в практической деятельности. Все это находится в полном соответствии с тем, чему учит история техники. В процессе употребления орудий чувства „опредмечиваются" и из субъективно-ограниченных показателей внешнего мира, все более и более превращаются в объективно-неограниченные источники познания реальности. Чем далее, тем более техника устраняет присущий чувствам антропоморфизм, превращая их в полноценный источник знания. Употребление орудий в познавательном отношении существенно потому, что, освобождая человека от естественной ограниченности его органов, оно кроме того предоставляет в его распоряжение средство, способное к бесконечному развитию и притом в сказочных темпах.

В связи со сказанным встает по-новому вопрос о том, что такое опыт, ибо чувства имеют к последнему непосредственное отношение. Идеализм всегда давал опыту субъективистическое, а материализм — объективистическое истолкование. Ни то, ни другое не верно. Ультрареалистическое толкование понятия опыта также бесплодно. Встречаются такие мыслители, которые усматривают в опыте исключительно внесубъективное явление и пытаются истолковать опыт, как объект, противостоящий субъекту. Так, по-видимому, думает Абель Рей. С таким взглядом мы не можем согласиться. Если неправильно видеть в опыте лишь продукт воззрения субъекта, то, с другой стороны, ошибочно истолковывать опыт, как объект. В действительности все это совершенно не так. Никакого опыта вне нашей деятельности нет, каждый опыт имеет чувственную природу. Следовательно, опыта нет без участия субъекта, как и без объекта. Опыт — это отношение субъекта к объекту, притом активное отношение, а не пассивное созерцание. Мы уже указывали, что Маркс поднял понятие опыта до проблемы практики. Техника в этом переводе опыта в практику участвует непосредственно, именно она. ведет из лаборатории в промышленность, где происходит уже не процесс экспериментирования, а совершается дело освоения сил природы. Таким образом, философия Маркса, исходящая из практики в глубоком и широком смысле этого слова, по-новому ставит проблему чувственного познания. Выделив в практике технику как специфическую форму деятельности, Маркс нашел непосредственную причину очеловечивания чувств. Будучи искусственной природой, техника, оказывается вернейшим средством развития человеческой природы.

Интересно отметить, что даже такой выдающийся ученый, как Нуаре, в свое время писал следующее: „Слепорожденный видит рукой. Он может даже, как показывают примеры, стать значительным геометром. С другой стороны, лишенное осязательного органа животное, как бы совершенно ни был сконструирован его глаз, никогда не дойдет до интеллектуального созерцания, никогда не будет видеть форму тел". Из этого видно, что Нуаре из факта компенсации зрения осязанием не сумел сделать правильного вывода. Не понимая до конца познавательной сущности техники, всей глубины ее социальной опосредствованности, Нуаре поспешил возвести границу для этой компенсации, а тем самым поставить предел и гносеологии. Как известно из истории, установление границ познания особенно характерно для философии буржуазного общества в определенные моменты ее развития. Нуаре в этом случае не оригинален.

Не выдерживает критики и так называемый „реализм", по существу „новая" форма идеализма, который пытается выплыть на философскую поверхность под флагом критики идеализма. Что в самом деле означают такие слова: „...знание должно быть непосредственным или его не может быть вовсе". Это есть одна из многочисленных попыток буржуазной философии разрабатывать гносеологию без учета действенного характера познания. После Маркса невозможно возвращаться безнаказанно к тезису о непосредственном знании. Наше знание опосредствовано всей общественной практикой, преимущественно техникой.

Машина оказывает могучее воздействие на личность человека. Так, Штерн прав, когда утверждает, что „работа образует школу жизни и что машина является в ней одним из наиболее преуспевающих воспитателей". Но влияние машины шире и глубже, чем это представляется Штерну. Дело не только в том, что она приучает человека к ритму, дисциплине и т. п. Гораздо важнее то обстоятельство, что машина развивает чувства человека, расширяет его кругозор и углубляет его сознание. Следовательно, трудно переоценить значение техники для чувственного познания. В противность утверждениям антимашинистов прошлых времен и нашей эпохи, техника не убивает чувства и не подавляет человека. Наоборот, она обнаруживает его скрытые силы и всемерно их развивает. Технический прогресс разнообразит чувства, утончает их, делает их способными к восприятию тысячи нюансов, которые навсегда были бы закрыты для человека, не будь технического развития. Техника реабилитирует чувства, делает их полноценным источником знания и устраняет всякие границы на пути чувственного знания.

§ 30. 4. МЫШЛЕНИЕ И ТЕХНИКА

Мышление всегда разрабатывалось идеализмом с особой настойчивостью, и именно на его долю выпали наибольшие успехи в этой области. Общеизвестно значение диалектического метода, являющегося прямым продуктом немецкой классической философии. Нельзя, однако, думать, что материализм ничего не сделал в этом направлении. Материализму принадлежит двойная заслуга: во-первых, он установил, что мышление является свойством материи, во-вторых, — и это очень существенно,— материализм всегда высоко держал знамя разума против религии и мистики, на которые идеализм неизменно сбивался, тем самым, сдавая позиции разума.

И все же проблема мышления стоит в марксовой философии существенно отлично от предшествующих ей учений. Там мышление выступало либо как атрибут материн (Спиноза), либо как демиург действительности (Гегеля}. Между тем как в учении диалектического материализма „идеальное — это не что иное, как переведенное и переработанное в человеческом мозгу материальное" (Маркс). Некоторые критики автора „Капитала" спрашивают: „Каким образом материальное переводится, перемешается в человеческую голову — и откуда происходит и материальное и человеческая голова?"2 На этот вопрос нетрудно ответить, если вдуматься в приведенные три положения Спинозы, Гегеля и Маркса. В самом деле, тогда оказывается следующее. Для до марксовой философии (материализма и идеализма) гносеологическая проблема существует в очень ущемленной и отнюдь не развернутой форме, ибо если мышление только атрибут материи (все равно, вечный или возникающий на известной ступени развития ее), то отсюда вытекает неизбежно пассивное отражение мышлением бытия; выражением этого факта является формула Фейербаха: бытие — субъект, мышление — предикат. Если же мышление является демиургом действительности, то из этого необходимо следует отождествление реальности с мыслью, по существу ликвидация бытия, а стало быть и его познания, т. е. устранение гносеологической проблемы. Достойно внимания то обстоятельство, что гегелевскому принципу, сформулированному в онтологической форме (идея — демиург действительности), Маркс противопоставил положение в гносеологической форме (идеальное— переведенное и переработанное в человеческом мозгу материальное). Глубочайший смысл этого положения состоит в том, что гносеологическую проблему, в собственном смысле слова, ставит лишь диалектический материализм, ибо у идеализма этой проблемы нет, а у старого материализма она неразрешена. Маркс говорит об идеальном как о переведенном и переработанном. Это значит, что мышление есть, во-первых, известная деятельность как затрата определенной энергии. В этом отношении между мышлением и другими функциями организма нет существенной разницы, и, во-вторых, оно есть результат деятельности как мыслительной способности. Грубейшая ошибка вульгарного материализма состояла в том, что он видел только первую сторону и потому занимался проведением параллели между деятельностью мозга и деятельностью почек и т. д. Для теории познания важнейшим является вторая сторона деятельности — мыслительная.

Для гносеологии важно не то, что мышление есть сама по себе деятельность, связанная с рядом физиологических отправлений (это существенно для естествознания), а то, что оно является результатом деятельности общественного человека, его практической борьбы. Буржуазная философия до настоящего времени не подозревает, какой важнейшей философской категорией является труд, практика. Это относится даже к такому философу, как Дьюи, который утверждает, что „прирожденное и неиспорченное состояние детства, отличающееся горячей любознательностью, богатым воображением и любовью к опытным исследованиям, находится близко, очень близко к состоянию научного мышления". Научное мышление слишком опосредствовано, чтобы его можно было находить в состоянии детства. Только в результате продолжительной энергичной деятельности (практической и теоретической) человек доходит до научного мышления. Буржуазная философия всегда так или иначе изолировала духовную жизнь от материальной деятельности и поэтому приходила к выводу, что мышление, в качестве самодовлеющего процесса, может развиваться до бесконечности, вне всякой зависимости от общественных условий и от окружающей действительности. Диалектический материализм установил совсем другое. Он показал, что мышление является социально детерминированным процессом (общественное бытие определяет сознание) и что оно может развиваться, как мышление о материальном мире. Существует и мышление о мышлении, но перспективы здесь ограничены, лишь мышление о действительности — бесконечно, как бесконечна и последняя.

Итак, дело не в том, что мышление есть физиологический процесс, а в том, что оно является определенной формой деятельности общественного человека и всесторонне связано с практической деятельностью последнего. Отсюда следует, что к мышлению нужно подходить исторически. Мышления вообще нет. Существует конкретное мышление, общественно обусловленное. Например, мышление первобытного человека отлично от мышления цивилизованного человека. Но и в границах так называемой цивилизованной истории человека мышление различно в отдельные общественные эпохи, каждая из которых оперирует определенными понятиями, идеями, принципами и т. д. Больше того, мы знаем, что одно и то же понятие в различные общественные эпохи имеет различный смысл. Верхом метафизики явилась попытка Канта уложить мышление в определенное число категорий. Кант оказывался метафизиком даже тогда, когда открывал диалектическую природу мышления. Мы имеем в виду его учение об антиномиях: известно, что он ограничивает их число.

Приведем несколько примеров: средневековое мировоззрение имеет своим центральным понятием — бога. В буржуазном обществе не меньшее значение приобретает другое понятие — природа. Deus sive Natura, — говорит буржуазное общество устами Спинозы. Самое понятие бога, которое сохраняется на протяжении всей истории классового общества, мыслится в иных формах при капитализме (деизм, примат практического разума над теоретическим и так далее). Буржуазное общество оперирует такими излюбленными понятиями, как собственность, государство и т. д., которые человечество в прошлом либо совсем не знало, либо представляло их себе иначе. Неправильно было бы думать, что это относится только к социальным понятиям. Обратимся к естествознанию. Средневековое учение о творении, столь долго державшееся в буржуазном обществе, в середине прошлого века сменилось идеей развития. Этот процесс характерен и для математики (неэвклидова геометрия и т. д.). Достаточно взглянуть на современную физику, чтобы увидеть, что этот процесс и в настоящее время продолжается на более высокой основе. Физика долгое время держалась понятия абсолютного пространства и абсолютного времени, и то и другое подвергнуто критике со времени появления теории относительности. Буржуазное естествознание с большой любовью повторяло излюбленный тезис о том, что природа не делает скачков, — теория квант покончила с этим заблуждением.

Все приведенные факты вполне объяснимы из сущности буржуазного общества. Натурализм, каузальность были последнему столь же необходимы для овладения силами природы, как, скажем, религия и этика для овладения сознанием масс. Несколько особо стоит принцип релятивизма и прерывности. Они скорее знаменуют начало конца капитализма.

Нельзя думать, что все эти факты относятся только к соответствующим наукам и что до них нет дела философии. Напротив того, гносеология не может разрабатывать своих категорий вне и помимо того материала, который дает практическая и теоретическая деятельность человечества. Приведенные факты показывают, что мышление развивается как обусловленный всей совокупностью общественных отношений процесс. Оно развивается из практики и благодаря практике, причем здесь опять-таки особое значение имеет техника, т. е. употребление орудий труда. Остановим внимание на нескольких философских понятиях и их отношениях к технике.

Философия всегда оперировала рядом категорий, которые представлялись ей чистейшими абстракциями, между тем как в действительности они являлись не более как обобщениями определенных процессов материальной деятельности. До известной степени это ясно и для буржуазной науки. Так, например, Нуаре пишет: „Как же возникло в уме человеческом впервые нечто подобное родам (genera)? Через посредство однородных творений человеческого труда, которые одинаково внешне создавались, одинаково внутренно мыслились и одинаково обозначались и фиксировались определенным звуковым эквивалентом, определенным словом. Таким путем образовались роды, genera. Таким путем возникли генеральные, или общие, идеи".1 Значит, труд и употребление орудий оказывали решающее влияние на выработку общих идей. Но процесс познания очень сложен, а подчас запутан, и тут не может быть простой схемы: орудие — общая идея. Орудие долго бывает в употреблении, прежде чем рождается общая идея. При этом орудие опосредствовано всей совокупностью общественных условий и подвергается обратному воздействию сознания. Во всяком случае процесс мышления, а тем более его связь с техникой, очень сложен. Ленин говорит так: „Движение познания к объекту всегда может идти лишь диалектически: отойти, чтобы вернее попасть, — отступить, чтобы лучше прыгнуть (познать?). Линии сходящиеся и расходящиеся: круги, касающиеся один другого. Узловой пункт равно практика человека и человеческой истории (критерий (практика =) совпадения одной из бесконечных сторон реального). Эти узловые пункты представляют из себя единство противоречий, когда бытие и небытие, как исчезающие моменты, совпадают на момент в данные моменты движения (равно техники, истории и т. д.)".2 Указывая на сложный путь познания, Ленин выделяет практику и технику как узловые пункты. Этого не знает буржуазная философия. Самое большое, до чего она поднимается, — это признание эмпирического происхождения тех или иных теоретических принципов.

Может показаться, что прагматизм составляет счастливое исключение из всех направлений буржуазной философии. Однако, анализ его учения показывает, что ему присущи все слабости его собратьев. Достаточно привести лишь несколько положений из Джемса для подтверждения нашей мысли. По вопросу об истине он держится субъективистских позиций, ни в какой степени не соответствующих задачам гносеологии и существу техники. У Джемса истина тождественна с „благом". Вот его собственное определение: „Истинное» (кавычки Джемса. X. Г.),. говоря коротко, это просто лишь удобное (expedient) в образе нашего мышления, подобно тому, как «справедливый» — это лишь удобное в образе нашего поведения".1 Такое понимание истины — противонаучно и антитехнично. Истиной мы называем соответствие субъективной идеи , объективной действительности. Ничто не в состоянии установить это соответствие более эффективно, нежели орудие труда, посредством которого человек воздействует на материальный мир. Мы знаем, что критерием истины является практика, важнейшей формой которой выступает техника. Именно орудие труда позволяет фиксировать истину не как „удобное", а как объективное. Далее, прагматизм, по признанию ее виднейшего представителя, есть „средний примиряющий путь философии". Последняя стремится к установлению контакта науки с религией. Путь этот явно идет в разрез с прометеевским характером техники. И потому, сколько бы Джемс ни говорил „техническим" языком, он не в состоянии скрыть того факта, что его гносеология находится во вражде с машиной. А он часто употребляет такие выражения, которые могут показаться весьма приемлемыми. „Теории становятся орудиями", — читаем в одном месте; истинный прагматизм признает то, „что лучше всего работает на нас", читаем в другом месте, и т. д. Прагматизм не отвечает задачам растущей техники, но он вполне адекватен экономическим принципам (делячество) буржуазии.

Вернемся к влиянию техники на мышление. Энгельс отмечает, что , естествоиспытатели и философы совершенно не занимались этим вопросом, и потому они не пошли дальше противопоставления человека природе, между тем как только из воздействия человека на нее можно понять сущность мышления. Само собой очевидно, что Энгельс имел в виду технику. Действительно, техническая деятельность более чем какая-либо другая связана с вниманием, уменьем разъединять, соединять и т. п. Она же с необходимостью приводит к установлению всевозможных форм зависимости и связи „...Благодаря деятельности человека, — говорит Энгельс,— создается представление о причинности, представление о том, что одно есть причина другого. Правда, одно правильное чередование известных естественных явлений может дать начало представлению о причинности — теплота и свет, получаемые от солнца, — но здесь нет настоящего доказательства, и в этом смысле Юм со своим скептицизмом был прав, когда говорил, что правильно повторяющееся post hoc никогда не может обосновать propter hoc. Но деятельность дает возможность доказательства причинности".1 Пока мы только наблюдаем явления природы, мы можем лишь предположить наличие объективной связи, как только мы овладеем этими явлениями мы получаем доказательство причины. Таким образом, техника больше чем какая-либо другая форма практической деятельности прокладывает путь для каузального мышления и научно-причинного объяснения явлений действительности. Техника оказывает могучее влияние уже на мышление первобытного человека, и сила этого влияния возрастает в меру технического прогресса.

