Майкл Морпурго

Слушай Луну

© И. Тетерина, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Филипу и Джуд

Вместо предисловия

Kаждый из нас откуда-то родом. А я, можно сказать, родом ниоткуда. Сейчас поясню. Когда-то, давным-давно, мою бабушку просто вынесло на берег моря волной, словно русалку, – разве что вместо рыбьего хвоста у нее были две ноги. На вид ей тогда было лет двенадцать, хотя точно не скажешь, потому что ведь никто не знал, кто она такая и откуда взялась. Она была еле живая от голода, себя не помнила от лихорадки и могла выговорить всего одно слово: «Люси».

Перед вами история мой бабушки – в том виде, в каком я услышал ее от тех, кто знал бабушку лучше всего: от моего деда, от других родственников и друзей и в первую очередь от нее самой. За многие годы я восстановил все подробности, какие только смог, опираясь исключительно на свидетельства очевидцев событий.

Хочу поблагодарить Музей архипелага Силли за помощь и за доступ к школьным журналам и другим источникам и отдельно семью покойного доктора Кроу с острова Сент-Мэрис за разрешение привести выдержки из его личного дневника. Мои родные и многие другие люди, слишком многочисленные, чтобы можно было перечислить их всех здесь – с островов Силли, из Нью-Йорка и других мест, – терпеливо помогали мне в моих изысканиях и в выстраивании всей картины.

Можно сказать, что эта история завладела моим воображением с самого детства, сделавшись почти что наваждением. Я периодически возвращался к ней на протяжении едва ли не всей моей жизни. Она просто не шла у меня из головы, что, если подумать, совсем не удивительно. Ведь это история моей бабушки, – и бо́льшая часть этой истории, как вам скоро предстоит узнать, была записана мною с ее собственных слов, под ее диктовку. Так что в каком-то смысле это и моя история тоже, история моей семьи.

Именно благодаря бабушке мы все стали теми, кто мы есть, – впрочем, о роли деда тоже не стоит забывать. Я сделался тем, кто я есть, благодаря им обоим. Я добился того, чего добился, стал тем, кем стал, жил там, где жил, написал то, что написал, благодаря им. Потому-то и родилась эта книга – так я говорю спасибо бабушке с дедушкой. А еще потому, что это самая невероятная и невозможная история из всех, какие мне доводилось слышать.

Глава первая

Ловись, ловись, рыбка

Архипелаг Силли, май 1915 года

Была пятница, и потому они отправились ловить макрель. По пятницам Мэри всегда подавала им на ужин макрель, но Альфи и Джим, его отец, отлично знали, что она не станет этого делать и никакой макрели им не видать, если они не наловят достаточно, чтобы накормить четверых. И Альфи, и его отец отличались отменным аппетитом, по поводу чего Мэри с удовольствием сокрушалась вслух. Но и насыщала этот аппетит она тоже с удовольствием.

– Желудки у вас обоих просто бездонные, – с неприкрытым восхищением приговаривала Мэри, глядя, как сын и муж наперегонки уплетают каждый свою порцию – по три рыбины на каждого, если улов был хорош.

Еще ведь надо было накормить и дядю Билли тоже. Он жил один в лодочном сарае на берегу Зеленой бухты, потому что ему так нравилось. От фермы Вероника, где жили они сами, это было через поле – рукой подать. Мэри каждый вечер относила ему ужин, но, в отличие от Альфи, тот мог и возмутиться, что это снова макрель. «Я люблю крабов», – заявлял он. Однако же, если Мэри приносила ему краба, вместо благодарности она слышала: «Где моя макрель?»

Да уж, поискать еще таких приверед, как дядя Билли. Причем привередничал он почти всегда и по любому поводу. Он вообще был не как все нормальные люди. Как любила повторять Мэри, потому-то он такой необычный.

В то утро клева все никак не было, хоть плачь. Чтобы не унывать, они говорили об ужине, воображали, как вечером Мэри будет готовить для них макрель: обмакнет во взбитое яйцо, обваляет в овсянке, потом приправит солью и перцем. Рыбу она всегда жарила только на сливочном масле. Они представляли, как поплывут по дому запахи, а они будут сидеть за кухонным столом в предвкушении, глотая слюнки, наслаждаясь запахом аппетитно скворчащей на сковороде рыбы.

– Конечно, когда она узнает, что мы с тобой учудили, Альфи, – сказал Джим, налегая на весла, – посадит нас на хлеб и воду на целую неделю. Она как пить дать не обрадуется, сын, ох не обрадуется. Будет мне на орехи, да и тебе тоже.

– Давай поближе к Сент-Хеленс, отец, – отозвался Альфи; мысли его сейчас были куда больше заняты макрелью, нежели неминуемым нагоняем от матери. – Там клюет почти всегда, у самого берега. Помнишь, в прошлый раз мы там выловили аж целых шесть штук?

– Не люблю я это место, – покачал головой Джим. – Никогда не любил. Но может, ты и прав, надо попробовать. Жаль только, ветра нет, парус не поставишь. Умаялся я что-то уже грести. Давай-ка ты, Альфи. Теперь твоя очередь.

Они поменялись местами.

Пересев на весла, Альфи обнаружил, что опять думает об ужине, о запахе скворчащей на сковородке макрели. Потом мысли его перескочили на то, как трудно запомнить и описать запах; со звуками и картинками это почему-то куда легче. Макрель раскладывали по тарелкам, а после полагалось еще прочесть благодарственную молитву. Им с отцом лишь бы протарабанить ее побыстрее – так считала Мэри. Сама-то она никогда не спешила. Молилась она искренне, с чувством, всякий раз по-разному; для нее это был не просто утративший смысл ритуал, который исполнил поскорее, и ладно. Сказав «аминь», она выдерживала приличествующую почтительную паузу, прежде чем приступить к еде. Альфи же с отцом накидывались на свою макрель без промедления, точно оголодавшие бакланы. После еды был еще крепкий сладкий чай с теплым свежим хлебом, а если повезет, то и с хлебным пудингом. Пятничный ужин всегда превращался в настоящий пир.

День уже клонился к вечеру, а похвастать им до сих пор по большому счету было нечем: рыбы наловить удалось до обидного мало. Джим теперь не греб, поэтому ветер пробирал его до самых костей. Джим повыше поднял ворот куртки. «Что за май такой, холодина, как в марте», – подумалось ему. Он посмотрел на сына, – тот легко и размеренно орудовал веслами. Просто завидно, до чего парень сильный и гибкий. Зато и гордиться не грех таким сыном. И он, Джим, когда-то был так же молод и силен.

Джим опустил взгляд на свои руки – мозолистые, заскорузлые и растрескавшиеся. Грязь в них въелась намертво. Еще бы – столько лет он рыбу ловит и с землей возится. Он снова привычным движением насадил на крючок наживку. Пальцы двигались сами по себе. Он порадовался тому, что не чувствует их. Пальцы задубели от холода и соленой морской воды, занемели от ветра. Некоторые из застарелых трещин на сгибах вновь разошлись и саднили бы сейчас нещадно. Очень даже неплохо ничего не чувствовать, решил он. Удобно. Интересно, почему уши до сих пор ноют? Тоже пора бы перестать.

Джим улыбнулся про себя, вспомнив, как все начиналось сегодня за завтраком. Затеял это все Альфи. Ему не хотелось в школу, а хотелось на рыбалку. Он частенько заводил эту песню, но обычно его никто не слушал. И тем не менее парень не сдавался.

– Скажи матери, что я тебе нужен, – подступил он к отцу с утра. – Скажи, что без меня вообще никак. Она тебя послушает. Я не буду тебе мешать, отец, честно.

Джим и так знал, что никаких хлопот с сыном не будет. Парнишка отлично умел ходить под парусом, мог без устали грести, знал здешние воды как свои пять пальцев и рыбачил охотно. Всегда так и рвался в море, верил, что хоть что-нибудь да поймает. А что тут сделаешь – в его годы все так. И рыба его вроде как тоже любила. Джим частенько замечал, что привозит больший улов, когда берет с собой сына. В последнее время рыба в окрестностях Силли ловилась из рук вон скверно, и Джим выходил в море на ловлю скорее с робкой надеждой, чем с уверенностью. В последнее время все рыбаки возвращались не солоно хлебавши, не только он один. В любом случае в компании Альфи рыбачить было всяко веселее. Так что он согласился. Обещал, что попробует уломать Мэри, чтобы та позволила сыну пропустить денек в школе и отправиться ловить рыбу.

Однако все их мольбы и уговоры оказались напрасны, как Джим и предупреждал Альфи. Мэри была непреклонна: Альфи должен идти в школу, он и так уже слишком много напропускал, вечно так и норовит увильнуть от уроков. То ему на ферме надо отцу помочь, то на рыбалке. Все, с нее хватит. Джим знал, что, когда в голосе жены прорезаются такие нотки, спорить с ней без толку, все одно ничего не добьешься. Он и настаивал-то только ради сына – показать парню, что действительно хотел взять его с собой. Дать ему понять, что отец с ним заодно. Видя, что у отца ничего не выходит, Альфи встрял сам и попытался уговорить мать:

– Это же всего один день, мама, подумаешь, экая важность!

– Когда мы вдвоем, нам всегда удается наловить больше рыбы.

– И вообще, вдвоем в море всегда безопасней, ты сама так говорила, я слышал.

– И потом, я терпеть не могу Зверюгу Бигли. Все знают, что учитель из него никудышный. Только место зря в школе занимает, и вообще, вся эта ваша школа – пустая трата времени.

– Если ты позволишь мне сегодня остаться, мама, я, как вернусь, вычищу тебе курятник и привезу с берега целую тачку водорослей на удобрения. Чего ты хочешь, то и сделаю.

– Чего я хочу, Альфи, так это чтобы ты отправлялся в школу, – отрезала Мэри.

Все было напрасно. Она не уступит, хоть ты тресни. И поделать тут ничего не поделаешь. Поэтому Альфи с унылым видом поплелся в школу. В ушах у него звучали слова, которыми Мэри его напутствовала:

– Жизнь – это не одни только лодки да рыба, Альфи! Что-то я не слышала, чтобы рыбы научили кого-то читать и писать! А тебе по этой части хвалиться нечем, так и знай.

Когда он удалился, Мэри обернулась к Джиму.

– Мне нужно к ужину девять хороших рыбин, Джимбо, не забудь, – сказала она мужу. – Только оденься потеплее. Может, на дворе и весна, да только ветер свищет будь здоров, я вся продрогла, пока кур кормить ходила. Твой сын опять забыл это сделать.

– Как он чего забудет, так сразу и мой, – проворчал Джим, натягивая куртку и сапоги.

– Ну а в кого же еще, по-твоему, он такой уродился? – фыркнула Мэри, застегивая на муже куртку. Потом чмокнула его в щеку и огладила по плечам. Она всегда так делала, и это очень ему нравилось. – И кстати, Джимбо, я пообещала дяде Билли приготовить ему завтра краба – ты же знаешь, он до крабов сам не свой. Только смотри, чтоб был хороший. Не слишком большой и не слишком маленький. Старого, жесткого и жилистого он есть не станет. Он у нас тот еще неженка. Смотри не забудь.

– Не забуду, не забуду, – пробурчал Джим себе под нос, выходя за дверь. – Билли твоему не угодишь. Балуешь ты этого старого пирата, ох балуешь, вот что я тебе скажу.

– Ничуть не больше, чем тебя, Джим Уиткрофт, – возразила она.

– Да и вообще, – продолжал Джим, – старому пирату Джону Сильверу старый, жесткий и жилистый краб будет в самый раз, ему под стать.

Когда речь заходила о дяде Билли, они каждый раз устраивали такую шутливую перепалку. Ведь только и оставалось, что искать во всем этом смешную сторону. Потому что думать о том, как жизнь обошлась с дядей Билли, было слишком больно.

– Джим Уиткрофт! – одернула его жена. – Не забывай, ты говоришь о моем брате. Он не старый и не жилистый, просто живет в своем собственном мире. Он не такой, как все мы, и я ничего не имею против этого.

– Как скажешь, Мэриму, как скажешь, – отозвался Джим и, весело помахав Мэри картузом, двинулся через поле к Зеленой бухте, напевая любимую песенку дяди Билли так, чтобы жена могла ее услышать:

– Йо-хо-хо и бутылка рому! Йо-хо-хо и бутылка рому!

– Джим Уиткрофт, я все слышу! – В ответ Джим лишь снова помахал ей картузом. – Смотри, Джимбо, ты осторожней там, ладно? – крикнула она ему вслед.

Джим всегда восхищался тем, с каким бесконечным терпением и неизменной преданностью Мэри относилась к брату. И все же про себя он возмущался: Мэри столько для него сделала и делает каждый день, а он словно бы и не замечает! С берега Зеленой бухты до Джима доносилось пение: Билли распевал на палубе своей лодки, своей «красавицы „Испаньолы“», как дядя Билли ее называл.

На самом деле красавицей ее мог считать только Билли – это была древняя посудина, прохудившийся остов старого люгера, давным-давно брошенного гнить на берегу Зеленой бухты. Уже пять лет минуло с тех пор, как Мэри привезла дядю Билли из больницы домой и поселила его в лодочном сарае на берегу. Она обустроила для него гнездышко на чердаке, где когда-то хранились паруса, и с тех пор он чуть ли не каждый день в любую погоду копошился на берегу Зеленой бухты, ремонтируя старый люгер. Это Мэри рассказала ему про эту лодку, когда он лежал в больнице, и, едва успев привезти его домой, подтолкнула вновь заняться корабельным делом, которое он так любил в юности. Мэри была свято уверена, что ее брату нужно чем-то себя занять, найти что-то такое, к чему можно приложить руки, вспомнить о том, что когда-то он был мастером.

Все вокруг, включая Джима, считали, что дело гиблое, что за долгие годы под открытым небом люгер безнадежно прогнил и восстановить его уже невозможно, и уж кому-кому, а Билли-Приплыли, как его за глаза называли на острове, это точно не по зубам. Одна Мэри упрямо продолжала в него верить. И очень скоро все убедились, что она была права. В корабельных делах Билли-Приплыли – что бы люди о нем ни думали – разбирался на отлично. С каждым днем старый люгер на берегу Зеленой бухты все молодел и молодел, становился все глаже и красивее.

Сегодня утром, когда Джим шел к своей лодке, люгер стоял на якоре, сверкая свежей зеленой краской, с черными буквами «Испаньола» на боку. Пусть он был еще не завершен, но строгие и изящные линии его корпуса теперь видели все, кто проходил по берегу Зеленой бухты. Несколько недель назад дядя Билли поставил главную мачту, и теперь «Испаньола» выглядела почти законченной. Без посторонней помощи – дядя Билли в житье и в работе предпочитал обходиться без компании – он возродил ее к жизни. Все считали, что дядя Билли не в себе, «немножко с приветом», так о нем обычно говорили, – однако же, глядя на то, во что он за годы упорного труда сумел превратить эту старую посудину, на острове его зауважали. Впрочем, это не мешало ему по-прежнему оставаться в глазах островитян Билли-Приплыли, потому что все знали, где он побывал и откуда приплыл, – по нему все прекрасно видно было.

С берега Джим мог разглядеть, чем занят на палубе Билли. Он поднимал черно-белый флаг с черепом и костями, как делал каждое утро с тех пор, как на «Испаньоле» появилась мачта. На нем была пиратская треуголка, которую соорудила для него Мэри, и он распевал во все горло. У дяди Билли случались хорошие и плохие дни. Сегодня, судя по тому, что он был в треуголке и пел, день был хороший, а это значило, что Мэри придется полегче. Когда на Билли находил очередной приступ черной тоски, он делался совершенно невыносимым. И по каким-то причинам, которых Джим никогда не понимал, Мэри вечно доставалось от него больше всех. А ведь это она спасла его, она привезла его домой, и ее он любил больше всех на свете.

Джим так залюбовался «Испаньолой» и так погрузился в размышления о дяде Билли, что лишь сейчас заметил на борту «Пингвина», их семейной рыбачьей лодки, Альфи, который успел забраться внутрь и уже хлопотал, готовясь к выходу в море. Он отвязал лодку и погреб навстречу отцу по отмелям.

– Что это ты удумал, Альфи? – попытался возмутиться Джим, беспокойно глянув через плечо. – Вот мать тебя увидит…

– Знаю, знаю, она выдаст мне на орехи, – с улыбкой пожал плечами мальчик. – Я не успел на школьную лодку. Страшная жалость. Ты же был там, сам видел, как она уплыла без меня. Так, отец?

Джим не смог удержаться от смеха.

– До чего же скверный ты мальчишка, Альфи Уиткрофт, – сказал он, забираясь в лодку. – Ума не приложу, и в кого только ты такой уродился? Ну, раз так, лучше нам с тобой без улова не возвращаться, а не то нам обоим не поздоровится.

Выйдя в море, примерно через час они пристроились рыбачить в окрестностях острова Форманс. Альфи пришлось попотеть, выгребая против течения, идущего вдоль всего берега бухты Пентл. Пора парню передохнуть, решил Джим и пересел на весла. Он отправился проверять верши, которые расставил в прошлый раз. В них попалось в общей сложности три жирных краба – значит, один достанется на ужин дяде Билли, а два других пойдут на продажу – и один кальмар, которого можно было пустить на наживку. Альфи удалось выудить пару рыбин сайды.

– Это пойдет разве что на котлеты, – проворчал Джим, – а больше-то они ни на что не годятся. Мать сайду не слишком жалует. С таким уловом домой возвращаться никак нельзя. Надо найти макрель.

– Пошли на Сент-Хеленс, – предложил Альфи и снова взялся за весла. – Макрель там кишмя кишит, отец, – лови не хочу, вот увидишь.

На море уже воцарился мертвый штиль, на воде не было ни зыбинки, и течение быстро принесло их к Сент-Хеленс. Опасаясь сесть на камни, они шли с оглядкой; Альфи аккуратно греб к единственному песчаному пляжу на острове. Джим выбросил якорь. Несколько недель назад отсюда они вернулись с отличным уловом – с дюжину рыбин, если не больше, все крупные, как на подбор, и все поймались за несколько минут. Может, и сейчас повезет.

Потому что без везения тут никак. Макрель – дело такое. Бывает, целый день рыбачишь прямо над косяком, и хоть бы крохотная рыбешечка. А бывает, они просто наперегонки на крючки прыгают, только успевай вытаскивать – тугие, гладкие, серебристые, так и пляшут на леске. Джим помнил, как радовалась Мэри, когда они возвращались домой с хорошим уловом и, гордые собой, хвастались ей, как она обнимала их и говорила, что таких отличных рыбаков в целом мире нет.

Джим забросил леску.

– Ловись, ловись, рыбка, – приговаривал он. – Давай, клюй скорей. Ну же, будь умницей, рыбка, и тогда Мэриму снова выйдет нас обнимать, а вечером будет у нас пир на весь мир. Давай, рыбка. Ну, чего застряла? Я, пока тебя не поймаю, не уйду. Пока тебя всю не выловлю.

– Они там, – сказал Альфи, вглядываясь в воду с другой стороны лодки. – Я их вижу. Спорим, у меня у первого клюнет, отец?

Первым услышал этот звук Альфи, но не сразу, далеко не сразу. Ни один из них пока не поймал ни одной рыбины, даже намека на клев не было. Оба молчали, предельно сосредоточенные. Альфи сидел, сгорбившись над удочкой, напряженно вглядываясь в прозрачно-зеленоватую морскую воду, и из глубины ему издевательски помахивали пучки водорослей. Тут-то он и услышал чей-то зов. Этот звук сразу показался ему странным, было в нем что-то не то, что-то неправильное. Альфи оторвался от лески. Звук доносился с острова, источник его находился ярдах[1] в ста, где-то совсем недалеко от берега. Как будто негромкий плач или, скорее, хныканье. Может, конечно, это белёк. Но голос уж очень похож на человеческий.

Глава вторая

Обиталище призраков

– Ты это слышишь, отец? – спросил Альфи.

– Это чайки, Альфи, – отозвался Джим.

И правда, по берегу, вытянув шею, ковылял за матерью чаячий птенец. Малыш протяжно голосил, выклянчивая еду. Но очень скоро Альфи понял, что это не чайки издают тот плач. Чаек он знал гораздо лучше всех других птиц, но никогда раньше не слышал, чтобы чаячий птенец так кричал. Звук, который он слышал, был совсем другой – не как птичий вскрик, не как тявканье тюленьего детеныша. Хотя ведь чайки могли кого угодно изобразить, – не так хорошо, как вороны, но все-таки похоже. Озадаченный Альфи напрочь позабыл про рыбную ловлю. Две чайки, мать и птенец, поднялись в воздух и полетели прочь; птенец все так же настойчиво требовал кормежки. Пляж опустел, но звуки не прекратились. Плач слышался снова и снова.

– Это не чайки, отец. Точно не чайки, – сказал Альфи. – Это что-то другое. Послушай!

Звук доносился из какого-то места за пределами береговой линии, откуда-то со стороны не то старого чумного барака, не то огромной скалы посреди острова. Альфи был уже уверен в том, что никакая чайка, даже самая толковая, так кричать не умеет. И тут до него дошло. Ребенок! Так плачут дети! Чайки не умеют кашлять, а Альфи уже отчетливо различал надрывный кашель.

– Там кто-то есть, отец! – прошептал он. – На острове.

– Я слышу, – ответил Джим. – Я прекрасно все слышу, но это никак невозможно. Я никого тут не вижу, одних только чаек. Их тут сотни, и все на нас смотрят. Я же тебе говорил, Альфи, не люблю я это место, и никогда не любил. – Он умолк и снова прислушался. – Ничего не слышно. Нам с тобой просто померещилось, вот и все. Наверняка померещилось. Откуда здесь человеку взяться? Ни одной лодки на якоре поблизости мы не видели, а больше тут высадиться и негде, кроме как на этом самом пляже. Это необитаемый остров, нет на нем ни одной живой души. Здесь никто не живет уже многие годы, даже многие века.

Джим принялся вглядываться в остров в поисках признаков человеческого присутствия – следов на песке, предательского дымка или проблеска огня. Ему мгновенно вспомнились все байки, которые рассказывали о Сент-Хеленс. Он тут не впервые, уже исходил весь остров вдоль и поперек. Да и ходить-то почитай некуда: от одного края до другого едва ли полмили, а в поперечнике и вовсе несколько сот ярдов. Остров, весь заросший папоротниками, ежевикой и вереском, заваленный серыми камнями, усыпанный галькой, если не считать вот этого единственного песчаного пятачка, круто уходящего вверх, и великанской скалы, что прямо за чумным бараком. Сам чумной барак уже давным-давно лежал в развалинах, зияя провалами крыши и пустыми глазницами окон в обветшалых стенах. Одна лишь печная труба еще смотрела в небо.

Впервые Джим попал туда еще мальчишкой вместе с отцом. Они собирали плавник, складывая его в кучи на берегу, чтобы потом увезти домой, или охотились за ракушками каури, «гинеями», как они их называли. Как-то раз они с отцом даже забрались на эту скалу. Потом Джим отважился подняться туда еще раз, в одиночку, но получил нагоняй от отца, который строго-настрого запретил ему лазить туда без старших.

Даже мальчишкой Джиму никогда здесь не нравилось. Ему тут было не по себе. Даже тогда ему чудилось здесь что-то потустороннее, это место казалось ему обиталищем призраков, затерянных душ. Было что-то зловещее и печальное в этом острове, и Джим ловил себя на этом ощущении задолго до того, как впервые что-то про него услышал. За годы жизни он мало-помалу узнал всю его мрачную историю: когда-то давным-давно это был святой остров, где жили в уединении монахи, занятые размышлениями и созерцанием. На острове до сих пор сохранились развалины их часовни. А чуть позади чумного барака бил святой источник – об этом ему рассказала мать. Как-то раз Джим с матерью даже попытались отыскать его в зарослях папоротника и ежевики, но ничего у них не вышло.

Однако сильнее всего Джима тревожила история самого чумного барака – то, для чего он был построен и каким образом использовался, – тревожила настолько, что он никогда не рассказывал об этом Альфи. Некоторые истории слишком ужасны, чтобы передавать их другим. В прошлом, в эпоху великих мореплаваний, Сент-Хеленс служил карантинным островом. Чтобы помешать распространению болезней, любого моряка или пассажира, который за время пути заболевал желтой лихорадкой, тифом или любой другой заразной хворью, высаживали на Сент-Хеленс, чтобы он выздоровел либо – что было куда вероятнее – закончил свои краткие и мучительные земные дни в чумном бараке. Больных и умирающих попросту бросали здесь одних на произвол судьбы, почти что без надежды на выживание. Джима всю жизнь ужасала эта мысль. С тех самых пор, как ему рассказали про чумной барак, он считал Сент-Хеленс постыдным местом, островом страдания и смерти, которого следовало всеми силами избегать.

Теперь Джим уже очень отчетливо слышал детский плач, в этом больше не могло быть никакого сомнения – ни у него, ни у Альфи. Ни один из них не произнес ни слова. Обоим в голову пришла одна и та же мысль. Оба слышали рассказы о призраках, населяющих Сент-Хеленс, – да в здешних местах эти истории все слышали. На Силли рассказывали много всякого. Если верить этим сказкам, призраки водились на Самсоне, на Восточных островах будто бы жил призрак короля Артура, и повсюду, на всех островах без исключения, можно было услышать небылицы о призраках выброшенных на берег моряков, пиратов, утопленников. Это просто россказни, твердили себе жители архипелага, просто пустые россказни.

Хныканье вновь сменилось кашлем. Призраки так не кашляют. На острове кто-то был, какой-то ребенок. Этот ребенок плакал, поскуливал и вдобавок еще и заходился кашлем. Дитя просило о помощи – не могли же Джим с Альфи просто так его бросить! Отец и сын принялись поспешно сматывать лески, причем Альфи обнаружил, что на трех его крючках болтаются три крупные рыбины. А он ничего даже не почувствовал! Впрочем, сейчас ему было не до рыбы. Джим поднял якорь, и Альфи что было мочи налег на весла. Расстояние, отделявшее их от берега, они преодолели в несколько сильных гребков. Под днищем зашуршал песок. Они выскочили на мелководье и вытянули лодку на берег.

Стоя у края воды, они вновь прислушались. Почему-то оба вдруг сообразили, что переговариваются шепотом. Слышался лишь негромкий шелест волн, да покрикивали кулики-сороки, которые носились над самой водой, время от времени задевая крылом волну.

– Я ничего не слышу, а ты? – подал голос Джим. – И не вижу тоже.

Он уже начинал задаваться вопросом, не примерещилось ли ему все это, не подводит ли его слух. Но на самом-то деле – и Джим готов был это признать – ему просто не хотелось идти дальше. Больше всего ему сейчас хотелось столкнуть лодку обратно в воду и вернуться домой. Но Альфи уже бежал по пляжу к дюнам. Джим собрался было окликнуть мальчика, но и кричать не хотелось тоже. Отпустить сына в одиночку он не мог. Джим стащил куртку и накрыл ею улов на дне лодки, чтобы не приметили прожорливые чайки, а потом неохотно последовал за Альфи через дюны, в направлении чумного барака.

Альфи остановился на вершине дюны, глядя на чумной барак. Он поеживался, и дело было не только в пронизывающем ветре. Чайки, сотни чаек, молчаливых часовых острова, смотрели на него отовсюду: с камней, со стен чумного барака, с верхушки трубы, с небес в вышине. Чуть погодя рядом остановился запыхавшийся Джим.

– Есть кто живой? – позвал Альфи.

Ответа не последовало.

– Кто здесь?

И вновь тишина.

Пара чаек спикировали на них с высоты с пронзительными криками и вновь умчались прочь, хлопая крыльями, сначала одна, затем другая. Остальные продолжали мрачно взирать на них. Предупреждение было недвусмысленным. Вам здесь не рады. Убирайтесь с нашего острова.

– Тут никого нет, Альфи, – прошептал Джим. – Поехали домой.

– Но мы слышали чей-то голос, – возразил Альфи. – Я точно знаю, что слышали.

На этот раз нервы сдали у Джима, и он крикнул. Чутье твердило ему: возвращайся обратно, садись в лодку и греби отсюда подобру-поздорову. Но в то же время надо убедить себя, что никакого ребенка на острове нет, что Альфи не прав, что с самого начала им все почудилось. И они завопили хором, эхом повторяя крик друг друга.

В ответ где-то совсем рядом отчетливо раздалось то же самое поскуливание, но только какое-то приглушенное, сдавленное. Теперь-то уж сомневаться не приходилось. Это был голос ребенка – ребенка, перепуганного до смерти, и доносился он из чумного барака.

Первой мыслью Джима было, что это, должно быть, кто-то из местных ребятишек. Видно, малец отправился рыбачить и попал в переплет – потерял весло, к примеру, или упал за борт. В конце концов, не так давно он собственноручно вытащил из воды парнишку, который в одиночку отправился на лодке через пролив Треско. Бедолага споткнулся и полетел за борт, там его подхватило течением и унесло в море. А этого вынесло на берег Сент-Хеленс – никакого другого объяснения Джим придумать не мог. Но если бы на каком-то из островов пропал ребенок, он наверняка об этом бы слышал. Тревогу подняли бы на всем архипелаге. Все вышли бы в море на поиски. Нет, тут было что-то непонятное.

Альфи уже шагал вперед по тропинке, ведущей к чумному бараку, не переставая негромко приговаривать, обращаясь к тому, кто скрывался там, внутри, так мягко и убедительно, как только мог:

– Эй! Это всего лишь я, Альфи. Альфи Уиткрофт. Со мной тут мой отец. У тебя все в порядке, да?

Ответа не последовало. Оба они остановились на пороге, не очень понимая, что говорить и как быть дальше.

– Мы с Брайера, – подхватил Джим. – Ты же нас знаешь, да? Я отец Альфи. Что ты там делаешь? Из лодки выпал, да? Это проще простого. Проще простого. Ты небось задрог до смерти. Мы сейчас живенько тебя вытащим, отвезем домой, дадим горячего чаю с лепешкой, нальем горячую ванну. Согреешься в два счета, а?

Альфи опасливо переступил через порог чумного барака, и поскуливание прекратилось. Внутри не оказалось ни одной живой души, ничего, кроме папоротников и кустов ежевики. В дальнем конце здания, под дымоходом, виднелся очаг, укрытый сухим папоротником, толстым ковром папоротника, как будто кто-то пытался соорудить себе из него постель.

Внезапно какая-то птица выпорхнула из ниши в стене, хлопая крыльями, и сердце у Альфи едва не выскочило из груди. Он двинулся сквозь густые заросли, которые давным-давно завладели этими развалинами. Колючки цеплялись за его штаны и рубаху. Джим по-прежнему топтался у входа.

– Тут никого нет, Альфи, – прошептал он. – Ты же сам видишь.

Но Альфи ткнул пальцем куда-то в угол очага и замахал отцу рукой, чтобы не шумел.

– Не бойся, только не бойся, – произнес он вслух, ступая мягко и очень медленно. – Мы тебя мигом вытащим отсюда и привезем домой. У нас тут лодка. Мы тебя не обидим, честное слово. Все хорошо, правда. Выходи оттуда.

В зарослях папоротника мелькнуло лицо, бледное как смерть. Это в самом деле был ребенок – девочка, с запавшими щеками и слипшимися в сосульки темными волосами длиной по плечи. Она сидела, вжавшись в угол, и смотрела на Альфи огромными от ужаса глазами, сунув в рот кулак, чтобы не кричать. На плечи ее было накинуто серое одеяло. Лицо у нее было заплаканное, а саму ее колотила крупная дрожь.

Альфи присел на корточки, не приближаясь к очагу ни на шаг, – не хотел напугать девочку. Он ее видел впервые. Если бы она была с островов, он точно бы ее знал – он знал всех детей на Силли, они все друг друга знали, и не важно, кто на каком острове жил.

– Эй, – позвал он. – У тебя ведь наверняка есть имя, правда? – Она шарахнулась от него, тяжело задышала и снова закашлялась, не прекращая дрожать под своим одеялом. – Я Альфи. Меня нечего бояться, девочка. – Теперь ее взгляд был устремлен на Джима, она по-прежнему тяжело дышала. – Это отец. Он тебя не обидит, и я тоже. Ты же, поди, голодная, да? Долго ты здесь пробыла? Кашляешь ты просто ужасно. Откуда же ты тогда? И как сюда попала, девочка? – Она ничего не отвечала, лишь сидела, сжавшись в комочек, парализованная страхом, и взгляд ее метался от Джима к Альфи и обратно. Альфи медленно протянул руку и коснулся ее одеяла. – Да оно у тебя насквозь мокрое, – произнес он.

Ее босые ноги были все в грязи и песке, а платье, насколько он мог его разглядеть, представляло собой сплошные лохмотья. У ее ног валялись пустые ракушки и битая яичная скорлупа. Яйца были чаячьи.

– У нас сегодня дома на ужин будет макрель, – продолжал Альфи. – Мама прекрасно ее готовит, жарит в яйце и в овсянке, а к чаю у нас сегодня хлебный пудинг. Тебе понравится. У нас на берегу лодка. Поехали с нами? – Он сделал крохотный шажок в ее сторону, протягивая ей руку. – Ты можешь идти, девочка?

Девочка вскочила, как вспугнутый олененок, и, метнувшись прочь мимо него, поковыляла сквозь папоротник к двери. Видимо, она обо что-то споткнулась, потому что внезапно исчезла в зеленых зарослях. Джим сразу ее нашел – она лежала ничком без сознания. Из рассеченного лба хлестала кровь. Он склонился над девочкой. Все ноги у нее были в порезах и царапинах. Одна лодыжка опухла и побагровела. Девочка не дышала. Подоспевший Альфи опустился на колени рядом с ней.

– Она умерла, отец? – выдохнул он. – Она умерла?

Джим попытался нащупать пульс у нее на шее. Пульса не было. Чувствуя, как в груди поднимается паника, он вспомнил, как Альфи давно, еще маленьким, упал и как он бегом бежал домой с Альфи на руках и думал, что тот убился насмерть. Ему вспомнилось, как хладнокровно действовала тогда Мэри, как она немедленно взяла ситуацию в свои руки, уложила Альфи на кухонный стол, приложила ухо к его губам и почувствовала, что он дышит. Теперь он поступил точно так же: приложил ухо к губам девочки, ощутил тепло ее дыхания и понял, что жизнь еще не покинула ее тело окончательно. Надо поскорее везти ее домой. А там уж Мэри разберется, что с ней делать.

– Дуй к лодке, Альфи, – скомандовал он. – Живо. Я ее принесу.

Он подхватил ее на руки и, выбежав из чумного барака, поспешил по тропинке, ведущей к дюнам. Девочка была легкая, точно перышко, и обмякшая, точно промокшая тряпичная кукла. Кожа да кости, подумалось ему. Когда он добрался до берега, Альфи уже столкнул лодку на воду. Мальчик стоял на мелководье, удерживая ее.

– Забирайся внутрь, сын, – распорядился Джим. – Будешь за ней смотреть, а я сяду на весла. – Они закутали девочку в куртку Джима и уложили ее голову к Альфи на колени. – Держи ее покрепче, – велел Джим. – Нельзя, чтобы она замерзла.

С этими словами Джим почти одним движением подтолкнул лодку, запрыгнул в нее и схватил весла.

Джим греб как одержимый, пока они, миновав маяк на острове Раунд, не вошли в спокойные воды пролива Треско. Через каждые несколько взмахов веслами он бросал взгляд на девочку, которая лежала головой на коленях у Альфи. Глаза ее были закрыты, из раны на лбу по-прежнему сочилась кровь. Никаких признаков жизни она не подавала. Джим опасался, что она никогда больше не очнется.

Альфи все время с ней разговаривал, не умолкал ни на минуту. Крепко прижимая ее к себе, когда лодку в очередной раз вскидывало на волне или швыряло вниз, он продолжал звать ее, уговаривал открыть глаза, убеждал, что осталось уже недолго, что с ней все будет хорошо. А иногда к нему присоединялся и Джим тоже: когда хватало дыхания, он просил ее не умирать, умолял ее, даже кричал на нее:

– Очнись, девочка! Давай, ради всего святого, очнись! Не вздумай только умереть тут у нас, слышишь меня? Даже не вздумай!

Глава третья

Прямо как русалка

Все это время, пока Джим греб что было сил, надсаживаясь на каждом гребке, напрягая все жилы, девочка лежала на дне лодки, бледная как смерть. Голова ее безжизненно покоилась на коленях у Альфи. Джим не спрашивал у сына, как у нее дела, жива она еще или нет, потому что видел, что тот и без того расстроен и сам не свой от тревоги. Джиму очень хотелось на мгновение бросить весла и самому посмотреть, дышит она еще или нет, но он знал, что нужно продолжать грести, нужно привезти девочку на Брайер, к Мэри, и как можно быстрее. Мэри придумает, что делать, твердил он себе. Мэри спасет ее.

Никогда еще путь через пролив Треско не занимал столько времени. Альфи был уже уверен, что девочка умерла, настолько уверен, что с трудом мог заставить себя смотреть на нее. Он едва сдерживал слезы и боялся, что голос его выдаст. Он постоянно ловил на себе отцовские взгляды, но торопливо отводил глаза. Не мог он сказать отцу, какая она холодная, как неподвижно она лежит, что она умерла.

Ветер, течение и усталость чем дальше, тем сильнее замедляли Джима. Едва войдя в Зеленую бухту, он из последних сил принялся звать на помощь. Десятки островитян уже бежали со всех сторон к берегу, и Мэри в их числе, вместе с ватагой взбудораженных ребятишек, которые уже вернулись из школы и теперь увязались следом за взрослыми. Одну лишь Пег, островную рабочую лошадь, видимо, совершенно не взволновало их прибытие, и она продолжала безмятежно бродить в дюнах.

Едва Джим подплыл к берегу, все тут же высыпали на мелководье и дружно вытащили лодку на сушу. Не успел Джим выпустить из рук весла, как Мэри уже забрала девочку из рук Альфи и понесла ее прочь от края воды. Альфи остался на берегу, чтобы помочь отцу выбраться из лодки. Тот с трудом держался на ногах, так что пришлось Альфи подставить ему плечо. Выбравшись из воды, он упал на четвереньки на влажный песок, обессиленный до последнего предела, тяжело дыша и хватая ртом воздух. Голова у него кружилась, мышцы плеч горели. В его теле, казалось, не было сейчас ни единой клеточки, которая не болела бы.

Отойдя чуть подальше от воды, Мэри уложила девочку на сухой песок и опустилась рядом с ней на колени.

– Кто она такая? – крикнула она, обращаясь к сыну и мужу. – Кто она, Джимбо? Где вы ее нашли?

Джим в ответ лишь слабо помотал головой. Сил говорить у него не было. На берегу уже начала собираться толпа, люди все прибывали и прибывали, пихая и расталкивая друг друга, чтобы посмотреть. У всех была уйма вопросов. Мэри замахала на них руками.