Техника, однако, не может влиять на мышление изолированно от всей остальной человеческой деятельности (на это было указано выше). Здесь во всяком случае нужно привести указание Марра, что „на всех стадиях мышление неразлучно связано с языком, одинаково с ним изменчиво…". Ибо язык есть не просто звучание, а и мышление, да и не одно мышление, а накопление смен мышления, смен мировоззрения, также двигающих сил, и потому в нем, мышлении, имеем магическое средство для сдвигов в производстве и производственных отношениях не только при их зарождении и зачаточных формах социальной структуры, но и в наши дни". Это безусловно важное указание, которое гносеология должна учитывать; нет мышления вне языка и наоборот. Это означает вместе с тем, что, влияя на язык, орудие одновременно воздействовало на мышление. Вообще надо иметь в виду, что между развитием орудий труда и изменением мышления = языка существует исключительно прочное взаимодействие, которое еще более усилится в будущем. Об этом Марр говорит таким образом: „Будущий язык — мышление, растущее в свободной от природной материи технике".

Перейдем к понятию субстанции. Ленин так говорит по этому вопросу: „ С одной стороны, надо углубить познание материи до познания (понятия) субстанции, чтобы найти причины явлений. С другой стороны, действительное познание причины есть углубление познания от внешности явлений к субстанции. Двоякого рода примеры должны бы пояснить это: 1) из истории естествознания и 2) из истории философии. Точнее: не «примеры» тут должны быть — сравнение не есть доказательство, а квинтэссенция той и другой истории + история техники". Ленин связывает понятие причины с понятием субстанции и для понимания этой связи привлекает историю (философии, естествознания и техники). В самом деле, только история науки и техники дает необходимое нам объяснение. Приведем следующее высказывание Энгельса: „Мы наблюдаем, — говорит он, — ряд форм движений,... которые все... переходят друг в друга, обусловливают взаимно друг друга, являются здесь — причиной, там — действием, причем совокупная сумма движения при всех изменениях формы остается одной и той же (спинозовское „субстанция есть causa sui" выражает прекрасно взаимодействие)".3 Мышление, значит, не останавливается на той или иной причине и взаимодействии, оно идет дальше и достигает понятия субстанции. Как мы видим, до-марксовский материализм в лице Спинозы сумел выдвинуть вышеприведенное классическое положение и достичь огромной принципиальной высоты, до которой идеализм органически не был способен подняться. Однако, дойти до признания того, что природа есть причина самой себя, философия сумела лишь на определенной ступени общественного развития, и прежде всего, стало быть, на известной ступени практической деятельности человечества, в первую голову — техники. В частности Спиноза находился под большим влиянием технических идей своего времени. Он прошел школу Декарта, интерес которого к машинам мы знаем. Он сам непосредственно изучал механику и изложил свое философское учение, как известно, в геометрической форме. Понятие субстанции у Спинозы стоит в теснейшей связи с общим состоянием естествознания и техники в XVII веке. Приведем небольшой отрывок из главного сочинения Спинозы: „Аксиома 1. Все тела или движутся, или покоятся. Аксиома 2. Всякое тело движется то медленнее, то скорее. Лемма 1. Тела различаются между собой по своему движению и покою, скорости и медленности, а не по субстанции. Лемма 3. Тело движущееся или покоящееся должно определяться к движению или покою другим телом, которое в свою очередь определено движению или покою третьим телом, это — четвертым и так до бесконечности."1 Здесь, как мы видим, понятие субстанции связывается Спинозой с понятием движения и взаимосвязи различных тел. Глубокая мысль автора „Этики" состоит в том, что лишь понятие субстанции способно предотвратить нас от так называемой дурной бесконечности. Мы видим таким образом, что изучение природы, борьба с ней и овладение ее силами привели к выработке понятия субстанции.

Борьба с природой еще в одном отношении существенна. Техника всегда была на стороне разума против суеверия. Она всегда рациональна и является самым страшным врагом декаданса. Инж. Павловский с полным правом говорит: „Кажется мне, что лучшим лекарством на распространение того умственного упадка, проявлением которого является декадентизм, мистицизм, спиритизм и т. п., есть именно сознание тех начал, какие налагают самый сильный отпечаток на совершенную цивилизацию. Носительницей этих начал есть именно техника. Этого не сознают даже самые громкие имена современной философии".2 У инженеров всегда были основания жаловаться на буржуазную философию, и эти основания остаются по сей день.

Техника чем далее, тем более становится научной. Особенно это относится к машинной технике. Поэтому техника и разум нераздельны. Современные иррационалисты и мистики являются одновременно антимашинистами и, наоборот, все антимашинисты так или иначе борются против разума. Техника предоставляет разуму огромное средство для познания природы. Достаточно привести один лишь пример из наших дней. Современная физика обращается к электротехнике за помощью в целях успешной бомбардировки атомного ядра. В связи с этим электротехника должна разрешить проблему высоковольтных установок (порядка миллионов вольт).

Тем самым мы подошли к очень важному вопросу: влиянию техники на философию через естествознание (естественные науки столь же существенны для теории познания, сколько связаны с техникой). Сошлемся на Галилея.

На первой же странице его „Бесед" мы читаем следующее: „Саль-виати. Обширное поле для размышления, думается мне, дает пытливым умам постоянная деятельность вашего знаменитого арсенала, синьоры венецианцы, особенно в области, касающейся механики, потому что всякого рода инструменты и машины постоянно доставляются туда большим числом мастеров, из которых многие путем наблюдений над созданиями предшественников и размышения при изготовлении собственных изделий приобретали большие познания и остроту рассуждения". Ольшки приводит много фактов, свидетельствующих об увлечении Галилея техникой-Оказывается, великий ученый еще в детстве имел пристрастие к машинам я механическим играм, притом сам занимался изобретением инструментов и машин. „Надо принять во внимание, — говорит Ольшки, — тот факт, что всякое открытие Галилея в области физики и астрономии было теснейшим образом связано с каким-нибудь инструментом собственного изобретения или особым устройством его. Его технический гений является истинной предпосылкой научных экспериментов, благодаря которым только и получил свое направление и в котором нашел свое выражение его оригинальный теоретический гений". Вряд ли следует искать другой фигуры среди естествоиспытателей для подтверждения нашей мысли о связи естествознания с техникой. Что же касается влияния Галилея и естествознания вообще на философию, то об этом здесь излишне говорить. Достаточно только напомнить, что современное естествознание выдвинуло ряд проблем, имеющих первостепенное значение для философии, как то: проблему абсолютного и относительного, — прерывного и непрерывного,— причинного и случайного и т. д. Непосредственная связь естествознания с техникой становится чем далее, тем более очевидной для самих естественников. Мы не станем подробнее говорить по вопросу о взаимоотношении естествознания и техники, но отметим, что техника через естествознание оказывает могучее влияние на философию.

Мы уже видели, что техника вооружает чувства, но последние находятся с мышлением в неразрывном единстве и совместно участвуют в процессе познания. Орудия являются лучшим средством их связи и взаимодействия, ибо техника есть одновременно и чувственная и сознательная деятельность. Само собой разумеется, что мышление в свою очередь оказывает обратное влияние на технику (подробное исследование этой стороны дела не входит в нашу задачу). Если техника столь эффективно расширяет чувства, то тем более это относится к мышлению, познавательная деятельность которого принципиально отлична от чувственной: мышление свободно от специфической естественной ограниченности чувств.

На основании всего вышесказанного мы в состоянии установить, что техника как определенная форма практической деятельности имеет исключительно большое значение для теории познания. По всем вопросам гносеологии техника произносит решающее слово. Она доказывает следующее: 1) реальность внешнего мира, 2) его познаваемость, 3) отсутствие всяких границ для познания, 4) прогрессивное развитие источников познания, 5) существование объективной истины.

Вот почему ни одно из философских направлений не в состоянии столь прочно опереться на историю техники, как диалектический материализм. В безграничных горизонтах современной техники философия коммунизма столь же последовательно черпает свои силы, как и в глубинах науки нашего времени. С другой стороны, понять современную технику, ее сложность, многообразие и взаимосвязь с общественной жизнью (экономикой, политикой, наукой и т. д.) можно только с точки зрения диалектического материализма. Современная техника обнажила многогранность природы и многосторонность ее свойств. По существу на этом построено комбинированное производство, всестороннее использование сырья и т. д. Охватить эту технику сколько-нибудь широко, провидеть ее перспективы и успешно руководить ею возможно только с позиции гносеологии Маркса — этой доподлинной теории познания борцов за коммунистическое общество.158

§ 31. НЕКОТОРЫЕ ОБЩИЕ МОМЕНТЫ ТЕОРИИ ПОЗНАНИЯ

Философия в течение веков занималась вопросом о возможности познания, его источниках и границах. Нельзя не признать, что она добилась значительных успехов в результате напряженных усилий. От эпохи к эпохе философия продвигалась вперед: достаточно припомнить борьбу номинализма с реализмом в Средние века или эмпиризма с рационализмом в новое время. В конечном счете — это были формы борьбы материализма с идеализмом, притом борьбы противоречивой и далеко не прямолинейной; так, например, эмпиризм (родственный материализму) деградировал в лице Беркли до субъективного идеализма, а рационализм (разновидность идеализма) поднялся в лице Декарта до материалистической космогонии.

В результате этой борьбы, философия продвигалась вперед в полном соответствии с развитием самого общества. Вместе с тем она каждый раз оказывалась неудовлетворенной достигнутыми успехами, обнаруживая зияющие пробелы, а подчас и заблуждения, не только в учениях предшественников, но и в трудах современников. Особенно бурно стала развиваться философия в новое время, воспроизводя в форме логических категорий не всегда решительное, но все же достаточно энергичное поступательное движение буржуазного общества. К середине XIX в. материализм и идеализм — эти основные направления философии — достигли значительного развития. И тот и другой, хотя и с различным успехом, разрабатывали вопросы гносеологии. Позицией материализма было единство субъекта-объекта, позицией идеализма — тождество субъекта-объекта. В основном материализм был прав в споре против идеализма, однако следует иметь в виду, что до марксовский материализм был метафизическим, а идеализм — диалектическим. К сороковым годам прошлого столетия и тот и другой зашли в тупик.

Именно ко времени выступления Маркса в качестве философа оба эти направления, в лице своих последних представителей, оказались несостоятельными. Мы меньше всего хотим этим умалить личные достоинства великих предшественников Маркса; напротив того, мы исходим из убеждения, что ни Кант, ни Дидро, ни Гегель, ни Фейербах не смогли решить удовлетворительно гносеологическую проблему — основную проблему философии, — несмотря на свой гений, ибо все они не смогли выйти за пределы буржуазного общества, что объективно исключало возможность успешного разрешения теоретико-познавательных вопросов.

Вся до марксова философия (и материализм, и идеализм, а также промежуточные между ними учения) решала гносеологическую проблему внесоциально, т. е. либо в натуралистической, либо в спиритуалистической форме. В первом случае философия приводила к механицизму, во втором — к богу, но никогда до марксова философия не приводила к человеку, не к человеку вообще (о нем философия вела речь от Сократа до Фейербаха), а к конкретно-историческому человеку, т. е. к социальным отношениям людей. Это печальное обстоятельство не было, разумеется, случайностью. Дело в том, что вся философия до Маркса являлась идеологией классового общества, а исторически установлено, что последнее, хотя и сумело во многом познать природу и овладеть ее силами, тем не менее оказалось бессильным познать само себя. Классовое общество можно было понять лишь тогда, когда оно достигло ступени промышленного капитализма, и то лишь став на позиции нового общества — бесклассового. Но это в свою очередь можно было сделать, лишь найдя точку опоры в недрах буржуазного общества. Оказалось, что капитализм порождает такой класс, который призван стать могильщиком классового общества как такового. Лишь став на позиции этого класса — пролетариата, можно было, уже с точки зрения коммунизма, понять сущность классового общества в целом, капитализма в особенности, и подвергнуть его сокрушительной критике. Эта великая задача выпала на долю Маркса.

До марксова философия при решении гносеологической проблемы исходила либо из данных органов чувств, либо из так называемых законов мышления. При этом чувства и мышление рассматривались абстрактно, или как естественная, или как сверхъестественная данность, т. е. вне всякой социальной опосредствованности. В одном случае философия явственно приходила к идеализму, в другом — к метафизике, потому что природа представлялась, по существу, стоявшей вне развития. И в том и в другом случае философия замораживала теорию познания либо на высотах неба, либо в деталях механизма.

Маркс поставил проблему познания существенно иначе, а именно — общественно-исторически. Познает не человек вообще, а конкретно исторический человек, принадлежащий к определенной общественной формации, эпохе, классу. Словом, познает общественный человек, познавательные способности которого не только не постоянны, но, напротив того, изменяются вместе с развитием самого общества. Тем самым чувства и мышление человека отнюдь не действуют в своей непосредственной естественности, а совсем иначе — лишь социально опосредствованными они выступают как источник познания.

Поэтому гносеология Маркса исторически возникла в форме социальной философии, а его социальная философия, с самого начала, носила гносеологический характер. Этот момент является исключительно своеобразным в философии Маркса и притом совсем не случайно. Вся история философии подготовляла подобное решение проблемы. Уже до марксова философия вплотную подошла к социально-философской проблеме после долгих работ в области онтологии и гносеологии. И Гегель и Фейербах пытались проникнуть в социальную проблему, но это оказалось для них невозможным по вышеуказанным причинам. С этой задачей справился лишь гений Маркса.

Его точка зрения резко противостала взглядам Гегеля, который учил, что „дух есть истина материи". Гегель отожествил логику с онтологией, и поэтому у него понятие должно было явиться наиреальнейшей формой действительности. „Объективная логика,— говорит он,— рассматривающая бытие и сущность, составляет поэтому собственно генетическое изложение понятия".1

Разумеется, с подобных позиций нельзя было понять социально-философскую проблему, ключ от которой, как скоро оказалось, лежит в материальном производстве людей.

Материализм рассуждал иначе. У Фейербаха можно прочесть следующее: „Истинное отношение мышления к бытию может быть только таким: бытие есть субъект, мышление — предикат. Мышление из бытия, но не бытие из мышления".2

Разумеется, правильно, что мышление есть свойство бытия, однако следовало еще раскрыть содержание бытия и показать процесс развития мышления. Этого не сумел сделать до марксовский материализм и потому он не понял сущности общественных явлений. При объяснении общественной жизни материализм так же переходил на позиции спиритуализма, как идеализм при объяснении природы — на позиции механицизма (что случалось тогда, когда идеализм стремился научно объяснить природу; в других случаях он вел к идее творения, т. е. к богу).

Таким образом, материализм и идеализм, при всей противоположности своих исходных позиций, часто говорили одно и то же, прибегая как бы к взаимной помощи, но при переходе к изучению социально-философской проблемы оба они оказывались бессильными.