– Да не толпитесь вы вокруг нее, ради всего святого! Бедному ребенку нужно чем-то дышать. Она и так еле живая, не видите, что ли! Отойдите! И кто-нибудь, пошлите на Сент-Мэрис за доктором Кроу. Да побыстрее! Мы отнесем ее домой, чтобы согрелась у печки. – Она коснулась лба девочки тыльной стороной ладони, потом ощупала ее шею. – Да ее же всю колотит, как я не знаю что. У нее лихорадка. Нам понадобится телега. Кто-нибудь, приведите Пег, запрягите ее, да поживее!

Джим с Альфи пробились сквозь толпу. В этот самый миг глаза девочки распахнулись. Она обвела недоуменным взглядом лица, окружавшие ее со всех сторон. Потом попыталась сесть, попыталась что-то выдавить из себя. Мэри склонилась ниже:

– Что, милая? Что такое?

Сил ей хватило только на шепот, и расслышали его очень немногие. Но Мэри расслышала, и Альфи тоже.

– Люси, – произнесла девочка.

Потом, едва Мэри уложила ее обратно, ее веки снова сомкнулись и она опять потеряла сознание.

Ее помчали на телеге на ферму Вероника. Альфи правил Пег, а Мэри тряслась в телеге, держа девочку на руках. Половина жителей острова, никак не меньше, хвостом тянулась за ними, хотя Мэри снова и снова повторяла, что они все равно ничем не могут помочь и поэтому лучше им разойтись по домам. Никто ее не слушал.

– Ты не можешь подстегнуть эту клячу, Альфи? – попросила она.

– Резвее она не поскачет, мама, – отозвался Альфи. – Ты же знаешь Пег.

– И тебя тоже знаю, Альфи Уиткрофт, – со значением заметила она. – Ну что, хорошо в школу сходил, а? – Альфи не знал, что на это сказать, поэтому не стал говорить ничего. Некоторое время они оба молчали. – Отец сказал, это ты ее нашел, – снова заговорила Мэри.

– Ну вроде того, – пробубнил Альфи.

– Что ж, раз такое дело, пожалуй, оно и к лучшему, что ты там оказался. Все, больше мы это не обсуждаем, ладно? А теперь подстегни эту лошадь хорошенько, нравится ей это или нет.

– Да, мама, – отозвался Альфи, испытывая облегчение и раскаяние одновременно.

Час спустя после того, как все добрались до дома, Джим с Альфи вместе с остальными мужчинами и мальчиками все еще топтались в саду у дома в ожидании новостей, тогда как женщины набились в кухню, к немалому раздражению Мэри, которое она даже не давала себе труда скрывать. Все наперебой давали советы, которые Мэри старательно пропускала мимо ушей. Она переодела девочку в сухую одежду, хорошенько растерла ее и поудобнее устроила у теплой печки. В саду Джим, который уже успел немного оклематься, на пару с Альфи отвечал на расспросы о том, как они с сыном нашли девочку на Сент-Хеленс. Всем не терпелось разузнать подробности, но ведь и рассказывать-то было особо не о чем. Разве что повторять все с самого начала. Однако вопросы не утихали.

Наконец с острова Сент-Мэрис приехал доктор Кроу. Окинув беглым взглядом толпу, осаждавшую дом, доктор немедленно взял ситуацию в свои руки. Встав на пороге со своей неизменной трубкой в руке, он заявил:

– Тут вам не цирк, а я вам не клоун. Я доктор, и я пришел к пациентке. А теперь марш все отсюда, а не то я разозлюсь!

По своему обыкновению, всклокоченный и растрепанный, с застрявшими в бороде после обеда ошметками капусты – не зря же его за глаза прозвали доктором Хрю, – доктор Кроу пользовался на островах всеобщей любовью и уважением. Здесь едва ли отыскался бы хоть один человек, которому не за что было бы благодарить доктора. За долгие годы он не раз и не два помог кому добрым советом, кому словом утешения. Ему достаточно было войти в дом, и всем тут же делалось легче. Но все это не мешало местным жителям слегка его побаиваться. Спорить с доктором Кроу не стал никто. Мужчины в большинстве своем безропотно потянулись прочь, женщины же, набившиеся в кухню, поворчали немного, но тоже разошлись.

– Так, мальчик мой, подержи-ка пока мою трубку, – распорядился доктор, обращаясь к Альфи, едва вошел в дом, – только не вздумай дымить, ты меня слышишь? Ну, где наша больная?

Люси сидела в кресле Джима у печки, закутанная в одеяла, с расширенными от тревоги глазами. Ее била крупная дрожь.

– Ее зовут Люси, доктор, – сообщила ему Мэри. – Это все, что мы о ней знаем, она ничего больше не сказала, только свое имя. Она никак не может согреться, доктор. Я уж чего только не перепробовала. Все дрожит и дрожит.

Доктор Кроу без лишних слов нагнулся, приподнял ступни девочки и приложил их к печке.

– По моему опыту, миссис Уиткрофт, тепло распространяется от ступней вверх, – сказал он. – Скоро она у нас будет как новенькая. Да, а лодыжка-то у нее выглядит неважнецки. Вывих, судя по всему.

– Я пыталась дать ей горячего молока с медом, – продолжала Мэри, – так она не пьет.

– Вы правильно пытались, но, по моему мнению, сейчас ей больше всего нужна вода, много воды, – сказал доктор, вытаскивая из своего чемоданчика стетоскоп, и слегка отвел от шеи одеяла, чтобы осмотреть пациентку.

Девочка немедленно натянула одеяла обратно до самого подбородка, и ее внезапно скрутил приступ надрывного кашля, от которого сотрясалось все ее тело.

– Тихо, детка, – сказал доктор. – Люси, так ведь тебя зовут? Никто тебя не обидит. – Он протянул руку, на этот раз очень медленно, и потрогал ей лоб. Потом взял за руку и пощупал пульс. – Да, у нее лихорадка, и серьезная, – заключил он, – и это скверно. Я не удивлюсь, если окажется, что порезы у нее на ногах воспалились. Она проходила с ними довольно долго, судя по их виду. – Он обернулся к Джиму. – Мне сказали, это вы нашли ее, мистер Уиткрофт? На Сент-Хеленс, да? Жуткое место.

– Да, доктор, мы с Альфи, – подтвердил Джим.

– Что она там делала? – поинтересовался доктор Кроу. – Когда вы ее нашли, она была совсем одна? Верно?

– Похоже на то, – кивнул Джим. – Мы больше никого не видели. Но, по правде говоря, у нас и времени-то на поиски особо не было. Мне это тогда и в голову даже не пришло. Потом-то мелькнула мыслишка – в смысле, что девочка могла быть там не одна. Поэтому я туда Дэйва отправил, братца моего двоюродного, на лодке и велел ему хорошенько обыскать весь остров, на всякий случай. Одна нога здесь, другая там. Думаю, он уже скоро должен вернуться.

– Вы ходили в море рыбачить, мистер Уиткрофт?

– Да, за макрелью, – ответил Джим.

– Для макрели она очень даже неплохого размера, – пошутил доктор, – это уж точно. Улов года, если можно так выразиться. Но, должен сказать, вы очень вовремя ее нашли. Она очень плоха, миссис Уиткрофт. Обезвоживание, лихорадка. Кажется, она толком ничего не ела уже много дней, а то и недель. Изголодалась до полусмерти, бедняжка.

Он принялся обеими руками ощупывать девочкину шею, потом приподнял ей подбородок и заглянул в горло. После этого он наклонил ее вперед, пальцами простучал спину, затем приложил к груди стетоскоп и некоторое время внимательно слушал, как она дышит.

– В легких обширный застой, и мне это очень не нравится, – объявил он. – Слаба, как котенок. И кашель у нее грудной, чего быть не должно. Боюсь, как бы не было пневмонии. Держите ее в тепле, как сейчас, миссис Уиткрофт. Обрабатывайте царапины и порезы. Теплый овощной бульон, горячий боврил[2], чуток хлеба. Только смотрите не переборщите поначалу. Понемножку, но часто, так будет лучше всего. Сладкий чай тоже всегда хорошо, если будет пить. И, как я уже сказал, побольше воды. Она должна пить. Мы должны сбить лихорадку, и быстро. Нехороший это озноб, очень нехороший. Если мы справимся с ознобом, кашель тоже скоро пойдет на убыль.

Он наклонился над девочкой:

– Ну, Люси, теперь будь умницей, ешь и пей, сколько влезет. Фамилия-то у тебя есть, а, детка? – Люси лишь молча смотрела на него отсутствующим взглядом. – Не слишком-то ты разговорчива, а, Люси? Откуда ты родом? Каждый человек откуда-то родом.

– Она почти ничего и не говорит, доктор. Только свое имя, – вставила Мэри.

– Значит, ты вышла из моря, – продолжал доктор, по очереди приподнимая девочке веки. – Прямо как русалка, да? Ну и ну. – Он протянул руку и приподнял край одеяла, открыв ее колени. Потом скрестил ей ноги и постучал по коленкам, сначала по одной, потом по другой. Результат его, похоже, удовлетворил. – Не переживайте, миссис Уиткрофт, как только ей станет лучше, она заговорит и мы все узнаем. По моему мнению, у нее сильный шок. Но я здесь затем, чтобы вас заверить: она никак не может быть русалкой, потому что у нее есть ноги. Пусть и расцарапанные, зато их у нее целых две. Вот, взгляните сами! – Все невольно улыбнулись. – Так-то лучше. Ей нужна жизнерадостная атмосфера. Тогда она быстро пойдет на поправку, так всегда бывает. Но тут возникает один вопрос: кто будет за ней приглядывать? А когда она поправится – что тогда? Насколько нам пока что известно, у нее никого нет, так?

Мэри ни минуты не колебалась.

– Мы, конечно, за ней приглядим, – заявила она. – Правда, Джимбо? Ты не против, Альфи?

Альфи ничего не ответил. Он не сводил глаз с девочки. Он был так рад, что она жива. Ему не давал покоя вопрос, кто это странное маленькое создание, как она вообще попала на Сент-Хеленс и умудрилась выжить там в полном одиночестве.

– Должен же у нее быть хоть кто-нибудь, Мэри, – заметил Джим. – У каждого ребенка где-то есть мать или отец. Они будут по ней скучать.

– Но кто она такая? – спросил Альфи.

– Ее зовут Люси, – заявила Мэри, – и это все, что нам покамест надо про нее знать. Как я это вижу, ее к нам привел Господь, прямо из океана. Это он послал вас с отцом на Сент-Хеленс, чтобы вы нашли ее. Поэтому мы будем заботиться о ней, пока она будет в нас нуждаться. Она будет жить с нами, пока будет нужно, пока за ней не приедут ее мать или отец, чтобы забрать ее домой. А пока что ее дом здесь. У тебя, пусть и на время, появится сестричка, Альфи, а у нас с отцом – дочка. Всегда хотели иметь еще и дочку, правда ведь, Джимбо? Да до сих пор все никак не получалось. Мы подлечим ее, доктор, подкормим, вернем этим щечкам румянец. – Она отвела со лба девочки спутанные волосы. – А там поглядим. Тебе у нас будет хорошо, милая. Не бойся.

Вскоре доктор ушел, пообещав вернуться примерно через неделю, чтобы посмотреть, как пойдут дела у Люси, и очень твердо наказав Мэри немедленно посылать за ним, если лихорадка усилится. Уходя, он забрал у Альфи свою трубку обратно.

– Ужасная привычка, мой мальчик, просто ужасная, – сказал он. – Не вздумай даже начинать курить, слышишь меня? Это очень вредно для здоровья. Скверная привычка. Если не хочешь стать завсегдатаем у докторов, лучше даже не начинай.

Не прошло и пары часов после ухода доктора, как к ним явился следующий гость. Большой Дэйв Бишоп, братец Дэйв, забарабанил в дверь.

– Дядя Джим! Ты дома, дядя Джим? – Ответа дожидаться он не стал, а просто вломился в дом, и в комнате немедленно стало тесно, такой он был огромный и громогласный. В руках у него был ворох какого-то грязного тряпья. – Я сплавал туда, дядя Джим, на Сент-Хеленс, как ты велел, – еле сдерживаясь от возбуждения, выпалил он. – Там никого больше нет, во всяком случае, я никого не видал. Весь остров обошел. Тучи куликов и чаек да парочка тюленей на камнях. Больше никого не нашел. Зато нашел вот это. – Это оказалось одеяло – серое, сырое на вид одеяло. А потом Дэйв его развернул. – Он тоже оттуда, дядя Джим. Валялся в углу чумного барака, да. Это ж плюшевый мишка, да? Ее, наверное. Чей же еще-то?

Мэри взяла у него из рук медвежонка. Как и одеяло, он был весь замызганный и насквозь мокрый, с грязной розовой ленточкой на шее. Одного глаза у него недоставало. Альфи заметил, что мишка улыбается.

Люси внезапно вскинулась и потянулась к нему.

– Это твой, Люси, милая? – спросила Мэри.

Девочка выхватила у нее из рук медвежонка и судорожно прижала к груди, будто решив никогда больше с ним не расставаться.

– Стало быть, ее, – покивал Джим. – Тут уж никаких сомнений быть не может.

– Я тут еще кой-чего нашел, – продолжал братец Дэйв. – Это ее одеяло, на нем тут какая-то странная надпись, не по-нашенски, метка, что ли, с именем или еще что, не разберу. – Он протянул им одеяло. – Я ж читать-то не умею, дядя Джим. Что тут написано?

Джим вслух прочитал имя по буквам, потом попытался его произнести:

– Виль-гельм. Вильгельм. Это ж кайзера так зовут, нет? Точно, именно так. Как Уильям, только на немецкий лад. Кайзер Билл – так его зовут, верно?

– Кайзер! – протянул братец Дэйв. – Значит, оно немецкое? Выходит, так. А если оно немецкое, значит эта девчонка тоже оттудова, разве не так? Ну, точно. Она одна из них. Колбасница паршивая. Небось, кайзерова дочурка собственной персоной.

– Ты ерунды-то не мели, братец Дэйв, – оборвала его Мэри, забирая у него одеяло. – И мне все равно, кто она и откуда родом. Хоть из Тимбукту. Мы все – дети Божьи, где бы ни родились, как бы нас ни звали и на каком бы языке мы ни говорили. Заруби себе это на носу. – Она подошла к нему вплотную и, глядя прямо в глаза, очень тихо произнесла: – А теперь послушай меня, братец Дэвид. Чтобы не смел никому рассказывать про имя на этом одеяле. Ты меня понял? Никому ни слова. Сам знаешь, что у нас сейчас творится, вокруг только и разговоров что про германских шпионов и все такое прочее. Чушь это все собачья, и больше ничего. Если это всплывет наружу, пойдут слухи. Никому ни слова. Я хочу, чтоб это осталось внутри семьи, ясно? Пообещай, пообещай мне, как на духу.

Братец Дэйв отвел взгляд, посмотрел сначала на Джима, потом на Альфи, ища поддержки. Ему явно было не по себе. Он не знал ни куда деть глаза, ни что сказать. Мэри привстала на цыпочки и, решительно обхватив его лицо обеими руками, развернула к себе.

– Обещаешь? Как на духу? – снова спросила она.

Ответил братец Дэйв не сразу.

– Ладно, тетушка Мэри, – буркнул он наконец. – Я никому ничего не скажу. Даю слово. Святой истинный крест.

Но Джим ему не поверил. Все знали, что после стаканчика-другого Большой Дэйв Бишоп готов выболтать что угодно.

– Мы ведь никому ничего не скажем, правда же, братец Дэвид? – протянул Джим с недвусмысленной угрозой в голосе, чтобы до Большого Дэйва дошло, что он настроен серьезней некуда. – Ты сплавал на Сент-Хеленс и нашел там плюшевого мишку и одеяло, самое обычное серое одеяло. А больше ты ничего не видел, как тебе и сказала тетушка Мэри. Ты же не хочешь расстроить тетушку Мэри, правда? Потому что если она расстроится, то и я тоже расстроюсь. А если я расстроюсь, мало не покажется никому. А мы ведь с тобой этого не хотим, правда?

– Ну да, – пробормотал пристыженный братец Дэйв.

Все это время Альфи, не отрываясь, смотрел на Люси.

– Никогда в жизни не видел настоящего живого немца, – произнес он. – Ничего удивительного, что она молчит как рыба. Она не говорит по-английски. И ни слова не понимает из того, что мы ей говорим. Если она немка.

И тут Люси вскинула на него глаза и на мгновение перехватила его взгляд. Это был всего лишь миг, но Альфи отчетливо понял: она поняла, что он сказал, – может быть, и не все слова до единого, но что-то определенно поняла.

Глава четвертая

Люси Потеряшка

Июнь 1915

Загадочное появление Люси из ниоткуда вот уже несколько недель подряд было на архипелаге основной темой для обсуждений. Даже новости о военных действиях из Франции и Бельгии отодвинулись на второй план, а уж эти-то новости были на островах главным предметом всех тревог и забот с тех пор, как в прошлом году разразилась война. Разве что дядю Билли эти новости оставляли равнодушным. Ну, так ведь на то он и Билли-Приплыли – живет в своем мире, а все, что вокруг творится, ему нипочем.

Все новости, которые островитяне читали в газетах или слышали от моряков, время от времени заходивших в порт на Сент-Мэрис, снова и снова вдребезги разбивали надежды на скорый мир и подтверждали самые худшие опасения. Первое время все газеты были полны патриотического пыла и восторженного оптимизма, а заголовки пестрели лозунгами и воззваниями к нации. Но в последние месяцы все это куда-то исчезло, уступив место нескончаемым новостям о потерях, о «героическом сопротивлении», «выматывающих противника боях» в Бельгии и «стратегических отступлениях» во Франции. Армии, раз за разом уступавшие свои позиции и несущие многотысячные потери, определенно не побеждали – невзирая на утверждения некоторых газет, которые все еще пытались настаивать на обратном. И большинство людей уже все прекрасно понимали. К Рождеству, вопреки всеобщим чаяниям, их мальчикам вернуться домой явно не светило.

Жители острова старались бодриться как могли. Они изо всех сил пытались поддерживать в сердцах искру надежды, но слишком уж горькими были сообщения о все более катастрофических потерях, слишком ужасающе длинными получались списки убитых, раненых и пропавших без вести. А за последние несколько месяцев на берега островов Силли вынесло тела четырех утонувших моряков Королевского военно-морского флота, и это каждый раз служило болезненным напоминанием о том, что на море дела идут не лучше, чем на суше.

Островитяне к горю были привычные. «Пропал в море» – так обычно говорили о тех, кто сгинул без вести или погиб; так гласили многочисленные надписи на могильных камнях по всему архипелагу. Но когда на острова пришла весть, что и их коснулись потери – погибли два молодых парня, которых все знали, Мартин Дауд и Генри Гибберт, – горе было общим. Оба были гребцами на гичке, и оба пали под Монсом в один и тот же день. Они были островитяне. Они были члены семьи. Война явилась на архипелаг Силли.

Но труднее всего здешним жителям, прежде всего брайерцам, перенести оказалось то, что вскоре после этого произошло с юным Джеком Броуди. На островах у него была репутация сорвиголовы и весельчака, рубахи-парня, души любой компании, ухаря и балагура. На фронт он ушел добровольцем в шестнадцать лет, не дожидаясь призыва, первым среди островитян. И, уезжая, все бахвалился, что, мол, только пустите его во Францию, уж он задаст фрицам жару. Альфи был всего-то на пару лет моложе Джека, но просто боготворил его. Вечно этот Джек во что-нибудь впутается – и хоть бы что, и боксера такого еще поискать, а в футбол гоняет лучше всех в школе. В общем, для Альфи Джек был героем и примером для подражания. И Альфи мечтал когда-нибудь стать таким же, как Джек.

Миновало полгода, как Джека проводили на войну, и он вернулся обратно домой. Теперь Альфи время от времени сталкивался с ним где-нибудь на острове: иногда его в инвалидной коляске везла по дорожке мать, иногда он ковылял на костылях сам, в гимнастерке с приколотой на груди парой медалей. Левой ноги у него совсем не было. Джек все старался держаться по-боевому. Заметив кого-нибудь, он принимался бешено махать руками. Хотя Джек вернулся искалеченным как физически, так и умственно, дух его, как ни удивительно, словно бы остался прежним. При виде Альфи он всякий раз начинал его звать, хотя и не понимал, кто перед ним. Альфи этих встреч боялся. Речь Джека была неразборчивой, голова сама по себе моталась, из полуоткрытого рта текла слюна, а один глаз, тусклый и ослепший, смотрел в никуда. Однако невыносимей всего Альфи было видеть его пустую штанину.

Альфи ненавидел себя за это, но раз или два, завидев Джека, он даже нырял в кусты, лишь бы только с ним не сталкиваться. Но иногда деваться было некуда, и он заставлял себя подойти и поздороваться, пряча взгляд, чтобы не видеть опять изуродованную ногу и багровый шрам, протянувшийся у Джека поперек лба, в том месте, куда угодила шрапнель и где, как говорила его мать при каждой встрече, до сих пор сидел у него в мозгу осколок.

– Ну, Джек, как ты сегодня поживаешь? – говорил Альфи.

И Джек силился ответить, но его спутанный разум рождал лишь спутанные слова. Бедняга не оставлял попыток, ему отчаянно хотелось общаться. Очень часто это заканчивалось тем, что, униженный, Джек в бессильном гневе отворачивался, чтобы скрыть слезы, и тогда ничего не оставалось, кроме как уйти прочь. Каждый раз, уходя, Альфи испытывал жгучий стыд.

Так что этим летом для Альфи, как и для многих других, появление Люси Потеряшки – так ее стали звать на островах – стало чем-то вроде отдушины. Она позволила всем на время отвлечься от несчастного Джека Броуди и гибели Мартина и Генри. Мрачная тень войны словно слегка отступила. Люси Потеряшка дала островитянам новую пищу для разговоров. Домыслы цвели пышным цветом. Разгул фантазии поражал размахом. Слухи ходили самые разнообразные – их правдоподобие или неправдоподобие никого не волновало. Версии и теории множились на глазах, в ход шли любые предположения – нужно же было докопаться до истины. Как Люси Потеряшка очутилась на Сент-Хеленс в полном одиночестве, имея при себе лишь потрепанное серое одеяло и облезлого плюшевого медведя с одним ухом и кроткой улыбкой.

Как она туда попала? Сколько там пробыла? И кто она вообще такая? Всем хотелось разузнать про нее побольше, а если получится, то хотя бы одним глазком и взглянуть на нее. Горстка самых любопытных даже отправилась в плавание на Сент-Хеленс, чтобы прочесать чумной барак и сам остров на предмет всего, что могло бы пролить хоть какой-то свет на эту историю. Вернулись они с пустыми руками. Наверняка было известно лишь то, что странную девочку зовут Люси, что это единственное сказанное ею слово и что Большой Дэйв Бишоп нашел в чумном бараке плюшевого мишку и одеяло, видимо принадлежавшие Люси. Большой Дэйв рассказывал о своей находке направо и налево, но, верный своему слову, о метке с именем помалкивал. Короче говоря, особенно уцепиться островитянам было не за что. Однако, лишенные каких бы то ни было достоверных сведений, они с лихвой возмещали их выдумками.

Истории обрастали все более и более фантастическими подробностями. Говорили, что Люси глухонемая и потому наверняка «малость не в себе», как дядя Билли. Если его звали Билли-Приплыли, то ее стали звать Малахольной Люси. Другие считали, что ее мать, должно быть, умерла в родах, а ее отвез на Сент-Хеленс и бросил там жестокий отец, которому надоело кормить такую дочь.

Ходили также слухи, что она якобы была ребенком одного из тех бедолаг, которых оставили в карантине в чумном бараке многие столетия назад, что она давным-давно погибла там и с тех самых пор бродила по острову – затерянная душа, маленький призрак. А может, она упала за борт какого-то корабля из тех, что бороздили Атлантику, а проплывавший мимо кит спас ее и вынес на берег. Такое вполне могло произойти, утверждали некоторые. Разве библейский Иона не спасся точно таким же образом? И разве преподобный Моррисон совсем недавно не упомянул в своей проповеди об Ионе, уверяя всех, что истории из Библии – не просто истории, а чистая правда, Божье слово, Божья истина?

Но пожалуй, самой фантастической и определенно самой популярной из всех теорий была история про русалку – Альфи частенько слышал ее на школьном дворе. Люси Потеряшка на самом деле была русалкой, да не простой, а знаменитой русалкой из деревни Зеннор, которая приплыла к островам Силли с берегов Корнуолла[3] много лет назад и вышла из моря на Сент-Хеленс. Там она сидела на берегу, пела сладким голосом и призывно расчесывала волосы, заманивая, как это в обычае у русалок, проплывающих моряков и рыбаков. Только она отрастила ноги – поговаривали, что русалки могут это делать, примерно как головастики. Разве у головастиков каждую весну не отрастают лапы вместо хвостов? Ну да, может, они не поют песен и не расчесывают волос, но лапы-то у них отрастают? Все эти истории были настолько невероятными, что казались откровенно бредовыми, смехотворными и попросту невозможными. Но это никого не волновало. Они были занятными и увлекательными, видимо, именно поэтому загадка Люси Потеряшки в то лето много недель подряд оставалась главной темой всех островных пересудов.

Большинство островитян, когда давали себе труд задуматься, понимали, что должно быть какое-то более логичное, более разумное объяснение, почему и как Люси одна оказалась на Сент-Хеленс и каким образом девочка смогла там выжить. Все прекрасно понимали, что если кто-то и знал правду, то, скорее всего, Джим Уиткрофт или Альфи, которые нашли ее, или Мэри Уиткрофт, которая ухаживала за ней на ферме Вероника. Если кто-то и знал все, так только они. Конечно же, они и в самом деле все знали. Но уж, ясное дело, они-то держали рты на замке насчет Люси – как и насчет Билли с тех самых пор, как Мэри доставила его из больницы. И о Билли-Приплыли лучше не лезть с расспросами, это все давно усвоили, а то ведь Мэри, того и гляди, в горло вцепится. Но Билли-то ладно – если подумать, он все же родня. А Люси Потеряшка – какая она родня? Она чужая, девочка-загадка. Поэтому стоило кому-то из Уиткрофтов выйти из дому, как на него тут же набрасывались с бесконечными расспросами и суждениями.

Мэри по большей части удавалось держаться от них подальше, избегать этого назойливого вмешательства в их жизнь. Без особой нужды она за пределы фермы не ходила. Но ей все-таки приходилось оставлять Люси дома одну и по меньшей мере дважды в день совершать вылазки за ворота, чтобы навестить дядю Билли, принести ему еду и худо-бедно у него прибраться. Его Мэри заставала когда в сараюшке, когда на чердаке, а в последнее время все чаще в Зеленой бухте, на палубе «Испаньолы», – но всегда за каким-нибудь делом.

Она носила ему еду, стирала его белье, прибиралась у него и ухаживала за ним уже пять с лишним лет, каждый божий день с тех самых пор, как привезла его домой из больницы в Бодмине, из психиатрического отделения, или из сумасшедшего дома, как все его называли. По пути до Зеленой бухты и обратно она то и дело сталкивалась на берегу с кем-нибудь из соседей. Некоторые – она знала это – специально околачивались там с целью подкараулить ее и принимались забрасывать вопросами о Люси Потеряшке. До появления Люси такие встречи отчего-то были редкостью. Но Мэри долгих бесед ни с кем не заводила.

– У девочки все хорошо, – твердила она. – Она идет на поправку. Все хорошо.

Ни на какую поправку Люси не шла. Приступы кашля теперь случались пореже, да и сам кашель сделался не таким хриплым, но по ночам ее по-прежнему не отпускало. А иногда слышно было, как девочка негромко постанывает – Альфи утверждал, что это скорее какая-то мелодия, которую она без слов напевает себе под нос. Но, прав он был или нет, звук этот был полон печали. Мэри подолгу лежала без сна, прислушиваясь и не находя себе места от беспокойства. От постоянного недосыпа она уже еле держалась на ногах. Всех, кто являлся к ним на порог якобы «просто заглянуть по-соседски», а на самом деле хотя бы одним глазком увидеть Люси, Мэри без лишних слов спроваживала прочь. Ее ледяной прием в конце концов отбил охоту соваться к Уиткрофтам даже у самых упорных.

Джиму же приходилось иметь дело с бесконечными расспросами о Люси Потеряшке куда чаще. Хочешь не хочешь, а ему надо было чинить сети и крабовые верши на берегу Зеленой бухты, где в подходящую погоду занимались ровно тем же самым все рыбаки острова. Надо было проведывать картошку и цветы на поле. Надо было возить с берега водоросли на удобрение и собирать плавник, чтобы было чем топить печь зимой. Куда бы он ни пошел, чем бы ни занимался, – повсюду были люди, друзья и родня, и все они норовили при каждом удобном случае подступиться к нему с вопросами.

Если уж совсем начистоту, Джим первое время даже радовался своей неожиданной славе. Это они с Альфи нашли Люси Потеряшку. Это они привезли ее домой. Всеобщее внимание и восхищение ему не досаждали. Но через неделю-другую все это уже начало надоедать. Слишком много было вопросов – как правило, одних и тех же, – слишком много старых избитых острот и плоских шуток, отпустить которые считал своим долгом едва ли не каждый встречный, еще издали завидя его с дороги или с проплывающей лодки:

– Ну как, Джим, еще-то русалок не наловил?

Он пытался отшучиваться, пытался не злиться, но с каждым днем это давалось ему все труднее и труднее. К тому же его чем дальше, тем больше беспокоила жена. Она выглядела до предела измотанной и ничуть не походила на всегдашнюю оживленную Мэри Уиткрофт. Он пытался осторожно намекать, что, возможно, она переоценила свои силы, когда вызвалась выхаживать Люси Потеряшку, ей дай бог дядю Билли бы обиходить, так что, может, лучше бы им найти кого-то другого, кто согласился бы взять Люси к себе. Но Мэри даже слышать об этом не желала.

Альфи тоже все больше доставалось из-за Люси Потеряшки. В школе его не только донимали вопросами и ребята, и учителя, но еще и дразнили:

– Сколько ей лет, Альфи?

– Какая она из себя?

– А у этой твоей русалки, Альф, у нее кожа или чешуя? А морда у нее рыбья? Она вся зеленая, Альфи, да?

Зебедии Бишопу, сыну братца Дэйва, который пошел в отца и был в школе главным задирой и горлопаном, всегда лучше других удавалось задеть Альфи за живое.

– Ну, Альфичка, и как она, эта твоя русалка, хорошенькая? Она твоя подружка, да? И как, вы с ней уже целовались? Ну и как оно – целоваться с русалкой? Скользко, небось, да?

Альфи изо всех сил старался не обращать на него внимания. Но такое всегда легче сказать, чем сделать.

Однажды утром, когда они строились на школьном дворе на Треско, чтобы идти в школу, Зеб в очередной раз принялся за свое. Он зажал нос и принялся корчить гримасы.

– Фу, – заявил он, – от кого-то тут ужасно воняет рыбой. А, это, наверное, русалкой. От них воняет точно так же, как от рыб, так я слышал.

Этого Альфи уже вынести не мог. Он набросился на Зеба, и они покатились по земле, молотя друг друга руками и ногами, пока появившийся мистер Бигли, директор, не вздернул обоих за шиворот на ноги и не поволок за собой в школу. В наказание обоим было велено на большой перемене остаться в классе и по сто раз написать «Кулаки – для глупцов, слова – для умных».

Разговаривать друг с другом в это время не разрешалось – за такое, если попасться, можно было получить от Зверюги Бигли линейкой, – но Зеб нарушил это правило. Он наклонился к Альфи и зашептал:

– Мой батя сказал, у твоей русалки есть плюшевый мишка. Разве это не мило? Альфи обзавелся подружкой с плюшевым мишкой, да такой тупой, что и говорить не умеет. Она вообще не знает, кто она такая. Малахольная, чокнутая, с приветом, прямо как твой полоумный дядька, как Билли-Приплыли, – так люди говорят. Надо было его в сумасшедшем доме и оставить, ему там самое место, – так моя мама говорит. И подружка твоя пусть тоже туда отправляется и медведя своего с собой прихватит. У нее же не все дома. А еще я кое-что знаю, один маленький секрет, который рассказал мне мой батя, про ее одеяло, то самое, которое батя нашел на том острове. Я все про него знаю, да. Она немка, поганая колбасница, твоя вонючая подружка, что, скажешь, нет?

Альфи в одно мгновение вскочил на ноги, схватил Зеба за грудки и, прижав к стене, заорал ему в лицо, почти касаясь с ним носами:

– Он же обещал никому не говорить! Он обещал! Если хоть слово еще скажешь про одеяло, значит папаша твой врун последний, и тогда я…

Альфи так и не договорил, что именно он сделает, потому что в этот момент в класс ворвался мистер Бигли и растащил их в стороны. Каждому из них досталось по шесть ударов ребром линейки, на этот раз по костяшкам. Больнее этого в мире не было ничего. Ни Альфи, ни Зеб не смогли удержаться от слез. Весь последний урок после этого оба простояли в углу. Альфи угрюмо разглядывал глазки в деревянных панелях, которыми была обита стена у него перед глазами, пытаясь забыть о жгучей боли в костяшках и сдержать подступающие к горлу слезы. Эти два шоколадных глазка казались ему похожими на пару непроницаемых темно-карих глаз.

Такие глаза были у Люси. Глаза, которые смотрели прямо тебе в душу, не мигая, глаза, в которых невозможно было прочесть ровным счетом ничего. Пустые глаза.

Глава пятая

Одна мысль

Стоя в углу, Альфи мучился от боли в руках и, чтобы отвлечься, думал о Потеряшке. Он решил, что относится к ней по-разному. С одной стороны, ему, в общем-то, нравилось, что Люси живет у них дома. С другой стороны, сначала он был от этого не в таком уж восторге – в основном из-за мамы. Мама теперь была так занята Люси, что у нее почти не оставалось времени ни на него, ни на кого другого. С ней на памяти Альфи такое уже случалось. Так Мэри вела себя, пока разыскивала дядю Билли, и пока на пару с доктором Кроу решительно вызволяла его из клиники в Бодмине, и пока перевозила дядю домой, чтобы о нем заботиться. Альфи тогда понимал, зачем она все это затеяла. И сейчас он тоже понимал: взять Потеряшку к себе было правильно. Поэтому он изо всех сил старался заставлять себя не быть слишком уж против Люси.

Но он все-таки немножечко был против и знал, что отец тоже, хотя вслух никто ничего не говорил. Ему вспомнилось, как отец всегда говорил ему, когда хотел подбодрить: «Всегда и во всем ищи хорошее, Альфи». Это было нелегко, но сейчас, стоя в углу и чувствуя себя глубоко несчастным из-за боли в костяшках, он изо всех сил старался следовать этому совету.

По крайней мере, подумал он, у него теперь есть компания, почти сестра, пусть и странная, пусть и молчаливая. Ему нравилось заглядывать к ней в комнатку наверху. Иногда, если мать просила его, он даже читал ей, а ведь он никогда прежде не читал никому вслух. Он даже в школе никогда не любил читать вслух из опасения сделать ошибку – мистер Бигли ошибок не прощал, – а с Люси Потеряшкой он просто читал книжку и слушал собственный голос. И ему нравилось относить наверх молоко с картофельной лепешкой, когда он возвращался из школы, нравилось оставаться в доме за главного, когда мама уходила проведать дядю Билли на берегу, поручив Альфи приглядывать за Люси. Но его все больше и больше тревожило ее молчание и отсутствующий вид, с которым она смотрела на него. Ему так хотелось, чтобы она что-нибудь ему сказала – хоть что, что угодно. Он пытался разговорить ее, пытался задавать ей вопросы. Но она лишь молча лежала в постели, уставившись невидящим взглядом в потолок. Задавать вопросы было без толку, потому что она ни разу ему не ответила. И разговаривать с ней тоже было без толку, потому что она то ли его не понимала, то ли не слушала. Она просто ни на что не реагировала.

И все же он каждый день ждал встречи с ней, хотя и сам толком не понимал почему. Отчасти это напоминало ему походы к дяде Билли. С Билли Альфи мог болтать часами, и, хотя тот лишь изредка хмыкал в ответ, Альфи знал, что дяде Билли приятно его присутствие, даже когда на него находил очередной приступ мрачности. В такие моменты он грустил. Альфи видел, что Люси тоже грустит, как и дядя Билли, и что ей, как и дяде, тоже нужна компания. Этого Альфи было достаточно. Ему нравилось составлять компанию Люси, даже при всей ее странности и молчаливости. По правде говоря, несмотря ни на что, общество девочки тоже было ему по душе.

Костяшки у Альфи до сих пор горели. Чтобы не думать о них, он стал думать про дядю Билли. Альфи, как и все в их семье, знал, что единственный способ вывести дядю Билли из очередного приступа хандры, как они это называли, – это разговаривать и разговаривать с ним. Иногда это срабатывало, иногда нет. Приходилось запасаться терпением. Дядя Билли мог хандрить по нескольку дней кряду, а если на него накатывало уж совсем сильно, он даже прекращал работы на «Испаньоле» и сидел в своей сараюшке на чердаке, глядя прямо перед собой, ни с кем не разговаривая и не притрагиваясь ни к какой еде, которую ему приносили. Но рано или поздно хандра отступала, и он снова на несколько недель превращался в Долговязого Джона Сильвера, целыми днями трудился на своей лодке в пиратской треуголке на голове, то бормоча себе под нос, то во все горло распевая песни.

Когда Альфи заходил к нему в один из таких дней, дядя Билли мог, не умолкая часами, рассказывать об «Острове сокровищ» и шпарить по памяти длиннющие куски текста. Альфи только диву давался, как ему это удается. Билли знал книгу наизусть от корки до корки и говорил о персонажах так, будто это были настоящие живые люди. Про Джима Хокинса он частенько говорил: «Славный парнишка и очень похож на тебя, юный Альфи». Примерно в таком же духе он рассуждал о безумном Бене Ганне, о капитане Флинте, о попугае и, само собой, о «красавице „Испаньоле“».

Когда Билли заводил речь об «Острове сокровищ», Альфи понимал, что для него это не вымышленная история, а нечто, происходившее на самом деле, нечто такое, что он прожил и до сих пор проживал каждый раз, когда говорил о книге или рассказывал какой-нибудь отрывок из нее. Иногда он даже называл Альфи «малыш Джим», и Альфи чувствовал, что для дяди Билли это вовсе не простая оговорка, что бывают мгновения, когда Альфи для него вправду становится Джимом Хокинсом. А он сам – Долговязым Джоном Сильвером, строящим себе корабль, новую «Испаньолу», на которой когда-нибудь, когда она будет готова, он снова отправится в плавание к Острову сокровищ. В такие дни он трудился не покладая рук от рассвета до заката: что-то пилил, стругал или прибивал на «Испаньоле», горланя пиратскую песню: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо и бутылка рому!»

Альфи стоял лицом в угол, тихонько напевая себе под нос песенку дяди Билли, чтобы не услышал мистер Бигли. Это была в равной степени песня неповиновения и песня ободрения. Напевать, шевелиться означало напрашиваться на затрещину от Зверюги Бигли. Глаза Люси – пара глазков в деревянной обшивке стены – в упор смотрели на него. С Люси, в отличие от дяди Билли, с которым это иногда могло и сработать, разговаривать было бесполезно. Она не желала выходить из своей раковины, что бы он ни говорил, сколько бы времени ни проводил с ней, и совсем не похоже было, что это когда-нибудь изменится. Альфи сжал и разжал кулаки. Костяшки по-прежнему болели. Он и дальше продолжит разговаривать с ней, он должен до нее достучаться. Если с дядей Билли получилось, то, может, и с Люси может получиться. «Всегда и во всем ищи хорошее», – прошептал он себе под нос. Получилось громче, чем он рассчитывал.

– А ну тихо! – рявкнул мистер Бигли.

Альфи внутренне сжался, готовясь получить затрещину. Она, конечно же, не заставила себя ждать, – и это было больно, но не так больно, как линейкой по костяшкам.

Шли недели, и иной раз Альфи думалось, что он говорит с Люси просто ради того, чтобы говорить. Не сидеть же обоим молча как истуканы. Он понимал, что разговаривает сам с собой, но все равно не умолкал. Альфи сообщал Люси все новости. Он рассказывал обо всем, что напроисходило за день в школе, к кому мистер Бигли больше всех придирался, кто получил тростью, кто – линейкой, кого поставили в угол, или про сокола сапсана, который парил над Сторожевым холмом, или про спящего тюленя, который нежился на солнышке на камнях в Камышовой бухте. Он изо всех сил пытался представить ей свой день интересным, а когда мог, то и смешным, какими бы унылыми и непримечательными они ни были. А большинство из них такими и были.

У Альфи, конечно, был большой опыт благодаря дяде Билли, но с Люси-то дело обстояло по-другому. Ведь она была совсем-совсем незнакомой. Дядю Билли он знал, знал как облупленного, знал от начала и до конца всю его печальную историю. Билли и его мать были близнецами. Они родились и вместе росли здесь, на Брайере, но, когда ему было пятнадцать, он поругался с отцом и сбежал в море, ничего не сказав сестре. Долгие годы мать не знала ни где он, ни что с ним случилось.

А потом она узнала, как, лет двадцать спустя, когда он уже был мастером-корабельщиком в Пензансе, его жена умерла родами, и его ребенок тоже, и Билли, помешавшись с горя, отправился бродяжить по вересковым пустошам Корнуолла и в конце концов очутился в психиатрической клинике в Бодмине. Мать Альфи многие годы наводила справки и разыскивала его, пока наконец не обнаружила в клинике и при содействии доктора Кроу не привезла домой. При себе у него была одна-единственная вещь: томик Стивенсона. В клинике он без конца читал его и перечитывал. Говоря с дядей Билли, Альфи все время держал в голове его историю. Они знали друг друга, доверяли друг другу.

А вот Люси Альфи не знал совсем. Он говорил с оболочкой, с пришелицей ниоткуда. И очень хотелось узнать ее получше. Альфи мечтал, как когда-нибудь она заговорит с ним в ответ, расскажет ему о себе, о том, кто она такая и откуда родом. Поэтому он продолжал день за днем рассказывать ей истории: о морских свиньях, которых он видел, купаясь в проливе Треско[4], о дяде Билли и о том, как продвигается работа у него на «Испаньоле», о том, какую рыбу поймал его отец, об очередном торговом судне, потопленном на западных подступах немецкой подлодкой, и о том, что спастись никому не удалось.

Но о чем бы он ей ни рассказывал, каким бы оживленным, занимательным и вдохновенным ни был его рассказ, лицо ее оставалось все таким же невыразительным. Больше всего Альфи выводило из себя и сбивало с толку то, что иногда у него возникало такое чувство, будто она на самом деле его слушает и даже что-то понимает. Было у него и ощущение – и это побуждало его не отступаться, – что ей нравится его присутствие рядом, нравится слушать его рассказы. И все же она то ли не желала выказать этого, то ли не могла.

А потом у нее на ровном месте вдруг случился неожиданный прорыв. Это произошло днем, после очередной его драки с Зебом в школе. Вернувшись домой, Альфи застал на кухне доктора Кроу, который вел какой-то серьезный разговор с его родителями за столом. Он сразу же догадался, что у них какой-то важный разговор. Когда мать попросила его отнести Люси наверх молока с лепешкой и посидеть с ней там какое-то время, он понял, что взрослые хотят что-то обсудить без него. Альфи это ничуть не задело. Ему хотелось поскорее увидеть Люси. Нужно было столько всего ей рассказать!

Когда Альфи вошел в комнату Люси, та сидела на кровати и смотрела в окно, что-то негромко напевая без слов себе под нос. Он уже не впервые заставал девочку за этим занятием. Мелодия всегда была одна и та же – он обратил на это внимание. Альфи показалось, что Люси вроде бы даже выглядела немного повеселее – на ее лице по-прежнему не было ни намека на улыбку, но Альфи подумалось, что она уселась в кровати, потому что услышала, как он поднимается. Может, она даже его ждала! Он видел, что она заметила его разбитую губу, и его охватила внезапная надежда – а вдруг она спросит, что у него с губой? Спросить она не спросила, но очень пристально посмотрела на нее. И не просто посмотрела, а протянула руку и коснулась ее.

Снизу доносились негромкие голоса доктора Кроу и его родителей. Альфи так и подмывало подслушать, что они говорят, но слова сливались в неразборчивое бормотание, так что толком все равно ничего не поймешь. К тому же нужно слишком много всего рассказать Люси. Та медленно ела свою лепешку – она всегда ела медленно, – отщипывая от нее кусочек за кусочком, и Альфи принялся во всех подробностях повествовать ей о своей драке с Зебедией Бишопом и про наказание, которое неминуемо последовало за нею, продемонстрировал ей распухшие костяшки на руках, рассказал про Зверюгу Бигли и его линейку, показал, как он стискивает твою руку, словно клещами, и изо всех сил лупит линейкой, и потом ты еще долго совсем не можешь шевелить пальцами. Он рассказал ей, что Зеб снова грозился растрезвонить всему свету про одеяло Люси с вышитым именем «Вильгельм», но заверил, что Зеб не посмеет этого сделать, потому что Альфи видел, как Зеб с его дружками стащили деньги из церковной коробки для пожертвований, и пригрозил, что все расскажет преподобному Моррисону, если Зеб посмеет хотя бы пикнуть про имя на одеяле.

И тут Люси впервые за все время отреагировала на то, что он ей рассказал. Она на мгновение вскинула на него глаза, потом приподняла край одеяла и показала ему метку. Очень медленно и сосредоточенно, с видимым усилием шевеля губами, она негромко произнесла:

– В-в… Виль… гельм.

И вновь умолкла.

Но она заговорила! Люси заговорила! Пусть неразборчиво, но это было слово, самое настоящее слово, вполне узнаваемое и произнесенное вслух!

Альфи должен был с кем-то этим поделиться, все равно с кем. Он кубарем слетел по лестнице и ворвался в кухню.

– Люси заговорила! – выдохнул он. – Она кое-что сказала. Сама! Я точно слышал.

– Видите, доктор! Вы это слышали? Она выздоравливает, да! – воскликнула Мэри и протянула Альфи руки. – Это чудесно, чудесно, Альфи! Что она сказала?

Слово «Вильгельм» уже готово было сорваться с его языка. Но он вовремя спохватился. Нет, об этом никто не должен знать, даже доктор. Он чуть было не проболтался. Поэтому Альфи смущенно пробормотал:

– Я… я точно не понял. Не смог разобрать до конца, но это было слово, правда, настоящее слово! Точно-точно!

Доктор улыбнулся ему, большим пальцем утрамбовывая табак в чашечке своей трубки.

– Не так уж и важно, что это было за слово, – сказал он. – Она попыталась заговорить, вот что главное. Ты молодчина, Альфи, ты просто молодчина. Но при всем при том – а это хорошая новость, Альфи, очень хорошая, – как я только что сказал твоим родителям, меня по-прежнему весьма беспокоит будущее Люси. Я сегодня снова осмотрел ее, и, должен признаться, многое для меня по-прежнему остается загадкой. По моим представлениям, она должна бы идти на поправку гораздо быстрее. Ее здоровье и силы, по сути, восстановились – поврежденную лодыжку уже не отличить от здоровой – главным образом заботами твоей матушки. Но меня беспокоит не только неспособность Люси говорить, но и ее нежелание вставать с постели. И загвоздка тут не в самочувствии. С ней что-то не так, что-то у нее в голове.

– В голове? – переспросил Альфи. – В каком смысле – у нее в голове?

Доктор вздохнул. Потом зажег трубку и откинулся на спинку кресла.

– Послушай, – начал он, – мне это видится вот как. Всего несколько недель назад – сколько времени прошло, недель восемь-девять, да, мистер Уиткрофт? – вы нашли это бедное дитя, полумертвое от голода и холода, на Сент-Хеленс. Еще пару дней – и она бы не выжила, можете мне поверить. Вы нашли ее очень вовремя. И вы все сотворили настоящее чудо, вытащили ее практически с того света. Она наконец начала есть, этот ее ужасный кашель почти прошел, и с каждым моим визитом она становится крепче. Ее жизнь уже вне опасности. Жить она будет, в этом у меня нет никакого сомнения – во всяком случае, в том, что касается ее тела. Что же до ее разума, как я уже сказал, у меня есть определенные опасения. То, что она заговорила, – это хороший признак, Альфи, очень хороший. И тем не менее меня тревожит ее рассудок. И, вынужден признаться, в этом отношении я по большому счету до сих пор не видел никаких подвижек. – Он помолчал, надолго приложившись к своей трубке, прежде чем заговорить снова. – На меня она производит впечатление человека потерянного, блуждающего где-то глубоко внутри себя, как до того она блуждала на том острове. Эта девочка явно пережила какую-то травму, шок, понимаешь? Каким образом и по какой причине это произошло, нам неизвестно, поскольку ничего рассказать она не может. Со слухом у нее все в порядке, это я установил. Но по той или иной причине она не может или не хочет говорить. Что такое? Два слова за почти два месяца – это едва ли можно назвать речью. Может, она была такая с самого рождения, мы просто этого не знаем. Разум столь же хрупок, как и тело, но, к сожалению, нам известно о нем куда меньше. Но одно я знаю точно, я усвоил это, пока лечил раненых моряков и солдат, – тело помогает излечить разум. Тело и разум лучше всего работают в связке. Первый шаг – и тут я ни секунды не сомневаюсь, – это убедить ее встать с постели. Мы должны расшевелить ее, вновь вызвать в ней интерес к жизни. Это единственный способ.

– Я же говорила вам, я пыталась. Она не желает шевелиться, доктор, – сказала Мэри. – Уж я чего только не перепробовала. Она просто лежит, и все. Не знаю, что я еще могу сделать.

– Поверьте мне, миссис Уиткрофт, я все понимаю, – продолжал доктор. – Ни один человек не мог бы сделать большего. Но именно это я и пытаюсь до вас донести. Боюсь, что рано или поздно, если никаких улучшений не будет, ей может понадобиться более… назовем это так, квалифицированная помощь. А таковую ей могут оказать только в больнице на Большой земле.

Мэри вскочила на ноги. В глазах у нее блестели слезы.

– Вы имеете в виду сумасшедший дом, да, доктор? Вы ведь к этому клоните, разве нет? Вроде той психиатрической клиники в Бодмине, куда упекли Билли. Нет уж, только через мой труп! Была я там. Мы с вами вместе там были, доктор. Или вы уже позабыли? Это ад на земле, вы сами это знаете. Я этого не допущу. Я видела, во что они там превратили Билли. Боже правый, доктор, вы же сами помогали мне вызволить Билли оттуда. Вы знаете, как там с ними обращаются. Они там не живут, эти бедняги, они там существуют. Это тюрьма, доктор, а никакая не больница. Я костьми лягу, но не допущу, чтобы она угодила в какое-нибудь из этих кошмарных заведений. Мы поставим ее на ноги, вот увидите. Бог на нашей стороне. Разве Люси только что не заговорила с Альфи? Разве это не добрый знак?

– Поистине добрый, миссис Уиткрофт, но я лишь хочу, чтобы вы отдавали себе отчет в том, что и так тоже может быть, – сказал доктор Кроу.

– Не бывать этому никогда в жизни, – с жаром прошептала Мэри сквозь слезы.

– Никто из нас этого не хочет, – кивнул доктор. – Я могу лишь сказать, что, если мы хотим исцелить ее рассудок, вам придется каким-то образом заставить ее встать и пойти. Она должна была достаточно окрепнуть для того, чтобы ходить. Вы должны попытаться вывести ее на свежий воздух.

– Я пыталась, доктор, – с отчаянием в голосе отозвалась Мэри. – Думаете, я не пыталась?

Доктор повернулся к Альфи:

– А ты, Альфи? Это ты заставил ее заговорить. Своди ее прогуляться по острову, свози покататься на лодке, хоть на остров Самсон, посмотреть на дома, или в Камышовую бухту, посмотреть на тюленей. Мы должны пробудить в ней интерес к жизни, заставить ее выйти из своей раковины. А вы, миссис Уиткрофт, вы просто продолжайте делать все то же самое, что делали: разговаривайте с ней, читайте ей, заботьтесь о ней, но пытайтесь почаще выманивать ее вниз, приставляйте к каким-нибудь несложным делам на кухне или в огороде.

– Она такая бедная, такая хилая, – вздохнула Мэри. – Не могу же я заставлять ее насильно, правда? Как мне заставить ее делать то, чего она не хочет делать?

– Мэриму, – подал голос Джим и, протянув руку, накрыл ее ладонь своей, – давай будем делать так, как велит доктор. Пусть Альфи попытается сводить ее куда-нибудь. Он ближе к ней по возрасту. Может, она согласится с ним пойти. Ты не можешь делать все в одиночку, Мэриму.

– Она должна снова научиться жить, миссис Уиткрофт, – произнес доктор Кроу, поднимаясь на ноги. – Даже тогда нельзя быть до конца уверенными, что она поправится. Но это самое главное, на что она может рассчитывать, и самое главное, что я могу посоветовать. Заставляйте ее вставать, заставляйте ее шевелиться – через не хочу.

Он двинулся к двери, но на пороге снова остановился.

– У меня появилась одна мысль, – сказал он. – Музыка. Возможно, музыка сможет вам в этом помочь. У меня дома, на Сент-Мэрис, есть это замечательное новомодное изобретение, граммофон, и несколько пластинок к нему. В следующий раз я захвачу его с собой. Управляться с ним несложно: заво́дите, ставите иглу, и он начинает играть. Магия. Замечательное изобретение. Его следовало бы иметь каждому. Тогда врачи стали бы никому не нужны и я остался бы без работы, но я ничуть не против. Поистине целительная штука эта музыка.

Всю неделю Альфи с мамой старались изо всех сил, но, как они ни уговаривали, как ни упрашивали, Люси не желала вылезать из кровати. Когда через неделю с небольшим к ним снова заглянул доктор Кроу, он, как и обещал, привез с собой граммофон. Едва переступив через порог, он немедленно завел его и поставил пластинку. И, как по волшебству, фортепьянная музыка полилась из механизма и заполнила комнату и весь дом. Джим, Мэри, Альфи и доктор стояли неподвижно, глядя, как крутится пластинка, и слушая как завороженные, полностью растворившись в музыке.

– Это Шопен, – произнес доктор некоторое время спустя, взмахивая своей трубкой в такт музыке.

Дверь в кухню распахнулась. На пороге босиком стояла Люси. Закутанная в одеяло и со своим плюшевым мишкой в руке, она двинулась к ним, не сводя глаз с граммофона. Какое-то время она просто смотрела на него, а потом прошептала:

– Пианино, – и вновь повторила: – Пианино.

Глава шестая

Мы уже едем, папа!

Нью-Йорк, март 1915 года

Помню, когда дедуля Мак принес письмо, я как раз играла на пианино любимую папину пьесу. Дедуля Мак был папин дядя, он жил в нашем доме всегда, сколько я себя помню, как и тетя Ука, моя няня и воспитательница. Она присматривала за мной с самого моего рождения, она учила меня шить, печь хлеб и молиться перед сном. И маму мою тоже она нянчила, когда та была маленькой. Имя Ука, по всей видимости, прилипло к ней с моей легкой руки, поскольку она каждый день возила меня в колясочке в Центральный парк, к озеру, кормить уток. Так и получилось, что я стала звать ее «Ука», и с тех самых пор для всех остальных она тоже стала тетей Укой. А дедуля Мак учил меня запускать воздушных змеев в парке, пускать «блинчики» по воде и ухаживать за лошадьми и седлами. Почти все остальное находилось тоже в их ведении: дом, конюшни, сад, все наши нужды. На них держалось буквально все.

Я терпеть не могла мои ежедневные упражнения на пианино и больше всего гаммы, но у мамы были способы воздействовать на меня.

Угрозы. «Не будешь играть на пианино – не поедешь кататься на лошади».

Подкуп. «Если хорошо сыграешь, Мерри, – потом сможешь пойти покататься».

Ну и, конечно, шантаж. С тех пор как папа ушел на войну, она нередко пользовалась его именем, чтобы усадить меня за пианино: «Папа будет очень огорчен, Мерри, если к его возвращению ты не научишься хорошо играть. Ты же дала ему слово, что каждый день будешь играть гаммы».

Беда в том, что это была правда, я в самом деле дала ему слово. И все равно мне не нравилось, когда мама напоминала мне об этом, и еще меньше нравилось, когда она сидела рядом и смотрела, как я играю. Оттого-то я и дулась все утро, тарабаня на пианино гаммы без всякого воодушевления и усердия, чтобы мама видела, что́ я думаю по этому поводу.

Мама не желала отступать от заведенного порядка. Она сидела со мной в гостиной, пока мне не удавалось три раза кряду сыграть все гаммы без сучка и задоринки. Лишь после этого она позволяла мне сыграть то, что хотелось мне самой. Я редко играла пьесы, которые мне задавала моя учительница музыки, мисс Фелпс. Во-первых, она мне не нравилась, потому что была слишком строгая и неулыбчивая. Вид у нее был вечно нахмуренный, и губы слишком тонкие, а на подбородке торчали две бородавки, из которых росли длинные темные волоски. К тому же пьесы, которые она задавала мне разучивать, были или слишком сложные, или совсем мне не нравились – или и то и другое сразу, – вот почему, отыграв наконец свои гаммы так, что мама осталась довольна, я решила плюнуть на задание мисс Фелпс и вместо него начала играть мою любимую «Анданте грациозо» Моцарта.

Ее любил папа. Я тоже ее любила, потому что это была самая прекрасная музыка на свете, потому что у меня хорошо получалось ее играть и потому что папа любил ее так же сильно, как я. Иногда он останавливался у меня за спиной, когда я ее играла, и принимался мурлыкать в такт. Он всегда называл ее мелодией Мерри, вот почему я вспоминала его каждый раз, когда играла ее. Сегодня я словно чувствовала, что он рядом с нами, в этой комнате, чувствовала на своем плече его руку, хотя отлично знала, что он сейчас далеко, на войне.

Я так по нему скучала! Мне бы так хотелось увидеть, как он идет к дому по дорожке, возвращаясь с работы, смешной и долговязый, точно жираф, и прыгнуть на него, чтобы он подхватил меня и не отпускал, услышать, как разносится по дому его низкий голос, устроиться клубочком у него на коленках, чтобы его усы щекотали мне ухо, и вместе слушать граммофон, играть с ним в шахматы по вечерам у камина, чтобы вечером он поднялся по лестнице ко мне в комнату пожелать спокойной ночи и почитать перед сном «Гадкого утенка». Мне достаточно было лишь заиграть папину мелодию, нашу с ним мелодию, чтобы ощутить, что он снова дома, рядом со мной.

Играя, я забыла, что дулась, забыла, что в комнате сидит мама, полностью растворившись в мелодии и в мыслях о папе. Я видела, как дедуля Мак вошел в комнату с письмом в руке, отдал письмо маме и почти сразу же вышел, но не придала этому особого значения. Мама принялась читать, а потом вдруг вскочила и, прижав руку к губам, залилась слезами. Во мне тут же зашевелились самые страшные подозрения.

– Что такое, мама? – закричала я, бросаясь к ней. – Что случилось?

– Это от папы, – отозвалась она, уже немного придя в себя. – Все в порядке, с ним все будет в порядке. Его ранили. Он в госпитале, в Англии, где-то в глубинке.

– Рана серьезная? Он умрет, мама? Он ведь не умрет, да?

– Он пишет, чтобы мы не волновались, он в два счета опять будет как новенький.

Она перевернула страницу и продолжила жадно читать, не говоря мне больше ни слова.

– Что он еще пишет, мама? Можно я тоже прочитаю? Пожалуйста! – взмолилась я.

Но мама, похоже, меня не слышала.

– Оно адресовано и тебе тоже, – сказала она, наконец протянув мне письмо. Я принялась читать, и в голове у меня словно зазвучал его голос.

Бесценные Марта и Мерри.

Боюсь, со времен моего последнего письма дела и у меня, и в полку складывались не лучшим образом. Мы вели тяжелые бои, пытаясь не отдать немцам Монс, но их всегда было слишком много, а нас слишком мало, и, хуже того, у них всегда были свежие люди, свежие лошади и свежие пушки. Большие пушки. У нас не было выбора. Нам пришлось отступить. Ни одна армия не любит отступать, но мы не дрогнули и не бежали, и я верю, что наши ребята по-прежнему полны решимости и крепки духом, несмотря на все поражения и чудовищные потери, которые мы понесли. Они будут стоять насмерть и не дрогнут, я в этом ничуть не сомневаюсь.

Я, впрочем, к несчастью, больше не с ними. Мне повезло куда больше многих, слишком многих. Мы потеряли столько прекрасных и отважных ребят, немало из которых были совсем мальчишками. Несколько недель назад меня ранило в плечо, шрапнелью раздробило кость. Меня вынесли с поля боя, пару дней я пролежал в полевом госпитале во Франции, после чего меня отправили обратно в Англию, в роскошный старый особняк, вроде тех, что стоят на Лонг-Айленде, только еще более роскошный. Особняк этот превратили в военный госпиталь для канадских офицеров. Госпиталь недалеко от Лондона, и называется он Бервуд-Хаус. Правда же, это странное и необычное совпадение? Я лежу в госпитале в Англии, который называется точно так же, как наш летний дом в Мэне. Очень многое здесь напоминает мне о днях, проведенных там. Я смотрю в окно и вижу величественные деревья, а по ночам сквозь темные облака часто проглядывает луна. Я пою луне и слушаю луну, как и обещал. Надеюсь, ты делаешь то же самое, Мерри.

У нас тут есть парк, куда мы выходим посидеть, когда выдается погожий денек – что, должен сказать, случается не слишком часто, – и озеро с утками, которые плавают по нему с таким видом, будто они здесь главные, прямо как утки у нас в Центральном парке. Так что, открыв глаза или закрыв их, я с легкостью могу вообразить, что нахожусь дома, в Нью-Йорке или в Мэне. Вместе со мной лежит множество офицеров-канадцев, так что я среди друзей. Я самый настоящий счастливчик.

У меня здесь есть все необходимое, обо мне хорошо заботятся, хотя левой рукой я пользоваться совсем не могу. Какая удача, что это было не правое плечо. По крайней мере, я могу вам писать. Врачи говорят, со временем, когда рана заживет и кость срастется, я полностью поправлюсь. Так что, если мне будет сопутствовать удача, через месяц-другой я смогу снова вернуться на фронт, к нашим ребятам. Но пока что даже неплохо на время получить передышку. Здесь очень тихо и мирно, так мирно. Не знаю, есть ли на свете что-нибудь прекраснее мира.

Мне так хочется снова увидеть вас обеих, я постоянно о вас думаю, представляю ваши милые лица, дедулю Мака и тетушку Уку, наш дом в Нью-Йорке, деревья и уток в парке, скалы, на которые мы поднимались, наши прогулки верхом на Бесс и Джоуи, маленьких черных белок – здесь, в Англии, они все серые, – наш летний домик в Мэне на берегу моря, наши походы под парусом и на рыбалку, весь наш привычный и знакомый уклад. Как счастливы мы были до того, как все это началось. Но я должен быть здесь, вы же понимаете.

Мерри, продолжай упражняться на пианино и, пожалуйста, играй не только свою любимую «Анданте» Моцарта, хотя, как тебе известно, я люблю ее больше всего остального. Хорошенько чисти Бесс с Джоуи каждое утро и не забывай перед выездом проверять подковы. И обязательно хорошенько подтягивай подпруги, когда выезжаешь на Джоуи, – ты же знаешь, он, хитрец, вечно норовит надуть пузо. Мне нравится воображать, как вы с мамой ездите кататься в парк – вы обе отлично держитесь в седле. Я представляю, как вы прогуливаетесь по берегу озера и останавливаетесь у нашей любимой скамьи. Ты помнишь, Мерри? Именно там я впервые прочитал тебе «Гадкого утенка», и вокруг нас бродили утки; они даже прекращали крякать – наверное, потому, что слушали.

Милые Марта и Мерри, не волнуйтесь обо мне. Все будет хорошо. Не сомневайтесь, в конце концов мы победим в этой войне, и тогда я вернусь домой и мы все снова будем вместе.

С неизменной любовью к вам обеим, а также к дедуле Маку и тетушке Уке. Вы даже не представляете, как вы все мне дороги.

Папа

– Ох, Мерри, – сказала мама, и глаза ее вновь наполнились слезами. – И зачем только я его послушала? Я же говорила ему, когда он уезжал в Англию, что мы должны поехать с ним, быть с ним рядом. Но нет, он даже слышать об этом не желал. Он порой может быть таким упрямым, твой папа. Заладил, как попугай: «Сидите в Нью-Йорке, тут безопасно. Вы же знаете, что на море тоже идет война. Плыть через Атлантику слишком рискованно. Там вражеские подлодки и военные корабли. К тому же у Мерри школа и занятия фортепьяно. Словом, сидите в Нью-Йорке, тут вам ничего не угрожает». Ох, Мерри, и зачем я только его послушала? Зачем?

Вот уж что-что, а споры перед папиным отъездом я помню отлично. Сколько их было, сколько уговоров и мольбы – сначала, чтобы папа вообще не уезжал, потом, раз уж это было так необходимо, чтобы, по крайней мере, взял нас с собой. Но папа твердо решил ехать и столь же твердо решил, что мы остаемся в Нью-Йорке. Мы с мамой в тот день пришли проводить его в порт. Может, мне и не хотелось, чтобы он уезжал, но в глубине души я так гордилась тем, что он идет на фронт, тем, какой щегольской, подтянутый и строгий вид у него был в военной форме. Даже папины усы как будто стали выглядеть строже. Он даже словно сделался выше ростом. Я помню, как папа в последний раз обнял меня на пристани, помню слова, которые он прошептал мне на ухо:

– Береги маму, Мерри. Не веди себя как дурында. – Мне нравилось, когда он называл меня дурындой или дурехой. Обычно он называл меня так, когда хотел поддразнить, но всегда произносил это с улыбкой. Мне нравилось, когда папа меня поддразнивал, и нравилась эта его улыбка. – Каждый раз, как увижу на небе луну, Мерри, – продолжал он, – я буду думать о тебе и напевать нашего любимого Моцарта. И ты делай то же самое, так что каждый раз, когда мы будем смотреть на луну, где бы мы ни были, мы будем слушать луну, и слышать друг друга, и думать друг о друге. Обещай мне.

Я обещала – и после держала слово. А потом он двинулся прочь этой своей размашистой походкой, а я глядела ему вслед.

Сколько раз я потом смотрела на луну в ночном небе и начинала напевать нашу любимую мелодию, сколько раз я слушала луну и думала о нем. Я не нарушила обещания.

В тот день, когда пришло письмо, я присела на корточки перед мамой и взяла ее за руки.

– Дурацкая школа, дурацкое фортепьяно, – сказала я. – Ты тогда была права, мама. Надо ехать к папе. В этой их Англии тоже есть школы, так ведь? И учителя музыки тоже, – да, наверное, еще и не такие бородавчатые, как мисс Фелпс. Поедем, мама. Мы должны туда поехать. Не можем же мы бросить папу одного в госпитале. Он ведь написал, как сильно ему хочется нас увидеть. Это он так просит нас приехать, я знаю это.

– Ты так считаешь, Мерри? Ты в самом деле так считаешь? А что будет с нашим домом и с лошадьми? Я имею в виду, кто будет за ними присматривать?

– Те же, кто присматривает все остальное время, мама, – ответила я. – Когда мы уезжаем на лето, дедуля Мак прекрасно управляется с садом и лошадьми, разве не так? Он любит сад и Джоуи с Бесс тоже любит до смерти, ты же сама знаешь. И они его тоже любят. И тетя Ука содержит дом в полном порядке, пока мы в Мэне преспокойно плаваем в лодке, рыбачим и обедаем на травке. Мы должны поехать в Англию, мама. Мы нужны папе. Как он там без нас?

– Ты права, Мерри! – воскликнула мама и, обняв меня, прижала к себе. – Решено! Мы едем в Англию, к папе!

В тот же вечер мы с мамой сели и написали папе ответ по очереди – одно предложение я, другое мама. Мы с ней частенько так делали. В самом конце письма я написала большими буквами:

МЫ УЖЕ ЕДЕМ, МИЛЫЙ ПАПА.

На то, чтобы устроить переезд через Атлантику, ушло несколько недель. Когда в школе узнали, что я скоро переезжаю в Англию, большинство моих подруг и учителей были скорее раздосадованы, чем опечалены. По мнению учителей, с нашей стороны было сейчас крайне опрометчиво и неблагоразумно даже думать о поездке в Европу, где «бушевала эта ужасная война». Точно так же они реагировали и год назад, когда им стало известно о том, что папа записался в армию добровольцем и уехал во Францию.

– Ему вовсе не обязательно идти на фронт, – сказала моя учительница, мисс Винтерс, которая, по-моему, приняла эту новость ближе к сердцу, чем все остальные. – Ну, то есть он ведь канадец, а не британец. Так что призыв его не касается. Это британцы с немцами что-то не поделили. Канада-то тут при чем? Я этого не понимаю.

Я попыталась объяснить ей папино решение уйти на фронт добровольцем, как папа сам объяснял его мне: что туда шли все его старые товарищи по школе и колледжу из Торонто, в Канаде, и, хотя он какое-то время прожил и проработал в Америке, он все равно остался канадцем до мозга костей и гордился этим. Его место рядом с его товарищами, сказал он мне тогда, с ребятами, вместе с которыми он вырос. Если они пошли на войну, он тоже должен. Он не мог не пойти. У него не было выбора.

Мисс Винтерс всегда была особой невероятно прямолинейной, что меня всегда в ней восхищало, вот и теперь, когда я сообщила ей, что ухожу из школы и переезжаю в Англию, она не стала скрывать своего мнения:

– Что ж, буду говорить без обиняков, Мерри. Я считаю, что это совершенно неправильно – то, что ты посреди учебного года уходишь от нас и уезжаешь, и это при твоих нынешних успехах в учебе. Ты так продвинулась в чтении и письме, а ведь они всегда давались тебе нелегко, кому, как не мне, это знать. Жаль, очень жаль, что ты уезжаешь! Не пойми меня превратно, Мерри, я знаю, почему вы с мамой приняли такое решение, мы все это знаем, и, можешь мне поверить, нам всем очень жаль, что твоего папу ранили на фронте. Но, по правде говоря, – а в некоторых случаях правду говорить воистину необходимо, – я считаю, что твоему папе вообще не следовало идти воевать. Все эти войны, все эти тысячи убитых и раненых никогда еще ни к чему хорошему не приводили. Не годится цивилизованным людям такими методами решать, кто прав, а кто нет. Так всегда было и будет. Я могу абсолютно точно тебе сказать, Мерри, мы наших американских ребят во Францию воевать на этой войне ни за что не пошлем, ни в коем случае, это абсолютно точно. – «Абсолютно точно» было одним из любимых выражений мисс Винтерс. – Я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещала, Мерри, – продолжала она между тем. – Как только твой папа окончательно поправится, ты вместе с ним вернешься в Нью-Йорк и закончишь свое обучение под моим началом. Ты меня слышала?

Когда она закончила свою тираду, в глазах у нее стояли слезы. Я очень любила мисс Винтерс. Всю мою жизнь чтение и письмо давались мне с огромным трудом. Все прочие мои учителя рано или поздно теряли терпение, потому что я, в отличие от остальных учеников, толком не могла прочесть написанное на доске или в учебнике, а над буквами и словами корпела целую вечность и все равно частенько писала их неправильно. И чем дольше я корпела, тем хуже выходило. В голове у меня окончательно все перепутывалось, буквы и слова принимались играть в чехарду и устраивали свалку, приводя меня в панику. Меня нередко обвиняли в невнимательности, стыдили за леность и глупость.

А вот мисс Винтерс всегда досконально все объясняла, помогала мне преодолевать мои затруднения и давала время подумать и во всем разобраться. И постоянно меня подбадривала. «Может, чтение и письмо не самая сильная твоя сторона, Мерри, – сказала она мне как-то раз, – зато ты замечательно играешь на пианино и рисуешь как художник, как настоящий художник». Она умела найти такие слова, которые придавали мне уверенности в себе, и больше всего – в моих способностях к рисованию. И она была единственной из школьных учителей, кто говорил то, что думал, кто не боялся показывать свои истинные чувства. Мы часто замечали, что ее голос дрожал и срывался от переполняющих ее эмоций, особенно когда она читала стихи Лонгфелло. Она очень их любила, наверное, поэтому и мы тоже их любили, ну, во всяком случае, большинство из нас. В сравнении с ней все остальные учителя казались слишком чопорными, чинными и застегнутыми на все пуговицы. Вот и прощание с ними вышло сдержанным. А мисс Винтерс крепко обняла меня и долго не хотела отпускать.

– Благослови тебя Бог, Мерри, – прошептала она мне на ухо. – Береги себя, слышишь?

Я знала, что из всех моих подруг по-настоящему скучать буду только по Пиппе – Пиппе Мэллори. Она была моей лучшей подругой уже пять лет, с нашего самого первого школьного дня, подругой настолько близкой, что никто другой мне уже и не нужен был. Пиппа – единственная, кто никогда не дразнил меня из-за моего чтения и письма, кто ни разу за все время не заставил меня почувствовать себя недостаточно умной. Мы были почти неразлучны: учились в одном классе, сидели за одной партой, вместе возвращались после уроков домой, осенью шурша палой листвой, а зимой пробираясь через сугробы, ходили кормить уток на озеро в парк, ездили верхом, катались на лодках. Она почти каждое лето ездила вместе с нами в Мэн. Из всего того, что необходимо было сделать перед отъездом, самым сложным для меня оказалось сообщить Пиппе о том, что я ухожу из школы, что мы едем к папе в госпиталь, в Англию, так что вернусь я не скоро, не раньше конца войны. После того как я сказала ей об этом, она от меня ни на шаг не отходила. Про мой отъезд она не сказала ни слова. Она одна из всех не пыталась отговорить меня. Она одна, похоже, поняла, что у меня нет выбора, и не стала поднимать эту тему.

В последний день она даже не сказала мне «до свиданья». Когда пришло время, она не смогла выдавить из себя ни единого слова, и я тоже. Мы стояли у школьных ворот, две лучшие подруги, привыкшие рассказывать друг другу самые потаенные секреты, делиться самыми невозможными надеждами, признаваться друг другу в самых ужасных страхах. И мы не могли даже найти слов, чтобы попрощаться. Какое-то время мы так и стояли в неловком молчании. Потом она сунула мне в руку какой-то конверт, поспешно развернулась и убежала.

Я открыла письмо. Там было написано:

Милая Мерри.

Возвращайся, прошу тебя, возвращайся, пожалуйста. Пиши мне. Я люблю тебя.

Твоя лучшая подруга навеки,

Пиппа

Я крикнула ей вдогонку:

– Я вернусь, Пиппа! Честное слово! Я обязательно вернусь!

Но она уже скрылась из виду. Не думаю, что она меня слышала.

Глава седьмая

Поживем – увидим

Нью-Йорк, май 1915 года

В тот день я весь долгий путь домой шла очень подавленная. И дело было не в том, что я так уж сильно любила школу. Я ее не любила. Я просто к ней привыкла. Она была моим миром, частью меня, и в глубине души я боялась, что больше туда не вернусь, что никогда больше не увижу Пиппу и мисс Винтерс. Я словно бы стояла на развилке, на перепутье между одной жизнью и другой, между тем, что было мне хорошо знакомо, и полной неизвестностью. Я шагала, и меня переполняла острая печаль, но при этом я почему-то не плакала, и это было странно, потому что обычно я лила слезы по любому поводу. Наверное, я была слишком уж опечалена, чтобы плакать. Я шла по улицам, едва замечая прохожих и несущиеся мимо машины, и чувствовала себя страшно одинокой и неприкаянной. Я как будто уже уехала, как будто мне больше не было здесь места. Никто меня не замечал: я стала невидимкой, чужой в своем собственном городе, уже оторвавшаяся от родных берегов, уже призрак.

Дома мама с дедулей Маком и тетей Укой все еще складывали вещи. В последние несколько недель они, по-моему, ничем другим и не занимались. Вся передняя была заставлена сундуками и чемоданами. Мы действительно уезжали. В последний раз мы поужинали все вместе – мама, дедуля Мак, тетя Ука и я – где и всегда, за длинным блестящим столом в столовой, который тетя Ука неукоснительно натирала до блеска каждый день. В центре стола возвышались два серебряных фазана, нестерпимо сверкавших в свете свечей, и четыре серебряных подсвечника, которые тетя Ука натирала тоже и которые она всегда зажигала перед ужином. На папином месте, как обычно, тоже стояли приборы. Таково было желание мамы; она хотела, чтобы все было наготове, когда он однажды вернется домой.

За ужином мы почти не разговаривали. Тетя Ука то и дело всхлипывала и промокала глаза и нос салфеткой, что явно выводило маму из себя. Дедуля Мак время от времени принимался откашливаться – думаю, только ради того, чтобы нарушить молчание. Но, в отличие от всех нас, он хотя бы попытался завязать беседу.

– Я слышал, это отличный корабль, Марта, – сказал он, – едва ли не самый большой из всех, и быстроходный. Кто-то мне говорил, он завоевал Голубую ленту – это награда, которая присуждается самому быстроходному кораблю в Атлантике. Четыре трубы. Я его видел. Очень красивый корабль, такой величественный. Огромный. Основательный. Второго такого нет. И комфортабельный, роскошный, если верить рассказам.

Мама была слишком поглощена своими мыслями, чтобы слушать. Она очень беспокоилась, как бы чего-нибудь не забыть. Аппетита у нее тоже не было.

– Ука, ты точно уложила мое серое пальто с позументами? Я же тебе говорила, оно понадобится мне осенью. И мой халат с павлинами, он непременно мне нужен. А фотоальбом? Мы забыли фотоальбом, я точно знаю, что забыли!