Маркс противопоставил свое учение всей прошлой философии (и материализму, и идеализму). В то время как его предшественникам казалось, что социальная философия должна явиться производной от уже добытых результатов гносеологии, Марксу было ясно, что именно социальная философия, а не какая-либо другая часть философии, становится отправным пунктом для нового мировоззрения. Если Бэкон и Декарт — родоначальники новой философии — начинают с теории познания, то Маркс — основоположник новейшей философии — начинает с социально-философской проблемы. Исходные пункты в XVII и XIX вв. таким образом различны, но вместе с тем общественно-обусловлены. Теория познания новой философии привела к разработке философии природы, содействовала развитию естествознания и в конечном счете стимулировала развитие производительных сил буржуазного общества. Социальная философия Маркса повлекла за собой разработку нового мировоззрения, развитие общественных наук и раскрытие законов общественного развития. На этой основе оказалось возможным вернуться к природе и по-новому поставить задачу овладения ее силами. То были позиции коммунизма. Но социально-философская точка зрения Маркса означала также новые гносеологические позиции. Сама социально-философская проблема обрела теоретико-познавательное содержание и выросла до размеров целостного мировоззрения — диалектического материализма.

Принято думать, что известное положение Маркса: „не сознание людей определяет их бытие, а напротив — общественное бытие определяет их сознание" — имеет лишь социологическое значение, между тем как внимательное изучение Маркса приводит к гораздо далее идущему выводу. Приведенное положение имеет не только социально-философское содержание, но оно носит также теоретико-познавательный характер; более того, приведенное положение имеет прежде всего характер гносеологического закона. Последний направлен не только против идеализма (это само собой очевидно), но и против старого материализма, потому что не бытие вообще (естественное, абстрактно-социальное и т. д.), а именно общественное бытие (производительные силы, производственные отношения), т. е. материальное производство, определяет сознание всех форм и видов. До-марксова философия имела дело либо с интеллектуальной сущностью человека — идеализм, либо с чувственной сущностью человека — материализм. И там и тут человек оказывался вне общественной истории, в одном случае он становился сверхъестественной сущностью, в другом — отодвигался в природу. Заблуждение идеализма бросалось в глаза, но не так легко было обнаружить ошибку материализма, натуралистические позиции которого часто маскировали его идеалистическое содержание. Материализм не понимал, что природа в целом, в том числе и природа человека, относительно медленно изменяется по сравнению с общественной историей, и совсем не учитывал наличия специфической общественной закономерности. Слабость позиции материализма вынуждала его очень часто сбиваться на идеалистические пути; такова была участь французских материалистов и Фейербаха. Лишь полнокровное и полноценное понятие общественного бытия Маркса было призвано сыграть огромную познавательную роль.

Проблема познания сводится к вопросу об отношении субъекта к объекту. До марксова философия оперировала отвлеченным объектом; последний выступал в самых различных, но всегда абстрактных формах. Он был либо „Natura Naturans" (Спиноза), либо „Вещь в себе" (Кант), либо „Абсолютное" (Гегель), либо „Бытие" (Фейербах). Лишь у Маркса объект понимается в форме становящейся материальной действительности, являющейся предметом воздействия, — а отсюда и познания, — общественного человека.

„Субъект" Маркса также далеко отстоит от предшествующей философии. Это не бэконовская „пчела", не декартовское „cogito", не локковская „tabula rasa" и не фихтевское „Я". „Субъект" в понимании Маркса есть продукт общественных отношений. Он познает в той мере, в какой действует. Тем самым проблема познания выступает как проблема действия, теория переходит в практику.

Здесь мы подходим к чрезвычайно важному вопросу марксовой гносеологии. В первом тезисе о Фейербахе Маркс пишет: „Главный недостаток всего предшествующего материализма (включая и фейербаховский) заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта или созерцания, а не как чувственно-человеческая деятельность, практика; не субъективно. Поэтому деятельная сторона в противоположность материализму развита идеализмом, но развита абстрактно, так как последний, конечно, не знает действительной, чувственной деятельности как таковой".1 До-марксова философия неправильно, стало быть, решала проблему познания: материализм не видел действенного характера познания, а идеализм эту действенность понимал внечувственно, т. е. теоретически, а не практически. Идеализм несомненно был прав, когда настаивал на активном характере познавательного процесса, и, надо признать, философия во многом обязана идеализму в этом отношении. У Ленина мы встречаем очень глубокую мысль: „Философский идеализм есть только чепуха с точки зрения материализма грубого, простого, метафизического. Наоборот, с точки зрения диалектического материализма философский идеализм есть одностороннее, преувеличенное, iiberschwengliches (Dietzgen) развитие (раздувание, разбухание) одной из черточек, сторон, граней познания в абсолют, оторванный от материи, от природы, обожествленный". Таким образом, действенность идеализма очень существенна, но она дает не многим больше созерцательности материалистической философии. Оказывается, познание возможно лишь в результате доподлинного действования, точнее говоря, в результате производительной деятельности общественного человека. Тогда познание возвышается до теории, а действование—до практики. В до марксовой философии речь идет о мышлении только как о некоторой логической способности. Немецкий идеализм разработал этот отдел чрезвычайно глубоко (различение рассудка и разума, формального мышления и диалектического и т. д.). Однако, мышление вместе с тем всемерно ущемляется идеализмом: Кант ограничивает разум, чтобы очистить место для веры, Гегель сочетает рациональное познание с элементами иррационального и т. д. Материализм всегда высоко держал знамя разума, противопоставляя его мистике и религии, однако, он в основном не выходил за пределы метафизического , способа мышления. Маркс же возвышает мышление как деятельность до теории, не отступающей перед предметом познания, не знающей границ, способной развиваться вместе с поступательным ходом общественной истории. Познавательное значение деятельности в свою очередь также не было достаточно ясно предшественникам Маркса, и потому она была лишена доподлинно действенного начала. Маркс возвысил понятие деятельности как познания до уровня практики.

РАЗДЕЛ ПЯТЫЙ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Психология – наука о поведении человека в окружающей среде, как процессе становления его высших психологических функций в историческом развитии

§ 1. Предмет психологии как науки, её единство и взаимосвязь с историей человечества, теорией познания

От теории познания мы переходим к психологии. Мы уже могли проследить, что сознанием, его природой, возникновением занимаются теория познания (гносеология). Не в меньшей мере этими проблемами занимается и психология, но в другом аспекте. В чем их различия, как отдельных наук со своим конкретным предметом?

Как мы уже отмечали, теория познания предметом своего исследования имеет процесс возникновения сознания в практической деятельности, стадии его развития как логическое мышление и диалектическое. Первые шаги в области теории познания мы уже произвели – проследим процесс возникновения сознания с позиций психологии.

Что же является предметом исследования психологии, как науки?

Прежде всего, мы должны чётко различать предмет психики и психологии, а затем уже психологии и теории познания.

Удачно деление психики и психологии осуществил В.М. Рейснер: «Психика – физиологическая реакция организма на биологические отношения. Психология – физиологическая реакция организма на социальные отношения».

Исходя из такого деления, мы чётко можем различать предмет психики и психологии, а так же общее единство, сложившееся в процессе развития.

Итак, что же является предметом современной научной психологии? Современная психология рассматривает сознание и психику как неразрывно связанные со всеми другими жизненными отправлениями организма. Научная психология берет организм как нечто целое, со всеми присущими ему функциями, и изучает все его проявления, все его реакции в отношении окружающей среды.

Вот это изучение всего многообразия реакций человека, т.е. его внешних проявлений, вместе с субъективным отражением их в сознании, и составляет предмет современной психологи. А так как совокупность всех этих проявлений человека можно кратко обозначить термином поведение, поэтому предмет психологии можно также определить как изучение поведения человека в окружающей среде, как писал К.Н. Корнилов.159

Выше мы раскрыли сущность, предмет каждой науки вообще, её основы, классификацию наук. С помощью Энгельса мы выяснили, что научной является только такая форма движения материи, которая имеет свой внутренний источник движения, самодвижения, развития. Исходя из этого критерия, природа делится на такие науки: механика, физика, химия, биология, история, которые в свою очередь делятся на отрасли науки, подчиненные, производные из пяти общих наук, как форм движения материи. Все производные, отраслевые науки не имеют своего источника движения, своих сущностных двух противоположностей, определяющих развитие, самодвижение отдельной части конкретной формы движения природы (материи). Поэтому они находятся в зависимости от развития каждой отдельной формы движения материи и общей науки, изучающей конкретную форму движения материи.

А как же психология? Является ли она самостоятельной или производной наукой? Есть ли у психологии свой независимый источник движения, как, например, к истории человечества? Это нам сейчас и предстоит выяснить. Выяснить нам это поможет Л.С. Выгодский – лучший психолог – марксист, которого сталинизм пытался предать забвению.

«Ни в одной науке нет стольких трудностей, неразрешимых контверз, соединения различного как в психологии, - писал он. Предмет психологии – самый трудный из всего, что есть в мире, наименее поддающийся изучению; способ его познания должен быть полон особых ухищрений и предосторожностей, чтобы дать то, чего от него ждут».160

Ни одна наука не представляет такого разнообразия и полноты методологических проблем, туго затянутых узлов, неразрешимых противоречий, как психология, - отмечал здесь же Л.С. Выгодский. Поэтому здесь нельзя сделать ни одного шага, не предприняв тысячу предварительных расчётов и предостережений.

Однако научная психология стоит строго на материалистических основах монизма бытия и вторичности сознания, которые подчёркивал ещё Л. Фейербах: «Разница между мышлением и бытием в психологии не уничтожена. Даже относительно мышления ты можешь различать между мышлением мышления и мышлением самим по себе».161

Кроме этого, психология должна быть диалектична, рассматриваемая в движении и развитии. Об этом говорит даже Т. Рибо: «Природа чувствований может быть только тогда понята, когда они будут исследованы в своих беспристрастных превращениях, т.е. в своей эволюции. Обособить их от воздействия социальных, моральных и религиозных учреждений, от эстетических и интеллектуальных перемен, которые их поясняют и воплощают, это - значит низводить к мёртвой и пустой абстракции. Кроме того, необходимо проследить все эмоции, одну за другой, в ходе их развития, отметить последовательные моменты их эволюции или их регресса».162 Поведение может быть понять как история поведения, - отмечал в этой связи П. Блонский.

Идеализм всех направлений пуще огня боится отождествления бытия и сознания, научного познания психологии. С победой науки в психологии думается исчезнут все субъективные, религиозные представления о душе, о сверхъестественности сознания, невозможности познания внутреннего состояния переживаний человека, его самосознания, самонаблюдения. Поэтому в буржуазном обществе научной психологии нет и не может быть места.

Однако пойдём дальше. Если психику, научную психологию мы можем познать в движении, развитии, то где искать источник движения, развития психического, его основное противоречие. Если бы у психологии был такой источник, то Энгельс выделил бы психологию в самостоятельную естественную науку. Но этого нет. И все выводы о фактах говорят, что психология выступает как отраслевая наука общей науки истории, как функция исторической системы. «У психологии нет самостоятельных путей развития, надо за ними искать обусловливающее их реальные исторические процессы», - пишет Л.С. Выгодский.163

Общая наука, как история, качественно отличается по внутреннему строю от специальных дисциплин. Не все науки проделывают в развитии одинаковые фазы. В первой фазе развития общая дисциплина отличается от специальной чисто количественным признаком. Общая дисциплина делает предметом своего изучения то общее, что присуще всем объектам данной науки, история человечества, например. Специальные – то, что свойственно отдельным группам или даже отдельным экземплярам из того же рода объектов. Такое место занимает и психология в рамках общей истории человечества, к примеру.

Тенденции отдельных дисциплин превратиться в общую науку и распространить влияние на соседние отрасли знания возникают естественно из потребности в объединении разнородных отраслей знания. Когда сходные дисциплины накопляют достаточно большой материал в сравнительно отдаленных друг от друга областях, возникает надобность свести весь разнородный материал в единство, установить и определить отношение между отдельными областями и между каждой областью и целым научного знания. Так свое время было помимо механики и у физики, химии, биологии, истории.

Но объединение разнородного материала производится не суммарно, не через союз «и», не путём простого присоединения и сложения частей, так что каждая часть сохраняет равновесие и самостоятельность, входя в состав нового целого. Так научная психология входит в состав нового целого – историю человечества. Единство достигается путём подчинения, господства, путем отказа отдельных дисциплин от суверенитета в пользу общей науки. Субстратом единства является прежде всего первичная абстракция – производство, из которого мы должны через опосредования выводить первичные абстракции специальных дисциплин, в том числе и психологии.

Внутри нового целого образуется не сосуществование отдельных дисциплин, но их иерархическая система, имеющая главный и вторичные центры, как, например, Солнечная система. Это единство определяет роль, смысл, значение каждой отдельной области, т.е. определяет не только содержание, но и способ объяснения, главнейшее обобщение, которое становится объяснительным принципом. Для всех гуманитарных специальных дисциплин в границах общей научной истории человечества является производство. И из него мы будем постоянно объяснять, доказывать, показывать факты не только истории, но и психологии, других специальных наук.

Общая наука есть учение о последних основах, общих принципах и проблемах данной области знания, её предмет, способ исследования, критерии, задачи иные, чем у специальных дисциплин. Общая наука так относится к частной, как теория этой частной науки – к ряду её частных законов, т.е. по степени обобщения изучаемых явлений. Общая наука возникает из необходимости продолжать дело частных наук там, где частная наука кончается и даже начинается. Общая наука продолжает дело частных наук. Когда материал их доведён до высшей степени обобщения, возможным только за пределами данной наука и в сопоставлении с материалом ряда соседних наук. Так было со всеми науками, в том числе и с историей, и психологией. Это и делает общая наука. Её единственное отличие от частных наук только в том, что она ведёт работу по отношению к ряду наук. Общую науку потому можно определить как науку, получающую материал из ряда частных наук и производящую дальнейшую обработку и обобщение материала, невозможные внутри каждой отдельной дисциплины. Общая наука относится к теориям, законам, гипотезам, методом частных наук так, как частная наука относится к фактам действительности, которые она изучает. Это вполне объясняет и логическую структуру общей науки, и фактическую, историческую роль общей науки, как истории, например, к психологии, как специальные научные дисциплины к общей психологии и т.д.

Итак, в каком соотношении, взаимосвязи находится психология, как наука, к истории?

Общеизвестно, как мы ещё увидим, коренное и принципиальное исторического развития человечества от биологической эволюции животных видов. Историческое развитие человечества отлично от биологической эволюции животных настолько, что здесь нам неуместно это доказывать. Поэтому наука должна различать между собой биологический и культурный тип поведения.

Мы рассматриваем сейчас культурный этап развития поведения, связанный с человеком, его возникновением и развитием. Основным и всеопределяющим отличием процесса культурного развития от эволюционного надо считать то обстоятельство, что развитие высших психических функций происходит без изменения биологического типа человека, в то время как изменение биологического типа является основой эволюционного типа развития. При совершенно изменившемся типе приспособления у человека на первый план выступает развитие его искусственных органов – орудий, а не изменение органов и строения тела. Культура создает особые формы поведения, она видоизменяет деятельность психических функций, она надстраивает новые этажи в развивающейся системе поведения человека – высшие формы поведения, высших психических процессов, высших функций нервной системы, как высшие психические функции человека.

Как же их изучать? В каком целом? В какой структуре? Л.С. Выгодский дает ответ нам и на эти вопросы: «… высшие психические функции не могут быть поняты без социологического изучения, т.е. что они являются продуктом не биологического, а социального развития поведения… и ныне может считаться бесспорным положение нашей науки».164

Развитие высших психических функций охватывает, прежде всего, две основные ветви, два русла развития высших форм поведения, неразрывно связанных, но не сливающихся никогда воедино, без которых изучение истории человечества безжизненно, безлико. Это, во-первых, процессы овладения внешними формами культурного развития и мышления - языком, письмом, счётом, рисованием, во-вторых, процессы, связанные с произвольным вниманием, логической памятью, образованием понятий и т.п.