– Все уложено, Марта, – заверила ее тетя Ука, – я своими руками завернула его и положила в багаж. Он в маленьком сундучке. Честное слово, Марта, все уложено. А твой халат с павлинами я положила на самый верх, вместе с домашними туфлями, чтобы тебе не пришлось их искать, когда ты откроешь сундук. Не надо так волноваться.

– Это точно, Ука? Ты в последнее время вечно все забываешь.

– Это точно, Марта, – отозвалась тетя Ука.

Привычная к маминой тревожности и раздражительности, тетя Ука была бесконечно с ней терпелива, но я видела, что ей очень нелегко мириться с мыслью о нашем завтрашнем отъезде, поэтому через несколько секунд она вышла из столовой, залившись слезами.

– Какая муха ее укусила? – удивилась мама, даже не догадываясь, как это частенько с ней бывало, о том, что творится на душе у тети Уки. Ука обожала маму и всегда для нее столько делала, а мама словно и не замечала Уку. Мама воспринимала дедулю Мака и тетю Уку как нечто само собой разумеющееся. Она никогда не обижала их, нет, во всяком случае, намеренно, – чего не было, того не было. Это было не в мамином характере. Но она бывала невнимательна к окружающим, порой даже до бессердечия, и я видела, что такое отношение их задевало, особенно тетю Уку.

Я вышла следом за тетей Укой. Та сидела на нижней ступеньке лестницы, обхватив голову руками. Я присела рядом с ней.

– Не переживай так, Ука, – сказала я ей. – Не успеешь ты оглянуться, как мы уже вернемся, все вместе: мама, я и папа тоже. Ты от нас так легко не отделаешься.

Мои слова окончательно ее подкосили, и она разрыдалась, положив голову мне на плечо. Это было странное ощущение. Мне вспомнилось, как часто я сама горевала и плакала, чувствуя себя бедной и несчастной то из-за одного, то из-за другого. Сколько раз я сидела на этой самой ступеньке, и тетя Ука приходила, и присаживалась рядышком со мной, и, обняв, утешала меня, пока мои слезы не иссякали. И вот теперь я делала то же самое для нее.

– Ты ведь будешь хорошей девочкой, Мерри, правда? – хлюпая носом, спросила она. – Не огорчай маму. И держи ноги в сухости. Я слышала, там, в Англии, в этом их Лондоне, все время идет дождь. Не вздумай вымокнуть и простудиться, ладно?

– Хорошо, Ука, – ответила я. – Я не буду простужаться, честное слово.

Несколько дней спустя, при обстоятельствах, которых я не могла ни предвидеть, ни вообразить в своих самых страшных кошмарах, я вспомню наш последний разговор с тетей Укой на лестнице. Вспомню о том, что у меня не получилось выполнить обещание, как и множество других таких же обещаний, которые я давала ей за годы, и что, по крайней мере на этот раз, моей вины тут не было. Иногда сдержать свое слово невозможно.

Через несколько минут мы вернулись обратно в столовую: дедуля Мак вслух зачитывал что-то из газеты. При виде нас он умолк на полуслове. Судя по всему, речь шла о чем-то таком, чего, по его мнению, мне слышать не следовало. Однако я уловила обрывок маминой фразы.

– Все будет в порядке, Мак, – это просто глупые слухи, россказни, и ничего более. Мы отплываем завтра утром, и точка, что бы ни писали газеты. У нас нет другого выбора. Мы должны. Все будет хорошо.

– Что случилось, мама? – поинтересовалась я.

– Ничего, дорогая, – пренебрежительно отмахнулась мама, – ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться, да и мне тоже, если уж на то пошло. А теперь, Ука, давай-ка укладывать ребенка. Нам завтра с утра рано вставать.

Ночью я так толком и не смогла уснуть. За моим окном в темном небе среди верхушек деревьев проплывала луна. Я напевала моего любимого Моцарта, «Анданте грациозо», повторяя его снова и снова. И вслушивалась. Там был папа. Я слышала, как он тоже поет.

Дедуля Мак был прав. Корабль оказался не просто большой, он оказался гигантский, в два раза больше того, на котором уплыл папа, и в десять раз роскошнее. Он возвышался над причалом, и по сравнению с ним доки и все остальные корабли казались просто лилипутскими. Это был самый великолепный, самый грандиозный корабль из всех, что мне доводилось видеть в моей жизни. Даже погрузочные краны будто склонялись перед ним, трепеща от одного его присутствия.

Дедуля Мак с тетей Укой нашли нам носильщиков и вместе с нами поднялись по трапу на палубу. Внутри корабль оказался настолько же шикарным, насколько был громадным, и, по моим представлениям, куда больше походил на дворец, нежели на океанский лайнер. По палубе туда-сюда бегали взбудораженные люди, все куда-то спешили, словно сами толком не понимая куда. Стая заполошных куриц, вот они кто, подумалось мне тогда. Повсюду вокруг меня перекрикивались, смеялись и плакали, и все это сливалось в нестройный хор посреди общей неразберихи.

Все моряки, носильщики и горничные были в униформе. За всю мою жизнь мне столько раз не отдавали честь и не делали книксенов, причем все это сопровождалось улыбкой и словами: «Добро пожаловать на борт, мисс». Повсюду были люстры и зеркала, позолота и устланные ковровыми дорожками лестницы, лакированное дерево и натертые до блеска латунные поручни.

Думаю, без дедули Мака и тети Уки, которые все это время были рядом, мы с мамой окончательно заблудились бы и ни за что не нашли нашу каюту. В толпе пассажиров, запрудивших коридоры, наши носильщики то и дело исчезали из виду, а коридоры все никак не кончались и не кончались. Носильщики все норовили убежать вперед, и дедуле Маку приходилось постоянно окликать их. Тетя Ука все это время крепко держала меня за руку, как всегда делала в Нью-Йорке, когда мы с ней переходили дорогу. Теперь же она сжимала мою руку из опасения, как бы я не потерялась, не отстала и не была сбита с ног. Но еще – я это чувствовала, – тетя Ука понимала, что миг расставания все ближе и ближе, а она не хотела, чтобы он наступал, не хотела со мной расставаться. Во всяком случае, я точно так же крепко цеплялась за ее руку именно по этой причине.

Каким-то образом нам все-таки удалось не потерять наших носильщиков и даже в конце концов нагнать их. Когда они довели нас до каюты, оказалось, что до отплытия у нас еще час или два. За закрытыми дверями каюты было много тише и спокойнее. Однако никто из нас не знал, о чем говорить. Даже дедуля Мак молчал. Тетя Ука с мамой принялись разбирать наши сундуки и чемоданы и раскладывать вещи по полкам шкафа и ящикам бюро, а дедуля Мак уселся в кресло и, то и дело покашливая, стал читать газету, подозрительно часто поглядывая на свои карманные часы. Мне хотелось, чтобы расставание уже поскорее осталось позади, чтобы все слезы уже наконец были пролиты – а я знала, что их будет немало. Я чувствовала, как они подступают к моему горлу. Мне хотелось, чтобы со всем этим было покончено, чтобы дедуля с тетей Укой ушли. Тетя Ука выложила на край маминой койки ее халат с павлинами, вытащила ее домашние туфли. И тут слезы прорвались наружу, как она ни сдерживалась. Я присела рядом с ней и положила голову ей на плечо. Она похлопала меня по руке. У нее были добрые руки, такие привычные, такие знакомые.

Наша каюта оказалась намного просторней, чем я ожидала, и такой же роскошной, как и весь остальной корабль. У нас был свой собственный иллюминатор, и моя койка располагалась прямо под ним, так что, забравшись с ногами на постель, я могла в него смотреть. На причале по-прежнему толпились пассажиры, дожидавшиеся своей очереди подниматься по трапу. Среди них были и солдаты в военной форме. Дедуля Мак сказал мне, что это канадские солдаты. И вправду, у некоторых из них была в точности такая же форма, как у папы. Я заметила среди тех, кто двигался по трапу, несколько семей с детьми. Среди них были и ребята лет двенадцати на вид, мои ровесники, и это меня приободрило. Сотни пассажиров облепили ограждения палубы; многие махали руками провожающим и смеялись, но полно было и таких, кто плакал. Где-то играл оркестр; я слышала, как гулко бухает большой барабан. Палуба под ногами у меня содрогалась в такт рокоту двигателей. До отплытия оставалось всего ничего. Тетя Ука встала на колени на край койки рядом со мной и обняла за плечи.

– Как бы мне хотелось поехать с тобой, Мерри, – сказала она.

– И мне тоже этого хотелось бы, Ука, – отозвалась я. – И мне тоже.

От моего внимания не укрылось, что дедуля Мак настойчивым шепотом что-то втолковывает маме на ухо. Я обернулась, чтобы посмотреть. Они стояли вплотную друг к другу у входа в каюту. Я напрягла слух, потому что, судя по встревоженному виду этих двоих, они не хотели, чтобы я их услышала. Мак показывал ту самую газету, которую только что читал.

– Тут пишут то же самое, – настаивал он. – Говорю тебе, Марта, мне все это не нравится, не нравится, и все тут. Они не стали бы об этом писать, если бы это была утка. Зачем им писать неправду?

– Прекрати, Мак, – зашептала в ответ мама. – Мерри услышит! Я же тебе уже сказала. Я не слушаю дурацких россказней. А это не что иное, как слухи. Нет, хуже, пропаганда. Да, именно так, а не иначе – немецкая пропаганда, немецкие угрозы. Нельзя же верить всему, что пишут в газетах. И вообще, мне все равно, даже если это правда. Я должна поехать в Англию, я должна быть с ним, и точка. Этот корабль плывет в Англию, и мы плывем на нем. Ты сам сказал, никакое другое судно не доставит нас туда быстрее, чем это.

Тут прозвучал гудок, и в следующий миг кто-то громко и настойчиво забарабанил в дверь каюты.

– Прошу прощения, – послышался голос. – Всем провожающим сойти на берег. Всем провожающим немедленно сойти на берег. Остаются только пассажиры. Всем остальным просьба сойти на берег!

Мы дружно переглянулись, и в следующий миг вдруг все бросились друг к другу. Я никогда в жизни не видела дедулю Мака плачущим. А сейчас он плакал. Мы все плакали, и мама тоже. Тетя Ука обняла ее и поцеловала, и на моих глазах мама вдруг на миг превратилась в маленькую девочку, в ребенка, отчаянно нуждающегося в утешении.

Еще через некоторое время, когда корабль уже готов был отплыть, мы поднялись на палубу. Перевесившись через ограждение, я махала дедуле Маку и тете Уке, снова и снова крича им «до свидания», пока рука у меня не затекла, а горло не начало саднить от крика. Внезапно на причале внизу поднялась какая-то суматоха, и до меня донеслись взрывы смеха и ободрительные возгласы, раздававшиеся в толпе на причале и повсюду вокруг нас на палубе. Причину всеобщего возбуждения я заметила не сразу. Это оказалось молодое семейство, состоявшее из отца, который нес на руках двух плачущих ребятишек, и матери с младенцем на руках. Они пробивались сквозь толпу на причале, направо и налево извиняясь. Встрепанные, запыхавшиеся, они успели добраться до трапа в самый последний момент, когда его уже готовились поднимать. Под всеобщее улюлюканье и аплодисменты их повели по трапу наверх.

И тут вдруг настроение толпы странным образом переменилось. Внезапно веселые крики смолкли, а по притихшей толпе пробежал приглушенный шепот, точно ледяной порыв ветра, предвещающий что-то недоброе. Всех словно охватила дрожь, а потом воцарилась неестественная тишина. Я никак не могла понять, чем все это вызвано, пока не разглядела то, что многие, видимо, уже заметили. Когда припозднившееся семейство почти поднялось по трапу на корабль в сопровождении носильщиков, нагруженных их багажом, мимо них прошмыгнула и стремглав помчалась вниз по ступенькам черная кошка. В самый последний момент, когда трап уже начали поднимать, она гигантским прыжком соскочила с нижней ступеньки на причал и скрылась в толпе. Послышался смех, но смех этот был нервным. Снова грянул оркестр, но праздничное настроение уже было испорчено. Над кораблем с криками кружили чайки. Я вскинула глаза на маму. Она попыталась ободряюще мне улыбнуться, но у нее ничего не получилось.

Корабль снова загудел и медленно двинулся от причала. Палуба у нас под ногами содрогалась, я все так же продолжала махать рукой. Но ни дедуля Мак, ни тетя Ука больше не махали в ответ. Тетя Ука не могла заставить себя взглянуть на нас. Отвернувшись, она уткнулась лицом в плечо дедули Мака. А вот дедуля смотрел. Он ни разу не отвел взгляда, ни на один даже самый крошечный миг. Он словно бы знал, что видит нас с мамой в последний раз, и я поймала себя на том, что думаю точно так же про него, про них обоих, про Нью-Йорк и про всех тех, кого я там знала. Мысленно я прощалась с Пиппой, с мисс Винтерс. С корабля и с причала вновь кричали и махали друг другу люди, но уже как-то вяло, без былого единодушия. Мы стояли на палубе, пока разделявшее нас расстояние не стало таким большим, что дедуля Мак с тетей Укой слились с толпой и мы больше не могли их различить.

Мама хотела идти в каюту, но я принялась упрашивать, чтобы мы еще ненадолго остались на палубе.

– Пожалуйста, мама, только до тех пор, пока не пройдем мимо статуи Свободы!

И мы остались. Я была поражена тем, какой маленькой показалась статуя, когда мы проплывали мимо нее на нашем громадном корабле. Некоторые пассажиры махали ей на прощание, как будто она была их родственницей, которая оставалась в Америке. Я тоже помахала. А мама не стала. Она отвернулась, и взгляд ее был устремлен на сложенную газету, которую она держала в руке. Я видела, что она нервничает.

– Вы с дедулей Маком, – сказала я, – вы говорили о чем-то таком, что написано в газете. Ведь правда же? Вчера вы говорили об этом и сегодня тут, в каюте, тоже. Что там было такое, мама?

– Я же тебе сказала, Мерри. Ничего, – отрезала она твердо, почти сердито. – Ничего примечательного. Все в порядке, в полном порядке. Идем, Мерри. Пойдем в нашу каюту. На палубе слишком холодно. Я вся продрогла.

Только тогда я поняла, что тоже дрожу. Бросив прощальный взгляд на статую Свободы и на панораму Нью-Йорка за кормой, я развернулась и следом за ней двинулась по трапу вниз.

В ту ночь, лежа без сна в нашей каюте, я думала не о дедуле Маке с тетей Укой, не о Пиппе и даже не о папе, который, раненый, лежал в госпитале в Англии и о котором как раз следовало бы подумать. У меня из головы не шла та черная кошка, что промчалась по трапу и, перемахнув полосу воды, спрыгнула на причал. Черная кошка, сбежавшая с корабля таким образом, просто обязана была что-то значить, я в этом ни капельки не сомневалась. Вот только я никак не могла решить, что именно это предвещало: удачу или неудачу. Поживем – увидим, подумала я, поживем – увидим.

Глава восьмая

Первая улыбка

Архипелаг Силли. Июль 1915 года

Все очень надеялись, что чутье не подвело доктора Кроу и музыка в самом деле возродит Люси к жизни, заставит ее выйти из раковины, а возможно, даже вернет ей память и голос. Однако Джим с самого начала относился ко всей этой затее крайне скептически, да и музыку, которая в последнее время стала звучать в доме слишком уж часто, не очень-то жаловал. И все же он видел, что для Мэри даже самая призрачная надежда лучше, чем полное ее отсутствие, что его жена столько связывает с выздоровлением девочки, что этот странный молчаливый ребенок, явившийся ниоткуда, каким-то образом приобрел для нее вселенскую важность. Поэтому Джим держал свои сомнения при себе и стойко переносил музыку, которая теперь наполняла дом с утра до ночи и первым делом встречала его с порога, когда он приходил домой.

Однако же со временем даже Джим вынужден был признать, что доктор Кроу не зря возлагал на целительную силу музыки такие надежды. Люси стала иногда спускаться вниз, пусть и очень редко, но это была уже перемена, уже улучшение. Никто никогда не слышал, как она спускается: о ее появлении не возвещал ни скрип ступенек, ни лязг защелки. Она просто вдруг в какой-то момент оказывалась на кухне – неожиданное, безмолвное явление. Все оборачивались, и оказывалось, что Люси стоит у них за спиной – все еще словно привидение, порой думалось Альфи. Она откуда-то возникала на нижней ступеньке лестницы, вечно завернутая в свое одеяло, с прижатым к груди плюшевым мишкой. Смотрела она при этом не на Уиткрофтов, а скорее на граммофон, внимательно прислушиваясь к музыке, будто бы загипнотизированная записью, звучавшей снова и снова. Поняв, что это, по всей видимости, музыка наконец-то подняла Люси на ноги, Мэри с Альфи – а порой даже и Джим с подачи Мэри – начали заводить граммофон всякий раз, когда проходили мимо него или слышали, что музыка начинает замедляться, чтобы она по возможности никогда не умолкала.

Однако Люси по-прежнему проводила бо́льшую часть времени на втором этаже в кровати, полусидя в подушках, заключенная в кокон своего молчания, глядя в окно, а еще чаще в потолок. Иногда Мэри все-таки заставала ее где-то за пределами постели, обычно в ночное время, и даже когда не играла музыка тоже. Она что-то без слов напевала себе под нос в своей комнате – теперь все уже были уверены, что это пение, а не стоны. Несколько раз Мэри, заглянув к Люси перед сном, обнаруживала, что та выбралась из постели и стоит у окна, устремив взгляд на луну в вышине и снова напевая ту самую мелодию – негромко, печально, и не столько даже себе под нос, думалось Мэри, сколько луне. Ее бледный диск, казалось, завораживал девочку.

Со временем семейство стало замечать, что эти появления Люси внизу – а теперь они участились – все чаще и чаще приходятся на время еды. Слушая музыку, она стояла у граммофона, по-прежнему держась поодаль, но при этом внимательно наблюдая за тем, как Уиткрофты едят. Каждый раз, когда девочка спускалась, Мэри принималась хлопотать вокруг нее, ласково обнимала и брала за руку, всеми правдами и неправдами мягко пытаясь усадить ее за стол вместе со всеми.

– Ты теперь член семьи, Люси, милая, – твердила она. – Ты, дядя Билли, Альфи, Джим, я – мы все теперь семья. – Она рассказывала девочке про дядю Билли, про то, что он тоже член семьи и что, как только Люси чуть больше окрепнет, она отведет ее на берег, чтобы она могла познакомиться с ним и взглянуть на его «Испаньолу». – Билли сотворил с этой лодкой настоящее чудо, Люси. Она просто красавица, красавица. Погоди, ты сама все увидишь.

Но Люси упорно не желала сидеть за столом, как Мэри ни старалась. Это Альфи пришла в голову мысль поставить ей стул у стены рядом с граммофоном, и этот стул очень быстро стал ее местом. Она всегда там сидела и там же ела свою еду. В компании всего семейства на кухне она вроде бы стала есть намного лучше, чем в одиночестве у себя в комнате. Теперь она ела по-человечески, а не клевала, словно птичка, как раньше.

Однажды вечером, перед тем как Люси должна была сойти вниз, Альфи решил попробовать одну вещь. Он передвинул ее стул от стены у граммофона к кухонному столу. Когда девочка это увидела, она долго переминалась с ноги на ногу, нахмурив лоб. Уиткрофты уже думали, что Люси сейчас развернется и убежит к себе наверх, но, к их величайшей радости и изумлению, она медленно подошла к столу и опустилась на стул рядом с ними.

Сидя вместе с ней за столом, все они понимали, что только что стали свидетелями чего-то крайне важного. Они не обменялись ни словом, ни взглядом, но всех охватила внезапная надежда, ощущение, что пройден какой-то поворот и это в самом деле может стать началом чего-то большего.

На следующий день Альфи показал Люси, как заводить граммофон, как сдувать пыль с иглы, как протирать пластинку влажной тряпочкой, прежде чем ставить, как аккуратно опускать иглу, чтобы заиграла музыка, – словом, все то, чему несколько недель назад научил их самих доктор Кроу и что за это время успело войти у них в привычку. Альфи уже раньше раз или два пытался ее научить, но тогда девочка не выказала к этому никакого интереса. Сейчас же она не только внимательно его слушала, но ей явно не терпелось попробовать самой. И когда она это сделала, Альфи тут же догадался, что мог и не трудиться ее учить. Люси сама прекрасно все умела. Она обращалась с граммофоном непринужденно, как с чем-то привычным. Сразу стало ясно, что в этом деле Люси не новичок.

С того дня Люси всегда сама ставила себе пластинки – больше ничьей помощи ей не требовалось. Она целиком и полностью взяла все связанное с граммофоном на себя, стала его полновластной и единоличной хозяйкой. Одетая в платье, которое сшила ей Мэри, она теперь с утра до вечера торчала внизу, слушая граммофон. Стоило пластинке подойти к концу, как она запускала ее с начала или ставила другую. И внимательно следила за тем, чтобы у механизма ни в коем случае не кончился завод.

Может, Люси не стала общительней, но она была рядом, жила в семье. Иногда она даже помогала Мэри печь хлеб. Больше всего ей, по-видимому, нравилось месить тесто. Однако по большей части она просто часами сидела в кухне, закутанная в свое одеяло, поджав под себя ногу и раскачиваясь взад-вперед, а ее плюшевый мишка улыбался со столика рядом с граммофоном. Время от времени Люси начинала негромко напевать без слов в такт музыке. Эти мелодии ее словно успокаивали, как колыбельные, даже если они порой бывали печальными. Похоже, многие из них уже были ей знакомы – или она быстро их подхватывала. Это ее пение – и помощь в хлебопечении – давало всей семье еще больше поводов надеяться на ее выздоровление. В конце концов, если она умеет напевать, значит в один прекрасный день она наверняка заговорит, и не пару слов скажет, а заговорит по-настоящему.

Совсем-совсем скоро, твердил Альфи матери, Люси все расскажет, снова вспомнит, кто она такая, и поведает им, как здесь оказалась. А порассказать ей наверняка будет что.

Приходя к ним, доктор Кроу каждый раз приносил с собой новую пластинку, но Люси не все они нравились одинаково. Слишком шумную музыку она не ставила. Судя по всему, больше всего ей нравилась фортепьянная музыка, особенно одна пластинка Моцарта. Она снова и снова ставила принесенную доктором запись моцартовской «Анданте грациозо», сонаты для фортепьяно. Каждый день Люси начинала и заканчивала прослушиванием именно этой пластинки, и нередко на глазах у нее, когда она начинала подпевать, выступали слезы. Люси явно обожала это произведение. Со временем все остальные члены семьи тоже полюбили его, и это притом, что Джим по-прежнему считал постоянную музыку в доме трудно переносимой. Но и он тоже полюбил слушать «Лунную мелодию», как они ее окрестили.

– До чего же красиво она ее поет, правда? – сказал он как-то раз Мэри вечером, когда Люси и Альфи уже отправились спать. – Ну чисто ангел.

– Это потому, что ее послали нам небеса, – отозвалась Мэри. – Как и всех детей. Я никогда ни во что так твердо не верила, как сейчас верю в это, Джимбо: это дитя – наш дар свыше, как когда-то Альфи. Я тебе уже говорила. То, что это вы с Альфи нашли ее на Сент-Хеленс и привезли сюда, – это не просто удача. Так было предначертано.

Но при всех подвижках и всех надеждах от Джима с Альфи не укрывалось, что временами Мэри бывала близка к отчаянию. Шли недели и месяцы, а Люси по-прежнему не желала с ними разговаривать – или не могла. Поэтому невозможно было определить, что она понимает, а что нет. Все вопросы она оставляла без ответа, даже взглядом не намекала, что вообще их слышала. Смотреть в глаза она избегала, разве что случайно встречалась взглядом с Альфи, но и тогда она поспешно отворачивалась.

Каждый раз, когда доктор приезжал на Брайер, они с Мэри обсуждали состояние Люси обстоятельно и во всех подробностях: что могло послужить причиной или причинами нежелания или неспособности Люси общаться и что можно с этим сделать. Эта странная и непостижимая девочка, поселившаяся в доме Уиткрофтов, завораживала доктора Кроу и не давала ему покоя, и каждый свой визит к ним он тщательно описывал в своем дневнике.

Из дневника доктора Кроу, 28 июля 1915 года

Только сейчас, под вечер, вернулся с Брайера, проведав четырех пациентов, включая Джека Броуди и Люси Потеряшку. Устал. Миссис Картрайт снова испекла мне рыбный пирог. Я с детства терпеть его не могу, но сказать ей об этом у меня не хватает духу. Одиннадцать лет она служит у меня экономкой, и все одиннадцать лет я намекаю ей, что не люблю рыбный пирог. Все без толку. Она прекрасная женщина и очень помогает мне с хозяйством, хлопочет обо мне и о моих пациентах не покладая рук. Но ее рыбный пирог… ее рыбный пирог кошмарен.

Люси Потеряшка из дома Уиткрофтов по-прежнему остается для меня загадкой, тайной за семью печатями, но в то же время и настоящим чудом. Физически она, бесспорно, семимильными шагами идет на поправку. Кашель, который так долго мучил ее с тех самых пор, как ее нашли на острове Сент-Хеленс, можно сказать, прошел. В легких чисто, температура нормальная. Лодыжка совсем зажила. Но она почти не прибавила в весе. По моему мнению, она все еще слишком худа и слаба. Но миссис Уиткрофт замечательно хорошо о ней заботится, в этом у меня нет никаких сомнений.

Мэри Уиткрофт – женщина, которая отлично знает, чего хочет. Несколько лет назад как долго и упорно она боролась за то, чтобы забрать своего несчастного брата Билли домой из психиатрической клиники! Я был на ее стороне и стал свидетелем ее непоколебимого мужества и решимости на протяжении всей этой нелегкой борьбы. Она сражалась за него как тигрица и с тех пор денно и нощно заботится о нем. Она просто чудо. А теперь, как будто ей мало Билли, она взяла к себе Люси Потеряшку все с той же непоколебимой решимостью. Она печется об этом ребенке, как о своем собственном. Я бы даже сказал, – хотя, разумеется, никогда не произнесу этого вслух, – что миссис Уиткрофт слишком о ней печется, такова ее всепоглощающая привязанность к этой девочке.

Поистине вся семья безоговорочно приняла ее в свое лоно. Никого из них, надо думать, ничуть не смущает странное поведение Люси. Джим Уиткрофт по секрету признался мне, что музыка, которую она практически безостановочно слушает на моем граммофоне, порой вызывает у него жгучее желание завопить. И он частенько упрекает меня – как сделал это сегодня, надеюсь, в шутку – за то, что я принес в дом «эту адскую машину», как он иногда ее называет.

Но они, как и я, отдают себе отчет в том, что музыка, которую слушает Люси, пробудила что-то в ее душе, какое-то, надо полагать, смутное воспоминание и, несомненно, вновь возродила в ней интерес к жизни. Она обретает себя через музыку, я абсолютно в этом убежден. Девочка явно стала намного счастливее, хотя по-прежнему никогда не улыбается – что, по-видимому, весьма огорчает миссис Уиткрофт. В глубине души я подозреваю, это потому, что радоваться этому ребенку, по сути, нечему. Но, по крайней мере, девочка как будто уже освоилась и чувствует себя в окружении новой семьи вполне непринужденно.

Я вижу, что ей нравится одежда, которую сшила для нее миссис Уиткрофт. Ей нравится печь хлеб и нравится, когда миссис Уиткрофт расчесывает ей волосы перед камином. Конечно, она по-прежнему ничего не говорит, но зато подпевает без слов в такт музыке. Я полагаю, музыка доставляет ей глубокое и неподдельное удовольствие, как и мне самому. Мне думается, я не склонен к фантазиям, однако же порой мне кажется, что я вижу, как в ее глазах начинает брезжить огонек понимания, когда она слушает граммофон, главным образом ту последнюю пластинку, которую я ей принес, с фортепьянной пьесой Моцарта. Я позабыл, как она называется, но это очень красиво, изумительно красиво, и девочка ее любит.

Ни откуда она родом, ни кто такая, по-прежнему не известно. За все время она произнесла ровно три слова: «Люси», «пианино» и «Уильям». Ни одно из них она больше не повторяла, как мне сказали. Мне кажется, она попросту не хочет разговаривать, поэтому даже не пытается. Наблюдая за ней, я не могу отделаться от ощущения, что внутри нее живет глубокая печаль, которая подавляет как ее речь, так и ее память. Музыка помогла развеять эту печаль, но лишь самую малость. (Почему вдруг она так одержима именно фортепьянной музыкой, я не могу даже представить. К сожалению, у меня больше не осталось пластинок с фортепьянной музыкой, все отданы ей.)

Я заметил, что она предпочитает всем остальным общество юного Альфи. Миссис Уиткрофт подтвердила мое наблюдение. По словам миссис Уиткрофт, когда сегодня с утра Альфи перед уходом в школу отправился кормить кур, Люси последовала за ним во двор. Хотя миссис Уиткрофт это радует, она призналась мне, что у нее вызывает досаду то обстоятельство, что Люси с такой охотой вышла на двор с Альфи – притом по собственному почину, – в то время как сама она не раз безуспешно пыталась уговорить Люси сходить с ней вместе на ферму или проведать дядю Билли на берегу или на «Испаньоле», пойти ловить креветок или просто прогуляться по острову.

(Выходя из дома, я заметил дядю Билли, который не покладая рук трудился на своей любимой лодке, и он радостно помахал мне рукой. Он что-то пел. Он явно пребывает в хорошем расположении духа.

И это всецело благодаря неусыпной заботе и попечениям миссис Уиткрофт.)

Сегодня утром, говорят, Люси Потеряшка впервые отважилась выйти из дома с тех пор, как ее нашли, и это свидетельствует о значительном прогрессе. Я вновь подчеркнул в разговоре с миссис Уиткрофт, сколь важно, по моему мнению, теперь побуждать Люси выходить из дому как можно чаще, чтобы это по возможности вошло у нее в привычку. Я сказал, что прогулки помогут ей окрепнуть физически и улучшат ее аппетит, а окружающая природа сделает ее счастливее, что, безусловно, справедливо для любого из нас – таково мое твердое убеждение. Миссис Уиткрофт снова повторила мне, что ей не хочется принуждать девочку что-то делать, что Люси лишь молча отворачивается от нее, если она пытается. Но она заверила меня, что продолжит и дальше ее уговаривать. Чаще бывать на свежем воздухе, чаще гулять, чаще кормить кур – вот лучшее лекарство для девочки, сказал я ей.

Распрощавшись с миссис Уиткрофт, я столкнулся на причале с Альфи, который возвращался домой из школы, и воспользовался этой возможностью, чтобы похвалить его за его старания помочь Люси, а заодно и попытался донести и до него тоже, как важно, чтобы он продолжал выводить Люси из дома при каждом удобном случае. Он обещал, что постарается. Славный парнишка. Они все славные люди, все их семейство. А самая славная – миссис Уиткрофт. Она замечательная женщина, сильная и красивая, но в то же время грозная, решительная, прямолинейная, порой даже безжалостная – в некотором отношении схожая с миссис Картрайт. Обе они, надо сказать, не из тех, кому стоит перечить. Глядя на таких женщин, я радуюсь, что живу холостяком, и исполняюсь новой решимости до конца моих дней таковым оставаться.

Хотя не могу не признать, что порой испытываю укол зависти к Джиму. Какой бы грозной ни была его жена, она при всем при этом чрезвычайно привлекательная и приятная женщина и наверняка превосходная спутница жизни. Такой мужчина, как Джим Уиткрофт, заслуживает такой женщины. Пожалуй, нет на наших островах человека, который пользовался бы лучшей репутацией, чем он, хотя многие его товарищи-рыбаки говорили мне, что у него куда лучше получается выращивать картофель и цветы, чем ловить рыбу. Впрочем, я открыл для себя, что рыбаки склонны довольно критически относиться к мастерству друг друга, иной раз даже несправедливо.

На пути обратно на Сент-Мэрис под сгущающимися грозовыми облаками мысли мои обратились к бедняге Джеку Броуди, чья нога – вернее, то, что от нее осталось, – упорно не желает заживать, причиняет ему невыносимую боль и, боюсь, будет причинять всегда, сколько я ни стараюсь облегчить его страдания. Речь его по-прежнему нечленораздельна. Я по его глазам вижу, что он желает лишь положить всему этому конец, что каждый миг каждого дня для него мучителен, что он стыдится своего состояния и покончил бы с собой, если бы мог. А ведь он совсем еще мальчик. Его бедственное положение наводит на мысли о тысячах искалеченных в боях молодых мужчин, влачащих столь же тягостное существование во всех уголках нашей страны, и о тысячах других таких же мужчин, кому еще суждено пополнить их ряды, прежде чем закончится эта чудовищная война.

Я стоял на носу лодки и дышал полной грудью, надеясь, что соленый морской воздух снимет тяжесть с моего сердца. Но тщетно я ждал облегчения. Глядя на волнующееся серое море, я мог думать лишь о наших героических кораблях там, вдали за горизонтом, и о немецких подлодках, рыщущих в глубине, и о чудовищных потерях, которые они нам нанесли. Мысли об этих бедных утонувших мальчиках, об их безутешных матерях и о Джеке Броуди, обреченном до конца своих дней жить в теле калеки и испытывать мучительную боль, разбередили мне душу до невозможности. Но Люси Потеряшка дает мне искру надежды, как и многим другим на наших островах.

В последнее время Люси частенько стояла на кухне, глядя в окно. Она полюбила там дожидаться, когда Альфи вернется из школы. Девочка топталась перед дверью, снедаемая желанием – так казалось Мэри – выйти на улицу, но все не решалась сделать это одна. Как ни уговаривала ее Мэри, Люси ни разу не отважилась ступить за порог, кроме как в сопровождении Альфи. Ухаживать вместе с ним за курами, кормить их и собирать яйца по утрам и вечерам теперь стало смыслом каждого ее дня.

С утра она первым делом слушала на граммофоне своего любимого Моцарта, потом вместе с Альфи шла открывать курятники, а по вечерам, перед сном, помогала ему закрыть их. Он не успевал еще даже собраться, как она уже ждала его у задней двери, глядя, как он надевает кепку.

– Ну, Люси, идем? – говорил Альфи, встряхивая ведро с зерном. Он видел, что девочка едва сдерживает беспокойство каждый раз, переступая через порог, и в то же время ей не терпится выйти наружу. Она выходила на улицу следом за Альфи, похожая на перепуганного олененка, и всю дорогу до курятника боязливо озиралась по сторонам, стараясь держаться к нему поближе, а иной раз цепляясь за его локоть. Альфи как умел уговаривал ее понести вместо него ведро с зерном или открыть дверцу курятника, но она каждый раз сжималась в комочек и смотрела на него испуганными глазами, нервно кусая костяшки пальцев и судорожно прижимая к себе плюшевого мишку, по обыкновению закутанная в одеяло.

Прошло немало дней, прежде чем Альфи удалось убедить ее подойти поближе к курятнику, когда он открывал его, бросить курам пригоршню зерна, принести им воды или собрать яйца. Он видел, что больше всего она боялась кормить кур. Они с квохтаньем бросались к ней под ноги и принимались наперебой клевать зерно, и в такие моменты Люси всегда крепко вцеплялась в его руку или пряталась за спину. А вот собирать яйца она очень полюбила, но только так, чтобы куры в это время находились от нее на достаточном расстоянии и были заняты едой. Каждое яйцо, которое она подбирала, было для нее чем-то вроде маленького чуда. Она прижимала его к щеке, наслаждаясь его теплом.

Потом, за завтраком, Мэри позволяла Люси самой выбрать себе яйцо по вкусу, затем девочка самостоятельно варила его, намазывала маслом хлеб, нарезала его на тонкие кусочки и макала их в желток. Яйца сделались для нее настоящим лакомством, и это было только начало выздоровления. Она по-прежнему не улыбалась и не говорила, но Мэри уже не тревожилась так сильно, потому что теперь аппетит у Люси был почти такой же хороший, как и у Альфи. А через неделю-другую она вовсе перестала бояться кормить кур. Теперь девочка готова была полностью взять на себя заботу о курах – но только обязательно в компании Альфи.

Между тем Альфи начинал испытывать к ней нежность, какой никогда ни к кому прежде не испытывал. Да, она не могла говорить, и все же он ощущал, что они каким-то необъяснимым образом тонко чувствуют друг друга, что им легко вместе, что их связывает какое-то взаимное доверие. Однажды вечером их молчаливая дружба получила неожиданное подкрепление. Люси сидела в кухне у окна и смотрела на темнеющее небо, тихонько мурлыча под граммофон, как вдруг вскочила, подошла к нему и взяла за руку. Мэри с Джимом были поражены не меньше самого Альфи. Люси настойчиво потянула его, побуждая встать. Он двинулся за ней следом в залитый луной сад. Со стороны Зеленой бухты доносился сонный плеск волн. В окошке хижины дяди Билли горел огонь. На улице не было ни ветерка. До них донеслось пение.

– Это дядя Билли, Люси, – сказал Альфи. – Я же рассказывал тебе про него и про то, как он любит петь. Мама сказала, он сегодня был не в духе, когда она днем принесла ему обед. Но, судя по пению, ему немного полегчало. Он поет, только когда доволен жизнью. Я как-нибудь отведу тебя к нему, хочешь? Я ему про тебя рассказывал. Но только если ты не против, понятное дело.

Но Люси не слушала. Она настойчиво похлопала его по плечу, привлекая внимание, потом показала на луну. Альфи вскинул глаза. Луна была полная и казалась совсем близкой – близкой, как никогда, настолько близкой, что он спокойно мог разглядеть горы на ее поверхности. Альфи вдруг почувствовал, как ее ладошка скользнула в его ладонь. Он каким-то образом понял, что разговаривать сейчас нельзя, что она хочет, чтобы он разделил с ней ее молчание и просто слушал. Ему подумалось, что сейчас между ними рождается какой-то секрет – секрет, который, кроме них двоих, знала одна лишь луна, секрет, о котором нельзя говорить вслух.

Они долго стояли, слушая море. Потом она начала напевать – ту самую мелодию, свою любимую. Альфи принялся подтягивать, потому что чувствовал, что она этого от него ждет. В конце концов умолкнув, они еще немного постояли, слушая теперь еще и луну, как казалось Альфи, а не только шепот океана. Он понятия не имел, что все это означало, но откуда-то твердо знал, что эти минуты имели для нее столь же огромную ценность, сколь и для него, и что они останутся в его памяти навсегда.

Это случилось примерно неделю спустя. Люси с Альфи с утра собирались открывать курятник перед тем, как Альфи должен был отправляться в школу. Люси случайно подняла глаза и увидела лошадь. Из тумана показалась Пег и двинулась через луг к дому, на ходу щипля травку и мотая своим косматым хвостом. Когда она вдруг улеглась наземь и принялась валяться, с наслаждением фыркая и попукивая, Люси неожиданно вскинула на Альфи глаза и улыбнулась. В первый раз Альфи видел улыбку у нее на лице.

– Значит, ты любишь лошадей, да? – спросил он. – Вот что я тебе скажу, Люси, остерегайся эту Пег. Она та еще злюка. Работу свою делает на совесть, но людей на дух не переносит. Только зазеваешься, как она уже норовит укусить тебя за задницу, да и лягаться тоже горазда. И ни в коем случае даже не пытайся прокатиться на ней верхом.

Люси выглядела словно завороженной и определенно не слышала ни одного слова из того, что он ей сказал.

– Очень надеюсь, ты понимаешь, что я говорю, Люси. Я уже давно с тобой разговариваю. Сколько ж это уже будет? Три месяца? А я до сих пор так и не знаю, поняла ли ты хоть словечко. Думаю, поняла, но точно не знаю. Ты не обязана со мной разговаривать, если не хочешь. Просто кивни, если ты меня понимаешь, ладно?

Люси, не оборачиваясь, кивнула. Она не могла оторвать глаз от лошади.

– Вот и славно, – продолжал Альфи, удивленный и обрадованный одновременно. – Тогда я буду говорить, хорошо? А ты будешь просто слушать и кивать. Тебя это устраивает? А говорить будешь, когда захочешь и будешь готова, да?

Девочка снова кивнула.

В тот день Альфи отправился в школу едва ли не вприпрыжку. Душа у него пела. Люси улыбнулась! Люси кивнула! Люси все поняла, она точно все поняла.

Еще долго после того, как он ушел, она стояла в саду, все так же не сводя глаз с Пег. Там ее и застал Джим, когда вышел из дома, чтобы идти ловить рыбу. Он тут же кликнул Мэри, чтобы та тоже посмотрела.

– Мэриму, – сказал он, – а ведь это, по-моему, первый раз, когда она столько времени пробыла на улице одна, без Альфи.

– Почему тогда она не разговаривает с нами, Джимбо? – спросила Мэри. – Ей наверняка есть что порассказать, это уж точно. Почему она не облегчит душу? Она столько всего может нам рассказать, мы столько всего о ней не знаем.

– Ну, кое-что мы все-таки знаем, – возразил Джим. – Мы точно знаем, что она любит музыку, правда? Она подпевает в такт. Этот ее проклятый граммофон играет без передышки, правда? Это уже что-то, скажу я тебе. И потом, взгляни на нее. Она и лошадей тоже любит, даже Пег. А уж Пег не любит никто. Она оклемается, вот увидишь. Надо просто дать ей время, Мэриму. Сама видишь, какие она делает успехи. Она уже целый день на ногах. Она даже есть стала, что твоя лошадь, и кур кормить любит. И наш Альфи ей тоже пришелся по сердцу, как по мне. Он просто чудо с ней сотворил, Мэриму, настоящее чудо. И ты тоже, и ты тоже.

– Ты так считаешь, Джим? – спросила Мэри, поворачиваясь к нему лицом, и на глазах у нее выступили слезы. – Ты в самом деле так считаешь?

– Ты же слышала, что сказал Альфи, прежде чем идти в школу, – продолжал Джим. – Когда она увидела Пег, она ему улыбнулась, так ведь? Это ее первая улыбка! И он теперь точно уверен, что она понимает куда как больше, чем нам казалось. Бог свидетель, я-то считал, что девчонка не понимает ни словечка из всего, что ей говорят. Боже правый, думала ли ты когда-нибудь, что она начнет улыбаться? А она взяла и начала. Так что выше нос, милая.

– Ты уже дважды помянул Господа всуе за одно утро, Джим Уиткрофт, – заметила Мэри, внезапно вновь став самой собой. – Сейчас пойдешь у меня мыть рот с мылом! – Она шутливо оттолкнула его прочь. – Иди ловить рыбу, займись чем-нибудь полезным, а? Только не уходи в такой туманище слишком далеко. Что-то он мне совсем не нравится.

– Ох, Мэриму, да не волнуйся ты так, он поднимется, – сказал жене Джим. – Это ж просто морская дымка и ничего больше.

Глава девятая

Белая мгла

Уже потом, позже, когда Джим отправился рыбачить в тумане на ту сторону острова Самсон, а Альфи еще не вернулся из школы, Люси пропала. Мэри на несколько минут вышла из дома, накопать картошки к ужину. Когда она уходила, Люси сидела на своем стуле у граммофона, по обыкновению слушая музыку, когда же она вернулась, девочки уже не было, и музыки тоже. Пластинка продолжала вертеться, делая круг за кругом, но единственным звуком, который раздавался в притихшем доме, было щелканье иглы, мерное и зловещее. Мэри оцепенела от ужаса. Люси никогда не бросила бы граммофон в таком виде, будь она дома. Мэри кинулась на второй этаж, в комнату Люси, громко зовя девочку, но в самой глубине души она уже знала, что ответа не услышит. Сбежав обратно вниз, она увидела одеяло Люси, аккуратно сложенное в кресле Джима возле печки; сверху лежал плюшевый медвежонок Люси, протягивая к ней лапу. Куда бы Люси ни шла, будь то в доме или за его пределами, она всюду брала их с собой. На памяти Мэри девочка ни разу с ними не расставалась, даже на миг.

Уже сама не своя с перепугу, Мэри выскочила из дома и, встав посреди двора, принялась звать Люси. Она понятия не имела, куда та могла пойти, и потому не представляла даже, откуда начинать поиски. Островок у них был совсем маленький, не больше пары миль в поперечнике, но Люси могла отправиться куда угодно. Даже на крошечном острове она, не ровен час, заблудится в таком-то тумане. Ведь она не бывала нигде дальше курятника в дальнем конце сада. Если Люси куда-то забрела, она не сообразит, как отыскать дорогу домой. А в Адской бухте подстерегали отвесные скалы в сотни футов[5] высотой. Если она в тумане подойдет слишком близко к краю утеса… думать об этом было невыносимо.

Потом Мэри вспомнила, что сейчас как раз отлив. Если Люси зашла слишком далеко на песчаные отмели, то стоит начаться приливу, и прибывающая вода запросто отрежет ее от суши. Всего год назад такое случилось с маленькой Дейзи Феллоуз. Когда ее отыскали, вода ей была уже чуть ли не до шеи, а плавать малышка не умела. Вовремя они тогда подоспели.

А ведь была еще ненормальная собака старого мистера Дженкинса, которую тот никогда не привязывал. Она и прежде нападала на ребятишек. И на лугу под Сторожевым холмом вместе со стадом коров пасся бык, известный своим дурным характером. Люси могла пойти куда угодно. С ней могло случиться что угодно.

Охватившая Мэри паника уже начинала прорываться наружу. Самообладание напрочь ее оставило. Мэри поймала себя на том, что не просто выкрикивает имя Люси, а уже срывается на визг. Она бросилась метаться по острову. Куда бы она ни прибегала – на Сторожевой холм и Самсонов холм, в деревню, к церкви и на кладбище, на берег моря, на Вересковый холм, – где бы она ни оказывалась, кто бы ей ни встречался, она снова и снова бросалась ко всем с вопросом, не видел ли кто-нибудь Люси Потеряшку. Но все было тщетно. Поднялся переполох, и вскоре уже почти все прочесывали остров в поисках Люси, но к этому времени густая пелена тумана уже успела окутать все вокруг. Это была белая мгла. Мэри могла с трудом разглядеть что-либо на расстоянии вытянутой руки.

Когда днем Альфи с остальными ребятишками с Брайера приехали на школьной лодке с острова Треско, Люси все еще не нашли. Узнав, что произошло, они тут же дружно подключились к поискам вместе со всеми остальными. Кто-то сказал Альфи, что его мать в церкви. Там он и нашел Мэри – упав на колени, та безмолвно молилась. Она вскинула на сына полные слез глаза.

– Господь милосерден, – прошептала Мэри. – Он защитит ее. Ведь правда, Альфи? – Так они и стояли, обнявшись, в безмолвном сумраке церкви, пока Мэри не перестала плакать и не взяла себя в руки. – Хватит, Мэри, – сказала она, обращаясь к себе самой. – Что толку причитать, и плакать, да жалеть себя? Это отродясь еще никому не помогало. На Бога надейся, а сам не плошай. Идем искать ее, Альфи.

Они отправились на поиски вместе, ободряя и поддерживая друг друга как могли и изо всех сил скрывая друг от друга свои худшие опасения. Белесая пелена тумана все так же плотно окутывала остров, время шло, но никаких следов Люси по-прежнему не было, и люди начали терять надежду. Туман или не туман, все прекрасно понимали, что чем дальше, тем меньше вероятность найти девочку целой и невредимой. Она не просто потерялась. С ней наверняка что-то случилось. Они обшарили весь остров, выкрикивая ее имя, свистели в свистки, даже звонили в церковный колокол, но все было тщетно. Люси как сквозь землю провалилась. Туман словно поглощал все звуки, приглушая даже крики чаек и пронзительные вопли куликов. Уже стремительно смеркалось, и туман начал превращаться во мглу.

Все уже понимали, что кричать, видимо, без толку, да и вообще продолжать поиски тоже. Ведь Люси Потеряшка даже не могла подать голос в ответ, верно? Да и потом, разве они уже не прочесали весь остров вдоль и поперек, все его скалы и пляжи, все поля, живые изгороди и сады, все сараи и амбары? Люси Потеряшка исчезла столь же необъяснимым образом, как и появилась. Она взялась ниоткуда и туда же вернулась.

Поползли даже шепотки – и не только среди ребятишек, – что, быть может, слух о том, что Люси Потеряшка на самом деле призрак, все-таки правда. Она была призрачным порождением острова Сент-Хеленс, затерянной душой, обреченной до скончания веков бродить там в одиночестве. Призраки являются и исчезают, когда захотят, ведь так? Они могут быть видимыми и невидимыми, воплощаться как и когда пожелают, разве нет? Чем отчаяннее становились поиски, тем большее число сторонников приобретала эта идея при всей ее очевидной дикости. Были и такие, кто уверовал в нее целиком и полностью. Если Люси Потеряшка исчезла без следа и никто не смог обнаружить даже ее тела, значит Люси Потеряшка с самого начала была призраком.

Даже Альфи с Мэри, естественно знакомые с Люси куда лучше прочих и прекрасно знавшие, что она существо из плоти и крови, и те не могли отделаться от мысли, что, возможно, в этих небылицах есть какая-то доля правды. Мало-помалу и они тоже начинали отчаиваться. Однако они вместе со всеми снова и снова всматривались в непроглядный туман, обыскивали заросли вереска на возвышенных пустошах, на Сторожевом холме и на Самсоновом холме, в сотый раз проверяли все гробницы и древние захоронения, куда Люси могла забраться и спрятаться в поисках укрытия, обходили скалы в Адской бухте и у мыса Вислый Нос. С дорожки, бежавшей по самому краю обрыва, до моря было рукой подать, однако Мэри с Альфи не могли разглядеть воду. Даже шум волн был едва слышен. Его поглотил туман – как и весь остров, как и Люси Потеряшку.

Мэри с Альфи уже даже не разговаривали. В этом не было ни нужды, ни смысла. Обоих терзал один и тот же страх. Альфи крепко стискивал руку матери, а она стискивала его руку в ответ. Если в тумане перед ними вдруг возникал чей-то призрачный силуэт, они всякий раз надеялись, что это Люси. Но это оказывалась не она. Это был кто-то другой, такой же, как и они сами, участник поисков.

– Ничего? – бросалась к ним Мэри с надеждой, уже зная ответ и страшась его услышать.

– Ничего, – раз за разом отвечали ей.

– Значит, будем дальше искать и молиться, – говорила она, – искать и молиться.

Для всех, кто попадался им на пути, голос Мэри звучал так же решительно, как и всегда, но Альфи чувствовал, что мать теряет последние крупицы надежды.

В очередной раз проверив дюны у Камышовой бухты, они возвращались обратно вдоль берега Зеленой бухты, как вдруг из тумана впереди послышался голос Джима.

– Это ты, Мэриму? – спросил он. – Ведь ты же? И Альфи тоже с тобой? Что вы делаете тут в такой туманище? – Теперь они уже могли различить знакомый силуэт в сероватой мгле. – В жизни не видывал такой хмари. Зато рыбе она, похоже, по вкусу. – Он вскинул ведро, которое держал в руке, и тряхнул им. – Ты будешь мной довольна, Мэриму, – дюжина хорошей макрели и отличный морской окунь. А для дяди Билли у меня есть замечательный краб. Неплохо, а? И посмотрите, кто встречал меня на берегу!

Из мглы у него за спиной вынырнула Пег. Копыта ее увязали в песке, и она была не одна. На спине у нее восседала Люси.

– А мы-то даже не подозревали, что наша Люси умеет ездить верхом, а? – сказал Джим. – Да что с вами? Вы оба точно привидение увидели.

Мэри не в силах была вымолвить ни слова. Она остановилась как вкопанная и, закрыв лицо руками, зарыдала. Пришлось вместо нее объясняться Альфи.

– Люси весь день где-то пропадала, отец. Ее весь остров ищет. Мы уж думали, она свалилась с утеса или еще что-нибудь. Где она была?

За это время Пег успела подойти к нему почти вплотную и теперь тыкалась носом ему в плечо.

– Так у дяди Билли в гостях, да, девочка? – ответил Джим. – Билли сказал, он возвращался к себе, ходил в бухту ловить креветок, он частенько так делает, когда рядом никого – он же любит туман, наш Билли, да, – и тут едет Люси верхом на Пег и вроде как сама толком не понимает, где она, так он сказал, да это и не удивительно, и вид у нее малость расстроенный. Ну он и повел ее к себе в сарай. Говорит, они весь день ели креветок. И шили паруса для «Испаньолы». Он сказал, девчонка отлично управляется с иглой. Потом он подумал, что уже поздно, а что с ней делать, не знал, вот и решил отвести ее домой, и Пег тоже. А я как раз возвращался с рыбной ловли, ну и наткнулся на них на берегу. Выскочили на меня прямо из тумана. Напугали меня до полусмерти. Дядя Билли пошел домой, а ее я забрал с собой. И ты только на нее посмотри, Мэриму, – продолжал Джим. – Вид у нее – счастливей не бывает, если я хоть что-то понимаю. Почему ты плачешь, Мэри? – спросил он, обнимая жену. – Она же вернулась, так ведь? По всему видать, лошадей она любит ничуть не меньше, чем музыку. Да и обращаться с ними умеет. Смотри, у нее нет ни поводьев, ни седла, ничего. Она Пег коленками направляет. Да, она в лошадях знает толк, держится так, будто всю жизнь в седле сидела. А ты же знаешь нашу Пег. Она этого не выносит. Никому не позволяет ездить на себе верхом, так ведь? Она упряжная лошадь, тягловая, а вовсе не верховая. Я в свое время раз или два пытался забраться на нее верхом, и наш Альфи тоже, и еще много кто, и все закончили в канаве, в кустах или в крапиве. Она не выносит, чтобы кто-то сидел у нее на спине, так ведь? А сейчас вы гляньте на нее только! Кто бы мог подумать, Мэриму, а? Люси взяла и объездила Пег! – Джим со смехом протянул руку и откинул с морды Пег косматую челку. – Видишь? Пег улыбается! Ты когда-нибудь такое видела? И посмотри, наша Люси тоже! До чего же у тебя славная улыбка, Люси. Так сразу все лицо и озаряет. Тебе надо почаще улыбаться. Наверное, тебе стоит почаще ездить верхом. На-ка, Альфи, – сказал он, протягивая ведро с уловом сыну, – ты помоложе моего будешь, вот и неси рыбу. Пойдем, Мэриму, – продолжал он, беря жену за локоть. – Наконец-то я дома. Уж и не чаял вернуться. Чуть не на ощупь пришлось пробираться. Ну и туманище, ни зги не видно. К счастью, у меня все карты в голове. Да и как им там не быть, я ж столько лет хожу в море. Мне бы чего поужинать, Мэриму, а то я умираю с голоду. Целую лошадь, кажется, сейчас бы съел – ох, Пег, прошу прощения.

Когда стало известно, что дядя Билли забрал Люси к себе в хижину и присматривал за ней весь день, пошли разговоры о том, что Билли-то, видать, совсем умом ослаб, мог ведь сказать Мэри или кому-нибудь еще, хоть кому-нибудь, и сэкономить всему острову кучу усилий. Впрочем, какая кому разница. Все просто радовались, что Люси Потеряшка нашлась – а что еще надо? И главное, нашлась целая и невредимая.

История о том, как Люси пропала, понятное дело, стала на острове излюбленной темой для разговоров на несколько дней, но вскоре все уже говорили не о Люси, а о лошади. За те несколько часов, что они с Люси блуждали в тумане, – а сколько времени прошло, прежде чем дядя Билли наткнулся на них на берегу, так никто и не узнал, – с Пег произошло чудесное преображение. Люси словно навела на нее чары.

На Брайере все от мала до велика знали Пег. Знали, какой угрюмой, злобной и упрямой она может быть. Жесткошерстная старая кобыла вороной масти, мохноногая и с кривым носом, она была на острове общей рабочей лошадью, но работать соглашалась лишь под настроение, при условии, что ее кормили до отвала и хорошо с ней обращались. Больше всего она любила в одиночестве бродить по острову, мирно пощипывая травку и никого не трогая, пока что-то или кто-то не выводил ее из состояния душевного равновесия.

Пег была тягловой лошадью, упряжной лошадью. Она же была на острове и единственной ломовой лошадью; ее запрягали, когда необходимо было везти с пляжа кучи водорослей, чтобы удобрить картофельные поля или цветы. На острове имелась пара ослов, которые перевозили большую часть мелких грузов, но без Пег островитянам было не обойтись. Они это знали, и Пег знала тоже. Определенного владельца у нее не было, и это она тоже знала, – по крайней мере, окружающим так казалось. Она была сама себе хозяйкой и независимость свою оберегала свирепо, а к себе всегда требовала исключительного уважения.

Пег совершенно недвусмысленно давала всем понять, что людей не любит, а лишь терпит, и то, если они ведут себя ровно так, как ей нравится. Попробуй только слишком многого от нее захотеть, заставь ее поработать дольше положенного, и неприятностей не оберешься. Поди оседлай ее или пусти в ход хлыст или кнут, позволь себе какую-нибудь вольность, и она тебя живо научит, кто здесь главный. Попробуй почистить ее, когда она не хочет, чтобы ее чистили, займись ее копытами в тот момент, когда она не настроена это терпеть, и мало никому не покажется. Она вполне способна была цапнуть зубами кого угодно, хоть молодого, хоть старого, а то и лягнуть исподтишка. Все островитяне прекрасно знали, что с Пег шутки плохи.

При этом она, как правило, благосклонно относилась к детям, особенно если те приносили ей морковку. При помощи морковки даже младенец мог заманить ее на работу и управлять ею. Ей не приходилось говорить ни куда идти, ни где остановиться. Но любая попытка усесться на нее верхом и поехать на ней домой после трудового дня заканчивалась крайне плачевно – хоть для ребенка, хоть для взрослого.

Верхом на Пег не ездил никто. На спор пытались многие, но кончалось это всегда скверно, чаще всего слезами. Никому и никогда не удавалось оседлать Пег и удержаться на ее крупе, но теперь весь остров знал, что Люси это удалось. Это было что-то неслыханное. Люси Потеряшка провела верхом на Пег несколько часов, бо́льшую часть дня – дня, который, надо думать, изменил Пег до неузнаваемости.

После той самой первой, теперь ставшей легендарной, поездки в тумане с Люси, Пег то и дело видели спешащей в сторону фермы Вероника, где она смирно стояла в огороде перед дверью, а иной раз даже пыталась заглянуть в окно в ожидании, когда выйдет Люси и они поедут кататься. Теперь почти каждое утро Люси верхом на Пег видели то там, то сям, и обе они при этом явно получали удовольствие. И теперь, когда кто-нибудь хотел запрячь Пег и приставить к работе, найти кобылку, поймать и взнуздать стало задачей не из легких.

Лошадь била копытом, фыркала и трясла косматой гривой, не оставляя ни у кого ни малейших сомнений в том, что она сейчас предпочла бы находиться в ином обществе. И все отлично знали в каком. И едва работа – пахота или боронение, скирдование или унавоживание земли – была закончена, едва с нее успевали снять упряжь, как она рысцой спешила прочь, в сторону фермы Вероника, на поиски Люси. Более того, никто и никогда прежде не видел, чтобы Пег скакала рысцой. Теперь же, с Люси, она только это и делала. Они рысью носились по берегу Камышовой бухты, а однажды она даже перешла на галоп. Пег скакала рысью и галопом – ну и ну!

Глава десятая

Никогда нельзя терять надежды

Когда несколько недель спустя доктор Кроу приехал на Брайер, он обнаружил, что лошадь почти полностью вытеснила из сердца Люси и граммофон, и пластинки. Впрочем, такой поворот событий ничуть его не расстроил.

Из дневника доктора Кроу, 27 августа 1915 года

Благодарение Господу за Люси Потеряшку и Пег. Никогда в жизни у меня не было дня, настолько полного контрастов, как сегодня. А начинался он скверно.

Проснулся я ни свет ни заря от стука в дверь. Это была миссис Мертон со срочным сообщением с Брайера, она потребовала срочно ехать к молодому Джеку Броуди. Откровенно говоря, я ее недолюбливаю, поскольку она чрезвычайно назойливая особа и, бесспорно, самая отъявленная сплетница на всем Силли – а уж досужих кумушек у нас на островах хватает. Однако же нельзя не признать, что в данном случае у нее была достаточно веская причина для того, чтобы меня разбудить. С Брайера пришла весть, что бедняга Джек снова впал в бред и находится в ужасном состоянии. Медлить нельзя, сказала она.

Я никогда не отказываюсь зайти к Джеку Броуди. Никто из жителей наших островов не нуждается в медицинской помощи сильнее, чем он. Однако как врач я ненавижу быть невольным свидетелем чьих-то долгих страданий. Он искалечен не только ранами, но и непрекращающейся болью. Ампутация его раздробленной ноги была произведена достаточно хорошо, но у него снова началось воспаление. Я сделал все, что мог, промыл и перевязал рану, в очередной раз показав миссис Броуди, как делать это самостоятельно, и напомнив о том, как важно, чтобы руки при этом были чистыми. Меня беспокоит возможность септицемии. Если она начнется, тогда Джеку ничего не поможет. Однако при удачном стечении обстоятельств со временем рана затянется, а вот муку в его глазах я исцелить не в силах. Я, сколько мог, попытался облегчить ему жизнь. Но честно говоря, я понимаю, что жизнью его нынешнее существование можно назвать с большой натяжкой. Он испытывает почти постоянную боль в ноге и в душе. Он мужественно все это переносит, но, помня его прежнего, невозможно не думать, что сейчас он являет собой поистине печальное зрелище. Высшей степенью божественной любви и милосердия было бы позволить ему уйти, причем быстро. Миссис Броуди, вдовеющая уже много лет, привычна к страданиям, но, думаю, страдания сына – это уже больше, нежели она в состоянии перенести.

Едва я успел выйти из этого печального дома, как меня позвали в куда более счастливое место, расположенное к тому же лишь в нескольких сотнях ярдов. Выяснилось, что я оказался в нужном месте в нужное время. Визит мой пришелся как нельзя кстати, и повод был куда более радостный – я присутствовал при рождении второго ребенка миссис Уиллоуби. Жаль, что не все роды проходят так же легко. Младенца, мальчика, она решила назвать Красавчиком – имя хоть и несколько необычное, но в высшей степени, как мне кажется, подходящее столь прекрасному ребенку. Он крупненький, весом почти в девять фунтов[6], и с уймой темных волосиков на голове.

Выходил я оттуда чуть ли не вприпрыжку, думая, что все-таки не все еще потеряно в нашем сумасшедшем мире, что все еще может быть (и будет) хорошо. И словно бы даже сама природа задалась целью подтвердить мои мысли. С ярко-синего неба сияло солнце, море лениво лизало песок, в вышине носились ласточки. И тут, шагая по берегу Зеленой бухты, я наткнулся на старого мистера Дженкинса, который шел куда-то по своим делам в сопровождении своей кошмарной псины. Он противный старый брюзга, и собака у него ничуть не лучше, – они оба из тех, с кем лучше не иметь никаких дел. Так что я почел за лучшее держаться от них поодаль. Однако, когда он поманил меня к себе, я вынужден был подойти. Он поинтересовался, слышал ли я последние новости. Надо полагать, еще один наш корабль, торговое судно, был торпедирован на западных подступах. По его словам, спасти никого не удалось. Лучше бы уж я не останавливался с ним поговорить.

Дядя Билли, по своему обыкновению, возился со своей лодкой. Меня он не заметил. Он почти никого вокруг не видит, то ли потому, что не смотрит, то ли потому, что не желает видеть, то ли и то и другое сразу. Пожалуй, в такой манере есть разумное зерно. Он ни с кем не разговаривает, разве что с близкими родственниками, да и то не слишком часто. Занимается своими делами, интересуется только тем, что ему близко. А о горестях большого мира знать ничего не желает. Такое впечатление, что он понимает (а может, он и впрямь понимает), что для него, да и для всех нас, это единственный способ сохранить рассудок и спасти душу. Возможно, Билли порой и живет в мире своих фантазий, но в данном вопросе, полагаю, он прав, и нам всем не мешало бы последовать его примеру. В противном случае, боюсь, эта война, со всеми ее невзгодами, сведет нас с ума.

Меня возмущают ужасы этой войны. Поделиться с кем-то такими мыслями я не могу, тем более сейчас, после потопления «Лузитании», из опасения быть обвиненным в недостатке патриотизма и в том, что я не думаю о наших солдатах на фронте. Я люблю Англию ничуть не меньше прочих, но неужели, для того чтобы любить Англию, так уж необходимо любить войну? Я знаю, что война не несет ничего хорошего, и не важно, кто в ней победитель, а кто проигравший. Я просто хочу, чтобы страданиям, боли и горю пришел конец. Сколько их я повидал, скольких лечил – этих морячков, многие из которых были совсем еще мальчишками, морячков, которых выносило на берег Сент-Мэрис – утонувших, чудовищно обожженных, полумертвых от холода. А ведь все они, как Джек Броуди, чьи-то дети, чьи-то возлюбленные. И все они совсем не так уж давно были новорожденными, как Красавчик, у всех впереди была жизнь и счастье.

Так я и отправился с тяжелым сердцем на другой конец острова, навестить маленького Филипа Блессида, который уже довольно давно болеет коклюшем. Сейчас на острове трое детей, которые страдают этим недугом. Двое остальных уже почти выздоровели, но у Филипа слабая грудь, поэтому в его случае выздоровление несколько затянулось. Однако на сей раз Филип оказался уже на ногах, был вполне бодр и почти не кашлял. Миссис Блессид тоже пребывала в отличном расположении духа и явно очень радовалась, что мальчик идет на поправку. Ей явно хотелось усадить меня за стол, угостить чашкой чаю и поговорить. (Чай – такой скучный напиток, а в дни посещения больных нам, докторам, приходится по столько раз на дню его пить.)

Именно миссис Блессид первой поведала мне невероятную историю о Люси Потеряшке – о том, как пару недель назад девочка заблудилась в тумане и все целый день повсюду ее искали, а она все это время кругами ездила по острову верхом на Пег – «а ведь эта лошадь сущий дьявол, доктор», – не зная, где находится, а потом Билли-Приплыли наткнулся на нее и взял к себе в дом. Должен сказать, что в изложении миссис Блессид история эта прозвучала довольно невразумительно, и мне не очень-то в нее верилось. Однако же едва я вышел за порог дома Блессидов и направился в сторону церкви, как увидел несущуюся навстречу мне по склону холма Люси верхом на Пег. Я с первого же взгляда заметил, что Люси словно подменили. И куда только подевались ее измученный, затравленный вид и потухшие, запавшие глаза? На щеках девочки играл румянец, глаза сверкали. Она даже помахала мне в знак приветствия и улыбнулась, проезжая мимо. Я-то надеялся, что она что-нибудь мне скажет, но, увы, Люси была без седла и босиком и явно чувствовала себя в своей стихии.

Лошадь тоже была счастлива, что само по себе примечательно. Я проводил Люси изумленным взглядом, а потом крикнул ей вслед, что скоро загляну ее проведать. Она, наверное, меня не услышала.

Миссис Уиткрофт обрадовалась мне, как родному; она показалась мне совершенно другим, гораздо более счастливым человеком. Пришлось мне выслушать всю историю с начала до конца еще раз – не хотелось говорить ей, что миссис Блессид уже поведала мне бо́льшую ее часть.

«Представляете, доктор, – сказала миссис Уиткрофт, – за пять лет это первый раз, когда Билли впустил кого-то к себе в сарай, не считая нас с Джимом и Альфи. Ну, вы же знаете, каким неприветливым и грубым Билли может быть с чужими людьми. Я рассказывала ему, что Люси теперь живет у нас, и вообще про то, как Джим нашел ее и про все остальное, но лично никогда их не знакомила. Не хотела рисковать, боялась, как бы он ее не обидел. И тут наш дядя Билли находит ее в тумане, приводит к себе и присматривает за ней, да еще и доверяет ей шить паруса. С ума сойти можно».

Она усадила меня за стол и угостила еще одной чашкой чаю со своей изумительной картофельной лепешкой – без сомнения, самой вкусной из всех, какие мне когда-либо доводилось пробовать на наших островах. С картофельной лепешкой миссис Уиткрофт даже чай пьется легче. (Нет бы миссис Картрайт научилась печь такие лепешки, как она!) Миссис Уиткрофт поблагодарила меня за все и сказала, что мой граммофон с пластинками, а теперь еще и лошадь сотворили с Люси настоящее чудо.

«Это просто волшебство какое-то, доктор, – сказала она. – Я серьезно говорю. Это самое настоящее волшебство. Господь услыхал мои молитвы. Люси с каждым днем становится крепче и счастливей. Никогда не видела, чтобы человек так переменился».

Она склонилась ко мне и, положив руку мне на локоть, доверительным тоном прошептала: «Только никому не говорите, доктор, но мне кажется, что Альфи без ума от нее, а она от него. Когда она не скачет верхом на этой лошади, она гуляет с ним по острову. Она по-прежнему отказывается выходить в море на лодке и не соглашается нырять вместе с ним с причала – Альфи говорит, она боится воды. Но, представляете, она даже научила Альфи ездить верхом на этой кобыле! Он раньше уже пытался, но она каждый раз его скидывала. В последний раз так вообще едва не расшибся, клялся потом и божился, что в жизни больше к ней не подойдет, но Люси как-то удалось усадить его на нашу Пег верхом. Безо всяких удил, представляете, без шпор, без хлыстов. Я смотрела, как она его учит. Возьмет, ласково подует лошади в нос, по шее погладит, в ушко поцелует. Но ни слова при этом не говорит – она же по-прежнему молчит как рыба. Гудит все время, как шмель, это да, но ничего не говорит, доктор, ни словечка, просто показывает ему, что делать. Альфи дунет, по шее Пег погладит, за ушком почешет, вскочит верхом – и поскакал. Каждый раз работает без осечки».

Едва она закончила свой рассказ, как в дом вбежала Люси, запыхавшаяся и довольная, как самый обычный ребенок. Когда я заговорил с ней, она взглянула на меня и улыбнулась. Раньше она никогда мне в глаза не смотрела. Весьма воодушевленный этим и всем остальным, что я успел увидеть и услышать, я заговорил с ней, спросив, как она себя чувствует. Люси ничего не ответила. Вместо ответа она отвернулась и, направившись прямиком к граммофону, поставила какую-то пластинку. Должен признаться, что в это мгновение я испытал острое чувство разочарования, что, разумеется, смешно. Ее преображение и так настоящее волшебство, как сказала миссис Уиткрофт. Чего еще я мог ожидать?

И все же Люси переплюнула мои ожидания. Она подошла, уселась за стол, выпила с нами чаю и в два счета расправилась со своей лепешкой. Это и в самом деле был совсем другой ребенок, пусть и молчаливый, но больше не нервозный, не замкнутый. А когда она услышала, что к дому, насвистывая, приближается Альфи, она вскочила на ноги и стремглав бросилась ко входу. Не успел Альфи выпить свой чай, как она уже потащила его за дверь. Я смотрел из окна, как они вместе скачут через луг – Люси спереди, Альфи позади нее, оба звонко смеются. Думаю, миссис Уиткрофт не ошиблась. Должно быть, они действительно весьма увлечены друг другом.

Так что же все-таки послужило толчком к волшебному исцелению этой девочки? Я приверженец науки. Мое лечение помогло, я должен в это верить. Надеюсь, что и музыка тоже сделала свое дело, но не могу не признать, что, скорее всего, самым лучшим лекарством для нее послужила эта лошадь – лошадь и любовь, которой окружила ее эта чудесная семья. Будем надеяться, что совместными усилиями им удастся помочь девочке вновь обрести голос и память и полностью восстановиться. Меня страшит мысль о том, что такое дитя, как Люси, все еще может оказаться в лечебнице для душевнобольных в Бодмине, как некогда дядя Билли. В нашем невежественном мире не такой, как все, легко сойдет за сумасшедшего. И все мы слишком часто изгоняем из своей жизни тех, кто кажется нам не таким, как мы сами. Непохожесть пугает людей, а Люси Потеряшка определенно ни на кого не похожа, совсем не похожа.

Но есть и не очень радостная новость. Миссис Уиткрофт сообщила мне сегодня, что договорилась, хотя и против своей воли, с мистером Бигли, директором школы на острове Треско, что со следующего триместра Люси пойдет учиться вместе с Альфи. Вероятно, мистер Бигли заявил, что, поскольку Люси по возрасту полагается учиться в школе, его обязанность – проследить за тем, чтобы она, как и все остальные дети острова, туда ходила, и никаких исключений тут быть не может. Видно, он пригрозил пожаловаться в вышестоящие инстанции, если Люси не будет ходить в школу.

По моему мнению, он всего лишь назойливый тип, слишком уж упивающийся собой и властью, которую дает ему положение директора школы. У него замашки явного тирана, и мне это в нем не нравится. Всем известно, что он не жалеет для своих подопечных розог и начисто лишен той душевной чуткости, без которой невозможно быть хорошим учителем. Остается только надеяться, что он и остальные дети отнесутся к Люси по-доброму. Школа может быть очень суровым испытанием. Дети способны быть очень недобрыми, даже жестокими друг к другу, тем более к новичку, человеку на островах пришлому. А уж Люси не просто пришлая, она просто-напросто из другого мира, до сих пор не говорящая, абсолютно не похожая на здешних детей, не знающая ни кто она, ни откуда.

Я не стал делиться своими опасениями с миссис Уиткрофт, поскольку не хочу раньше времени ее расстраивать, но всерьез сомневаюсь в том, что школа сейчас – подходящее место для такого ребенка, и тем более школа, которой заправляет мистер Бигли. Девочка, бесспорно, чувствует себя уже намного лучше, но психика у нее до сих пор хрупкая. Надеюсь, школьная жизнь не поставит под угрозу ее выздоровление. Я верю в Альфи: он сделает все, что будет в его силах, чтобы оберечь и защитить ее, но, боюсь, он отнюдь не всесилен.

Обратный путь на Сент-Мэрис прошел спокойно и без происшествий, закат был кроваво-красный и долго не догорал. Я устал и потому откладываю ручку, полный опасений за Люси Потеряшку и Джека Броуди, но не теряющий надежды. Я не имею права ее терять. Надежда, никогда нельзя терять надежды.

Глава одиннадцатая

Не хочу в школу

Архипелаг Силли, сентябрь 1915 года

Сообщить Люси о том, что ей придется ходить в школу, Мэри с Джимом предоставили Альфи. Потому что его одного она слушала и понимала. Если кто-то из них пытался заговорить с девочкой, ее вопросительный взгляд неизменно обращался на Альфи в поисках ободрения, какого-то объяснения или истолкования. Если кто-то и способен был до нее достучаться, то это Альфи. Так что в конце концов, когда им нужно было что-то донести до Люси, Мэри с Джимом стали прибегать к посредничеству Альфи. Но даже тогда в ответ на все вопросы она лишь мотала головой или кивала. Однако теперь уже всем было ясно: она понимала по крайней мере какую-то часть того, что пытался втолковать ей Альфи.

Альфи тщательно выбирал подходящий момент, чтобы объяснить ей про школу. Люси каталась на Пег по Сторожевому холму, а он шел рядышком, на ходу собирая ежевику и время от времени протягивая ей наверх ягодку-другую.

– У тебя фиолетовые губы, Люси, – сказал он ей какое-то время спустя.

Но Люси не слушала. Прикрыв глаза ладонью, чтобы не слепило солнце, она следила за птицей, которая реяла в небе у них над головами, то паря в воздухе, то закладывая крутой вираж, то резко пикируя и камнем устремляясь вниз.

– Это сапсан, – сказал ей Альфи. – Они гнездятся на острове Уайт, на маяке, ну, знаешь, рядом с Сент-Хеленс, там, где мы тебя нашли. Красивый, правда? Они могут пикировать со скоростью девяносто миль в час, представляешь? – Момент показался ему подходящим. – Люси, мне нужно кое-что тебе сказать. А ты должна меня послушать. Скоро опять начнутся занятия в школе, уже на следующей неделе. Каникулы заканчиваются, вот незадача. Хочешь пойти в школу вместе со мной?

Люси замотала головой. Но она слушала.

– Дело в том, Люси, – продолжал Альфи, – мама говорит, тебе придется туда пойти, а не то ей несдобровать. Она не хочет, чтобы тебя от нас забрали, понимаешь? А они ведь могут, Люси, если ты не будешь ходить в школу, если они решат, что мама не делает то, что для тебя правильно, не отправляет тебя в школу, не заботится о тебе как следует.

Теперь взгляд девочки был устремлен прямо на него. Он видел, что она силится сосредоточиться, изо всех сил старается понять.

– Ты ведь раньше ходила в школу, да? Должна была ходить. Тут у нас, думаю, примерно все то же самое. Все школы примерно одинаковые, – продолжал он. – Наша школа не такая и ужасная, честное слово. Ну конечно, если не считать мистера Бигли. Зверюги Бигли. Главное – не попадаться ему на глаза, вот и все. Ты же видела, как я по утрам уезжаю на лодке, а днем возвращаюсь обратно, да? Ну вот, мы будем ездить вместе, хорошо? У тебя все будет отлично, честное слово.

Она снова замотала головой, на этот раз уже яростно. Потом, прищелкнув языком, пустила Пег рысцой и поскакала прочь.

– Убежать не выйдет, Люси! – крикнул ей вслед Альфи. – Тебе придется туда пойти. Мы все должны ходить в школу, Люси. Такое правило. Я буду приглядывать за тобой, честное слово. Со мной не пропадешь, честно.

Но она уже была слишком далеко, чтобы слышать. У Альфи было отчетливое ощущение, что она все прекрасно поняла, просто не желала дальше слушать.