И здесь мы хорошо видим зависимость психологического развития от исторического, взаимосвязи целого и части в единой общей науке как система и функции. Понятие системы и функции, конечно, в корне отлично от понятия арифметической суммы и механической цепи реакций. Оно предполагает роль системы, отношение целому, по отношению к которому выполняется известная функция, и, во-вторых, представление о целостном характере самого того образования, которое именуется функцией. Психология свободно объясняется как функция целостной системы, которой выступает научная система истории человечества. Л.С. Выгодский это подтверждает также следующими словами: «… все высшие функции сложились не в биологии, не в истории чистого филогенеза, а сам механизм, лежащий в основе высших психических функций, суть интериоризированные отношения социального порядка, основа социальной структуры, способ действия, одним словом, вся их природа социальна; даже превращалась в психические процессы, она остается квазисоциальной. Человек и наедине с собой сохраняет функции общения».165

Такую производность психологии от социального Л.С. Выгодский связывает с научным пониманием истории Марксом: «Изменяя известное положение Маркса, мы могли бы сказать, - пишет он, - что психическая природа человека представляет совокупность общественных отношений, перенесенных внутрь и ставших функциями личности и формами её структуры. Мы не хотим сказать, что именно таково значение положения Маркса, но мы видим в этом положении наиболее полное выражение всего того, к чему приводит нас история культурного развития».166

Таким образом, мы видим, что Л.С. Выгодский напрямую связывает научную психологию с марксизмом. Нам ещё это предстоит подтвердить многократно, но эти выводы он выразил однозначно в следующих словах: «И для нас дело должно обстоять так: наша наука в такой мере будет становиться марксистской, в какой мере она будет становиться истинной, научной; и именно над превращением её в истинную, а не над согласованием её с теорией Маркса мы будем работать… Марксистская психология есть не школа среди школ, а единственная истинная психология как наука; другой психологии, кроме этой не может быть. И обратно: все, что было и есть в психологии истинно научного, входит в марксистскую психологию,… где бы и кем бы она ни разрабатывалась».167

И мы в своей работе в соответствующих местах приведём ещё множество положений, выводов о научной психологии в единстве с выводами марксизма на основании работ Л.С. Выгодского, которого долго замалчивала наука в период Сталина, КПСС и которого пытается ассимилировать со своими идеалами буржуазия современности.

Граница между историей в научном понимании и психологией совершенно явна, как писал Ю. Франкфурт: научная история в широком смысле этого слова выясняет, какие отношения между людьми складываются на базе производственных отношений в различных областях жизни – экономической, политической и т.д., объясняет, почему эти отношения складываются; психология же берет установленные уже в причинной связи социально-классовые отношения между людьми и изучает только механизм поведения, отвечает на вопросы, как формируются отдельные человеческие действия в поведении, как протекает внутри людей отраженно вызванный субъективно-объективный процесс в нервно-мозговой системе, как этот отраженный процесс выливается затем в дальнейших человеческих действиях.168

§ 1.1. Положение дел в изучении психики, психологии в СССР до появления научной, диалектической психологии

После революции в СССР в области психологии шла активная переоценка ценностей.

В России до 1917 года безраздельно господствовала субъективная эмпирическая психология, наиболее ярким представителем, которой был Г.И. Черепанов. В ней господствовало направление, признающее «душу», «сознание», «психику», как нечто особое, самостоятельное, изолированное от тела – с одной стороны, от питающей её социальной среды – с другой.

После октября пышно расцвели, выросшие ещё до революции, но находившиеся в тени две ветви рефлексологии: 1) физиологическое направление – учение об условных рефлексах И.П. Павлова и 2) биосоциальное направление школы В.М. Бехтерева, которые «мирно» уживались с сохранившей свои позиции субъективной эмпирической социологией.

Но очень скоро, уже в 1922-1923 гг. начался процесс дифференциации. Единый фронт раскололся. Начало борьбы между тремя основными течениями: между двумя указанными выше и так называемым марксистским направлением – Корнилов к.н., Залкинд, Рейснер А.М., Л.С. Выгодский и др.

В последующем склонился к марксизму и В.М. Бехтерев. Произошёл сдвиг и в школе Павлова И.П. Имеет ли марксистская психология объект изучения? Субъективное познание И. Павлов отрицает, В. Бехтерев – колеблется.

Марксисты признают, как мы убедимся, безоговорочно реальность наших внутренних переживаний, нашего сознания. Марксист – психолог видит в психическом особое, но не отделимое свойство организованной материи мозга, в разных субъективных переживаниях свойства разных физиологических механизмов, получая в этих последних твердую базу, прочную основу монистического понимания истории, а не дуалистическую.

И советские марксисты – психологи, до начала реставрации капитализма Сталинизм, стояли за единство субъективного и физиологического как двух неотъемлемых, хоть и не равноценных качеств единого целого – материи мозга.

Перед собой они ставили решить следующие задачи:

Действительно проверить классификацию наших внутренних переживаний.

Опровергнуть атомизм нашей субъективной психологии и доказать классификацию переживаний как единое целое с сохранением, однако, за отдельными переживаниями их своеобразных черт.

Узнать, какие физиологические механизмы, какими субъективными свойствами обладают, как функционируют при тех или иных переживаниях.

Выяснить, какие физиологические механизмы обладают свойством бессознательности, и какие – сознательностью.

Установить механизмы биологически унаследованных инстинктов и социально-приобретенных переживаний.

Изучить психику ребёнка, установить, когда, на какой стадии развития нервно-секреторной системы ребенка у него появляются наряду с бессознательными также и сознательные переживания.

Изучить механизмы психики нормальной в отличие от анормальной.

Кроме этого, марксисты-психологи ставили своей задачей социализировать психику, так как практика требовала заниматься поведением, социальными действиями людей, их управлением. Далее считалось необходимым исследовать анатомно – физиологические свойства функционирующего мозга, анатомические структуры мозга, физико- химические процессы в клеточках, составляющие их основу.

Не поняв физиологических механизмов, считали они, мы не сумеем действительно понять психику как отражение социального бытия. Психологи-марксисты считали обязательным изучить не физиологию вообще, а лишь то и лишь постольку, что и поскольку имеет психическое, субъективное свойство, субъективно неотделимое, своеобразное свойства функционирующих анатомно-физиологических механизмов мозга.169

Именно в этих направлениях творческую работу психологов-марксистов, работавших до прихода к власти сталинской мелкой буржуазии, мы и постараемся восстановить, так как более высокой разработки научной психологии у человечества не существует.

Маркс и Энгельс не только не игнорировали психологии, но и умели её превосходнейшим образом поставить на её ноги, т.е. на материалистическое обоснование. Примеров тому мы найдём и приведём предостаточно.

В научном понимании истории игнорирование психологии недопустимо. Почему? Да потому, что без психологии совершенно невозможно решение одного из важнейших вопросов исторического материализма, а именно вопроса о «способе представления» соотносительно способам производства». Без психологии нет никакой возможности выяснить, в какой степени те или иные реальные производственные условия определённым образом повлияли на известную общественную или классовую группу и тем самым предопределили темы и стиль её «способа представления», - то есть, отношение человека к среде и источнике социального содержания его психики.

§ 2. Производство – его роль в зарождении психологии у очеловечивающихся обезьян

Как мы уже говорили много раз: закон это общее, общее не существует иначе как в отдельном, через отдельное. Общее тысячами нитей связано с каждым отдельным, каждое отдельное так или иначе связано с общим, вытекает из него, определяется этим общим. Через такое свойство законов в природе мы открываем единство и всеобщую связь явлений. Не исключение в этом и психология. Если основным законом истории виступает производство, то никак не может быть не производным и психология, которая очень трудно поддаётся материалистическому познанию, как считал Л. С. Выгодский, один из сыльнейших учёных – психологов.

Для человеческого приспособления в природе важно активное изменение природы в результате производства. Оно необходимо предполагает активное изменение в поведении человека в отличие от обезьяны. «Воздействуя посредством этого движения на внешнюю природу и изменяя её, он в тоже время изменяет свою собственную природу, - говорит Маркс. – Он развивает дремлющие в последней способности и подчиняет игру этих сил своей собственной власти».170

Психология зарождается вместе с производством. Производство, как общее всей истории человечества, присутствует во всех своих следствиях. Психология – физиологическая реакция организма на социальные отношения. Первый акт психологии, рождаемый производством – цель. Чтобы осуществить производственный акт, человекообразная обезьяна уже не может руководствоваться рефлексами и инстинктами, характерными животным. Она ставит цель. Вместе с наличием цели начинается история, включающая в себя и психологи. Самое общее определение истории человечества дал Маркс в «Немецкой идеологии»: « История – это деятельность преследующего свои цели человека». Животное в своей деятельности цели не ставит. Активное приспособление человека к среде вместе с производством, изменение природы человеком не могут основываться на сигнализации, пассивно отражающей природные связи всевозможных агентов. Оно требует активного замыкания такого рода связей, которые невозможны у животного мира. Человек вводит искусственные стимулы. Если основная и самая общая деятельность больших полушарий у животных и человека есть сигнализация, то основной и самой общей деятельностью человека, отличающей в первую очередь человека от животного с психологической стороны, является сигнификация, т.е. создание и употребление знаков и при помощи которых, воздействуя извне, создает новые связи в мозгу.

Эти искусственные стимулы – средства, вводимые человеком в психологическую ситуацию и выполняющие функцию автостимуляции, мы называем знаками. Согласно определению Л.С. Выгодского, всякий искусственно созданный человеком условный стимул, являющийся средством овладения поведением – чужим или собственным – есть знак.

Самая общая основа поведения, одинаковая у животных и человека, есть сигнализация, с бесчисленным количеством сигналов и с переменной сигнализацией, -говорит И.П. Павлов. Как известно, это есть наиболее общая формулировка всей идеи условных рефлексов, лежащей в основе физиологии высшей нервной деятельности.

Но система этих связей, устанавливающихся в мозгу животного, есть копия или отражение связей между «всевозможными агентами природы», сигнализирующими наступление непосредственно благоприятствующих или разрушительных явлений. Она не может явиться адекватной основой поведения человека. Для человеческого приспособления существенно активное изменение природы – труд, производство. В своем общественном поведении человек создает искусственные сигнальные раздражители, прежде всего грандиозную сигналистику речи, и тем самым овладевает сигнальной деятельностью больших полушарий через создание и употребление знаков, которые мы ещё детально рассмотрим.

Очень важное добавление к решению этой проблемы оставил нам академик Д. Б. Рязанов в предисловии к «Диалектике в природе», иданной в 1929 году: «Теория условных рефлексов освещает психический мир животных, вв том числе и человека… но она бессильна объяснить нам, почему мыслится одно, а не другое, почему изменяются и сменяются различные формы идеологии. Именно потому, что она в своей области даёт всеобщее решение, она не может объяснить то специфическое, к которому сводится и которым определяется человеческая история». Да, те отношения, которые складываются между людьми в процессе производства, мышление и его значение в трудовой деятельности, общественные отношения, передача знаний, требуют другой формы интеллектуальной деятельности, зарождение мышления в суждениях, понятиях, абстрактном мышлении. И практическая деятельность людей в процессе производства их породила.

Высшая нервная деятельность так поражающе резко выделяет человека из ряда животных, так неизмеримо высоко ставит человека над всем животным миром, - говорил И.П. Павлов.

Естественно, возникает вопрос: как, вообще, возможно создание связей извне и регулирование поведения при помощи сигнификации и образование высшей нервной деятельности.

Эта возможность дана в совпадении двух моментов. Во-первых, возможность подобного регулятивного принципа содержания, как вывод в предпосылке, в строении условного рефлекса от безусловного заключается не в механизме, а в образовании рефлекторного механизма: «Разница только в том, - говорит И.П. Павлов, - что один раз существует готовый проводниковый путь, а в другой раз – требуется предварительное замыкание; один раз механизм сообщение готов вполне, в другой раз механизм каждый раз несколько дополняется до полной готовности».171

Во-вторых, момент, наличие которого объясняет возможность возникновения нового регулятивного принципа поведения, заключается в факте социальной жизни и взаимодействия людей, который мы рассматриваем сейчас более детально. «Как естествознание, так и философия, - говорит Энгельс, - до сих пор совершенно пренебрегали исследованиям влияния деятельности человека на его мышление. Они знают, с одной стороны только природу, а с другой – только мысль. Но существеннейшей и ближайшей основой человеческого мышления является как раз изменение природы человеком, а не одна природа как таковая, и разум человека развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу».172

§ 2.1. Психическое и психологическое, их единство и различие у животного и человека

Мы уже отмечали, что психика не находится за пределами материи, материального непрерывного процесса развития природы. Психика – закономерный, естественный результат его, как «свойство высокоорганизованной материи». Значит, в живом организме нет ничего нематериального, и живая материя это есть лишь наивысшая форма организации материи.

Здесь же нас интересует отличие психики животных от психологии человека. Нам нужно не забывать, что с физиологической стороны основным признаком высокоорганизованной материи, т.е. наличия психики, является нервная система. Психика есть у тех живых существ, у которых есть нервная система.

Вместе с нервной системой наличие психики проявляется, прежде всего, в том, что живой организм в процессе своей деятельности отображает реальный мир, т.е. воспринимает и воздействует на него. В этом проявляется характерный момент психики живого существа.

Живое существо входит в определённые отношения с окружающей средой и просто приспосабливается к этой среде, что и характерно животным.

Человек активно приспособляет эту среду к себе, изменяет её и подчиняет её своим потребностям. В этом случае отношения человека к среде носят планомерный характер и всегда направлены на достижение определённо поставленных целей. Вот такого рода деятельность человека, которая возникает в процессе производства и реализуется в планомерных отношениях человека к природе и другим людям, называется психологией человека, в основе которой лежит его сознание.

В этом-то социальном и историческом содержании сознания человека и заключается тем самым коренное отличие психики человека от психики животных. Развивая свою мысль, Маркс говорит: «Там, где существует какое-нибудь отношение, оно существует для меня, животное не относится ни к чему, для животного его отношения к другим не существуют как отношения». Таким образом, человек в смысле своей психики отличается, по Марксу, от животного тем, что у человека «его сознание заменяет ему инстинкт, или его инстинкт носит сознательный характер», что и является основным качественным отличием психики человека от психики животного. Иначе говоря, психика человека имеет по преимуществу сознательный характер и является продуктом его трудовых отношений, дающих человеку возможность подчинять и изменять природу и человеческое общество согласно его потребностям, в то время как психика животного имеет бессознательный, инстинктивный характер и является продуктом приспособления животного к природе. Каким должно быть определение психологии, раскрывающее её возникновение из психики животных, возникающей благодаря производству, возникновению общественных отношений? И такое определение было разработано: «Психология – физиологическая реакция организма на социальные отношения». Благодаря обществу, общественным отношениям складывается вместе с человеком психология, сознание, социальное поведение, которых у животных нет, и они не могут зародиться без наличия производства – основного закона истории.

И эти положения Энгельса учёные в деталях подтверждали многократно, до запрещения в СССР науки психологии.

§ 3. Влияние производства, как основного закона истории, на развитие мозга очеловечивающейся обезьяны

Научный метод познания истории монистичен, он из одной первопричины -производства, как основного системообразующего начала, т.е. закона, выводит все стороны жизни организма человека, не говоря уже об обществе, как социальном организме.

То, что мы в своей работе строго следуем за научными выводами классиков научного понимания истории и психологии, говорят все приведённые нами выше положения из их трудов.