Весь вечер Люси просидела у себя в комнате и не спустилась даже к ужину. В конце концов Мэри принесла ей еду прямо наверх, но Люси так и осталась лежать на постели, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в стену. Мэри пыталась ее уговаривать, гладила по голове, целовала, но девочка даже к ней не обернулась, не говоря уж о том, чтобы поесть. Чуть позже Альфи тоже поднялся к ней проверить, не будет ли она к нему более благосклонна, но все было напрасно. Когда он положил руку ей на плечо, она отстранилась от него и, уткнувшись лицом в подушку, бесшумно заплакала. Альфи вышел из комнаты и двинулся вниз по лестнице.

– Все без толку, – сказал он. – Я очень ее расстроил. Она к этому не готова, мама. Мы не можем заставить ее пойти туда, если она сама этого не хочет. И я ее не виню. Я бы тоже туда не ходил, если б мог.

– Ну, Мэриму, если она туда не пойдет, значит не пойдет. Что тут еще скажешь, – пожал плечами Джим. – Она у нас барышня с норовом. И она в нашей семье такая не единственная, если ты понимаешь, о ком я. И ничего ты тут не поделаешь. Она одумается. Может быть, нужно просто дать ей время привыкнуть к этой мысли.

– А вдруг мистер Бигли не захочет давать ей время? – сказала Мэри, еле сдерживая слезы. – Ты же знаешь, какой он. Ты же не хочешь, чтобы он на нас донес, правда? А с него станется, вот увидишь. По нему, так пусть ее лучше упекут в сумасшедший дом, как дядю Билли, чем она школу пропустит. Правила, правила, – больше ни до чего ему дела нет.

И тут дверь, ведущая на лестницу, распахнулась. На пороге стояла Люси и с каменным лицом смотрела на них. В руке она держала сложенный лист бумаги. Она подошла к Альфи и протянула ему листок, после чего развернулась и вышла за дверь.

– А я и не знал, что она умеет писать, – удивился Джим.

– Это не записка, отец, это рисунок, – уточнил Альфи. – Смотри.

На листке карандашом была нарисована лодка, гребная шлюпка, полная детей, плывущая через пролив на Треско. На веслах сидел мистер Дженкинс – они сразу узнали его по кепке. И причал в Нью-Гримсби, и дома на Треско тоже были отлично узнаваемы. В воде плавала девочка, она махала рукой и тонула. Всю эту картинку Люси перечеркнула жирным крестом.

– Это школьная лодка, – сказал Альфи. – Это лодка, видите, да? Она пытается сказать нам, что не хочет плыть на лодке. Так вот в чем дело. Она не в школу идти боится. Она боится плыть по морю на лодке. Я же вам говорил, помните? Она до смерти боится воды, даже приближаться к ней не желает.

– И как тогда, черт его подери, прикажете возить ее в школу? – поинтересовался Джим. – По воде-то она, поди, ходить не умеет, а? Она ж не Иисус. Прости, Мэриму, вырвалось. По воздуху она, что ли, летать туда собирается? Как нам быть?

– Мы должны каким-то образом убедить ее сесть в эту лодку, – сказала Мэри и, повернувшись к сыну, сжала его руку. – Ты единственный, кому под силу это сделать, Альфи. Тебе придется ее уговорить. Иначе они придут и заберут ее. Если мы только дадим им хоть малейший повод, они это сделают. Я точно знаю. Уж мистер Бигли об этом позаботится. И тогда мы ее больше не увидим.

– Все будет хорошо, мама. – Альфи попытался придать своему голосу солидности, но и сам понимал, что его слова звучат совсем неубедительно. – Я найду какой-нибудь способ переправить ее на ту сторону на лодке. Не мытьем, так катаньем, вот увидите.

Но на самом деле у Альфи не было ни малейшего понятия, как это можно сделать. Он не раз убеждался, что Люси на пушечный выстрел боится подходить к морю. Даже верхом на Пег она старалась держаться подальше от края воды. Он неоднократно пытался уломать ее вместе с ним поехать рыбачить на «Пингвине», но она каждый раз наотрез отказывалась. И когда он, купаясь, с разбегу бросался в море, Люси ни разу к нему не присоединилась. Она ни разу не зашла в воду даже по щиколотку, какой бы спокойной и теплой вода ни была.

Все последние дни каникул Альфи уговаривал Люси вместе порыбачить на «Пингвине». Но как он ни старался, девочка даже не подошла к лодке. Он видел, что ее это расстраивает, так что в конце концов бросил эти попытки. Все ночи напролет Альфи лежал без сна, ломая голову, как же усадить Люси в школьную лодку. Поразмыслив, он пришел к выводу, что ее, скорее всего, пугает не столько лодка, сколько само море. Поэтому нужно во что бы то ни стало заманить ее в воду.

Альфи повел Люси запускать воздушного змея в Зеленую бухту и попытался заразить ее своим примером, со смехом и воплями носясь по отмелям и поднимая тучи брызг. Учить ее не пришлось. Змея она запускала мастерски. И это доставляло ей огромное удовольствие, но только от моря она по-прежнему держалась на почтительном расстоянии. Пускание «блинчиков» по воде тоже не помогло. Альфи заходил в воду по колено, показывая ей, как выбирать правильные камешки и как их бросать. Люси тоже умела это делать и пускала «блинчики» с необыкновенной ловкостью, однако при этом упорно держалась подальше от края воды и ни разу даже не замочила ног. Как он ни старался, она не желала даже близко подходить к воде.

От внимания Альфи не укрылось, что Люси частенько засматривалась на лодки, пришвартованные у берега Зеленой бухты, но больше всего ее привлекала «Испаньола», особенно когда там работал дядя Билли. Она останавливалась и просто смотрела в ту сторону, словно ожидала, что дядя Билли подойдет и поздоровается с ними. Но он так ни разу и не подошел. Альфи-то знал, что он и не подойдет, что это просто не в характере дяди Билли. Однако же он видел, что Люси разочарована. Как-то раз, гуляя неподалеку, они услышали, как он затянул свою песню про «Йо-хо-хо».

– Дядя Билли сегодня в хорошем настроении, – заметил Альфи. – Если мы сейчас ему помашем, он обрадуется, но вовсе не обязательно станет махать нам в ответ. Дядя Билли обычно не машет, а если машет, то нечасто. Но можно попытаться.

Альфи замахал рукой, и несколько секунд спустя Люси последовала его примеру. Как Альфи и предсказывал, дядя Билли не помахал им в ответ. Он словно бы вообще не заметил их присутствия.

– Он вовсе не бука, понимаешь, Люси? – сказал Альфи. – Он просто застенчивый. Любит быть один и не любит, когда ему мешают. Он целых два года со мной не разговаривал, когда мама привезла его домой. А теперь он ко мне привык и ко всем нам тоже. Но он все равно не слишком много разговаривает, даже с мамой. А все остальные на острове для него чужие, а он чужих не очень любит. Мама говорит, ему не нравится, как они на него смотрят. Он же слышит, как они его называют и что говорят у него за спиной, ну, как он был в сумасшедшем доме. Некоторые так вообще считают, что маме не следовало забирать его к себе, но это потому, что они его боятся. Только у них нету для этого никаких причин. Дядя Билли – добрейшая душа. Это же он тогда подобрал тебя в тумане, помнишь? И позаботился о тебе. Он и мухи никогда не обидит. Просто он не любит, когда на него таращатся, вот и все. Поэтому он и сидит вечно в своем сарае, если только не мастерит что-нибудь на своей лодке. Ты не переживай. Ты дяде Билли тоже нравишься, иначе он не стал бы петь. Я даже думаю, может, он как раз для тебя и поет. Ну, мама же говорит, ты теперь нам тоже родня. Но при всем при том, если мы сейчас пойдем с ним поздороваемся, он может расстроиться. И тогда ему станет грустно, так грустно, что он может даже перестать есть. Мама говорит, он не любит, чтобы мы подходили к нему слишком близко, входили в его сарай или приближались к его лодке без приглашения. А мама знает его как облупленного, она его понимает. Они ведь вместе выросли. Они двойняшки. Брат и сестра.

Рассказывая все это, Альфи чем дальше, тем отчетливей сознавал, что Люси необыкновенно внимательно ловит каждое его слово. Чем больше он ей рассказывал, тем как будто больше ей хотелось услышать про дядю Билли. Она по-настоящему слушала. Если она так заинтересовалась, подумалось Альфи, значит она должна понимать бо́льшую часть того, что он говорит. Он все время надеялся, что, может, она даже задаст ему какой-нибудь вопрос. И она смотрела так, словно вот-вот заговорит, но так и не заговорила.

В самый последний день каникул Альфи показалось, что он наконец-то нашел способ заманить Люси в воду. Он взял ее с собой ловить креветок на каменистых приливных отмелях в Зеленой бухте, когда начался отлив. Креветок можно будет съесть на ужин, сказал он ей, как в тот раз, когда она была у дяди Билли. У Люси загорелись глаза. Эта идея определенно пришлась ей по вкусу. Как Альфи и ожидал, поначалу она топталась на берегу, глядя, как он, стоя по колено в воде, ловко орудует сачком в зарослях морской травы. Он знал все места, в которых любили прятаться креветки. Первые же несколько взмахов сачка принесли ему улов в дюжину хороших крупных креветок. Он вывалил их в ведро и с торжествующим видом понес показывать ей.

Когда Альфи протянул девочке сачок, она взяла его.

– Это просто, – заверил он ее, беря за руку. – Идем, Люси, я тебя научу.

Он медленно повел ее по камням к воде, чувствуя, как она все крепче стискивает его руку. Но она шла, она шла за ним! Вода добралась ей сначала до щиколоток, потом до колен, а она все шла.

И тут откуда ни возьмись на них с пронзительным криком спикировала чайка. Она пронеслась над их головами, и их обдало ветром. Люси завизжала, выдернула руку и бросилась на берег. Обратно она уже так и не вернулась. Она уселась на камне, обхватив колени руками, и наблюдала за Альфи с безопасного расстояния, время от времени бросая взгляды на «Испаньолу» на другой стороне бухты. «Дядю Билли высматривает», – догадался Альфи, но тот с самого утра куда-то запропастился. Альфи настойчиво звал девочку присоединиться к нему, то и дело выбирался на берег и хвастался уловом, – мол, попробуй еще разок. Но Люси даже с места не сдвинулась. И Альфи в конце концов смирился.

Вечером ему не хотелось рассказывать матери, как неудачно все вышло в Зеленой бухте. Отцу, впрочем, он все рассказал, улучив удобный момент. Тот в ответ лишь пожал плечами.

– Ты сделал все, что мог, сынок. Я ж говорю, эту девчонку никто не заставит делать то, чего она делать не хочет. Такая уж она своенравная, с характером девчонка. Не захочет завтра утром ехать на школьной лодке, значит не поедет. И все тут.

Глава двенадцатая

У нас тут не ухмыляются

Альфи думал, что на следующее утро Люси останется в постели и просто не спустится вниз, но, к изумлению своему, обнаружил, что та поднялась раньше него. Она даже самостоятельно покормила кур – впервые в жизни, раньше они всегда делали это вместе. Облаченная в новое школьное платье, которое Мэри сшила специально для нее, – еще одно ухищрение, призванное заинтересовать девочку учебой в школе, – Люси вместе со всеми уселась за стол, съела свое яйцо с хлебными гренками и выпила молоко. А когда Альфи отправился в школу, она безмолвной тенью привычно выскользнула из дома следом, и Пег тоже увязалась за ними, как она это часто делала.

С пристани донесся разноголосый гомон ребятишек, ждущих лодку на берегу. Люси остановилась как вкопанная и некоторое время стояла неподвижно, прислушиваясь к голосам. Дальше ей идти явно не хотелось. Альфи почувствовал, как ее рука скользнула в его ладонь, и они зашагали вместе. Люси с каменным лицом смотрела прямо перед собой. Она все-таки собирается это сделать, подумал Альфи, она собирается сесть в лодку. Пег трусила позади, сопя и фыркая. Когда они подошли к пристани, лодка уже стояла у причала и ребятишки один за другим забирались внутрь. Мистер Дженкинс, лодочник, безуспешно пытался угомонить их и призвать к порядку. Никто, как обычно, не обращал на него ни малейшего внимания.

Люси снова заколебалась. А потом заговорила.

– Нет, – произнесла она, неожиданно выдернув руку. – Нет, – повторила она еще раз.

Альфи не верил своим ушам.

– Ты заговорила! – воскликнул он. – Взяла и заговорила!

Она улыбнулась ему в ответ, а потом, развернувшись, зашагала прочь. Альфи хотел окликнуть ее, упросить вернуться. Но он понимал, что все это без толку, что нет такой силы, которая заставит ее передумать. Едва он сел в лодку, как на него тут же посыпались обычные грубые шутки про его «сестру-русалку», у которой «не все дома» и которая «повредилась головой», «такую тупую, что слова не вымолвит».

Некоторые из них, подстрекаемые, конечно же, Зебом, принялись насмехаться ей вслед, глядя, как она идет по причалу.

– Значит, наша цаца все-таки не идет в школу? Умишком для школы не вышла, да?

Альфи сделал вид, что не слышит, но дал себе слово, что расквитается с Зебом попозже, когда поблизости не будет Зверюги Бигли. Лодка отчалила. Мистер Дженкинс продолжал бушевать, пытаясь заставить всех сесть и вести себя прилично. Когда Альфи бросил последний взгляд на Люси, она шла рядом с Пег по тропинке, ведущей к Зеленой бухте, положив руку кобыле на шею. Девочка ни разу не оглянулась.

Сегодня утром на то, чтобы переплыть через пролив, времени у них ушло больше обычного из-за необыкновенно низкого отлива. Воды между Брайером и Треско было очень мало. Из-за этого все ребятишки с Брайера опоздали в школу, а это означало, что Зверюга Бигли будет в скверном расположении духа. Когда лодка вошла в гавань Нью-Гримсби на Треско, Альфи вспомнился сон, который приснился ему во время каникул, – в нем школа развалилась, а Зверюга Бигли превратился в ворону и улетел прочь. Живой такой был сон, как наяву. Но к сожалению, как вскоре убедился Альфи, школа по-прежнему стояла на своем месте. И Зверюга тоже никуда не делся – он трезвонил в колокольчик на школьном дворе. Вот интересно, подумал Альфи, может, он так и простоял здесь все лето, звоня в свой проклятый колокольчик? Эта мысль вызвала у него улыбку, которая не укрылась от Зверюги.

– Что это ты так ухмыляешься, Альфред Уиткрофт? У нас тут не ухмыляются, или ты забыл?

– Нет, сэр.

Когда все они выстроились на школьном дворе, мистер Бигли принялся своим скрипучим голосом делать перекличку, сунув большой палец руки в кармашек жилета и бросая на каждого ученика хмурый взгляд из-под кустистых бровей, готовых при каждом новом имени сойтись на переносице. Мисс Найтингейл рядом с ним одного за другим отмечала каждого откликнувшегося в журнале.

– Люси? – произнес мистер Бигли. – Известная, как мне сообщили, под именем Люси Потеряшка. – Последовало молчание, и в толпе ребятишек кто-то захихикал. – Люси Потеряшка? Где ты? – Мистер Бигли обвел выстроившихся ребятишек взглядом, который не предвещал ничего хорошего. – Ты знаешь, где она, Альфред Уиткрофт? – Альфи помотал головой. – Что ж, ей это с рук не сойдет, верно? Все, кто отсутствует, зовутся прогульщиками, а с прогульщиками у меня разговор короткий, верно, дети?

– Да, сэр, – отозвался послушный хор; то был ритуальный ответ на любую остроту Зверюги Бигли. Альфи в общем хоре не участвовал. Зеб поднял руку:

– Она, наверное, плавает в море, сэр, по причине того, что она русалка. Она отказалась садиться в лодку, сэр. Все равно она слишком тупая для школы!

Все так и покатились со смеху.

– Тихо! – рявкнул мистер Бигли.

Все немедленно притихли, но тишину нарушило чье-то фырканье. Кто-то явно давился смехом. Не позавидуешь этому кому-то, подумал Альфи, потому что мистер Бигли неминуемо задаст ему хорошую трепку. Он принялся озираться по сторонам в поисках этого бедолаги. Однако никто не фыркал. Никто даже не улыбался. Вместо этого он услышал, как уже услышали и все остальные, ритмичный цокот копыт.

В следующий миг, к всеобщему изумлению, на дорожке, ведущей к школьным воротам, показалась Пег, на ходу мотая головой и фыркая. Она была вся мокрая, как и Люси Потеряшка, которая восседала на ней верхом – босая, без седла, без мундштука и узды, – с такой непринужденной грацией, что сама казалась частью лошади.

Глава тринадцатая

Ребенок неустановленного и сомнительного происхождения

Из школьного журнала мистера Бигли

Понедельник, 13 сентября 1915 года

На перекличке в первый день осеннего семестра присутствовало тридцать пять детей. Отсутствующих не было.

Необходимо отметить, и преподобный Моррисон тоже был снова об этом уведомлен, что, несмотря на мои неоднократные просьбы, черепица над восточным окном так и не была отремонтирована, как не было заменено и разбитое стекло в самом окне. Я недвусмысленно заявил, что, если ремонт не будет произведен до начала зимних штормов, внутрь будет попадать дождевая вода и задняя часть класса станет непригодной к использованию.

В дымоходе снова свили гнездо грачи и перекрыли его, как я уже докладывал в конце прошлого семестра. С этим также ничего не было сделано. Хочу зафиксировать здесь, что не должен и не намерен нести ответственность за перебои в функционировании школы и что в таких обстоятельствах в дождливую и ветреную погоду при отсутствии возможности растопить печку у меня не останется иного выбора, кроме как закрыть школу.

В этом триместре в школе появилась одна новая ученица. Она известна как Люси Потеряшка, возраст ее, по оценкам, составляет приблизительно двенадцать лет. Это ребенок неустановленного и сомнительного происхождения, который был найден брошенным в крайне запущенном состоянии на острове Сент-Хеленс около четырех месяцев тому назад. Она пребывает на попечении мистера и миссис Уиткрофт с фермы Вероника на Брайере. В школу она явилась с опозданием и верхом на лошади, отказавшись плыть на лодке вместе с остальными детьми. Вместо этого, воспользовавшись тем обстоятельством, что из-за отлива уровень воды в проливе понизился, ей, судя по всему, взбрело в голову преодолеть пролив Треско вброд. Ее появление сорвало дальнейшее проведение переклички и стало темой всех сегодняшних разговоров в школе, крайне затруднив проведение уроков, настолько были взбудоражены все ученики этим происшествием. В результате я вынужден был применить наказания к нескольким ученикам. Для справки:

Альфред Уиткрофт. Два удара за дерзость.

Терпи Мензис. Три удара за богохульство.

Билли Моффет и Зебедия Бишоп. Два удара каждому за хулиганское поведение и за то, что швырялись камнями на площадке для игр.

Боюсь, Люси Потеряшка займет в школе место главной смутьянки и возмутительницы спокойствия. Это угрюмая девочка, выглядящая неопрятно, как беспризорница. Придется ей усвоить правила поведения, взяв пример с остальных учеников. Она не говорит. То ли не может, то ли не хочет. Я подозреваю второй вариант. Писать она тоже то ли не умеет, то ли не хочет. По причине столь прискорбной отсталости в умственном развитии я счел нужным определить ее в приготовительный класс к мисс Найтингейл до тех пор, пока она не научится говорить и писать, как полагается в ее возрасте.

Помимо того, должен отметить, что она обладает крайне дурным характером. Она не смотрит в глаза, что, по моему опыту, всегда является признаком лживости или упрямства, а нередко и того и другого сразу. Я строго поговорил с ней относительно ее нежелания со мной разговаривать и категорически запретил ей впредь добираться до школы верхом. Я также недвусмысленно дал понять Альфреду Уиткрофту, что на его ответственности проследить, чтобы завтра она прибыла в школу на лодке, как все остальные дети с Брайера, и что в противном случае их обоих ждут серьезные неприятности.

В заключение я решил начиная с сегодняшнего утра ввести в обычай ежедневный подъем и спуск флага и пение государственного гимна с целью воспитания в учениках патриотического духа. Эту практику я намерен продолжать вплоть до того дня, когда война окончится и будет одержана победа.

После школы Альфи и Люси пришлось ждать чуть ли не до самого вечера, пока не начался отлив и уровень воды в проливе Треско не понизился настолько, чтобы можно было благополучно вернуться верхом на Пег обратно на Брайер. Альфи настоял на том, что возвращаться они должны вместе, и сам уселся спереди, а Люси ехала сзади. В какой-то момент, в самом глубоком месте пролива, обоим стало очевидно, что Пег уже не идет, а плывет. Альфи почувствовал, как Люси крепко обвила его руками и уткнулась лицом ему в спину. Сначала он решил, что это она от страха, но потом у него появилась надежда, постепенно переросшая в уверенность, что страх тут вовсе ни при чем, что таким образом она выражает свою благодарность, свою привязанность к нему, а где-то даже и свое им восхищение.

Он почувствовал это восхищение, когда утром в школе вышел перед всеми и заявил мистеру Бигли, что нельзя отправлять Люси в приготовительный класс, что в ее возрасте это неправильно и несправедливо. За свою дерзость он должным образом был наказан – получил два удара тростью по ладони. Он вспомнил, какое изумление и ужас отразились на лице Люси при виде этого: она явно никогда прежде не видела ничего подобного. И в глазах у нее стояли слезы – слезы жалости к нему, и Альфи это понравилось.

Если кому-то и было по-настоящему страшно посреди пролива, где течение оказалось намного глубже и стремительней, чем Альфи ожидал, так это ему самому.

– Все в порядке, Люси, не бойся, – твердил он ей, хотя на самом деле себе. – Пег знает дорогу. Просто держись крепче. Она нас вывезет, вот увидишь.

И Пег, к огромному облегчению Альфи, не подвела. Она настойчиво преодолевала течение, и вскоре глубокая вода осталась позади и они двинулись по отмели в направлении Зеленой бухты, где их уже поджидали на берегу десятки зрителей, среди которых были и Мэри с Джимом. Дядя Билли тоже был там, стоял на палубе «Испаньолы» в своей пиратской треуголке, глядя на них в телескоп. Это было триумфальное возвращение. На всем Брайере, казалось, не осталось ни одного человека, которому не была бы известна поразительная история появления Люси в школе в первый день, о том, как она перебралась через пролив верхом на Пег и как Альфи досталось тростью от Зверюги Бигли за то, что посмел ему перечить, за то, что заступился за Люси.

Однако же второй ее день в школе оказался еще более примечательным. Все знали, что больше сильных отливов не будет и ездить через пролив Треско вброд у Люси не получится, потому что посередине пролива будет попросту слишком глубоко и слишком опасно. Так что придется ей либо ездить на лодке вместе со всеми, либо сидеть дома. Все школьники во главе с мистером Дженкинсом, который проявлял все большее и большее нетерпение, ждали, когда появятся Люси с Альфи. Все возбужденно спорили. Всем не терпелось увидеть: придут они или не придут? Сядет она в лодку или нет? Струсит или не струсит? И что сделает Зверюга, если в школе она не появится?

Когда из-за угла показались Люси с Альфи верхом на Пег, все разом умолкли. Спешившись, они оставили Пег пастись у дороги и медленно двинулись по пристани к лодке. Мистер Дженкинс закричал им, чтобы поторапливались, потому что они уже и так опаздывают и «мистер Бигли живьем их съест».

Альфи запрыгнул в лодку первым и протянул руку Люси. Та долго переминалась с ноги на ногу в нерешительности, глядя то на него, то на другую сторону пролива. Все гадали, что будет дальше, и Альфи тоже.

– Давай живей, барышня! – рявкнул мистер Дженкинс. – Нам тут до ночи, что ли, торчать? Ты едешь или нет?

Все взгляды были теперь устремлены на Люси. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, потом еще один. Потом открыла глаза, взялась за руку Альфи, крепко ее сжала и ступила на дно лодки. Все захлопали, а кое-кто даже завопил от восторга. Люси уселась рядышком с Альфи, низко опустила голову и всю дорогу до Треско ехала зажмурившись.

Он стоял рядом с ней на линейке на школьном дворе, когда поднимали флаг и пели государственный гимн, и она все так же жалась к нему и в зале, на общем молитвенном собрании, пока мистер Бигли читал с кафедры молитвы, а мисс Найтингейл играла на пианино. Они запели «Что за друга мы имеем», любимый гимн Альфи, – ему всегда нравилась мелодия, и мама тоже любила этот гимн больше других. Он старательно выпевал строчки гимна, и вдруг понял, что Люси рядом с ним не поет, и спросил себя почему. Знает ли она вообще хоть один гимн и водили ли ее вообще когда-нибудь в церковь? Потом ему подумалось: «Ну, еще бы она пела. Как она может петь, если не в состоянии даже говорить?» Но тут он заметил, что Люси переменилась. Она вдруг вся напряглась, точно кошка, готовая броситься, взгляд ее широко раскрытых глаз был устремлен куда-то в одну точку. Она вроде бы даже почти не дышала. Ее взгляд был в упор направлен на мисс Найтингейл, как будто Люси ее узнала, как будто та была ее давным-давно потерянной и вдруг обретенной родственницей. Как будто Люси не могла поверить своим глазам. Люси вспомнила ее – или вообще что-то вспомнила, – Альфи в этом ничуточки не сомневался.

Когда они допели гимн, мисс Найтингейл встала из-за пианино, аккуратно опустила крышку и направилась к мистеру Бигли, чтобы, как обычно, прочесть последнюю молитву. Он как раз начал произносить слова молитвы, как вдруг Люси неожиданно и необъяснимо отошла от Альфи и двинулась к мисс Найтингейл. Альфи потянулся перехватить ее, но было уже слишком поздно. На молитвенных собраниях мистера Бигли без разрешения не отваживался шевельнуться никто. Кроме Люси. Она двигалась точно в каком-то трансе, как призрак, скользя мимо выстроившихся в ряд детей. Никто не вымолвил ни слова. Даже мистер Бигли умолк на полуслове. Альфи ждал, что он сейчас взорвется, но, явно ошарашенный точно так же, как и все остальные, он лишь молча стоял столбом, глядя, как Люси идет мимо него, мимо мисс Найтингейл. Она направлялась прямо к пианино.

Люси уселась, подняла крышку и заиграла. Она играла негромко, склонившись над клавишами, целиком и полностью погруженная в музыку, которая рождалась под ее пальцами; и все, от самого маленького приготовишки до мистера Бигли собственной персоной, слушали ее столь же сосредоточенно. Всеобщее изумление из-за этого дерзкого неповиновения Зверюге Бигли сменилось восхищением перед тем, как великолепно она играла. Мисс Найтингейл обернулась к мистеру Бигли.

– Это Моцарт, мистер Бигли, – прошептала она. – Она играет Моцарта. Кажется, я знаю эту пьесу. И ведь хорошо играет.

Тут-то мистер Бигли и взорвался.

– Как ты смеешь прерывать мое собрание! – взревел он и в несколько шагов преодолел расстояние, отделявшее его от Люси. – Немедленно отправляйся на свое место!

Но Люси, целиком растворившись в музыке, продолжала играть. Мистер Бигли еще некоторое время постоял над ней, пыхтя от ярости, потом смахнул ее руки прочь и захлопнул крышку пианино.

– Пианино, – произнесла она тихо, и все ее лицо озарилось улыбкой. – Пианино, – повторила она еще раз, вскидывая на него глаза.

Мистер Бигли был вне себя от гнева. Он схватил Люси за руку и рывком вздернул ее на ноги.

– Значит, ты все-таки умеешь разговаривать! – проскрежетал он. – Так я и думал. А вся эта твоя немота – притворство, одно сплошное притворство, обман, всего лишь способ привлечь к себе внимание. А я говорил и доктору Кроу, и миссис Уиткрофт, что ты у меня оч-чень быстро научишься и говорить, и писать, и прилично себя вести, как и все остальные дети в моей школе. И, поверь мне, так оно и будет. Так оно и будет. Ты меня поняла? Поняла меня?

В ярости он схватил ее за плечи и с силой тряхнул. Люси не проронила ни слова. Она безмолвно плакала, и слезы струились по ее лицу. Бигли отволок Люси обратно на место. Потом, вернувшись на свою кафедру и овладев собой, он обратился ко всей школе:

– Сейчас Люси Потеряшка извинится перед всеми нами за то, что прервала нашу молитву. Давай, дитя, говори. Скажи, что ты сожалеешь о своем поведении. Давай, говори.

Люси ничего не сказала, лишь утерла слезы, а потом вскинула глаза и в упор посмотрела на него.

– Глупое высокомерие, всего лишь глупое, возмутительное высокомерие! – продолжал мистер Бигли. – А знаешь, в эту игру можно играть вдвоем. Хочешь притворяться немой? Пожалуйста. Я тоже так могу, и все остальные ребята в моей школе тоже. Мы объявляем тебе бойкот на весь день. Знаешь, что это значит? Нет? Ну так я тебе расскажу. Никто не будет с тобой разговаривать с этой самой минуты и до конца уроков. Будет тебе впредь наука. Любой, кто осмелится заговорить с Люси Потеряшкой, получит тростью – нет, линейкой, – я ясно выразился?

Альфи с самого начала страшно переживал, как его странную «сестру», его «сестру-русалку», примут в школе. С ее загадочным появлением и водворением в доме Уиткрофтов школьная жизнь Альфи стала, прямо скажем, не сахар. Постоянные подколки и насмешки Зебедии Бишопа, бесконечные издевки, подковырки и остроты его закадычных дружков доставали его не на шутку. Он думал, что теперь, когда она сама начнет ходить с ним в школу, все будет только хуже. Однако, вопреки его ожиданиям, все вышло совсем не так.

Вместо этого Люси в одночасье снискала баснословную славу и всеобщую любовь: сначала своим эффектным выездом в школу верхом на Пег, а потом игрой на пианино во время собрания. Этого самого по себе было вполне достаточно, чтобы сделать ее темой всех школьных разговоров, но, когда Зверюга Бигли в качестве наказания объявил ей бойкот, это немедленно превратило ее в народную героиню. Альфи внезапно тоже стал популярным за компанию с Люси, особенно после того, как мистер Бигли застукал его за разговором с Люси на площадке для игр во время перемены. За это он был немедленно наказан на глазах у всех: получил три удара так пугающей всех линейкой, ребром по костяшкам – излюбленное наказание мистера Бигли. Больно было ужасно, но с каждым ударом, который наносил ему мистер Бигли – закусив язык, с искаженным от ярости лицом, – Альфи чувствовал, как растет его слава. И от этого боль в костяшках становилась легче.

Глава четырнадцатая

Смех и слезы

Когда вечером Мэри услышала о том, как мистер Бигли обошелся с Люси и Альфи, она порывалась немедленно ехать на Треско и высказать ему все, что она о нем думает. Но Альфи возразил, что от этого только хуже будет, и Джим его поддержал.

– Пусть Альфи с Люси сами разбираются, Мэриму, – сказал он жене, когда поздно вечером они остались наедине. – Как по мне, они оба способны очень даже неплохо о себе позаботиться. Зря он, конечно, с ними так. Но школа она на то и школа, чтобы мы учились принимать наказания и стоять за себя. Не все же читать и писать, правда?

Но, лежа в постели без сна, Джим в ту ночь много думал и решил, что был неправ. А Мэри права: это было не наказание, а жестокость. Оставлять это так не следовало, и Джим дал себе слово, что потолкует с мистером Бигли при первой же возможности.

Несколько дней спустя, когда Джим отправился на Треско продавать крабов, он случайно наткнулся на мистера Бигли, который ехал по дороге на велосипеде. Джим остановил его и без обиняков высказал в лицо все, что о нем думал, спокойно и вежливо, однако же весьма недвусмысленно.

– По-человечески вас предупреждаю, мистер Бигли, – заявил Джим. – Не цепляйтесь по пустякам к нашей Люси Потеряшке и к нашему Альфи тоже, а не то придется вам иметь дело со мной.

– Это угроза, мистер Уиткрофт? – осведомился Бигли с легкой дрожью в голосе, явно опешив.

– Нет, не угроза. Это обещание, – сказал Джим. – Мой вам совет, мистер Бигли: пускайте в ход пряник почаще, а кнут пореже, если понимаете, о чем я. Ради вашего же собственного блага и блага этих ребятишек, если уж на то пошло.

Никому из домашних об этой встрече Джим рассказывать не стал, однако разговор по душам произвел желаемый эффект. С того дня мистер Бигли, похоже, предпочитал избирать себе жертв из числа других ребят. Люси Потеряшку он все чаще и чаще поручал заботам мисс Найтингейл, и стычек с Альфредом Уиткрофтом у него тоже больше не было.

Мисс Найтингейл, учившая приготовительный класс, чем дальше, тем больше удивлялась неспособности Люси говорить, читать и писать, потому что во всех остальных областях девочка была явно очень смышленой. Она изумительно играла на пианино и рисовала. Невозможно было не заметить, как внимательно она слушала, когда кто-нибудь читал вслух, и с какой предупредительностью и заботой относилась к своим одноклассникам, которые были поголовно на пять-шесть лет ее младше. Их, видимо, нимало не смущали ни ее странное поведение, ни немота. Почему-то все они так и льнули к ней, спорили, чья сейчас очередь сидеть у нее на коленях, ходили за ней хвостиком и требовали, чтобы она играла с ними. Постепенно Люси стала им кем-то вроде молчаливой матери, а мисс Найтингейл нарадоваться не могла на свою неожиданную помощницу, которая без конца завязывала малышам шнурки, осушала слезы и вытирала носы.

Правда, в том, что касалось речи, похвастаться Люси ничем не могла. Как ни выбивалась мисс Найтингейл из сил, девочка упорно отказывалась разговаривать. С письмом, впрочем, дело обстояло заметно лучше. Под чутким руководством мисс Найтингейл Люси, сперва медленно и робко, потом все более и более решительно, начала писать в своей тетрадке слова. Теперь Люси, как и все школьники, ежедневно выходила к доске. И мисс Найтингейл с удовлетворением отмечала, что девочка уже способна изобразить и кое-какие слова подлиннее, хотя писала она по-прежнему очень медленно и с трудом. С каждым днем буквы выходили у нее все лучше и лучше – пусть даже правописание нередко хромало, – часто она соединяла их автоматически, хотя никто не показывал ей, как это делается, что удивляло мисс Найтингейл. Письмо шло у нее более естественно, как будто она постигала его заново, открывая для себя что-то такое, что уже когда-то умела делать, но потом почему-то разучилась.

Люси вовсе не была ни неграмотным ребенком, ни запущенным, ни невоспитанным. Равно как, вопреки утверждениям мистера Бигли, не была она ни сумасшедшей, ни глупой. Если она и отставала в развитии, как он заявил, – а мисс Найтингейл отказывалась в это верить, – значит на то были веские причины, и она была исполнена решимости выяснить, что это за причины.

Подвижки Люси в письме, даже при всех ее трудностях с правописанием, давали мисс Найтингейл основания надеяться, что, если Люси смогла освоить письмо, вполне возможно, скоро сдвинется с места и ее речь. Но прежде всего она полагала, что должна получше узнать эту девочку, подружиться с ней, развеять все ее тревоги, каковы бы они ни были. Именно страх – мисс Найтингейл была в этом убеждена – и лежал в основе всех ее проблем. Надо избавить девочку от страха, завоевав доверие и дружбу, и, возможно, к Люси вновь вернутся и голос, и память.

Так что, вопреки требованиям мистера Бигли, она побуждала Люси при любой возможности садиться за пианино и играть. Гаммы девочка исполняла не слишком хорошо и, подобно большинству ребятишек, которых доводилось обучать мисс Найтингейл, выдающегося прилежания к ним не выказывала. Однако же у Люси был довольно обширный репертуар пьес, которые она знала наизусть и явно любила, и вот их-то она играла с огромным воодушевлением. Слушать ее было для мисс Найтингейл подлинным наслаждением. Ни разу еще она не встречала ребенка, который настолько растворялся бы в музыке. Когда Люси играла, она словно переносилась в совсем иной мир.

Мистер Бигли никогда не упускал случая напомнить мисс Найтингейл, что обучение детей игре на пианино не входит в ее обязанности, что инструмент стоит в зале для того, чтобы играть на нем гимны на собраниях, но она настаивала, что все дети должны иметь возможность заниматься тем, что они любят, поскольку это помогает им обрести уверенность в себе. Невзирая на свой юный возраст, мисс Найтингейл ничуть не боялась мистера Бигли и всегда решительно бросалась на защиту своих подопечных, что страшно его раздражало. Зато дети любили ее и доверяли ей. Для них она успела стать кем-то вроде старшей сестры – доброй и, когда нужно, строгой, но при этом понимающей и терпеливой и всегда готовой за них заступиться.

Она расписывала мистеру Бигли успехи Люси в самых радужных красках, зная, каким несправедливым и придирчивым он бывал к девочке – как и ко всем ребятишкам, у которых не ладилось с учебой или с поведением. Люси Потеряшка, надо полагать, вызывала у него особую неприязнь – неприязнь, которую он ежедневно подтверждал своим отношением к ней, а нередко еще и изливал в школьном журнале – мисс Найтингейл время от времени требовала, чтобы мистер Бигли дал ей почитать журнал, нравилось ему это или нет. Это ведь школьный журнал, а не его личный дневник, заявляла она, и потому она имеет полное право его читать!

Из школьного журнала мистера Бигли

Пятница, 15 октября 1915 года

На перекличке присутствовали тридцать три человека. Отсутствующих двое. У Аманды Берри корь. У Морриса Бриджмена снова грипп. Хотя в данном случае я подозреваю скорее притворство.

Мисс Найтингейл каждый день клянется, что Люси Потеряшка понемногу делает успехи, но я не вижу никаких тому доказательств. Она якобы стала лучше писать, но говорить до сих пор так и не начала, с другими учениками общается крайне редко, да и то посредством некоего подобия жестового языка, в качестве переводчика с которого выступает Альфред Уиткрофт. Эти двое практически везде ходят вместе. Два сапога пара.

Мисс Найтингейл называет ее замкнутой; я же полагаю, что она душевнобольная, а эта ее немота, притворная или нет, является признаком неустойчивой психики. Такому ребенку в школе определенно не место, о чем я неоднократно говорил доктору Кроу. Это мое твердое убеждение, и я неоднократно говорил как доктору, так и преподобному Моррисону о том, что ее необходимо изъять из семьи Уиткрофтов и из школы и поместить в медицинское учреждение, где ей будет обеспечен надлежащий уход. Я написал уже два письма в школьный комитет, но никакого ответа пока не удостоился.

За время выходных, похоже, через разбитое окно в класс залетела чайка. Я обнаружил птицу мертвой на полу, когда утром вошел в класс. Это повлекло за собой значительные неудобства. Я вынужден был отложить открытие школы на двадцать минут, чтобы успеть привести класс в порядок. Мисс Найтингейл сегодня на работу не вышла. У нее, по ее словам, «расшалились нервы». Как следствие, я вынужден был проводить занятия у всей школы целиком. Это абсолютно неприемлемо.