Здесь мы намерены привести ещё одно положение, подтверждающее, что психологию, сознание людей необходимо выводить из простейших раздражений протоплазмы в единстве с последующим развитием всех живых организмов. Энгельс писал: «Дарвиным… в основных чертах установлен ряд развития организмов от немногих простых форм до всё более многообразных и сложных, какие мы наблюдаем в наше время, кончая человеком. Благодаря этому не только стало возможным объяснение существующих представителей органической жизни, но и дана основа для предыстории человеческого духа для прослеживания различных ступеней его развития, начиная от простой, бесструктурной, но ощущающей раздражения протоплазмы низших организмов и кончая мыслящим мозгом человека. А без этой предыстории существования мыслящего человеческого мозга остаётся чудом».173

В другом месте Энгельс напрямую выводит происхождение сознания в природе из производства: «… позвоночное, в котором природа приходит к осознанию самой себя – человек».174

Энгельс в статье «Роль труда в процессе очеловечения обезьяны» правильно изобразил взаимодействие между развитием руки, речи и головного мозга

По Энгельсу, как мы видим, рука есть продукт первобытного труда (не только орган, но и продукт), и первой фазой процесса очеловечения обезьяны. «Но рука не была чем-то самодавлеющим. Она была только одним из членов целого, необычайно сложного организма». Начинавшееся вместе с развитием руки и труда господство над природой расширяло с каждым новым шагом кругозор человека». Отсюда и ввиду того, что предки человека были общественными животными, «ближайшие предшественники людей пришли к тому, что у них явилась потребность что-то сказать друг другу. Потребность создала себе орган: неразвитая глотка обезьяны преобразовалась медленно, но неуклонно.

Таким образом, вследствие развития первой группы эффектов и наряду с ним начинает развиваться вторая группа наиболее важная для всего процесса и наиболее характерная для поведения человека – речевые эффекторы.

Что происходит дальше в становлении человека – «Сначала труд, а затем и рядом с ним членораздельная речь явились самыми главными двигающими факторами, под влиянием которых мозг обезьяны мог постепенно превратиться в человеческий, который при всём сходстве в основной структуре, превосходит первый величиной и совершенством. С развитием же мозга шло параллельно развитие его ближайших орудий – органов чувств», - писал Энгельс.

Совершенно отчётливо выделяются три сложных момента эволюции от обезьяны до человека: развитие 1) эффектов, 2) мозга, иначе говоря, центральных механизмов и 3) рецепторов. По времени – первый момент несколько забегает вперёд и ведет за собой остальные два. Но без их сопутствия он немыслим: каждый из трех не может происходить без двух других, и все три, в конце концов, одинаково важны и необходимы для осуществления всего процесса в целом.

Такое представление о ходе процесса эволюции в той же мере относится не только к переходу от обезьяны к человеку, но и ко всем предыдущим ступеням: развитию обезьяны из её предков и т.д.

В эволюционном процессе становления человека из обезьяны никак нельзя выдвигать на первый план работу головного мозга. Преувеличение роли центральных процессов, «ипостазирование нервной системы» считалось в досталинские времена пережитком мистических настроений. Трудно представить зависимость развития мозга от производства, развития руки, речи. Все кажется неискушенному человеку наоборот, потому что издавна считалось, что вместо души, которая когда-то сидела в теле и его приводила в движение, вместо сознания, которое как imperium in imperio извне руководило организмом, такая же по существу роль теперь предписывается головному мозгу, или его большим полушариям, или коре больших полушарий. Так же, как прежде «душа», так впоследствии головной мозг управляет поведением; в нём происходят какие-то автономные процессы, от которых зависит поведение, реакции организма «объясняются» при помощи представления об «очагах возбуждения» в головном мозге.

В действительности же не может быть никакого центрального процесса, если нет эффекторного, если вся цепь не замкнута, если импульс от рецептора не дошёл до эффектора. Кто себе представляет, что он при помощи мозговых схем и мозговых «механизмов» может объяснить поведение организма, на самом деле отдает дань своим скрытым мистическим тенденциям.

Философ Авенариус в своё время ставил в себе заслугу представление о самосохранении организма среди изменяющихся внешних условий с помощью центральных процессов. Он рассматривал эту центральную систему как нечто замкнутое, самодовлеющее, самообороняющееся.

Всё это коренным образом расходится с последующими биологическими открытиями и взглядами. Не только центральную систему, но и организм в целом никак нельзя считать чем-то в себе замкнутым. Организм не есть сохранение какого-то неизменного равновесия, как противодействие внешним вмешательствам, он скорее непрестанное видоизменение и уравновешивание, как реакция на внешние факторы. Он не «замкнутая система, самосохраняющаяся среди всего остального мира, а система во всех пунктах открытая и состоящая в непрерывном и необходимом взаимодействии со средой: и то же самое верно для взаимоотношений её отдельных частей. Только тот факт, что организм – открытая система, делает возможным его развитие и эволюцию.

Самый организм, есть не что иное, как продукт реакции специфического материала на те внешние условия, в которых он развивался, и всю его дальнейшую деятельность надо понимать, как ряд все изменяющихся реакций на внешние условия, а не как какое-то «внутреннее» силами обусловленное самосохранение, выполнение самостоятельных компенсаций.

Авенариус рассматривал центральную систему как какое-то «государство в государстве», которая, по его мнению, сама способна производить «самоустановку» на внешние воздействия, компенсируя менее существенные внешние воздействия более существенными.

Если рассуждать по Авенариусу, то не рука и речь вели бы за собой мозг, а как раз наоборот, их деятельность зависела бы от каких-то установок внутри замкнутой центральной системы.

Наука биология не отрицает важную роль нервной системы вообще и головного мозга в частности. Но все-таки нервная система не все, а только один из трех одинаково важных моментов.

Взаимоотношение между головным мозгом и поведением занимало исследователей с начала XX века. Для этого исследователями удалялся или разрушался головной мозг у животных или известная часть. Затем поведение оперированных животных сравнивалось с поведением нормального, либо путём общего наблюдения или наблюдения над различными рефлексами у того и другого, либо путём выработки у них новых условных навыков. Эксперименты производились над крысами, лягушками.

Исходя из экспериментов, делались выводы, что эволюция коры шла совместно именно со всеми большими развитием вариативности навыков, т.е. с расширением возможности для организма видоизменять свое поведение при отклонениях в обычной ситуации. Это доказывает и зависимость развития мозга от действий руки и речевого аппарата.

Кроме того, все добытые факты экспериментов однозначно заставляли признать полную функциональную замещаемость отдельных частей коры головного мозга. Не имеется никакой точной мозаики в коре, как её раньше представляли, связь известных функций с определёнными участками коры выражена гораздо менее резко, чем это предполагалось. Биологи делали выводы, что поведение есть продукт взаимодействия многих отдельных нервных систем, а функция каждой такой системы зависит от того, как сложатся в данный момент её взаимоотношения со всеми другими системами. Это полностью подтверждает представление о том, что организм всегда функционирует как единое целое.

Даже открытия И.П. Павлова в области образования в головном мозге рефлексов слюнных желез не дают права распространять эти законы на центральные процессы, участвующие в поведении организма, как целого.

Частичные экстриации различных отделов коры головного мозга приводят к заключению, что оставшаяся часть коры может до некоторой степени заместить функцию удалённого участка.

Если роль, которую в каждый данный момент будет выполнять известная область мозга, не постоянна (в динамической системе), то она, наверное, зависит главным образом, от физиологического состояния организма и от предшествующих реакций, т.е., иными словами, от всего предыдущего поведения.

Отсюда и вывод: не поведение зависит от процесса в головном мозге, а наоборот, тот или иной ход этих процессов зависит от поведения. В нашем случае: действия руки, речи определяют действия мозга, его процессы. Никакие мозговые механизмы не могут объяснить поведения. Это только один из трёх моментов и не самый важный.175

Исходя из сказанного выше, тот же В. Боровский приходит к заключению, что роль головного мозга сводится к представлению структурных и функциональных возможностей для большей дифференцированности реакций. Недаром так часто сравнивали головной мозг (конечно, очень грубо) с автоматической центральной телефонной станцией. Но правильно говорилось, что коммерческие сделки в каком-нибудь большом торговом городе часто заключаются по телефону. Но делают их люди, сидящие на периферии у телефонных аппаратов, а не механик на центральной станции и не телефонистки. Так же, по общему убеждению, и труд человека производится на периферии его эффекторами – руками и речевыми органами, а уже для их работы требуются как рецепторы раздражений, так и соответствующие центральные механизмы. От эффекторной деятельности зависит жизнь организма и ею определяется то, что происходит в мозгу. От поведения зависят центральные процессы и развитие головного мозга совершенно так же, как труд человека сделал его из обезьяны человеком.

§ Огромное большинство современных буржуазных философов исходит в своем мировоззрении из принципа сознания. Предполагается, что человек есть некий герметически закрытый сосуд, или, точнее,— лейбницевская монада без дверей и окон. Эта своеобразная монада наделена сознанием, структура которого, т. е. вся совокупность форм, представлений, категорий, идей, понятий, существует как нечто неизменное, данное от века раз навсегда. Творческий характер сознания выражается в егоспособности самостоятельно производить внутри себя вещи, пред меты, свойства, процессы, которые объективируются, переносятся вне сознания и образуют то, что называют внешним миром. Но увы, — это лишь мнимый, иллюзорный внешний мир! При этом внешним по отношению к сознанию является и собственное те ло человека, так что от живого человека остается одна лишь духовная, бесплотная точка, которая и составляет то, что называют субъектом познания в собственном смысле слова. В качестве некоего бесплотного духа он создает мир из ничто, создавая в то же самое время бесконечное многообразие вещей, т. е. в с е. Таким образом мы получаем, говоря словами Ленина, «голое, абстрактное «я», сумасшедшее фортепьяно, вообразившее, что оно одно существует на свете» и что оно создает из себя все богатство вещей и явлений.

Дело не меняется также оттого, что на место мыслей вы поставите ощущения или переживания, как это делают Беркли, Мах и современные неомахисты. И в этом случае, как это показал Ленин, мы так же приходим к голому, абстрактному «я», к «сумасшедшему фортепьяно», творящему подобно христианскому богу мир из ничто.

В тех случаях, когда для преодоления солипсизма и субъективного идеализма прибегают к так называемому «сознанию вообще», то происходит чудесное превращение и перевоплощение моего «я» в коллективное «сознание вообще», в мировую душу, в бога. Этот незаконнорожденный с точки зрения логики скачок от «я» индивидуального к «я» коллективному, к «сознанию вообще» делается тогда, когда одно «сумасшедшее фортепьяно» хочет оправдать существование другого «сумасшедшего фортепьяно», когда «я» пытается узаконить существование «ты». Какими средствами достигается этот скачок? Путем своеобразной софи-стикации или, вернее, мистификации. Для всякого идеализма, объявляющего мир содержанием моего сознания, «ты», т. е. чужое «я», есть прежде всего мое содержание, мое представление, т. е. ты есть я, и я есть ты. Самосознание обладает способностью самоотчуждения (в смысле Гегеля). Для того, чтобы я мот мыслить реальное существование «ты», я вынужден объявить мое «я» всеобщим «я», абсолютным сознанием.

Словом, вся буржуазная философия отстаивает точку зрения «сумасшедшего фортепьяно». Она представляет собой «форте-пьяную» спекуляцию и теснейшим образом связана — по своей внутренней структуре, по своей внутренней сущности, с теологией, как это неопровержимо доказал Ленин в своем «Материализме и эмпириокритицизме», где он разоблачает философских реакционеров, буржуазных шарлатанов, воздвигающих на фундаменте «научной» поповщины идеализма «новую теологию», религиозную поповщину.

Против буржуазно-аристократических «духовидцев», третирующих «толпу», способную думать, что действительные вещи вызывают наши ощущения, Ленин берет под защиту наивный реализм, т. е. стихийно-бессознательно материалистическую точку зрения, на которой стоит человечество, как он говорит, принимая существование внешнего мира независимо от нашего сознания. Этот пункт заслуживает особого внимания, так как Ленин не только не отрекся от «толпы», а, наоборот, связывает «наивный реализм» с научным материализмом, опираясь при этом не на опыт «голого» абстрактного «я» философских идеалистов, а на опыт всего человечества в его историческом бытии, на непоколебимое убеждение, как говорит Ленин, человечества, являющееся результатом всего его громадного исторического опыта. Это «наивное» убеждение человечества в существовании мира независимо от нас сознательно кладется материализмом в основу его теории познания. Тем самым Ленин рассматривает научный, сознательный материализм как развитие бессознательного, стихийного материализма. «Наивное» убеждение человечества, или, точнее, его исторический опыт, сознательно возводится материализмом на ступень научного познания. Но этот опыт человечества добыт прежде всего в живой практике. Это практический опыт исторической жизни людей. Мы особенно подчеркиваем, что Ленин кладет в основу своей теории познания практический, исторический опыт человечества. Источником познания являются не только голая мысль и голое ощущение, но прежде всего практическая деятельность человека, которая побуждает нас мыслить и ощущать, которая вызывает наши ощущения и мысли. Что же удивительного в том, что практика, как говорит Ленин, есть высший и последний критерий, т. е. решающая инстанция в решении вопроса об объективности истины.

Основное различие в понимании исходного пункта теории познания между представителями буржуазной философии и марксизма состоит в том, что первые полагают, будто, человек начинает с теоретического отношения к миру, между тем как марксизм утверждает, что человек начинает с активной деятельности т. е. с практического отношения к миру, иначе говоря, люди начинают с производства.

Монадология в теории познания, исходящая ли из существования единой монады (субъективный идеализм, солипсизм) или множества монад, стремится изолировать субъект от всего внешнего мира, рассматривать его как абсолютно непроницаемое существо. Чувства, ощущения, представления, волевые импульсы существуют в абсолютном отрыве от действительного мира. Они служат не для связи с миром, а в целях отгораживания от него.

§ 3.1. Труд, производство – психофизиологический акт общественного человека, превращающий мозг обезьяны в мозг человека

Наш читатель уже знает, что наука требует строго монистического подхода к изучению истории и всех её составляющих, как атрибутов. Поэтому мы должны из всеобщего закона истории, как единого фактора вывести природу человеческой психологии, как следствие производства.

Труд, по определению Маркса и Энгельса, - есть такое осуществление человеческих сил, которое, будучи приложено к миру вещественных материальных явлений в то же время есть психофизический акт общественного человека.176

Энгельс в своем кратком очерке, посвященном происхождению труда и отличию человеческого общества от предшествовавшего ему общества четвероруких, отмечает в данном случае значение человеческой руки. И здесь, с позиции последующих после Энгельса психологических теорий, мы можем установить, что дело идет не только о сокращении полосатых мышц, но и обо всем процессе, который заключает в себе и соответственный разряд в нервных клетках и в известных пределах деятельность наших высших мозговых центров. Только принимая такую совместную деятельность мускулов и мозга, можно понять положение Энгельса о том, что именно труд явился тем первым двигающим фактором, под влиянием которого мозг обезьяны мог постепенно превратиться в мозг человека, а в последствии создалось и обратное влияние мозга и зависимых от него способностей – все более и более проясняющегося сознания, способности к абстракции и умозаключению – на трудовой процесс. Труд в поздней своем завершении есть, поэтому деятельность руки под контролем мозга. Этот правильный подход Энгельса к труду, как психофизиологическому процессу, в значительной степени определил ряд следующих психофизиологических теорий в марксизме.

Мы видим, благодаря объединению головы и руки, мускулов и мозга в едином трудовом процессе, человек входит в ряды сил природы не только как естественная сила, но воскрешает вещи из мертвых, превращает из возможных в действительные, преобразовывает их в основу идеального плана, полагает целесообразность. Именно целесообразность, целесообразная воля, выражающая во внимании (процесс, который мы опять-таки должны назвать психическим),необходима во все время труда и притом необходима тем более, чем меньше труд увлекает рабочего своим содержанием и способом исполнения.

Вот такую связь выводит А. Рейснер между трудом с одной стороны, физической природой трудящегося, с другой стороны, и психической стороной этого физиологического процесса, в третьих, в результате дает нам не только изменение природы окружающей нас при помощи труда, но при помощи последнего мы получаем и постоянное изменение собственной нашей природы: человек при посредстве труда идёт от животнообразной формы к сознательной целесообразности.

На основе диалектического метода мы видим, и многократного ещё увидим, что историческое движение человечества определяется производством, развитием производительных сил, ведущих к изменениям экономических отношений. Поэтому дело всякого исторического исследования приходится начинать с изучения состояния производительных сил и экономических отношений данного народа, данной страны. Но на этом, разумеется, исследование не доля, но останавливается, как это мы видим в работах историков времен КПСС. Историческое исследование должно показать, как сухой остов экономии покрывается живой плотью социально-политических форм, а затем – и это самая интересная, самая увлекательная сторона задачи – человеческих идей, чувств, стремлений и идеалов. Что мы и попытаемся сделать в своей работе по завещанию Г.В. Плеханова и других марксистов. В руки исследователя поступают разрозненные факты, можно сказать мертвая, сухая материя, а из рук историка должен выйти полный жизни организм человечества. Огромная роль в этом организме принадлежит психологии, позволяющей проникнуть в самые субъективные стороны жизни людей, определяемые бытием, производством.

§ 4. Высшие психические функции человека, их становление и многообразие

Высшие психические функции находятся в единстве с мыслительными процессами, которые рассматривает человеческое познание.

До сих пор мы говорили о психике человека как о каком-то замкнутом единстве. На самом деле психика человека — это хотя и единство, но единство в многообразии. Это значит, что хотя психика человека и является проявлением конкретной человеческой личности, все поведение которой имеет строго индивидуальный характер и в этом отношении обладает действительно определенным единством, тем не менее, конкретные условия жизни настолько многообразны, что они потребовали различных форм проявления и в отношении человека к внешнему миру, а тем самым в его психической деятельности. Вот эти-то отдельные формы проявления психической деятельности человека и называют психическими функциями.

Эти психические функции человека являются крайне многообразными. Ознакомимся с основными из них.

Прежде всего, как мы говорили выше, человеку в его практической деятельности приходится воспринимать и отображать реальную действительность при помощи своих органов чувств: зрения, слуха, осязания и т. п. Вот это-то отображение реального мира в сознании человека и принято обозначать двумя психическими функциями — восприятия, если мы отображаем отдельные предметы, и ощущения, если мы отображаем отдельные свойства этих предметов: их цвет, издаваемый ими звук, гладкость или шероховатость и т. п.

Конечно, в процессе отображения реального мира человек не мог отображать всегда этот мир недиференцированно. Стремление приспособиться к реальной действительности и в то же время использовать ее в своих практических целях обусловило выделение из этой реальной действительности отдельных объектов, необходимых в данный момент человеку, чем и было обусловлено формирование отдельной психической функции человека, которую принято обычно называть вниманием и которая сводится к выделению какого-нибудь объекта из ряда других и углубленному сосредоточению на нем наших мыслей. Так, человек сосредоточивается на каком-нибудь производственном процессе, на чтении книги и т. п.

Но одним только восприятием материального мира не мог, конечно, ограничиться человек в своей практической деятельности. Ему нужно было использовать этот материальный мир для удовлетворения своих потребностей. А для этого необходимо было последовательное накопление опыта, которое стало возможным только в силу того, что восприятия и ощущения, будучи «образами движущейся материи», как их называет Ленин, не исчезают бесследно из сознания человека, а сохраняются и могут быть вновь воспроизведены, образуя тот запас знаний и умений, которые закрепляют трудовые отношения человека к природе и другим людям и которые могут быть использованы человеком в любой момент его практической деятельности.

Так возникает та психическая функция человека, которая обычно именуется памятью и которая состоит в накоплении человеческого опыта, т. е. в закреплении и воспроизведении восприятий и ощущений.

Однако практическая деятельность человека, т. е. его отношения к природе и другим людям, заключается не только в том, чтобы воспринимать и воспроизводить отдельные объекты реальной действительности, — человеку приходится активно перерабатывать воспринимаемый материал, вскрывая существующие реальные отношения между отдельными объектами и делая из них обобщения и выводы, приводящие к открытию и изобретениям новых методов подчинения природы и изменения структуры человеческого общества.

Так возникают, с одной стороны, не только воспринимающая, но и обобщающая психическая функция — мышление, получающая, по словам Маркса, свою «социальную оболочку» в речи, а с другой стороны, возникает тесно связанная с мышлением функция воображения, или фантазии, сводящаяся к творческому созиданию новых форм отношений человека к природе и людям.

Все эти вышеозначенные психические функции, органически вырастающие и формирующиеся под влиянием тех отношений, в которые входит человек в процессе труда с природой и другими людьми, регулируются и направляются сознательной волей человека, т.е. активной его целеустремленностью, сопровождаемой эмоциями, т.е. чувством переживаемого удовольствия или неудовольствия, и диктуются теми классовыми отношениями, которыми, в конечном счете, определяется поведение каждого отдельного человека.

Вот эти-то все перечисленные выше психические функции — восприятия и ощущения, внимание и память, мышление и воображение, воля и эмоции — и являются теми отдельными формами проявления человеческой психики, которые и изучает психология, но именно как многообразие в единстве.

История развития каждой из высших психических функций является не прямым продолжением и дальнейшим усовершенствованием соответствующей элементарной функции, но предполагает коренное изменение направления развития и дальнейшее движение процесса в совершенно новом плане; каждая высшая психическая функция является, таким образом, специфическим новообразованием.

Высшие психические функции не надстраиваются, как второй этаж, над элементарными процессами, но представляют собой новые психологические системы, включающие в себя сложное сплетение элементарных функций, которые, будучи включены в новую систему, сами начинают действовать по новым закона. Каждая высшая психическая система представляет, таким образом, единство высшего порядка, определяемое в основном своеобразным сочетанием ряда более элементарных функций в новом целом.177

При распаде высших психических функций, при болезненных процессах в первую очередь уничтожается связь символических и натуральных функций, вследствие чего происходит отщепление ряда натуральных процессов, которые начинают действовать по примитивным законам, как более или менее самостоятельные психические структуры. Таким образом, распады высших психических функций представляют собой процесс, с качественной стороны обратный их построению.

§ 5. Организм, как единство тела и души, сознания и мышления, как основы проявления единства психических и физиологических процессов в психологии человека

§ 5.1. Единство физиологических процессов, их роль в создании диалектической психологии

При каких условиях психология может считаться наукой – этот вопрос на протяжении нескольких столетий занимал умы многих выдающихся философов, психологов, естествоиспытателей и получал от них двоякое, одинаково неверное решение.

Одни из них держались теории психо-физического параллелизма, согласно которой психические и физиологические процессы совершаются параллельно друг другу и представляют собой два обособленных и замкнутых ряда, причем один ряд явлений не может влиять на другой. Так, например, биение пульса, с одной стороны, и течение мысли – с другой, происходит параллельно одно другому, и не могут оказывать влияния друг на друга.

Возможность психологии как самостоятельной науки до настоящего времени ставится в зависимость от признания психики самостоятельной средой бытия. Широко распространено мнение, что психологическое и психическое являются синонимами, что содержание и предмет психологической науки составляет психические явления или процессы и что, следовательно, психология, как самостоятельная наука, возможна только на основе идеалистического философского допущения самостоятельности и изначальности духа наравне с материей – т.е. дуализма. Но природа монистична, дуализм в науке неприемлем и на уровне психологии. Нужен монистический подход, выведение психического из развития материи, детерминированность психики материальным состоянием природы.

При дуалистическом подходе разработка психологии психологическим методом необходимо предполагает отказ от всякого рода физических объяснений в психологии, и переход к объяснению психических явлений из психических же. Эту же мысль высказывали иногда и физиологи. Так, Павлов И.П. в начале, при исследовании психического слюноотделения, приходил к выводу, который он сам формулировал следующими словами: «Таким образом, - говорил он, - психический акт, страстное желание еды», «собака вспомнила», «собака догадалась», - были строго изгнаны из его лаборатории и был введен особый денежный штраф с сотрудников, которые в процессе своей работы прибегли к подобным психологическим выражениям для объяснения того или иного поступка животного.

Ссылаясь на психические акты, по мнению И.П. Павлова, мы тем самым становимся на путь беспричинного адэтерминистского мышления и тем самым сходим со строгого пути естествознания. Поэтому истинный путь к разрешению проблемы поведения и к овладению поведением лежит, по его мнению, через настоящую физиологию головного мозга, которая может исследовать нервные связи и соответствующие им связи рефлексов и других единиц поведения так, как если бы они никакими психическими явлениями не сопровождались вовсе.178

И.П. Павлов показал, что возможно объективно-физиологическое изучение поведения, по крайней мере, животного, совершенно не пытаясь проникнуть во внутренний мир животного, а в принципе и людей, игнорирующее психическую жизнь. Поведение животного и человека, отсюда, можно физиологически истолковать, совершенно не пытаясь проникнуть во внутренний мир, и это поведение может быть с научной точностью объяснено, подчинено известным закономерностям и даже предсказано вперед. Таковы возможности физиологического познания психического человека и животного.

Вместе с тем И.П. Павлов, оставляя за физиологией объективный, за психологией оставил субъективный подход к поведению. Здесь уже видно единство психологического и физиологического подходов в изучении поведения.

Мы видим, что старая психология, с метафизическим мышлением, глубоко отличала психические процессы от физиологических, не сводимость одних на другие. Для диалектической мысли эта проблема не является камнем преткновения, она привыкла рассматривать процессы развития, как процессы, с одной стороны непрерывные, а с другой стороны - сопровождающиеся скачками, возникновением новых качеств.

Диалектическая психология, - как писал Л.С. Выготский, исходит раньше всего из единства психических и физиологических процессов. Для диалектической психологии психика не является, по выражению Спинозы, чем-то лежащим по ту сторону природы или государством в государстве, она является частью самой природы, непосредственно связанной с функциями высшей организованной материи нашего головного мозга. Как и вся остальная природа, как мы уже видели, психика не была создана, а возникла в процессе развития. Её зачаточные формы заключены уже везде, там, где в живой клетке содержаться свойства изменятся под влиянием внешних воздействий, и реагировать на них.

Где-то, на какой-то определённой ступени развития животных, в развитии мозговых процессов произошло качественное изменение, которое с одной стороны было подготовлено всем предшествующим ходом развития, а, с другой стороны, являлось скачком в процессе развития, так как знаменовало собою возникновение нового качества, несводимого механически к более простым явлениям. Если принять эту естественную историю психики, то станет, понятна и вторая мысль, заключающаяся в том, что психику следует рассматривать не как особые процессы, добавочно существующие поверх и помимо мозговых процессов где-то над или между ними, а как субъективное выражение тех же самых процессов, как особую сторону, особую качественную характеристику высших функций мозга.. Ниже мы это ещё многократно попытаемся доказать.

Психический процесс только путем абстракции, только искусственно, выделяется или вырывается из того целостного психофизиологического процесса, внутри которого он только и приобретает свое высокое значение и свой смысл, как отмечал Л.С. Выготский. Неразрешимость психической проблемы для старой психологии и заключалось в значительной степени в том, что, благодаря идеалистическому подходу к ней, психическое вырывалось из того целостного процесса, часть которого оно составляет, и ему приписывалась роль самостоятельного процесса, существующего наряду и помимо процессов физиологических.

Напротив, признание единства этого психофизиологического процесса приводит нас с необходимостью к совершенно новому методологическому требованию: мы должны изучать не отдельные, вырванные из единства психические и физиологические процессы, которые, как подчеркивал Л.С. Выготский, становятся совершенно непонятными для нас; мы должны брать целый единый процесс, который характеризуется со стороны субъективной и объективной одновременно.

Однако признание единства психического и физического, выражается, во-первых, в допущении, что психика развилась на известной ступени развития органической материи и, во-вторых, что психические процессы составляют неотделимую часть более сложных целых, вне которых они не существуют, а значит, и не могут изучаться, - не должно привести нас к отождествлению психического и физического.

Психика, как мы показали выше, является лишь свойством высокоорганизованной материи и, следовательно, единой с этой материей. Но в то же время, повторяем мы, психика имеет свои специфические особенности, которые не позволяют её отождествлять и сводить к другим свойствам материи. Единство, но не тождество психического и физического – вот основная формулировка диалектического материализма в этом вопросе.

Конкретно в области психологии это говорит о том, что мы не можем изучать психику, как она дана самому лишь переживающему индивиду в его самонаблюдении, с чем имеет дело всякие идеалистическая психология. Психика всегда является необходимым моментом в едином психофизиологическом акте и потому может и должна изучаться лишь через свое внешнее проявление в поступках, действиях, вообще в поведении человека. Изучать поведение человека изолировано от его психики так же невозможно, как и обратно, нельзя изучать психику изолировано от поведения человека, так как они представляют органическое единство.

Мы приходим, таким образом, к признанию своеобразных психофизиологических единых процессов, представляющих высшие формы поведения человека, которые Л.С. Выготский предлагал назвать психологическими процессами, в отличие от психических и по аналогии с тем, что называется физиологическими процессами. Называя эти процессы психологическими, мы исходим их чисто методологического определения их, мы имеем ввиду процессы, изучаемые психологией, и этим подчёркиваем возможность и необходимость единого и целостного предмета психологии, как науки. И такую научную психологию Л.С. Выготский обоснованно предлагал назвать диалектической психологией.179

Все своеобразие диалектической психологии в том и заключается, что она пытается совершенно по новому определить предмет своего изучения, как единый и целостный процесс, только так стараясь найти выход из создавшегося тупика идеалистической психологии. Можно здесь припомнить предостережение Ленина в работе «Материализм и эмпириокритицизм» против неверного понимания единства психического и физического. Он говорил, что противопоставление психического и физического является совершенно необходимым в узких пределах постановки гносеологических задач, но за пределами этого такое противопоставление было бы грубой ошибкой. И мы учтем это при разработке вопросов теории познания в нашем исследовании.

Таковы в основном те методологические предпосылки, которые дает нам диалектический метод, учение диалектического материализма о материи, психике и их взаимоотношении. Из этих предпосылок исходит и должна исходить научная, диалектическая психология. Первые построения такой психологии мы находим в учебнике К.Н. Корнилова.

§ 5.2. Тело и сознание, их психическая и физиологическая взаимосвязь в психологии человека

Наука о реакциях и поведении учит нас, что «мы никогда не должны упускать из вида то обстоятельство, что когда человек реагирует хотя бы на самое ничтожное чувственное раздражение, то в реакциях сотрудничает все тело, даже если он поднимает один палец или произносит одно слово: «красный».180 Об этом мы говорили при рассмотрении антропогенеза человека

Это положение есть закон не только физиологии, а, конечно, и «психологии». Объектом психологии является изучение поведения людей, понимая под этим поведением совокупность всех реакций, какими человек отвечает на внешние раздражители. И далее у Корнилова К.Н. мы находим: «целостный подход к изучению поведения человека и составляет одно из основных положений марксистской психологии, в силу, которого, рассматривая отдельные виды реакции, мы никогда не должны забывать, что это есть не самодовлеющие реальности, а лишь удобные для анализа абстракции».181

При этом нельзя никогда забывать, что психология не должна исходить ни из понятия души и ни из понятия сознания, как чего-то насквозь отличного и обособленного от явлений материального мира. Научная психология должна признать, что в основе всего существующего лежит единственная реальность – материя. И мы с Вами, читатель, уже проследили, доказали, как материя, начиная с неорганического мира, находится в постоянном изменении, и, постепенно усложняясь в своем строении, на известной стадии своего развития приходит к тому органическому миру животных существ, который рождает из себя психику, а со становлением человека – и психологию.