Погода ветреная, поэтому дети вели себя буйно. В наказание я запретил всем разговаривать во время обеда и оставил всех в школе после уроков.

К осени кусок кухни на ферме Вероника был полностью покрыт лоскутным одеялом из рисунков Люси. А в ее спальне за рисунками и вовсе не было видно стен. Когда начались первые осенние шторма – а в этом году они случались часто – и Альфи с Люси не могли ни ехать через пролив в школу, ни идти кататься верхом на Пег, она усаживалась за кухонный стол и принималась рисовать, без конца слушая граммофон. Альфи в такие дни отправлялся работать на ферме вместе с отцом. Мало чему он радовался так сильно, как возможности не ходить в школу.

Рисунки Люси по большей части представляли собой наброски здешних зверей и птиц: тюленей, бакланов, куликов-сорок – их она почему-то рисовала чаще всех прочих птиц, – а еще чаек, и крабов, и омаров, и морских звезд, и сельди, и сайды, и всяких других рыб. Как ни странно, встречались на ее рисунках и павлины – в разных ракурсах, но всегда с распущенным веером хвостом. Рисовала она и портреты членов семьи: Мэри, пекущую хлеб, Джима, чинящего сети, Альфи, ловящего креветок, а на паре рисунков был даже изображен дядя Билли в пиратской треуголке на палубе «Испаньолы» и доктор Кроу, курящий трубку в кресле Джима у печки. И разумеется, Пег. Пег, щиплющая травку, Пег спящая, Пег, несущаяся вскачь. Зарисовки ее головы, ее копыт, ее ушей.

Но мелькали среди ее набросков и изображения зданий, которых ни Альфи, ни Мэри, ни Джим отродясь не видывали: какой-то город с широкими улицами и роскошными домами, в которые нужно было подниматься по лестницам. А еще были там портреты нескольких человек, ни один из которых не был им знаком, – пожилая дама и господин, ухаживающие за двумя лошадьми, еще одна элегантно одетая дама в широкополой шляпе с пером, а рядом с ней солдат в военной форме. Очень часто на рисунках было изображено какое-то озеро с плавающими в нем утками, и раз за разом она рисовала портреты какого-то великана с усами – он сидел на берегу этого самого озера с книгой в руках, а вокруг его ног толпились утки, глядя на него снизу вверх. Как будто великан читал им книгу.

Рисовала Люси быстро и очень хорошо; рисунок точно сам выплескивался на бумагу. Закончив один, она принималась за следующий, без заминки, как будто ей тут же приходила в голову очередная картинка и она должна была запечатлеть ее. Уиткрофты вновь и вновь задавали Люси вопросы о ее рисунках, о том, что это за люди и где находятся все эти здания и улицы. Но сильнее всего их озадачивали павлины. Почему их было так много? Им всем очень хотелось разузнать побольше, раскрыть неведомые истории, стоящие за этими картинками, истории, которые должны были существовать – где-то в глубине ее памяти, запертые от нее и от них. Вопросы они задавали еще и потому, что чем дальше, тем явственней видели: она хочет все вспомнить и рассказать им, она силится вспомнить и заговорить.

Но если они расспрашивали слишком настойчиво или слишком часто либо слишком сильно наседали на нее – из них троих этим больше грешила Мэри, – Люси могла неожиданно залиться слезами и убежать наверх к себе в комнату, чтобы выплакаться там в одиночестве. В последнее время она плакала так же часто, как и улыбалась. Мэри с Альфи невыносимо было слышать, как она плачет. Джим же утверждал, что беспокоиться не стоит, что это добрый знак.

– Смех и слезы, – говорил он. – Это значит лишь, что она выбирается из своей раковины. А ведь мы именно этого хотим, разве не так?

Когда доктор Кроу в следующий раз заглянул к Уиткрофтам, Люси с Альфи катались где-то по острову верхом на Пег. Для рыбной ловли погода была слишком ненастная, поэтому Джим остался дома. Мэри разложила на кухонном столе рисунки и принялась с гордостью демонстрировать их доктору, взахлеб пересказывая ему все то, что мисс Найтингейл говорила о том, как хорошо в последнее время обстоят у Люси дела в школе, какие заметные подвижки у нее с письмом, даже с правописанием, как прекрасно она играет на пианино и как изумительно рисует. Однако очень скоро Джим заметил, что за все это время доктор не произнес ни слова и что Мэри он, кажется, толком не слушает. Это было совсем на него не похоже.

– Вас что-то беспокоит, да, доктор? – спросил он.

Тот замялся.

– Это замечательно, то, что вы рассказываете, – начал он. – Просто замечательно. Куда бы я ни пошел, мне все наперебой твердят о том, как остальные ребятишки в школе полюбили Люси. Ее одноклассники зовут ее «маленькая мама», вы об этом знаете? Но, боюсь, у меня есть для вас новость, и она вовсе не такая хорошая. Похоже, Большой Дэйв Бишоп направо и налево болтает об одеяле, которое он подобрал на Сент-Хеленс в тот день, когда вы с Альфи нашли там Люси. Он утверждает, что на одеяле было вышито чье-то имя. И имя это, по его словам, было «Вильгельм», а всем известно, что так зовут кайзера Германии. Так что Большой Дэйв Бишоп говорит всем подряд, что Люси, по всей видимости, немка. А сейчас на Силли, да и во всей Англии, не самое подходящее время для того, чтобы быть немцем. И для того, чтобы тебя считали немцем, тоже. Я подумал, надо предупредить вас, что вас могут ждать большие неприятности.

Глава пятнадцатая

Торпеда! Торпеда!

Атлантический океан. Май 1915 года

Поначалу я решила, что мне придется провести бо́льшую часть нашего путешествия безвылазно сидя в нашей каюте. Потому что, не успели мы отойти от берега, маму подкосила морская болезнь. Она так плохо себя чувствовала и была так слаба, что даже не вставала с постели. День или два я от нее не отходила. Она постоянно спала, а когда просыпалась, ей было так худо, что у нее не было ни сил, ни желания интересоваться, где я была и чем занималась. Она полулежала на подушках в своем халате с павлинами – в нем она, по ее собственному утверждению, чувствовала себя как дома, – бледная, как простыня, измученная болезнью. Первое время она отказывалась от любой еды вообще, а потом если и соглашалась проглотить что-нибудь, то лишь пару ложек супа.

В конце концов – мне по сей день стыдно в этом признаваться – мне до смерти надоело сидеть в каюте и смотреть на нее. Время я проводила, дожидаясь, когда проснется мама. Когда она наконец пробуждалась, я усаживала ее, поправляла подушки и кормила супом. Она была слишком слаба, чтобы делать все это самостоятельно. Я часами простаивала на коленках на своей койке, с завистью глядя из иллюминатора на остальных ребятишек, носившихся внизу по палубе, а когда там никого не было, на серое небо и море, на бескрайнюю пустоту вздымающегося и опадающего океана.

Мне очень хотелось выбраться из каюты, хотя бы ненадолго, прогуляться по палубе, побегать и поиграть. В итоге я придумала план, который должен был помочь мне получить желаемое и в то же время не страдать от угрызений совести. Я дождусь, когда мама уснет. Потом оставлю ей на прикроватном столике записку, что скоро вернусь, а сама выскользну из каюты и прогуляюсь по кораблю. Может, мне даже удастся завести друзей. Скорее всего, я успею вернуться еще до того, как мама проснется и узнает, что я вообще куда-то уходила. Но вряд ли мне удалось бы осуществить мой план без помощи и поддержки человека, который за последующие несколько дней успел стать мне хорошим другом и товарищем – Брендана Дойла. Очень скоро благодаря ему я знала корабль не хуже, если не лучше всех остальных пассажиров.

Он был стюардом, который приносил маме суп и заботился о нас в путешествии. Я поинтересовалась у него – прозвучало это довольно нахально, как я сейчас понимаю, – почему он так говорит, почему в его устах английский язык звучит скорее как песня, чем как обычная речь. И он сказал мне, что это, наверное, из-за того, что он вырос в городке Кинсейл в Ирландии.

– То, как ты говоришь, ты впитываешь с молоком матери, – сказал он мне как-то раз.

Эти его слова показались мне очень странными. Тогда я не поняла, что он имеет в виду. Теперь, рассказал он мне, он жил в Ливерпуле, где почти все его знакомые тоже приехали из Ирландии и говорили в точности так же, как и он сам. А еще он сказал, что, если нам повезет, мы, возможно, увидим Ирландию, когда будем через несколько дней подплывать к Ливерпулю.

Брендан сразу же мне понравился, потому что он был ко мне добр и часто смеялся, а еще потому, что он очень старался сделать так, чтобы маме было удобно, и уговорить ее съесть что-то посущественней, чем суп, что, впрочем, ему ни разу не удалось, но он все равно не сдавался. И это именно он надоумил меня выбраться из каюты – что целиком и полностью совпадало с планами побега, которые я вынашивала в то время. Он сказал, что вид у меня почти такой же неважный, как у мамы, и что не годится мне все время сидеть в четырех стенах в каюте, что мне стоило бы пойти в столовую, познакомиться с другими пассажирами, что там есть ребятишки, с которыми я могла бы поиграть. А он будет в мое отсутствие время от времени заглядывать к маме, проведывать, как она там. Он о ней позаботится. С ней все будет в полном порядке.

Другого предлога, для того чтобы оставить маму в одиночестве, мне не понадобилось. Так что на третий день нашего плавания, уведомив заранее Брендона, я, как и собиралась, оставила у маминого изголовья записку и направилась обедать в столовую. Она, по моим воспоминаниям, оказалась в точности такой, каким я всегда представляла самый роскошный бальный зал: переливающейся огнями и светом люстр, полной весьма солидного вида людей. Пока официант вел меня к моему столику, я ощущала на себе всеобщие взгляды, и мне это очень не нравилось. Но хуже всего было то, что за столиком я оказалась в одиночестве и не знала, куда смотреть. А потом вдруг все это перестало меня заботить, потому что неожиданно заиграла музыка. Она исходила от огромного, сверкавшего в центре столовой рояля.

Я больше не замечала ни людей вокруг, ни окружающей меня роскоши; музыка буквально зачаровала меня. Я принялась за еду, которую передо мной поставили, но толком даже не замечала, что ем. Меня питала музыка. Седовласый пианист ослепительно улыбался направо и налево, а пальцы его порхали над клавиатурой. И что это был за инструмент! Такого великолепного рояля мне не доводилось видеть еще никогда. Пальцы маэстро то нежно гладили клавиши, то принимались метаться над ними, но и то и другое они проделывали непринужденно и виртуозно.

На том самом первом обеде меня взяла под крылышко семья, сидевшая за соседним столиком: заметив, что я пришла одна, и, по всей видимости, пожалев меня, они пригласили меня присоединиться к ним. Я немедленно опознала в них то самое семейство, которое едва не опоздало на посадку в Нью-Йорке, – к сожалению, запамятовала их фамилию. Двое ребятишек – Пол, который немедленно сообщил мне, что ему пять лет, а его сестричке Селии всего три года, и сама малышка Селия – вскоре очень привязались ко мне, а я к ним. С тех пор всегда, когда бы я ни ела за их столиком – а они настаивали на этом каждый раз, когда я приходила в столовую, – малыши требовали, чтобы я сидела между ними. Селии нравилось, когда я изображала, будто кормлю ее плюшевого мишку, и я делала это. Селия оказалась очень разговорчивой девочкой. Ничего страшного, что у мишки всего один глаз, заявила она мне, он все равно счастлив, и это видно, потому что он постоянно улыбается.

Когда я обмолвилась, что люблю играть на пианино, они взяли и представили меня седовласому пианисту – его звали Морис, и он был француз, из Парижа, так он сказал.

Когда я вместе с ними отправлялась пройтись по прогулочной палубе, а это случалось довольно часто, я порой чувствовала, что маленькие пальчики в обеих руках перебирают воображаемые клавиши. Мне нравилось делать вид, будто я их старшая сестра, и их родителям, по-моему, это тоже нравилось. Они были бесконечно добры, и мать семейства иногда заглядывала к нам в каюту, проведать маму и узнать, не нужна ли ей помощь.

Но как бы мне ни нравилось их общество, веселее всего мне было с Бренданом Дойлом. Когда у него выдавалась свободная минутка, он устраивал мне экскурсию по кораблю, каждый раз в какое-нибудь новое место. Часто мы отправлялись туда, где, по его словам, пассажирам вроде меня, вообще-то, находиться не полагалось, но, поскольку меня сопровождал он, все было в порядке. Мы побывали в первом классе – мы с мамой плыли вторым – и спускались в чрево корабля, где жили пассажиры третьего класса, где царила ужасающая теснота и скученность, где люди ютились друг у друга на головах, темноглазые и несчастные, где хныкали и кричали дети и где стоял гнетуще тяжелый дух. Но самое ужасное впечатление произвели на меня гигантские котлы и двигатели, расположенные еще ниже, там, где оглушительно лязгали механизмы и грохотали поршни, где вонь и жар, исходившие от топок, были настолько удушающими, что я едва могла дышать. Здесь, сказал мне Брендан, круглые сутки без устали трудились кочегары, чтобы наш корабль мог двигаться дальше.

Именно глубоко в чреве машинного отделения я по-настоящему ощутила мощь этого огромного корабля и своими глазами увидела, как тяжко, должно быть, приходилось тем, кто там трудился. Брендан сказал, что, для того чтобы корабль мог двигаться вперед без остановок, требовалось без малого две сотни человек. Для меня это было нечто вроде картины самого ада, и я не могла дождаться, когда же мы наконец вернемся обратно на палубу и я смогу вновь полной грудью вдохнуть свежий морской воздух.

Я часто стояла с Бренданом на корме корабля, глядя на расходящийся за нами след. Это было мое любимое место, и его тоже – так мне казалось. Для меня этот след был вроде тропки, ведущей обратно домой, в Нью-Йорк, к Пиппе, дедуле Маку и тете Уке. Брендан так гордился этим кораблем. Он рассказал, что работает тут уже восьмой год, с тех самых пор, как корабль спустили на воду. Брендан его очень любил. Люди, которые работали здесь, давно стали его семьей. За все это время он не пропустил ни одного рейса.

Мы стояли рядышком, глядя на четыре толстые трубы. Из каждой валил темный дым, и тянулся над нашими головами, и рассеивался за кормой корабля.

– Слышишь, как бьется ее сердце? – спросил меня Брендан как-то раз, когда мы стояли на палубе, любуясь кораблем. – Иногда мне кажется, что «Люси» – живое существо, огромная добродушная великанша, которая бережет нас, а мы делаем то же самое для нее. Для меня она не просто корабль. Для меня она друг. Самый большущий и самый прекрасный друг, какой только может быть на белом свете.

И это была истинная правда; каждая мелочь на «Лузитании» поражала воображение. Теперь я знала, что́ приводило в движение эту громаду, где и каким образом зарождался этот дым, эта волна за кормой.

– Это самый прекрасный в мире корабль! – восхищался Брендан. – «Люси» лучшая в мире, правда же?

Правда, чистая правда.

Именно там, на корме, мы с Бренданом и стояли, облокотившись на ограждение и глядя на море, в то последнее утро. В тумане смутно вырисовывались очертания берегов Ирландии.

– Где-то через пару часиков мы пройдем мимо мыса Старая Голова, – сказал он. – Как туман рассеется, даже сам Кинсейл увидим, если повезет, конечно, ну и если фантазию включим. Вот бы показать его тебе, Мерри. Я же тебе говорил, что я там родился, да? Парнишкой я бредил морем. Часами торчал на стене в порту Кинсейла, болтал ногами да глазел на рыбачьи лодки. Они все сновали туда-сюда, а на горизонте дымили большие корабли с огромными трубами, вроде как у нас. Я все мечтал отправиться туда, где они побывали и куда шли. Хотел знать, что там, за горизонтом. Я должен был уехать. Большой мир манил меня, и я стремился к нему навстречу. Все равно дома мне ничего не светило, слишком уж много нас уродилось, целых четырнадцать, и еды на всех вечно не хватало. Я уж восьмой год как плаваю, и за все это время дома не был ни разу. Я спал и видел, поскорее бы оттуда убраться. Но знаешь что, Мерри? Я скучаю, очень скучаю.

Он на какое-то время умолк, и я поняла, что ему грустно, хоть это было очень на него не похоже. А потом вдруг грусть на его лице сменилась внезапной улыбкой, и он весело рассмеялся.

– Я уж и со счета сбился, сколько раз проплывал мимо на этом корабле по пути в Ливерпуль, Мерри, – продолжал он. – И все равно каждый раз выглядываю, не сидит ли там какой-нибудь парнишка вроде меня, болтая ногами, глядя, как мы медленно проплываем на горизонте, и думая: вот здорово было бы отправиться в море на таком огромном корабле. Когда-нибудь я вернусь домой, Мерри, обязательно вернусь. Войду в дом и скажу: «Это я, ма, Брендан». Что тут начнется! Все бросятся меня обнимать, а ма глянет мне за шиворот и будет бранить за то, что я опять не вымыл шею как полагается.

Его голос звенел весельем – весельем, от которого, подумала я, был один шаг до слез. Он обнял меня за плечи и повел прочь.

– Думаю, мы пройдем мимо Кинсейла сегодня часика в два дня, – сказал Брендан, – как раз после обеда. Знаешь что, Мерри? Мы могли бы встретиться снова, и я показал бы тебе его. Я зайду за тобой в столовую и приведу тебя, когда мы будем близко. Как тебе такая идея? Может, это будет попозже, чем в два. В таком тумане капитану пришлось чуток снизить скорость. Мы сейчас делаем узлов пятнадцать, не больше. Но к обеду туман наверняка немного рассеется, а то и вовсе уйдет. Будем надеяться. Я захвачу свой бинокль, Мерри, тогда ты сможешь хорошенько разглядеть Кинсейл. – Он свел брови и огляделся по сторонам. – Терпеть не могу туман на море, никто из моряков его не любит.

После этого я вернулась обратно в каюту и обнаружила, что мама снова крепко спит. Я присела за столик и принялась писать ей очередную записку, в которой говорилось о том, что я ушла на обед в столовую. И тут мое внимание привлекла газета, лежавшая у нее на койке, прямо на одеяле. Мама явно уснула за чтением. Судя по всему, это была та самая газета, которую дедуля Мак читал маме в день нашего отплытия. Мне стало любопытно, и я взяла ее. В самом центре страницы было крупным шрифтом напечатано объявление. Кто-то обвел его карандашом; видимо, дедуля Мак, подумала я. На то, чтобы его прочитать, у меня ушло очень много времени, потому что многие слова были слишком длинными и сложными для меня, и часть из них мне просто пришлось пропустить. Зато буквы были большими, так что кое-какие слова мне все же удалось разобрать, хотя нельзя сказать, чтобы все они были мне понятны.

ВНИМАНИЕ!

Напоминаем пассажирам, отправляющимся в плавание через Атлантику, что, поскольку Великобритания и ее союзники находятся в состоянии войны и в зону боевых действий входят воды, примыкающие к Британским островам, в соответствии с официальным заявлением, выпущенным правительством Германской империи, суда, следующие под флагом Великобритании или любого из ее союзников, подлежат уничтожению в указанных водах, а лица, путешествующие через зону боевых действий на кораблях, принадлежащих Великобритании и ее союзникам, делают это на свой страх и риск.

Я только закончила читать это объявление и пыталась понять, что оно значит, когда мама рядом со мной зашевелилась на койке, просыпаясь. Я торопливо положила газету обратно, но было уже слишком поздно. Мама меня увидела.

– Дай сюда газету, Мерри. Сию же минуту.

Она рассердилась на меня, а я не могла понять за что. Я подошла к ее койке.

– Что это значит, мама? – спросила я, протягивая ей газету.

– Ничего. – Мама вырвала ее у меня из руки. – Ровным счетом ничего.

– Ведь это объявление показывал тебе дедуля Мак, да? – сказала я.

– Все это вздор, вздор и ничего более, – пренебрежительным тоном произнесла мама и бросила газету в мусорную корзину. – Немецкая пропаганда, Мерри, вот что это такое, и в мусорной корзине ей самое место. И чтобы я ни слова об этом больше не слышала!

Но я знала, что она говорит неправду. Я видела, что она встревожена и пытается это скрыть.

– Что все это значит? – спросила я ее. Мама ничего не ответила. – Они что, собираются напасть на нас? Собираются, да? Это дедуля Мак пытался тебе сказать, да? Он пытался предостеречь нас. Он не хотел, чтобы мы куда-то плыли, да? И все из-за этого.

Я уже почти кричала на нее, и по лицу у меня катились слезы.

– Хватит, Мерри, – оборвала меня мама. – Прекрати. Ты ведешь себя глупо. Я же тебе говорила, нам не о чем беспокоиться. Всего через несколько часов мы сойдем на берег в Ливерпуле, сядем на поезд до Лондона и завтра в это время уже будем у папы в госпитале. Это то, ради чего мы все и затеяли, то, зачем мы едем. И пока что наш корабль никто не потопил, правда?

– Но они еще могут! – выкрикнула я. – Они еще могут! И тогда мы никогда больше не увидим папу! И все это будет по твоей вине! Я терпеть не могу, когда ты не говоришь мне важных вещей, когда ты ведешь себя со мной, будто я маленькая девочка! Я не маленькая! Не маленькая!

Я в слезах выскочила из каюты. До меня донеслись ее рыдания.

Прежде чем идти в столовую, я заставила себя успокоиться. Когда я вошла, в зале, как обычно, звучал рояль, а мое новоявленное «семейство» уже ждало меня. За обедом ребятишки весело болтали, но я их толком не слушала. Селия, по обыкновению, сунула мне своего плюшевого мишку. Я усадила его к себе на колени, но она настойчиво напоминала мне, чтобы я гладила и кормила его. Мысли мои, впрочем, были очень далеко. Я могла думать лишь о том, как, должно быть, расстроилась мама из-за того, что я ей наговорила. Я никогда прежде не позволяла себе разговаривать с ней в таком тоне и уже горько в этом раскаивалась.

Я уже готова была выйти из-за стола и отправиться в каюту извиняться перед мамой, когда Морис, седовласый французский пианист, внезапно встал из-за своего рояля и хлопнул в ладоши, призывая всех к тишине.

– Mesdames, Messieurs, mes enfants[7], – начал он. – Мне сообщили, что сегодня среди нас находится юная леди – ее зовут Мерри, очень красивое имя[8], – которая великолепно играет на пианино. – Родители Пола и Селии многозначительно улыбнулись мне со своих мест. Понятно, это они все устроили. – Ну что, попросим Мерри выйти и сыграть нам что-нибудь?

Все в зале засмеялись и зааплодировали. Выбора у меня не было. Обмирая от ужаса, но в то же время с бьющимся от радости сердцем, я поднялась и медленно двинулась к роялю. Морис похлопал по сиденью стульчика и отступил в сторону, приглашая меня садиться. Обеденный зал затих в ожидании. Все взгляды были устремлены на меня. Тут я заметила Брендана: он стоял в дверях, ободряюще мне улыбаясь. Но я по-прежнему не могла придумать ни что сыграть, ни даже как начать. На меня нашло какое-то оцепенение. И тут мне почудилось невесомое прикосновение чьей-то руки к моему плечу. Это была папина рука, я почувствовала! Он хотел, чтобы я сыграла, он говорил, что у меня получится. И теперь я сама это знала, я это знала!

Я заиграла, почти не сознавая, что делаю, и вдруг поняла, что в зале звучит папина любимая пьеса, моя любимая пьеса – «Анданте грациозо» Моцарта. Я увидела, как мои пальцы порхают над клавиатурой, и лишь тогда сообразила, что это я играю, я извлекаю из рояля эту мелодию. Музыка завладела мной, и я позабыла обо всем остальном, пока она не отзвучала и не послышались аплодисменты, долгие и оглушительные, и Морис помог мне подняться, напомнив, чтобы не забыла поклониться.

– Три поклона, Мерри, – сказал он. – Когда будешь кланяться, каждый раз произноси про себя: «Un éléphant, deux éléphants, trois éléphants»[9] – я всегда так делаю. Так ты не будешь никуда спешить. Так ты будешь кланяться низко. Так ты сможешь насладиться аплодисментами.

Я сделала все, как он велел, и он оказался прав: я действительно наслаждалась аплодисментами. Отовсюду неслись крики «браво!». Казалось, все непременно хотели похлопать меня по спине и пожать мне руку, когда я проходила мимо. Некоторые растрогались до слез, а Селия с Полом прыгали от радости; Селия размахивала в воздухе своим мишкой.

Несколько минут спустя возле нашего столика появился Брендан. Он помог мне подняться и повел к выходу из столовой.

– Нам нужно торопиться, – прошептал он на ходу. – Ну и сыграла же ты, скажу я тебе! – продолжал он. – Просто чудо что за музыка, просто чудо!

Не успели мы выйти из обеденного зала, как дорогу нам неожиданно преградил высокий мужчина во фраке и с моноклем. Он вперил в меня строгий взгляд с высоты своего роста и погрозил пальцем.

– Великолепное исполнение, ничего не скажешь, юная леди, – заявил он. – Но я не стал его слушать. Моцарт был немец, разве ты не знаешь? Поэтому нам не пристало играть его музыку. Теперь это вражеская музыка до тех пор, пока мы не победим в этой войне и она не будет окончена.

– Разве этот Моцарт ваш был не австриец? – уточнил Брендан.

– Австриец? Немец? Все они одним миром мазаны, – отрезал мужчина. – И те и другие наши враги, и не след это забывать. Весь океан вокруг нас кишит вражескими кораблями и подводными лодками, поэтому незачем нам играть их музыку. У нас полно прекрасной британской музыки! Взять хоть Элгара. Вот Элгара и играй.

– Вот ведь болван старый, – пробормотал Брендан себе под нос, ведя меня по палубе на корму. Он бросил взгляд на часы. – Времени как раз два с небольшим. Скоро уже покажется Старая Голова Кинсейла. Туман малость разошелся, так что, думаю, мы ее разглядим, главное – смотреть внимательно.

Мы остановились у ограждения, и Брендан приложил к глазам свой бинокль.

– Вроде капитан ведет нас чуть ближе к берегу, чем обычно, – заметил он. – И нам-то с тобой это только на руку, но Кинсейл я все равно не вижу. Эх, чтоб этот туман, висит клочьями, но он рассеется, Мерри, обязательно рассеется. Все равно до города еще несколько минут.

Он обернулся и, как и я, вскинул взгляд на темный дым, который шел из наших труб и мешался с белыми клубами тумана в вышине, и на чаек, которые сотнями вились над нашим кораблем.

– Хочешь посмотреть, Мерри? Ну, разве они не красавицы? Ирландские чайки, – засмеялся он. И тут его тон резко переменился, из веселого в одно мгновение став серьезным. – Странно, – протянул он. – Все шлюпки по правому борту расчехлены и готовы к спуску. Это еще зачем? Учения у них какие-то или что? Мне никто ничего не говорил. Пойдем-ка посмотрим.

Мы двинулись по палубе к правому борту, и Брендан указал мне на небо. Оно уже отчетливо голубело в прорехах тумана.

– Бакланы! – воскликнул он. – Смотри скорее! Они ныряют. Погляди. Видишь, как они рассекают воду? Видишь, Мерри? Красотища, правда? Видишь? Видишь?

Ну конечно же, я их видела, их там были десятки, похожих на черный дождь, падающий с голубого неба.

– Ясное дело, где макрель, там и они, – сказал Брендан. – Они любят макрель, и селедку тоже.

Это было потрясающее зрелище. В бинокль я видела их желтые головы. Они один за другим пикировали и скрывались в волнах – а в следующее же мгновение вновь показывались с рыбой в клюве.

И тут вдруг бинокль неожиданно выхватили у меня из рук. Брендан приник к нему и пытался рассмотреть что-то на поверхности воды, но его больше не интересовали нырки бакланов. Он заметил что-то еще.

– Господи! – выдохнул он. – Господи Иисусе!

– Что? – встрепенулась я. – Что там такое?

И тут я все увидела сама – приблизительно в пяти сотнях ярдов в воде белела пенистая полоса, стремительно приближавшаяся к нам, с каждой минутой становившаяся все ближе и ближе. Брендан что-то закричал впередсмотрящему на марсовой площадке в вышине над палубой. Я сначала не разобрала слов и не могла понять, почему он вдруг ни с того ни с сего так разволновался, почему он бешено жестикулирует и кричит во весь голос.

– Подлодка! Торпеда! Торпеда! Подлодка!

Глава шестнадцатая

Живи, дитя, ты должна жить!

Над палубой мгновенно разнесся крик впередсмотрящего. Другие пассажиры, неторопливо прогуливавшиеся вдоль правого борта, всполошились и с криками заметались по палубе. Мы с Бренданом тоже побежали; он потащил меня на противоположную сторону судна.

Столкновение сопровождалось грохотом, похожим на раскат грома. Удар был такой силы, что корабль у нас под ногами содрогнулся. Нас отнесло на другой конец палубы и с размаху швырнуло в ограждение борта. Не успели мы подняться на ноги, как корабль сотряс второй, на этот раз более приглушенный взрыв, но только где-то внизу, глубоко в его чреве. Палуба резко накренилась, и мы оба снова потеряли равновесие. Но Брендан крепко держал меня и помог мне встать.

– Это торпеда, Мерри! – крикнул он. – Нас подбили, и подбили серьезно. Кораблю конец. Он потонет.

Он крепко ухватил меня за локоть, и мы бросились через палубу обратно к правому борту, к ближайшей спасательной шлюпке. Людей на палубе все прибывало и прибывало, на лицах пассажиров и экипажа был написан одинаковый ужас. Повсюду вокруг царила паника. Все в смятении озирались вокруг в попытках кого-то найти, на ходу натягивая спасательные жилеты. Но никто никого не находил. Плачущие дети в испуге звали матерей, а матери отчаянно разыскивали своих детей, выкрикивая их имена. И в этой ужасающей, порожденной страхом неразберихе никто не находил друг друга.

Корабль стремительно охватил пожар, пламя ревело, клубы черного дыма застилали небо. В первые минуты я растерялась, но, когда все же собралась с мыслями, я точно знала, что делать и куда бежать.

– Мама! – закричала я и, рванувшись из рук Брендана, бросилась к трапу. – Я должна найти маму! Она там, в каюте!

Брендан схватил меня и прижал к себе, не давая вырваться.

– Я сбегаю за ней, Мерри.

– Честное слово? – заплакала я.

– Честное слово. Я приведу ее к тебе. А теперь, малышка, стой тут, у этой шлюпки, и жди меня. Никуда не уходи, слышишь? Я сбегаю за твоей мамой и вернусь, не волнуйся. Мы посадим вас обеих в шлюпку. Их у нас уйма, до суши тут рукой подать, так что все будет в полном порядке.

С этими словами он скрылся.

Я послушно ждала и ждала, а корабль тем временем быстро уходил под воду. Повсюду вокруг меня царил хаос и ужас. Экипаж отчаянно пытался спустить на воду спасательные шлюпки, но борт уже так накренился, что многие шлюпки, под завязку набитые людьми, повисли в воздухе над водой, и ниже их было никак не опустить. Каждый раз, когда корабль рывком клонился еще ниже, шлюпки принимались раскачиваться, роняя в воду кричащих от ужаса пассажиров. Те из них, которые все же удавалось спустить, погружались в волны не горизонтально, а кормой или носом вперед и, зачерпнув воды, немедленно шли ко дну. Сотни людей уже беспомощно барахтались в океане. Многие не умели плавать и тонули прямо у меня на глазах. В конце концов я отвернулась. Невыносимо было на все это смотреть. Но ни от криков, ни от рыданий малышей, отчаянно зовущих матерей и отцов, отвернуться было невозможно.

Тут я узнала одну из пассажирок, добродушного вида пожилую даму, очень похожую на оставшуюся дома тетю Уку. Она всегда сидела в столовой в одиночестве, и я все время восхищалась ее невозмутимостью и неизменным платьем из темно-зеленого бархата. Она ласково улыбнулась мне в тот мой первый раз в столовой, когда все остальные только глазели. Я тогда была очень ей за это благодарна и теперь вспомнила ее. Она сидела на скамейке с закрытыми глазами, и ее губы беззвучно шевелились в молитве, а пальцы сжимали крестик, висевший на цепочке у нее на шее. Потом она открыла глаза и увидела, что я смотрю на нее. Она улыбнулась мне, как тогда, и сделала знак подойти и сесть рядом с ней. Вслух она не произнесла ни слова, но обняла меня за плечи и сжала мою руку в своей.

Где-то глубоко в трюме что-то оглушительно простонало, и, точно обреченный, корабль испустил последний вздох, – заклубился пар. Чем сильнее кренился корабль, чем глубже он уходил под воду, тем крепче прижимала меня к себе пожилая дама. Потом она заговорила.

– Ты совсем еще юная, – произнесла она. – Садись в шлюпку, девочка, спасайся.

– Я должна дождаться маму, – возразила я.

Она взглянула на меня в упор долгим взглядом:

– Если бы я была твоей матерью, я бы не хотела, чтобы ты меня дожидалась. Я хотела бы, чтобы ты спасалась. Идем, милая.

Мы поднялись и с большим трудом, цепляясь друг за друга, чтобы не упасть, стали пробираться сквозь толпу к ближайшей шлюпке, которая висела на талях, уже забитая под завязку. Пожилая дама обратилась к офицеру, который командовал происходящим.

– Я хочу, чтобы вы посадили в лодку мою внучку, – сказала она.

Сначала офицер не обратил на нее внимания, но она не намерена была сдаваться. Она настойчиво похлопывала его по плечу, пока он не обернулся к ней и не вынужден был ее выслушать.

– Моя внучка должна попасть в эту лодку, – произнесла она настойчиво.

– Мне очень жаль, мэм, но мест больше нет.

– Скажите, у вас есть дети? – поинтересовалась дама.

– Да, мэм.

– Если бы это была ваша дочь, вы нашли бы для нее место?

Офицер, на миг утратив дар речи, смотрел на нее.

– Тогда посадите мою внучку, – сказала она.

Больше он с ней не спорил и молча протянул руку, чтобы помочь мне перебраться в шлюпку. Последние ее слова, обращенные ко мне, были:

– Живи, дитя, ты должна жить. Живи за свою мать, живи за меня.

Когда я уже занесла ногу, чтобы перебраться через борт, шлюпка внезапно качнулась. Я до сих пор не знаю, запрыгнула ли я внутрь сама, или тот офицер забросил меня в нее, но, так или иначе, я очутилась на дне лодки. Она стала опускаться вниз, а я запрокинула голову, пытаясь разглядеть наверху ту пожилую даму, или Брендана, или маму. Но не увидела ни одного знакомого лица.

В шлюпке тоже не оказалось ни одного человека, который был бы мне знаком. Чьи-то руки подняли меня, помогли найти местечко в лодке, которая была забита людьми от носа до кормы. Каждый внезапный рывок опускающейся шлюпки отзывался острой болью в моем сердце. Я плакала и звала маму, вновь и вновь пытаясь разглядеть ее среди лиц пассажиров, облепивших ограждение палубы. Кто-то из них махал руками, большинство плакали, но мамы среди них не было. Ее там не было.

Лодка между тем с размаху ударилась о поверхность воды и, заколыхавшись на волнах, в конце концов выправилась. Матросы налегли на весла, спеша отплыть подальше от корабля, а я могла думать лишь о том, что надо было мне самой отправиться за мамой, нельзя было доверять это Брендану, я не должна была садиться в эту шлюпку без нее. Я горько плакала, обвиняя себя во всем, как вдруг почувствовала, как в мою руку скользнула чья-то маленькая холодная ладошка. Рядом со мной сидела Селия, прижимая к груди своего плюшевого мишку и жалобно всхлипывая.

– Где Пол? – закричала я. – Где ваши мама и папа?

Она помотала головой. Я принялась озираться по сторонам, пытаясь отыскать их среди тех, кто был в лодке, и тех, кто смотрел на нас с корабля. Их нигде не было видно. Я обняла Селию и крепко прижала к себе. Она плакала и дрожала, но уже не так отчаянно. Малышка прильнула ко мне и уткнулась лицом мне в плечо.

– Все будет хорошо, Селия, – заверила я ее. – Тут недалеко до берега, я точно это знаю. Нас найдут. Теперь я о тебе позабочусь. Честное слово.

Я и представить не могла, что корабль такого размера может затонуть так быстро. Он ушел на дно за считаные минуты. Однако же он не затонул полностью. Прекрасная великанша Брендана погибала. Ее корма возвышалась над водой, отказываясь тонуть, и я хорошо видела ограждение палубы, у которого мы с Бренданом стояли всего несколько минут назад.

Повсюду вокруг нашей шлюпки на волнах колыхались другие такие же лодки, пытающиеся отплыть от места кораблекрушения как можно дальше. Многие уже успели перевернуться, и пассажиры изо всех сил цеплялись за них. И повсюду барахтались люди, пытающиеся доплыть до какой-нибудь из шлюпок или хватающиеся за них и умоляющие взять их на борт. На воде плавали шезлонги, скамейки, столы, сундуки и чемоданы. Во все стороны, насколько хватало глаз, океан усеивали обломки, и среди них барахтались сотни людей, из последних сил сражающихся за свою жизнь. Многие из них прямо у меня на глазах проигрывали эту борьбу.

Нашу шлюпку уже облепило с десяток, если не больше, таких бедолаг; они цеплялись за борта, крича и умоляя помочь им забраться внутрь. Их голоса до сих пор звучат у меня в ушах, а перед глазами стоят их лица.

– Ради Господа, не бросайте меня!

– Я не хочу умирать!

– Боже милостивый, спаси меня!

Одна молодая женщина вцепилась в мою руку, но потом выпустила ее, слишком ослабев и не в силах больше держаться.

– Попрощайтесь за меня с мамой, – выдохнула она и на моих глазах ушла под воду.

Другие цеплялись за что придется, умоляя нас спасти их. Матрос, сидевший на румпеле, снова и снова грубо рявкал на них, твердя, чтобы убирались прочь, что поблизости есть другие лодки, многие из которых заполнены лишь наполовину, что эти лодки совсем рядом и пусть они туда и плывут, а мы рискуем пойти ко дну, если возьмем на борт еще хоть одного пассажира. Он категорически запретил нам помогать забраться на борт кому-то еще. Но, несмотря на все его запреты и брань, когда к шлюпке подплывали матери или дети, ни у кого не поднималась рука оттолкнуть их. Находились такие, у кого еще оставалось достаточно сил и отчаянного желания жить, чтобы вскарабкаться в лодку без посторонней помощи. Ни у кого не хватало духу мешать им.

Все видели, что лодка уже опасно осела и вода местами перехлестывает через борта и плещется на дне у наших ног, с каждым разом становясь все выше. Моряк, сидевший на румпеле, костерил нас на все лады.