Психика – то обособленная и самостоятельная сущность и не нечто отличное по самой своей природе от материи, а это есть не что иное, как только свойство высокоорганизованной материи, нервной системы, мозга, прежде всего.

Значит, в живом организме нет ничего нематериального, и живая материя – это есть не больше, как только форма организованной материи.

Истинное единство тела и души может быть установлено только в том случае, если мы отвергаем как бездушное тело, так и бестелесную душу и раскроем становление, движение сознания.

Мыслит и ощущает не душа, ибо душа, только олицетворённая и гипостазированная, обращённая в сущность функция или явление ощущения в сущность функция или явления ощущения, мышления и хотения. Мыслит и ощущает также и не мозг, ибо мозг, выделенный из тела в его целом и утвержденный сам по себе, в качестве органа духа, есть физиологическая абстракция, как душа является психологической абстракцией. Мозг только до тех пор орган мышления, пока он связан с головой и телом человека.

Человек посредством органа речи сообщает другим свои заветнейшие мысли, чувства и желания. В чувствах обнаруживаются все тайны.

Что же в отличие от этих обнаруживаемых им чувств, мыслей и желаний составляет душа человека, её сущность? Именно в проявлениях этих чувств во вне обнаруживается «природа» «души». Внешнее есть удовлетворенное внутреннее. Как же возможно чувственные явления, чувственное существование выводить из нечувственной сущности? В этом единство души и тела и состоит.

Человек не успокаивается, пока не обнаруживает внутреннего содержания своей головы и своего сердца. Словом, жить значит обнаруживать, проявлять жизнь, как состояние души. Ощущать, значит обнаруживать ощущения.

И чем интенсивнее ощущения, тем необходимее проявление их во вне, как излияние души. Поэтому «природа» души обнаруживается в её проявлениях во - вне.

Исходя из этого мы можем определять материальность души. Если душа не материальна, то как же возможно чувственные явления, чувственное существование выводить из нечувственной сущности?

Наше сознание меняется в зависимости от содержания. Тождество сознания означает тождество тела. Я другой человек в состоянии радости, чем в состоянии горя и печали, другой с пустым желудком, чем с полным. Мне совершенно чуждо изолированное, абстрактное самочувствие – это чувство определенного состояния моего бытия, моей сущности, моей души. Чувство моей самости и мое самочувствие – это чувство определенного состояния моего бытия, моей сущности, моей души.

Итак, одно из двух: или душа связана с телом, тогда она телесна, или же она бестелесна, тогда она не нуждается в теле. Говоря: душа имеет тело, мы высказываем именно ту истину, что душа телесна, что она протяженна. Если же хотят утверждать имманентность, духовность души, то следует отрицать вовсе её связь с телом или же существование самих тел.

Если человек имеет нематериальную душу, то он вовсе не нуждается в теле. О какой связи души с телом может идти речь в случае признания её не телесной духовной субстанцией? Как может нематериальное, бестелесное существо действовать на материальное тело? И как «душа» может вообще занимать какое-нибудь место?

Определения души как бестелесность, нематериальность, непротяженность, бессмертность – суть только отрицательные определения, выражения невежества и фантазии.

Стоит только обратиться к положительным определениям души, как мы освобождаемся от дуализма и приходим к монизму – к природе, к жизни, к организму, составляющему единство тела и души.

Тысячи лет люди были озабочены тем, чтобы разлучить душу с телом в целях обеспечения себе жизни после жизни. Тысячи лет они потратили на то, чтобы оторвать душу от тела, нисколько не заботясь о познании материальности мира, об изучении анатомии человеческого тела.

Единство тела и души, как единство мышления и бытия, имеют смысл только тогда, когда действительный человек является субъектом этого единства. Разъединение, обособление тела от души возможно лишь в теории; в жизни же, т.е. практически, мы такое обособление не находим и поэтому отвергаем. Практика, живая жизнь гораздо содержательнее, чем абстрактная теория. Отвлеченный рассудок есть смерть, чувства же составляют жизнь вещей, жизнь есть точка зрения конечного. Жизнь объединяет, отвлеченное знание разъединяет. Истинное единство тела и души может быть установлено только в том случае, если мы отвергаем как бездушное тело, так и бестелесную душу.

§ 6. Знак, его природное основание, происхождение и функция

Общие основы высшей нервной деятельности одинаковы у высших животных и людей. Это самая общая основа поведения, одинаковая у животных и человека, есть сигнализация.

«Итак, - говорит И.П. Павлов, - основная и самая общая деятельность больших полушарий есть сигнальная, с бесчисленным количеством сигналов и с переменной сигнализацией».182Как известно, это есть наиболее общая формулировка всей идеи условных рефлексов, лежащих в основе физиологии высшей нервной деятельности.

Но поведение человека отличает как раз то, что он создает искусственные сигнальные раздражители, прежде всего, грандиозную сигналистику речи, и тем самым овладевает сигнальной деятельностью больших полушарий. Если основная и самая общая деятельность больших полушарий у животных и человека есть сигнализация, то основной и самой общей деятельностью человека отличающей в первую очередь человека от животного с психологической стороны, является сигнификация, т.е. создание и употребление знаков, т.е. искусственных сигналов.

Человек вводит искусственные стимулы, сигнифицирует поведение и при помощи знаков создает, воздействуя извне, новые связи в мозгу, управляет мозгом и через него – собственным телом.

Возможность такого регулятивного принципа содержится в строении условного рефлекса и факте социальной жизни и взаимодействии людей. В процессе общественной жизни человек создал и развил сложнейшие системы психологической связи, без которых трудовая деятельность и вся социальная жизнь были бы невозможны. Эти средства психологической связи по самой природе и функции своей суть знаки, т.е. искусственно созданные стимулы, назначение которых состоит в воздействии на поведение и образование новых условных связей в мозгу человека. Организация высшей нервной деятельности создает необходимую предпосылку для этого, создает возможность регуляции извне.

Но ни из каких природных связей нельзя понять активного приспособления к природе, изменения природы человеком. Это можно понять только из социальной природы человека.

Изобретение и употребление знаков в качестве вспомогательных средств при разрешении какой-либо задачи психологической, стоящей перед человекам (запомнить, сравнить что-либо, сообщить, выбрать и пр.), с психологической стороны представляет в одном пункте аналогию с изобретением и употреблением орудий. При этом имеется в виду выполняемая знаком функция стимула – средства по отношению к какой-либо психологической операции, то, что он (знак) является орудием деятельности человека.

Человек, употребляя знаки, воздействует на поведение через знаки, т.е. стимулы, дав им действовать сообразно их психологической природе. Отличием знака от орудия является различная направленность того и другого. Орудие имеет своим назначением служить проводником воздействия человека на объект его деятельности, оно направлено во вне, оно должно вызывать те или иные изменения в объекте, оно есть средство внешней деятельности человека, направленной на покорение природы. Знак ничего не изменяет в объекте психологической операции, он есть средство психологического воздействия внутренней деятельности, направленной на овладение самим человекам; знак направлен внутрь. Обе деятельности эти столь различны, что и природа применяемых средств не может быть одной и той же в обоих случаях.

Овладение природой и овладение поведением связаны взаимно, как изменение природы человеком изменяет самого человека.

§ 7. Зарождение рудиментарной формы культурной памяти, письменной речи

Так же, как бросание жребия, к психологии обыденной жизни относится завязывание узелка на память, последствием которого станет зарождение письменной речи.

Человеку, в том числе и примитивному, нужно что-либо запомнить. Не доверяя свой памяти и не полагаясь на нее, он завязывает узелок или применяет какой-либо аналогичный прием. Узелок должен позже напомнить о том, что нужно сделать. И он может в известных случаях служить надежным средством запоминания.

Вот снова операция, немыслимая и невозможная у животных. А мы снова видим в самом факте введения искусственного, вспомогательного средства запоминания, в активном сознании и употреблении стимула в качестве орудия памяти видеть принципиально новую, специфически человеческую черту поведения.

История операции с завязыванием узелка чрезвычайно сложна и поучительна. В свое время появление ее знаменовало приближение человечества к границам, отделяющим одну эпоху от другой, варварство от цивилизации. Природа вообще не знает твердых границ, говорил по этому поводу Р. Турнваль: «Но если начало человечества считают с употребления огня, то границей, разделяющей низшую и высшую форму существования человечества, надо считать возникновение письменной речи. Завязывание узелка на память и было одной из самых первичных форм письменной речи. Эта форма сыграла огромную роль в истории культуры, в истории развития письма.

Начало развития письма упирается в подобные вспомогательные средства памяти, и недаром первую эпоху развития письма многие исследователи называют мнемотехнической. Широко развитые узловатые записи, так называемые квипу, употреблялись в древней Перу для ведения летописей, для сохранения сведений из личной и государственной жизни. Подобные же узловатые записи, - как писал Л.С. Выготский, - были широко распространены в самых различных формах среди многих народов древности.

Наблюдения исследователей скорее показывают, что завязывание узлов или введение аналогичных стимулов, поддерживающих запоминание, возникает впервые как чисто практическая психологическая операция, в последствие становящаяся магической церемонией.

Все исследователи отмечают исключительно высокое развитие естественной натуральной памяти у примитивного человека и лишь самые начальные и грубые формы культурной памяти. Но чем примитивнее и проще психологическая форма, тем явнее принцип её построения, тем легче ее анализ.

Сколько мысли нужно было для того, чтобы записать речь при помощи зарубок на куске дерева. Но человек активно вмешался в процесс запоминания путем создания искусственных вспомогательных стимулов в виде зарубок, которые сам связал с содержанием речи и которые поставил на службу своему запоминанию, основанному совсем на ином принципе. Подобное средство запоминания первоначально служило тому же человеку, который их вводит. В последствии они начинают служить средством общения – письменной речью, благодаря тому, что употребляются внутри одной и той же группы одинаковым образом и становятся условным обозначением, искусственным стимулом, новой формой поведения, способом овладения чужим и собственным поведением.

§ 8. Переход человечеством границы своего животного существовании, начало сознательного самоконтроля собственных действий

Основной вопрос всей психологии человека, проблема стимула – реакции, которую обычно называют ситуацией буриданова осла, выступает переходной границей человечества из своего животного существования.

Суть этого вопроса такова: если два стимула действуют с одинаковой силой в противоположном направлении, вызывая одновременно две несовместимые реакции, с механической необходимостью в животном мире наступает полное торможение, поведение останавливается, выхода нет. Обычно приводится анекдот с ослом, который испытывает голод и находится на одинаковом расстоянии от двух совершенно схожих вязанок сена, подвешенных с правой и левой стороны, он должен погибнуть голодной смертью.

Конечно, в действительности не встречается столь идеальная ситуация. Зато нередко встречается ситуации, более или менее приближающиеся к данной. В отношении животных экспериментальное исследование показало, что столкновение противоположных нервных процессов, правда несколько иного типа, но, в общем, того же порядка – возбуждения и торможения – приводит к реакции со стороны животного совсем иного характера, чем механическая неподвижность, как у буриданова осла. По наблюдениям И.П. Павлова, собака отвечает на трудную встречу противоположных раздражителей срывом, патологическим возбуждением или торможением, она впадает в невроз. Об одном таком же случае И.П. Павлов рассказывает, что собака «прямо впала в неистовство: беспрерывно двигалась всеми частями тела, нестерпимо визжала и лаяла, слюноотделение сделалось сплошным». Её реакция близко напоминала то, что называют двигательной бурей, - реакцию животного, попавшего в безвыходное положение. Итак, собака в буридановой ситуации скорее впадала в невроз, чем будет механически нейтрализовать противоположные нервные процессы.

Но нас интересует сейчас человек в подобной ситуации. Как он ведет себя при ней в первобытном обществе, на заре выхода из животной психики.

Как рассказывают исследователи, у многих племен ни одно важное решение в затруднительных случаях не принимается без бросания жребия, здесь жребий играет огромную роль. Брошенные и упавшие определенным образом кости являются решающим вспомогательным стимулом в борьбе мотивов. Леви-Брюль описывает огромное множество способов, при помощи которых та или иная альтернатива решается с помощью искусственных стимулов, не имеющих никакого отношения к самой ситуации, и вводимых примитивным человекам исключительно в качестве средства, помогающего сделать выбор из двух возможных реакций.

Какое значение имеют такие действия в культурном развитии человека, становлении его высших психических функций? В этом психологи видят начало сознательного самоконтроля собственных действий. Человек, впервые пришедший к бросанию жребия, сделал важный и решительный шаг по пути культурного развития поведения, хотя она убивает всякую серьезную попытку использовать размышление или опыт в практической жизни: зачем думать и изучать, когда можно бросить кости, или увидеть во сне. Но это будет до определенного времени. Такова судьба всех форм магического поведения, пока они не превратятся в помеху с развитием практики и мышления.

Самая же существенная черта всей этой операции со жребием заключается в новом, совершено своеобразном отношении между стимулами и реакциями, невозможными в поведении животного. Бросание жребия возникло на основе буридановой ситуации, одна ситуация породила другую. Появилась новая стимуляция созданная человеком, введены новые стимулы, которые рождают новые реакции, характерные уже человеческому поведению, как высшие психические функции, новую роль и функцию стимула. Человек сам создает стимулы, определяющие его реакции, и употребляет их в качестве средств для овладения процессами собственного поведения. Человек сам определяет свое поведение при помощи искусственно созданных стимулов средств, а вместе с этим идет развитие психических функций человека, резко отличных от животного, с зарождением рудиментарной воли.

§ 9. Зарождение непосредственной и опосредованной знаками памяти человека

Рассмотрение памяти человека в первобытном обществе показывает, что уже на самых примитивных ступенях психического развития могут быть отчетливо различены два принципиально отличных друг от друга способа её функционирования. Один из них, господствующий в поведении примитивного человека, характеризуется непосредственным, как и прямое восприятие, с которым она ещё не порвала прямой связи, и возникает из непосредственного воздействия внешнего впечатления на человека. Непосредственность и является главнейшим признаком всего процесса в целом, признаком, связывающим память человека с памятью животного, что и дает нам право называть эту форму памяти памятью натуральной.

Наряду с непосредственной памятью отличаются иные формы запоминания, принадлежащие к совершенно другому генетическому ряду и отводят нас к совершенно иной формации человеческой психики. Уже употребление узелков для запоминания или зарубки – другая психологическая структура процесса.

Два существенных момента отличают эту операцию от элементарного удерживания в памяти: с одной стороны, процесс явно выходит здесь из пределов элементарных, непосредственно связанных с памятью функций и замещается сложнейшими операциями, которые сами по себе могут не иметь ничего общего с памятью, но выполняют в общей структуре новой операции функцию прежде выполняемую непосредственным запечатлением. С другой стороны, операция выходить здесь и за пределы естественных процессов, включая в психологическую структуру и элементы среды, которые начинают использоваться как активные агенты, управляющие извне психическим процессом. Оба момента дают в результате совсем новый тип поведения – культурный тип.

При операции здесь субъект не решает задачи непосредственной мобилизации своих естественных возможностей, он прибегает к известным манипуляциям во вне, организуя себя через организацию вещей, создавая искусственные стимулы, которые отличаются от других тем, что обладают обратным действием: направляются не на других людей, но на него самого и позволяют ему с помощью внешнего знака осуществить запоминание. Пример таких знаковых операций, организующий процесс памяти, мы видим уже очень рано в истории человечества. Применение бирок и узлов, начатки письменности и примитивные знаки – все это инвентарь, указывающий на то, что, на ранних ступенях развития культуры человек уже выходил из пределов данных ему природой психических функций и переходил к новой, культурной организации своего поведения.

Совершенно понятно, что в такой высшей символической операции, как употребление знаков для запоминания, мы имеем продукт сложнейшего исторического развития. Сравнительный анализ показывает, что такого рода деятельность отсутствует у всех видов животных, даже у высших, и есть все основания считать, что она является продуктом исторического развития производства и вытекающих из этого последствий.

С переходом к знаковым операциям человек переходит не только к психическим процессам внешней сложности, но и покидает поле естественной истории психики и вступает в область психологии, исторических форм поведения.

§ 10. Психологическая природа сознания

§ 10.1. Возможна ли научная история человечества без изучения психологических основ сознания

Теория познания и научная психология, как мы могли уже убедиться, очень сильно взаимосвязаны.

Знакомясь с научной литературой по психологии времен Сталина и КПСС, мы нигде не встретим анализ сознания онтологически, как мышление, происходящее в человеке на основе его практической деятельности. Такого рода анализ сознания подменяется гносеологическим подходом, о котором мы уже говорили. Лишь в трудах Л.С. Выготского, одного из последних психологов – марксистов, мы можем проследить анализ психологической природы сознания, происходящей вместе с производственной практкой будущего человека

Игнорируя психологическую проблему сознания, научная психология, как и история человечества, закрывают себе доступ к исследованию сколько-нибудь сложных проблем не только поведения человека, но и философии, теории познания, истории искусства и т.д.

Отрицание психологического анализа сознания, стремление построить научную систему истории человечества, научной психологии без понятия «психология сознания», ведет к тому, что наука лишается необходимейших средств исследования, не выявленных, не обнаруживаемых простым глазом реакций, как внутренних движений, внутренней речи, соматических реакций и т.п. Между тем поведение человека организовано таким образом, что именно внутренние, плохо обнаруживаемые движения направляют и руководят им даже в условиях определяющей роли производства в психологическом развитии человека.

Проще говоря: человек всегда думает про себя; это никогда не остается без влияния на его поведение. Внезапная перемена мыслей во время действий всегда резко отзывается на всем поведении человека. Психологически опыты это также подтверждают. Но мы лишены возможности знать, о том, как учесть, объяснить это влияние без знаний психологической природы сознания.

Без психологического анализа сознания, по существу, стирается принципиальная грань между поведением животного и поведением человека. Биология пожирает социологию, физиология – психологию. Самое главное – исключение сознания из сферы научной психологии сохраняет в значительной мере весь дуализм и спиритуализм субъективной психологии, психологию без психики человека. Изгоняя сознание из психологии, мы прочно и навсегда замыкаемся в кругу биологической нелепости. Субъективные процессы не бывают совершенно лишними в природе.

Следовательно, остается признать одно из двух: или субъективных процессов нет – тогда невозможно изучать поведение человека, сложные формы его соотносительной деятельности безотносительно к его психике, тогда психика – побочное явление, раз все объясняется и без нее, тогда мы придем к биологическому абсурду. Для нас при такой постановке вопроса навсегда закрывается доступ к исследованию главнейших проблем – структуры нашего поведения, анализ его состава и форм. Мы всегда обречены остаться при ложном представлении, будто поведение есть сумма рефлексов.

Да и в буржуазной науке проблема сознания была вне поля зрения. «Психология определяла себя как наука о сознании», - писал Л.С. Выготский.183 Что же сдерживало изучение сознания?

Именно желание отстоять самостоятельность духа и всех наук о духе, боязнь перенесения на этот мир закономерности и необходимости, царствующей в природе, приводят к боязни объяснительной психологии. Нельзя науки о духе изучать материалистически. Но уже Фейербах возражал против этого.

Гносеологическая формула психологического материализма: «Разница между мышлением и бытием в психологии не уничтожена. Даже относительно мышления ты можешь различать между мышлением мышления и мышлением самим по себе».184

В этих двух формулах сущность всего спора, которая сложилась в психологии XX века. Где выход из этого спора?

В психологии надо различать субъект и объект, бытие и мышление – тогда мы с Фейербахом. Но что это значит? Значит, моя радость и мое интроспективное постижение этой радости – разные вещи. То, что ля меня есть духовный нематериальный, сверхчувствительный акт, то само по себе есть акт материальный, чувственный, как говорил Фейербах.185

Спрашивается, что же мы должны изучать – этот акт сам по себе таким, как он есть, или таким, каким он является мне? Материалист, как при аналогичном вопросе об объективности мира, не задумываясь, говорит: сам по себе объективный акт. Идеалист скажет: мое восприятие. Но тогда один и тот же акт у меня, пьяного и трезвого, маленького и взрослого, сегодня и вчера, у меня и у вас окажется разным в интроспекции. Больше того, в интроспекции, оказывается, нельзя непосредственно воспринимать мышление, сравнение – это акты бессознательные, а наше интроспективное постижение их не есть уже функциональное понятие, т.е. выведенное из объективного опыта.

Что надо, что можно изучать: мышление само по себе или мышление мышления. В науке мы хотим узнать истинную, а не кажущуюся причину кажимости: значит, нам нужно брать явления такими, какими они существуют независимо от меня. Изучение же субъективного в познании её есть дело логики и исторической теории познания.

§ 10.2. Физиологическое, чувственное единство тела и мышления в психологии человека

Материализм, наука, как мы уже могли убедиться, источником познания выдвигает чувственность. Посредством тех же чувств мы приходим к мышлению. Мышление само по себе ничего не может знать о предметах, об их содержании, ибо только чувствам даны реальные предметы.

Мышление есть связь, объединение в одно целое того, что чувствам дано в разъединении, как мы уже говорили несколько раз. Чувственный предмет становится лишь тогда предметом мышления, когда мы объединяем различные свойства вещи в одно целое.

Мы различаем и связываем вещи посредством мышления, признаков, различения их связи, которые даны чувствам. Мы разъединяем то, что природа связала, - словом, устанавливаем тот порядок и отношения, в которых вещи находятся фактически и реально друг к другу. Читать в связанном виде данные чувств значит мыслить.

Способность человека связывать чувственные восприятия в единстве – есть мышление. Рассматривать мышление как особую сущность вне связи его с чувственностью, нет решительно никаких оснований. Мышление следует за чувствами, а не наоборот,- чувства за мышлением.

Универсальное чувство – есть разум. Универсальная чувственность – есть духовность. Дух, стало быть, есть лишь сущность чувственности, поскольку он является не чем иным, как всеобщим.

§ 11. Психологическое и психическое, сознательное и бессознательное в психологии человека и больших групп, классов людей

В диалектическом развитии природы как единого непрерывного процесса всегда низшее присутствует в подчиненном виде в высшем. Не исключение в этом отношении и единство психического и психологического. Психическое, как низшее, присутствует в психологическом человека как бессознательное.

Все реакции человека получают двоякое выражение. Одни из этих реакций мы называем сознательными (т.е. психологическими), т.е. такими, при наличности которых человек определяет свое отношение к окружающей среде, ставит себе определенные цели и задачи и отдает отчет в их достижении. Такое поведение человека мы называем в психологии сознательным.

Но помимо этого, имеются реакции прямо противоположного характера, где эта сознательность, постепенно понижаясь, затем вдруг дает нам качественно отличную форму поведения, которую мы называем бессознательным поведением.

Таковы, например, такие реакции, как дыхание, пищеварение, кровообращение и т. п., которые обычно никак не воспринимаются субъективно, таковы также и такие реакции, которые возникают в результате торможения всех функций организма или естественным путем, как, например, во время сна, или искусственным путем, как, например, во время состояний, вызванных гипнотическим воздействием на человека.

Помимо этого, к категории бессознательных проявлений человеческого поведения необходимо отнести и такие, которые являются врожденными человеку, т. е. переданными ему по наследству от предшествующих поколений. Таковы, например, так называемые инстинктивные и эмоциональные проявления вроде питания, самосохранения, размножения, страха, гнева и т. п. Сюда же нужно отнести затем и такие проявления, которые были вначале сознательными, но которые в силу частого повторения сделались настолько привычными, что стали совершаться автоматически, бессознательно. Таковы в значительной своей доле такие процессы, как, например, хождение, умывание и т. п.

Наконец, к бессознательной сфере необходимо отнести и те из приобретенных путем личного опыта проявлений человека, которые хотя и были когда-то сознательными, но, под влиянием того, что они не гармонировали с обычным поведением человека, вошли с ним в конфликт, вредили жизнесохранению человека, они были вытеснены, как будто забыты, на самом же деле и в этом скрытом бессознательном виде все же продолжали оказывать влияние на поведение человека. Таковы многие из побуждений и поступков человека, которые, находясь в противоречии с социальными, моральными и т. п. навыками в поведении человека, вытесняются в бессознательную сферу поведения и, не находя для себя выхода в нормальных реакциях человека, сплошь и рядом высвобождаются в патологическом виде, в припадках истерии, неврозах и т. п.

Таким образом, мы видим, что поведение человека может варьировать в степени своей сознательности, начиная от вполне бессознательных реакций, как, например, в моменты глубокого обморока, до состояний высокой сознательности, как, например, в моменты сложнейших логических операций. И переход одного состояния в другое можно понять лишь только диалектически, т. е. таким образом, что бессознательные состояния поведения человека, повышаясь в своей сложности до определенного предела, сразу в виде скачка дают нам новую качественную форму — сознательного поведения, и обратно.

В этом и проявляется единство психического и психологического в поведении человека, в его природе.

Только с введением понятия – бессознательное, становится вообще возможна психология как самостоятельная наука, которая может объединять и координировать факты опыта в известную систему, подчиненную особым закономерностям, - писал Выготский Л.С.

Понятие бессознательное, как центральное понятие психологии, позволяет запомнить недостающие пробелы психологической жизни, установить отсутствующие причинные связи, мысленно продолжить описание психических явлений в тех же терминах дальше, считая, что причина должна быть однородна со следствием, или, во всяком случае, находится с ним в одном и том же ряду.

В диалектической психологии проблема бессознательного ставится совершенно иначе, чем она ставилась раньше. Она рассматривает психику как составное сложного процесса, который совершенно не покрывается его сознательной частью, и потому научная психология считает, что в психологии совершенно законно говорить о психологически сознательном и о психологически бессознательном: бессознательное есть потенциально сознательное. Является ли бессознательное чем-то реальным, обладает ли всеми свойствами психического, переживанием?

Даже когда мы психическим явлениям приписываем действие, речь идет о том, что действие произвел весь психофизиологический целостный процесс, а не одна его психическая сторона. Таким образом, уже самый характер бессознательного, заключающийся в том, что оно оказывает влияние на сознательные процессы и поведение, требует признать его психофизиологическим явлением, тем, что бессознательное не психично и не физиологично, а психофизиологично, или вернее сказать, психологично.

Материальность бессознательного мы можем также проследить на связи между бессознательным и бессловесным. В психоанализе посредством беседы, т.е. словесных реакций врач пытается воздействовать на бессознательное, т.е. на невербализованные процессы.

§ 11.2. Поведение – его единство со средой и реакциями

Диалектический метод в науке, в том числе и психологии, не знает других путей к познанию сложного целого, кроме анализа и разложения, кроме выяснения состава и сведения к элементам, а затем движение от абстрактных элементов к конкретному многообразию, в развитии и самодвижении.

Самое простейшее, общее в психологии – реакция. Вместе с развитием живой материи усложняются цепи реакций, появляются качественно новые формы психического и психологического.

В единстве с реакциями существует поведение, как две взаимосвязанные противоположности, вплоть до поведения человека. Реакция представляет собой первоначальную и основную форму всякого поведения. Поведение всегда определяется внешней средой, сложившейся ситуацией, как доминирующим фактором поведения. Ответное действие организма на раздражения внешней среды и рождает реакцию, как элементарную клеточку психического у животных и психологического у человека. «Поведение есть система победивших реакций»186, - писал Л.С. Выгодский.

В «Психологии искусства» он пишет: «Все наше поведение есть не что иное, как процесс уравновешивания организма со средой. Чем проще и элементарнее наши отношения со средой, тем элементарнее протекает наше поведение. Чем сложнее и тоньше становится взаимодействие организма и среды, тем зигзагообразнее и запутаннее становятся процессы уравновешивания. Никогда нельзя доказать, чтобы уравновешивание совершилось гармонически и гладко, всегда будут известные колебания нашего баланса, всегда будет известный перевес на стороне среды или на стороне среды или на стороне организма»187. Все поведение есть ни на минуту не утихающая борьба всех форм живой материи. Одна из важнейших функций головного мозга именно в том и заключается, чтобы установить координацию между реакциями, рефлексами, исходящими из отдельных точек, благодаря чему нервная система интегрируется до целостного индивида.

Даже здесь мы видим роль, присутствие, обусловливание элементарных элементов на дальнейшее развитие, усложнение психических органов, вплоть до нервной системы, мозга, а затем и высших психических функций человека. Такова связь между элементарными, первейшими клеточками и всеми последующими формами развития. При этом элементарное лежит в основе поведения, определяет поведение сложного организма, а у человека и сознания, мышлении и т.д. Здесь видно единство природной системы, а так же возможность монистического, системного анализа, объяснения психологии как науки, которые осуществляют единство и борьбу двух противоположностей, которые выступают источником движения, развития психического, психологии.

§ 12. Личность, её психологическое становление и развитие в единстве с историей человечества

Можно сказать, что через других мы становимся самими собой, и это правило относится не только к личности в целом, но и к истории каждой отдельной функции. В этом и состоит сущность процесса культурного развития, выраженная в чисто логической форме.

Личность становится для себя тем, что она есть в себе, через то, что она предъявляет для других. Это и есть процесс становления личности. Здесь впервые в психологии ставится во всей важности проблема соотношения внешних и внутренних психических функций.

Всякая высшая психическая функция необходимо проходит через внешнюю стадию развития, потому что функция является первоначально социальной. Это – центр всей проблемы внутреннего и внешнего поведения.

Для нас сказать о процессе «внешний» – значит сказать «социальный». Всякая высшая психическая функция была социальной раньше, чем стала внутренней, собственно психической функцией, она была прежде социальным отношением двух людей. Средство воздействия на себя первоначально есть средство воздействия на других или средство воздействия других на личность.

За всеми высшими функциями, их отношениями генетически стоят социальные отношения, реальные отношения людей.

Все высшие функции сложились не в биологии. не в истории чистого филогенеза, а сам механизм, лежащий в основе высших психических функций, есть слепок с социального.

Все высшие психические функции суть интериоризованные отношения социального порядка, основа социальной структуры личности. Их состав, генетическая структура, способ действия, одним словом, вся их природа социальна; даже превращаясь в психические процессы, она остается квазисоцальной. Человек и наедине с собой сохраняет функции общения.

Изменяя известное положение Маркса, мы могли бы сказать, что психическая природа человека представляет совокупность общественных отношений, перенесенных внутрь и ставших функциями личности и формами его структуры. Мы видели, - писал Л.С. Выготский, - высшие психические функции, например, функция слова, раньше были разделены и распределены между людьми, потом стали функциями самой личности. В поведении, понимаемом как индивидуальное, невозможно было бы ожидать ничего подобного.

Раньше предполагали, что функция есть у индивида в готовом, полу готовом или зачаточном виде, в коллективе она развертывается, усложняется, повышается, обогащается или, наоборот, тормозится, подавляется и т.д. Ныне мы имеем основание полагать, что в отношении высших психических функций дело должно быть представлено диаметрально противоположно.

Культурные формы поведения суть именно реакции личности. Изучая их, мы имеем дело не с отдельными процессами, взятыми в абстракции и разыгрывающимися в личности, но с личностью в целом.

Развитие личности и развитие реакций личности – это, по существу, две стороны одного и того же процесса, в которых психология гуманизируется.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Content

Цыгульский Виктор Федосиевич Диалектика истории человечества. Том 2