– Господи боже мой, люди, вы в своем уме? Мы все пойдем ко дну, если возьмем на борт еще хоть кого-нибудь. Видели, сколько тел в воде плавает? Вы их видели? Тоже так хотите? Все, никого больше не берем, слышите? Ни одного человека.

Но все его увещевания не имели успеха.

Шлюпка была полностью облеплена людьми. Чуть ли не за каждый дюйм борта цеплялись чьи-то руки. Лица, белые от страха, смотрели на нас, губы шевелились в последних призывах о помощи и последних проклятиях, глаза молили и обвиняли. Матрос не оставлял попыток достучаться до них.

– Вы что, не понимаете? – бушевал он. – Вы потопите лодку! Вы тянете ее на дно! Вы погубите нас всех!

Один из тех, кто упорно продолжал цепляться за борт, так близко от меня, что я могла бы протянуть руку и коснуться его, был пожилой мужчина. Он не просил помочь ему забраться в лодку. Он не произнес вообще ни слова, лишь молча висел, дрожа, и смотрел на нас с Селией. Я не знала, что ему сказать. Мне стыдно было на него смотреть. И тут он произнес:

– Он прав. Мы потопим лодку. Вы молодые. А я нет. Живите, живите долго и будьте счастливы. Благослови вас Бог.

С этими словами он просто отпустил борт и поплыл прочь. Больше я его не видела.

Селия жалась ко мне в поисках тепла и утешения и плакала все отчаянней, потому что хотела к маме. Я обнимала ее, пытаясь приободрить и тем самым приободриться сама.

– Смотри, Селия. Видишь, сколько вокруг других лодок? Твоя мама в какой-нибудь из них, и папа тоже, и Пол. Все будет в порядке. С нами всеми все будет в порядке. Я буду заботиться о тебе, а ты – о своем мишке. Хорошо?

Я забалтывала и забалтывала ее таким образом. Не знаю, утешали ли ее мои слова, но, наверное, они помогали и ей, и мне хотя бы на время отвлечься от всего случившегося, от смертей, которые происходили повсюду вокруг, от ужасов, что творились у нас на глазах. Сам океан словно терзался и стонал от отчаяния, плакал от страха, рыдал от жалости. Текли часы, мы замерзали все сильнее и сильнее, и я видела, что все меньше и меньше остается людей, плавающих вокруг, как и тех, кто цепляется за шлюпки, и все больше становится тел, качающихся на волнах лицом вниз. Шлюпки, обломки корабля и мусор относило все дальше и дальше друг от друга. Мы были все более и более одиноки в открытом море.

До меня теперь доносились лишь приглушенные молитвы да время от времени чей-то случайный возглас. Один голос запомнился мне сильнее других, он шел откуда-то издалека, но был явственно различим. Принадлежал он мужчине.

– Передайте ей. Передайте моей матери. Миссис Бейли. Лондон, Филлимор Гарденс, двадцать два. Передайте ей, что ее сын Гарри умер с мыслями о ней. Передайте ей, пожалуйста. Спаси нас всех Бог.

Потом наступила тишина.

Время шло, и я пыталась заставить себя не смотреть на тела, плавающие вокруг, страшась, что среди них может оказаться и мамино. Я понимала, что, если она оказалась в воде, ее уже наверняка нет в живых, и не хотела ее видеть. Но я ничего не могла с собой поделать. Я смотрела. Просто не могла не смотреть. Уж лучше бы я не смотрела.

Я увидела ее лишь потому, что заметила ее халат в павлинах, нестерпимо яркий на фоне свинцовой серости океана: сине-золотые павлины, перья всех цветов радуги. Она покачивалась на воде, лицом вниз, и волны уносили ее все дальше и дальше от меня. Ошибки быть не могло. Это был ее китайский халат с расфуфыренным павлином с распушенным хвостом на спине, ее любимый китайский халат, который она всегда носила и в котором лежала в постели, когда я в последний раз видела ее сегодня утром.

Это была она. Мама. На меня нашло странное оцепенение. Как будто она, умирая, забрала с собой мои сердце и душу и оставила лишь оболочку, пустую оболочку. У меня внутри даже не было слез, чтобы плакать.

Мы все были обречены.

Глава семнадцатая

Больше ни слова

Сложно сказать, сколько мы уже были в шлюпке к тому времени, когда Селия перестала дрожать. В какой-то момент я вдруг осознала, что ее тельце в моих объятиях совсем неподвижно. Я подумала, что она, наверное, уснула или вообще умерла от холода. Но она по-прежнему стискивала в руках своего плюшевого мишку и жалась ко мне. Я чувствовала на своей щеке ее едва уловимое дыхание. В ней еще теплилась жизнь. Я говорила с ней, если не забывала, тормошила ее. Уснуть означало умереть и никогда больше не проснуться. Спать было нельзя. Ни ей, ни мне. Когда она открывала глаза, я видела, что она уже даже не понимает, кто я такая. Она назвала меня мамой и то впадала в забытье, то вновь выныривала из него. Я крепко обнимала ее, пытаясь поделиться теми крохами тепла, которые еще во мне оставались. Я дула ей на руки и на щеки, снова и снова пыталась что-то ей говорить, но она цеплялась за меня все слабее и слабее, жизнь утекала из нее с каждой минутой.

Как я ни старалась держаться, сама я то и дело задремывала. Помню, меня вырвала из забытья какая-то возня где-то в другом конце лодки за моей спиной, затем послышались брань и плеск воды. Лодка сильно заколыхалась, и я оглянулась, чтобы посмотреть, что происходит. Матрос, сидевший у руля, отгонял пару мужчин, которые пытались забраться из воды к нам в шлюпку, и тут его самого ухватили за руку и утянули за борт. Я видела, как он вынырнул на поверхность и его начало относить в сторону. Он пробовал выплыть, но у него не получалось. Он мог лишь беспомощно барахтаться в воде. Море заглушило его крики, и он пошел ко дну. Мужчины уцепились за борт и полезли в шлюпку, она резко накренилась и черпанула бортом. Вода хлынула нам под ноги и очень быстро дошла до колен.

Мы все понимали, что лодка идет ко дну и не в наших силах ничего с этим сделать. Вода все прибывала и прибывала, и я отчаянно пыталась растолкать Селию. В самый последний момент мне удалось растормошить ее ровно настолько, чтобы она смогла сделать то, что я ей велела, – забраться ко мне на закорки. Лодка утонула. Мы очутились в воде. Холод мгновенно пронизал меня до самых костей. Я как можно быстрее поплыла прочь от всех этих людей, кричавших и бранившихся повсюду вокруг меня, прочь от всех этих рук, пытавшихся ухватиться за меня, прочь от всех этих жалобных воплей, взывающих к Богу, к кому угодно, – о помощи, которой не могли им оказать ни Бог, ни я.

Я до сих пор не знаю ответа на вопрос, почему мы держимся за жизнь даже тогда, когда не остается уже никакой надежды. Я плыла прямиком в открытый океан, где не было ничего, кроме обломков потерпевшего крушение корабля, кроме обломков сотен потерпевших крушение жизней, я плыла, захлебываясь соленой водой, чувствуя, как холод высасывает из меня остатки сил, с полумертвой малышкой, цеплявшейся за мою шею, и с каждым моим гребком все больше и больше ослаблявшей хватку. Нигде поблизости не было ни шлюпки, до которой можно было бы доплыть, ни земли – никакой причины продолжать бороться.

Где-то на краю моего сознания теплилась мысль, что, пока я плыву, я не утону. Больше всего мне не хотелось тонуть. Одна мысль о том, что я пойду ко дну, буду погружаться в воду все глубже и глубже, наводила на меня ужас и заставляла мои руки грести, мои ноги молотить по воде. Я знала, что никогда больше не увижу маму, но в госпитале меня ждал папа. Я обязана была сделать все, что в моих силах, чтобы остаться в живых и снова увидеть его. Но моя решимость выжить быстро ослабла, когда ноги у меня начало сводить судорогами от холода. Каждый гребок давался мне с нечеловеческим усилием, все труднее было удерживать подбородок над водой, оставаться на плаву. И с каждым гребком таяла уверенность в том, что дело вообще того стоит.

Теперь я лишь беспомощно бултыхалась в воде. Все, на что меня хватало, это просто поддерживать себя над ее поверхностью. Но Селия тянула меня вниз. Тогда на миг у меня мелькнула мыслишка, настолько постыдная, что это не дает мне покоя по сей день: ведь можно же сбросить ее с плеч, освободиться от ее веса, без нее я смогу продержаться намного дольше. Я чувствовала, как ее руки, обвивавшие мою шею, с каждым мигом сжимают ее все слабее и слабее. Но малышка время от времени постанывала. И упрямо не выпускала из рук своего плюшевого медведя. Почему-то я приняла решение, что, пока она пытается спасти своего мишку, я буду делать все, что смогу, чтобы спасти ее саму.

Помню, я что-то напевала ей без слов на плаву. Я делала это настолько же для себя самой, насколько для нее. Если я слышала звук своего собственного голоса, значит я была еще жива. Я скорее мычала, нежели пела, чтобы вода не заливалась в рот, я перебрала все мелодии для фортепьяно, которые знала, и снова и снова повторяла мою «Анданте грациозо», любимую папину пьесу. Иногда я слышала, как Селия тоже начинала мычать что-то мне на ухо. Или это были стоны? Но что бы там ни было, это был отклик, и он придавал мне сил и надежды – сил плыть дальше в открытый океан.

Сначала мне показалось, что я вижу перевернутую шлюпку, правда, какой-то необычной формы. Но шлюпки красили в белый цвет, а этот предмет был не белым. Потом я подумала, что он выглядит как большой стол или что-то в этом роде. Подплыв к нему поближе, я поняла, что он определенно сделан из дерева, темного, сияющего, лакированного дерева, но на стол при этом вовсе не похож. Он был одновременно изогнутым и угловатым и плыл по морю, издавая странный гул, почти пение, как будто был живым, дышащим существом. Я решила было, что это кит, но потом увидела, что для кита он слишком плоский и блестящий. К тому же у китов не могло быть ни таких граней, ни таких изгибов. Этот предмет был творением человеческих рук и явно попал в море с нашего корабля.

Я была уже настолько близко, что смогла сначала дотянуться до него, потом повиснуть на нем, чтобы собраться с жалкими остатками сил. Я подтянула Селию чуть повыше, на плечи, и невероятным усилием выбралась из воды. Упав плашмя на темную лакированную поверхность, я долго лежала ничком без сил, еле дыша. Селия по-прежнему висела у меня на спине, по-прежнему цеплялась за меня.

Я приподняла голову и попыталась оглядеться. Лишь тогда я сообразила, что спасло нас. Это было фортепьяно Мориса, концертный рояль из обеденного зала, тот самый рояль, на котором я еще совсем недавно играла. Этот рояль стал для нас спасательным плотом. Не знаю уж, была ли то всего лишь игра моего воображения, но мне показалось, что я почти слышу и чувствую, как еще звенят в его чреве туго натянутые струны. Я подползла поближе к центру рояля. Двигалась я очень осторожно, поскольку волны, хоть и спокойные, лизали его бока со всех сторон, и я понимала, что спокойствие их обманчиво, что я могу легко поскользнуться и съехать обратно в воду, и тогда меня унесет назад в море. Добравшись до середины, я решила, что нахожусь в относительной безопасности, и, усевшись, переложила Селию к себе на колени. Обмякшая, как тряпичная кукла, она так же крепко держала за лапу своего плюшевого мишку. Каким-то образом мы трое спасли друг друга, один другого, и рояль тоже участвовал в этом.

Но после минутного облегчения, радости, что мы спасены, меня накрыло пониманием, что убежище наше всего лишь временное, что это всего лишь иллюзия спасения, что мы обе слишком замерзли и обессилены и долго так не протянем. Селия уже едва ли осознавала, на каком свете находится. Мы с ней были совершенно одни посреди бескрайнего океана – суши не видно, и помощи ждать неоткуда.

Мне подумалось, что, если волнение хоть немного усилится, даже при условии, что нам удастся удержаться в самой середине нашего рояля-плота, в самом безопасном его месте, нас все равно очень быстро накроет волнами и унесет в море. Нам не за что будет уцепиться, ничто не помешает нам соскользнуть и не спасет от того, чтобы пойти ко дну. Океан поджидал нас, подумала я, и ждать ему оставалось не слишком долго. Я вскинула глаза. Небо над нами было голубым, поверхность океана вокруг нас – зеркально-гладкой, а на моем лице не ощущалось ни дуновения ветерка. Все, что у меня было, – это надежда, да и той бесконечно мало.

Оставалось лишь лежать, прижимая к себе Селию, и ждать спасения – или смерти. И я догадывалась, что́, вероятнее всего, случится первым. И понимала, что ни в коем случае не должна засыпать, что, стоит мне только задремать, впасть в забытье, как мои руки, обнимающие Селию, ослабнут, и тогда она, а следом за ней и я в два счета снова окажемся в воде. Поэтому, чтобы не уснуть, я разговаривала – с самой собой, с мамой, с папой, с мисс Винтерс, с Пиппой, с дедулей Маком и тетей Укой. Разговаривала я и с Бренданом, но чаще всего я обращалась к Селии, каждый раз надеясь получить какой-то отклик – все равно какой. Малышка молчала. И все же жизнь еще теплилась в ней, она еще прижимала к себе своего плюшевого мишку и ни за что не желала отпускать его, как и я не желала отпускать ее саму.

Вечер наступил и плавно перешел в ночь, долгую-долгую ночь, полную холода и страха. Холод сковал меня и превратил в ледышку. Море плескалось, ласково укачивая нас на волнах, а рояль негромко пел, убаюкивая нас. Луна висела в небе среди звезд, время от времени скрываясь за облаками, – наш ангел-хранитель, следующий за нами. Я напевала ей, напевала папе, как обещала.

Я слушала луну, слушала его – и слышала эхо нашей мелодии. Он был жив, и я тоже была жива. И дедуля Мак с тетей Укой тоже были живы. Мысль о тете Уке вызвала у меня улыбку, хотя веселого в моем положении было мало. Не я ли обещала ей беречься от сырости и не мочить ноги? Что ж, одним нарушенным обещанием больше.

Мне вдруг послышался папин голос, отчитывающий меня. «Дурында, дуреха, – говорил он. – Ну, кто вел себя как дурында?»

Потом он принялся читать мне мою любимую сказку, «Гадкого утенка». Мама, папа и тетя Ука столько раз читали ее мне вслух, что я выучила ее почти наизусть. Я задремала, слушая папу, слушая маму, слушая тетю Уку, как это частенько случалось дома.

«Спокойной ночи, Мерри, – пожелала мне мама. – Спокойной ночи». Она поцеловала меня в лоб и укутала одеялом.

Когда место луны на небе заняло солнце, его яркие лучи разбудили меня, и лишь тогда я сообразила, что какое-то время проспала. Птица, белая птица сидела на краешке рояля, очень внимательно разглядывая меня похожим на оранжевую бусинку глазом. Я была так счастлива, что у нас появилась хоть какая-то компания, что мы больше не одиноки. Еще одна слетела с залитых солнцем небес и на мгновение приземлилась рядом с первой, потом обе с пронзительным криком снялись с места и улетели.

– Чайки, – сказала я Селии. – Смотри, чайки! Видишь? Она нашли нас!

Но Селия ничего мне не ответила. До меня не сразу дошло, что я больше не держу ее. Вместо нее в руках у меня был плюшевый мишка. Самой же Селии нигде не было, она исчезла, совсем, без следа. Видимо, ночью я в какой-то момент отпустила ее или она отпустила меня. Мне оставалось лишь надеяться, что это она меня отпустила. С этой надеждой я и живу до сих пор. Все, что мне было известно наверняка, – это что она скатилась и исчезла на дне морском вместе с мамой, Бренданом и Морисом, со всеми остальными пассажирами корабля, на дне, где в самом скором времени предстояло оказаться и мне. Я опечалилась оттого, что осталась одна, и почему-то разозлилась – разозлилась на все и на всех, на весь мир и на себя саму.

Наверное, это злость придала мне сил. Не знаю. Но я вдруг вскочила на ноги и закричала что-то, злясь на себя за то, что уснула и упустила Селию. Мне хотелось, чтобы все это кончилось, и как можно скорее. Я готова была собственноручно утопить этот злополучный рояль, а вместе с ним и себя и покончить со всем этим. Я даже попрыгала на нем, но это ни к чему не привело, разве что я обнаружила, что могу заставить рояль петь по своей воле, гудеть под моими ногами громче. Я подпрыгивала все выше, чтобы приземляться все тяжелее и тяжелее. Я приплясывала и подскакивала, выбрасывая вверх колени, я выделывала на крышке рояля курбеты и выписывала кренделя, смеясь сквозь слезы ярости, я смеялась до одури, до истерики. Я подлетала все выше и выше. Я топала и хлопала. Но что бы я ни делала, рояль упорно не желал тонуть.

Я подбежала к краю и остановилась, глядя в морскую пучину. Потом вслух сказала самой себе, что всего-то только и нужно, что броситься туда, прыгнуть вниз.

– Это просто, Мерри! Прыгай! Просто возьми и прыгни!

Но я не смогла. Мне не было страшно, дело было не в этом. Дело было в голосе той пожилой женщины, которая добилась, чтобы меня посадили в лодку. Он неотвязно звучал у меня в голове. «Живи, дитя, – твердила она мне. – Ты должна жить».

Теперь она тоже лежала где-то на дне морском вместе с мамой и всеми остальными. И они все убеждали меня, чтобы я жила. И Селия тоже. Я слышала ее, слышала, как она просит меня позаботиться о ее плюшевом мишке вместо нее. Я слышала их всех. Я вернулась обратно к центру рояля и уселась по-турецки, крепко прижав к себе медвежонка Селии.

– Мы будем жить, – сказала я ему. – Ты и я, мы оба будем жить.

Мишка улыбался – улыбался своей всегдашней улыбкой. Он верил мне, а если он верил, то и я должна была себе верить. Я буду жить.

После этого я ни разу больше не прилегла, ни на минутку. Я понимала, что стоит мне только лечь, как меня снова потянет в сон и тогда я неминуемо скачусь к краю и упаду в воду, не успев даже опомниться. Я буду сидеть там, где сижу, не двигаясь с места, борясь со сном, и выживу всему наперекор.

По правде говоря, если бы не те две любопытные чайки, я бы все-таки не выжила. Они не сидели на рояле рядом со мной постоянно, но возвращались достаточно часто и задерживались достаточно надолго, чтобы во мне не угасала искорка надежды. Если они нашли меня, убеждала я себя, значит и спасатели тоже смогут. Это был последний довод, который отложился у меня в памяти. Должно быть, я к тому времени была уже серьезно обессилена жаждой, голодом и холодом.

Казалось, я существовала в каком-то зыбком промежутке, балансируя на грани между сном и явью и сваливаясь попеременно то в одно, то в другое состояние, но при этом не отличая уже одно от другого и полностью утратив всякий интерес к чему бы то ни было, кроме плюшевого медвежонка Селии и моих двух птиц. Иногда это были чайки, а иногда они превращались в павлинов, и тогда перед глазами у меня вставала мама, покачивающаяся на воде лицом вниз, и павлин у нее на спине пронзительно кричал, распушив хвост и запрокинув голову. А потом оказывалось, что это кричу я, а не павлин, а чайки вновь вернулись обратно на рояль и молча наблюдают за мной. Я пыталась разговаривать с ними, с плюшевым мишкой Селии, но язык больше не желал мне повиноваться.

За эти нескончаемые часы, что я провела сидя по-турецки на крышке рояля посреди океана, я полностью утратила всякое ощущение времени, я не помнила больше ни кто я такая, ни откуда родом, ни как оказалась верхом на рояле в открытом море в компании лишь бессмысленно улыбающегося плюшевого медведя и пары чаек. Поэтому я совсем не удивилась – ибо во сне мало чему удивляешься, – когда вода неподалеку от рояля вдруг забурлила и вспенилась и из морских глубин возникло странное видение. Я не могла понять, что это такое.

Сперва я подумала, что это, наверное, кит приплыл посмотреть на меня, удивленный ничуть не менее моего тем, что посреди океана плавает рояль. Как и большинство китов, он походил формой на великанский огурец, с каждой минутой становившийся все больше и длиннее. Медленно и неумолимо он выступал из моря, и с его блестящих боков пеленой стекала вода. Он поднял волну, и мой рояль все сильнее качался и ходил ходуном. Решив, что он в любую минуту может пойти ко дну, я бросилась на крышку ничком и вцепилась в плюшевого мишку, который почему-то стал для меня важнее самой жизни, пытаясь пальцами ног удержаться о глянцевую поверхность и затормозить, чтобы не съехать в море.

Однако рояль очень вовремя перестал колыхаться, и я осталась лежать в опасной близости к краю, к вздымающемуся океану, который хотел утянуть меня в свою пучину и поглотить меня навсегда. Я вскинула голову и поняла, что это не кит, а корабль, подобного которому я никогда еще в жизни не видела. У китов не могло быть двигателей, они не могли быть сделаны из стали, и на боках у них не могло быть номеров. До меня сквозь толщу воды донесся сначала рев и рокот двигателей, потом грубые голоса перекликающихся мужчин. Они уже выбрались на поверхность судна, человек с полдюжины, и несли небольшой плот. Его спустили на воду и погребли ко мне. Когда они доплыли до рояля, один из них осторожно перебрался на глянцевую крышку. Потом, опустившись на четвереньки, пополз ко мне.

Уже почти подобравшись, он протянул мне руку со словами:

– Ist gut. Freund. Друг. Kommen Sie mit. Komm. – Я отпрянула от него. – Gnädiges Fräulein. Вы идет, ja? Mit mir, in das Boot. Komm. Bitte. Komm. – Он был добрый человек. Я поняла это по его голосу, по выражению глаз. Он не мог сделать мне ничего плохого. – Ich heisse Wilhelm. Ваш имя, маленький леди, ihre Name?[10]

Я понимала, но ничего не могла ответить, потому что не знала, как меня зовут. Я попыталась заговорить. Я хотела сказать ему, что не знаю, не помню моего имени, что я вообще ничего не помню. Снова и снова я пыталась заговорить, сказать ему, что не могу ничего вспомнить. Но когда я открывала рот, у меня ничего не получалось. Я больше не могла вымолвить ни слова.

Глава восемнадцатая

Вот вам за «Лузитанию»!

Архипелаг Силли. Октябрь 1915 года

Доктор Кроу предупреждал их. Они понимали, что неприятностей не миновать. Они прекрасно знали, до чего несносны некоторые из здешних жителей. Но ни слова доктора, ни собственное их воображение оказались не способны подготовить Уиткрофтов к волне гнева и возмущения, которую подняла не только на Брайере, но и на всех окрестных островах эта новость. Люси Потеряшка – немка. Не просто ведь так на одеяле, с которым ее нашли, было вышито имя «Вильгельм». Других доказательств людям не потребовалось. Люси Потеряшка была паршивой колбасницей.

Семейство Уиткрофт, прежде пользовавшееся на островах всеобщей любовью и уважением, в одночасье превратилось в «поганых фрицелюбов», а кое-кто и вовсе туманно намекал на то, что они, может, даже и шпионы. Куда бы они ни шли, все их сторонились. Многие Джимовы товарищи-рыбаки, доселе бывшие его закадычными друзьями, теперь при виде него отворачивались, и сети свои он чинил на берегу в полном одиночестве. Не было больше ни подколок насчет русалок, ни разговоров о том, что должно сегодня лучше ловиться – сайда или макрель, ни дружеских советов на тему, как и когда может перемениться погода. Никто не говорил ни слова. Да слова тут были и ни к чему. Косых взглядов и перешептываний было вполне достаточно.

По воскресеньям в церкви никто не желал сидеть с ними на одной скамье, и даже сам преподобный Моррисон, уже давно яростно осуждавший Мэри за ее неприкрытый пацифизм, последовал примеру всех остальных и полностью их бойкотировал. Его проповеди стали подчеркнуто более воинственными, чем обыкновенно. Он не упускал ни малейшей возможности напомнить пастве о чудовищных зверствах, которые творили немецкие враги, о том, как они забавлялись, поднимая на штыки младенцев в отважной маленькой Бельгии, и как бесчестно торпедировали «Лузитанию», которая была не военным судном, а пассажирским лайнером, мирно пересекающим океан, на котором не было ни единой пушки, даже ни единого ружья. Погибло более тысячи живых душ – происшествие, которое, по его словам, «ужаснуло и возмутило не только нас на наших островах, но и весь цивилизованный мир. Всегда помните, мы воюем за Господа и нашу Родину, против сил зла. Разве не явился ангел нашим войскам в Монсе? Разве Бог не на нашей стороне, не на стороне свободы и правого дела?»

Никто больше не приходил к Мэри купить яиц. Никто не заглядывал в гости. И везде, по всему острову, все, кто бы ни попадался ей на пути, отворачивались от нее и проходили, как мимо пустого места. Если она заглядывала к кому-нибудь в гости, ей попросту не открывали. Никто не останавливался перемолвиться с ней словечком, никто с ней даже не здоровался. Повсюду, куда бы она ни шла, она натыкалась на угрюмую враждебность.

Альфи с Люси в школе приходилось еще тяжелее. Еще совсем недавно их славили и возносили как героев. Теперь же они превратились в дружно презираемых изгоев, которых обзывали и шпыняли при всяком удобном случае. Люси была совсем сбита с толку этой внезапной враждебностью и почти не отходила от Альфи, когда они добирались до школы и обратно, да и на школьном дворе тоже.

Лишь в классе мисс Найтингейл она могла найти хоть какое-то убежище от нападок. Мисс Найтингейл делала все возможное, чтобы защитить и поддержать девочку. Для нее все эти толки и пересуды были всего лишь злоязычием, мерзким и жестоким. Как и малышам из ее класса, ей тоже было все равно, немка Люси или нет. В глазах мисс Найтингейл Люси Потеряшка была просто грустным и сложным, даже травмированным ребенком, который при явных трудностях с учебой был явно одарен музыкально и художественно, ученицей, которая нуждалась в ее помощи и поддержке, а также во всей той любви и утешении, которые она способна была дать. А для ребятишек из ее приготовительного класса Люси по-прежнему оставалась их «маленькой мамой», которая играла с ними и заботилась о них и с которой каждый из них хотел дружить. В те трудные дни и недели, которые последовали за новостью о ее «немецком» одеяле, этот класс оказался для Люси Потеряшки единственным прибежищем.

А вот Альфи спрятаться было некуда. В его классе, где верховодил Зебедия Бишоп с дружками, ему и без того не давали проходу, бесконечно насмехаясь из-за его «чокнутой» семейки и «полоумного» дяди Билли, который воображал себя пиратом. Теперь к этому добавились еще и издевательства по поводу «малахольной колбасницы»-сестры, – «такой тупой, что и говорить не умеет и вообще не знает, кто она такая», но при этом, очевидно, приходится мерзкому старикашке-кайзеру не менее чем родной дочерью. Альфи честно пытался изо всех сил не обращать на эти насмешки никакого внимания, закрывать глаза и уши, но рано или поздно все равно оказывался втянутым в очередную драку.

Побеждал Альфи или проигрывал, если его ловили в момент драки – а случалось такое очень нередко, – Зверюга Бигли оттаскивал его и наказывал. Альфи каждый раз ожидал линейки или трости и каждый раз радовался и немного удивлялся, когда ни того ни другого не случалось. Вместо этого в последнее время он чуть ли не все перемены просиживал, наказанный, в классе, а это означало, что Люси оставалась на школьном дворе одна, без защиты.

Однако беспокоился Альфи напрасно. Он видел Люси из окна, неизменно окруженную защитным кольцом ее маленьких друзей. До него доносились жестокие подколки и злобные насмешки, адресованные ей со всех концов школьного двора, но Люси как будто пропускала все эти враждебные выпады мимо ушей, оставаясь совершенно безмятежной. Быть может, она не понимала, что они говорят, а может, просто хорошо держалась. Для Альфи это было совсем не важно, он лишь восхищался ею все больше и больше.

Однажды, впрочем, он заметил, как Зеб с его дружками-задирами окружили ее, точно волки, надвигаясь на нее с угрожающими лицами, которые ничего хорошего не сулили. Малышей они перепугали и прогнали прочь, так что Люси осталась противостоять им в одиночку. Но даже тогда она не бросилась спасаться бегством, не попятилась. Альфи был уже готов, наплевав на последствия, ринуться во двор к ней на выручку, когда мисс Найтингейл спасла положение. Она вышла во двор и позвала Люси в класс. Вскоре после этого он услышал, как Люси играет на пианино, – это не мог быть никто другой, потому что он узнал ее любимую пьесу, ту самую, которую она чаще всего ставила на граммофоне дома. В том, как она играла, звучал неприкрытый вызов. Она – и это было яснее ясного – давала понять всем, кто остался на школьном дворе, что им не удалось ее запугать, что она не позволит Зебу и его приятелям оставить за собой последнее слово. Игра Люси придала Альфи сил: когда срок наказания истечет, он лицом к лицу встретится с Зебедией Бишопом и его прихвостнями или со Зверюгой Бигли, да с кем угодно, если уж на то пошло.

Очень скоро мисс Найтингейл превратилась в единственного их друга и союзника во всей школе. Она пользовалась каждой малейшей возможностью, чтобы позвать Люси со двора в класс поиграть на пианино или дополнительно позаниматься письмом. Она защищала Люси, как только могла. А после школы она демонстративно провожала их обоих до пристани, откуда отходила школьная лодка до Брайера. Мисс Найтингейл полагала – и чаще всего оказывалась права, – что их мучители могут поджидать их в засаде по пути, но никогда не отважатся что-то сделать в ее присутствии. На пристани она стояла вместе с Альфи и Люси до тех пор, пока не приходила лодка, и лишь тогда прощалась с ними. Но после этого им уже никто не мог помочь. Каждый день мисс Найтингейл стояла и бессильно смотрела, как эти двое бок о бок сидят в лодке, поодаль от остальных, глядя прямо перед собой, изо всех сил стараясь стойко сносить все ядовитые колкости, язвительные остроты и грубые жесты.

И хотя все это творилось у мисс Найтингейл на глазах, она не могла осуждать Зеба и всех остальных за их жестокое отношение к Альфи и Люси Потеряшке. Она понимала, что это не их вина. Ей было очевидно, что ответственность за все это лежит на мистере Бигли. День за днем Бигли планомерно раздувал в школе истерию по поводу войны. На церемонии поднятия флага перед началом каждого учебного дня, после того как дети заканчивали петь «Боже, храни короля!», он принимался яростно обличать зверства немецких войск. Он одну за другой рассказывал истории, в том числе и по-настоящему чудовищные, о надругательствах над женщинами и детьми, о затоплении английских кораблей, в частности «Лузитании». Он клеймил позором злодейских врагов и призывал к бдительности на предмет шпионов и вражеских прихвостней в своих рядах, все это время беспрерывно сверля тяжелым взглядом Люси и Альфи.

Отлично видела мисс Найтингейл и то, что мистер Бигли ополчился против Альфи столь же ожесточенно, если даже не сильнее, чем против самой Люси. И она понимала, чем это вызвано. Мистер Бигли вообще не выносил неповиновения своей власти, пусть даже выражалось оно одним взглядом – «глупое высокомерие», так он это называл. Дети обязаны были его бояться, пресмыкаться перед ним, выказывать полное подчинение любому его капризу. Альфи же даже в детстве не желал с этим мириться. Он был точно заноза в боку у мистера Бигли с тех самых пор, как пошел в школу, – и конечно же, появлялся в списке наказанных чаще всех прочих. С самого первого дня, как Люси начала ходить в школу вместе с ним, он вступался за нее и защищал ее, снова и снова бросая вызов мистеру Бигли.

Мисс Найтингейл про себя торжествовала, когда Альфи вступал в открытую схватку с мистером Бигли, но она видела, как сильно это раздражает директора и выводит его из себя; в результате он, понятное дело, становился еще более мстительным и злобным. Он тиранил и детей, и ее. Мисс Найтингейл всегда нравилось видеть, когда такой тиран давал слабину. Она испытывала от этого радость и удовлетворение. В самые черные часы, когда ее подмывало уйти из школы – а это случалось не так уж и редко, – в первую очередь именно мысль о благополучии ребятишек всплывала у нее в голове, именно эта мысль останавливала ее, а в последнее время ее главным образом волновало благополучие Альфи и Люси Потеряшки. Она останется в школе ради них и будет изо всех сил их защищать.

До Мэри с Джимом мало-помалу начало доходить, как жестоко с их детьми обходятся в школе – как другие ученики, так и сам мистер Бигли. По тому, как бойкотировали их самих, нетрудно было представить, что́, должно быть, обречены ежедневно переносить дети. Альфи рассказывал им далеко не все, но они прекрасно видели и синяки у него на лице, когда он приходил домой, и его порванные воротники. И оба они – и Альфи, и Люси – с каждым днем выглядели все бледнее и напряженней.

Джим время от времени грозился снова поехать на Треско и высказать мистеру Бигли все, что он о нем думает. Уж в этот раз он сдерживаться не станет, говорил он Мэри, в этот раз Бигли у него попляшет. Мэри же настаивала на том, что действовать следует исключительно мирными методами. Она решила обратиться напрямую к преподобному Моррисону и попросить его поговорить от их имени с мистером Бигли, – в конце концов, он попечитель школы и служитель Божий. Если кто-то и способен положить конец этой травле, это именно он. Хорошо зная, какого он о ней мнения и что собой представляет, она не питала относительно своей затеи особых иллюзий. Но не попытаться не могла.

Однако же, когда она пришла к преподобному Моррисону, он не пустил ее даже на порог.

– Мистер Бигли руководит прекрасной школой, – стоя прямо в дверях, принялся отчитывать он ее. – Пока не появилась эта девчонка, все было как нельзя лучше. Я с самого начала говорил вам, что не следует оставлять ее у себя, но вы меня не послушали. Ваша беда в том, миссис Уиткрофт, что вы не слушаете тех, кто вас старше и умнее. Когда вы горой стояли за суфражисток[11], было все то же самое, насколько я припоминаю. Вас не заботит, что думают уважаемые люди, взять вот хоть тот случай прошлым летом, когда вы поднялись в церкви всего через несколько дней после того, как началась война, и прервали мою проповедь ради того, чтобы пропагандировать ваши пацифистские взгляды. Вы единственная на всем острове высказывались против войны, а теперь, когда вы пригрели в своем доме дитя врага и людям пришлось это не по нраву, вы бежите ко мне за помощью. Это вам, миссис Уиткрофт, урок: как говорится, что посеешь, то и пожнешь.

С этими словами он захлопнул дверь у нее перед носом.

Глава девятнадцатая

Как пить дать, англичанка

Октябрь 1915 года

И все же Мэри не могла и не хотела оставлять все как есть. Джим был прав. Они отправятся на Треско, потолкуют с мистером Бигли по-свойски и решат этот вопрос. Но в конце концов именно Альфи отговорил их от этой затеи.

– Если вы поедете туда и поговорите с ним, нам с Люси будет только хуже, – сказал он родителям. – Зверюга все равно потом на нас отыграется. Такой уж он человек. На нашей стороне мисс Найтингейл. Она защитит Люси.

– А тебя кто защитит? – спросила его Мэри.

– Я сам, мама, – отозвался он. – Я сам за себя постою и за Люси тоже. Только не думай, мне все это тоже не сильно нравится. Я бы не расстроился, если бы ни разу в жизни больше не появился в этой их паршивой школе. И Люси все это нравится ничуть не больше моего. С ней никогда не знаешь наверняка, что она думает. Но я точно знаю, что ей там не нравится. Чтобы это понять, никакие слова не нужны. Но мы защищаем друг друга. Ты не переживай.

Иногда, чаще всего на обратном пути из школы, Люси, казалось, совсем падала духом. И Альфи снова и снова пытался объяснить ей, почему все так резко к ним переменились, про то, что братец Дэйв раззвонил всем про ее одеяло, про вышитое на нем немецкое имя, про войну, про то, как люди ненавидят немцев, про Мартина Дауда и Генри Гибберта, которых знали все на островах и которых убили в Бельгии, и про Джека Броуди, который вернулся домой на одной ноге и наполовину обезумевший, про то, сколько кораблей топят немецкие подлодки, взять вот хоть «Лузитанию», и про погибших английских моряков.

Люси вроде бы довольно внимательно его слушала, но какую часть всего этого она понимала, если понимала вообще хоть что-нибудь, сказать было сложно. Он замечал, что, если он говорил слишком много и слишком долго, она просто переставала слушать. И это наводило его на мысли, что она, пожалуй, понимала достаточно, чтобы не желать больше ничего об этом слышать, что его слова слишком ее тревожили, что она хотела не знать ничего этого, хотела, чтобы он ничего больше не говорил, чтобы он заткнулся. Так он и поступал.

Все, чего Люси хотелось по возвращении из школы, – это поскорее проглотить свою порцию молока с лепешкой, а потом в любую погоду немедленно отправиться кататься верхом на Пег, которая уже, по обыкновению, поджидала их у двери. Так, по крайней мере, казалось Альфи. И он, если только не нужно было помочь отцу на лодке или на ферме, всегда сопровождал ее. Они объезжали все уголки острова, галопом проносились вдоль берега Камышовой бухты, рысцой преодолевали заросли вереска на склонах Верескового холма, неспешным шагом проходили по прибрежной тропке, огибавшей Адскую бухту. Они пробирались между камнями на мысе Матросская Голова. Пег крепко держалась на ногах и вроде бы была вполне довольна – чем каменистей и круче был подъем, тем лучше. Если был отлив, они скакали по отмелям, вздымая кучу брызг, до самого Треско, а оттуда до острова Самсон с его дюнами, за которыми начиналась тропка, ведущая сквозь заросли папоротника к заброшенным домишкам у колодца. Там, надежно укрытые от ветра, они спешивались и устраивали небольшую передышку, прежде чем снова вскочить в седло и поспешить обратно, пока не начался прилив и не отрезал их от дома.

Сидя верхом, эти двое теперь сливались в единое целое, по очереди уступая друг другу место впереди, прижавшись друг к другу, наслаждаясь каждым мгновением скачки, желая, чтобы она не кончалась никогда, чтобы никогда не нужно было возвращаться домой. Они уносились туда, где не было ни одной живой души, где никто на них не кричал и не бросал на них сердитые взгляды. Лишь катаясь по острову верхом на Пег, они могли на время выкинуть из головы школу и Зверюгу Бигли, злобные взгляды, обидные слова и тяжелые кулаки – все это, вместе взятое. Они трусцой возвращались домой по берегу Зеленой бухты, вспугивая чаек, куликов и камнешарок, и вновь чувствовали в себе силы жить дальше. Иногда они видели дядю Билли, работающего на палубе «Испаньолы», но благоразумно проезжали мимо. У них хватало ума ему не мешать. Но если дяди Билли на палубе видно не было, они делали несколько кругов по берегу, чтобы посмотреть, как продвигается строительство. С каждым днем суденышко было все ближе и ближе к завершению. Уже заняли свои места и бушприт, и все мачты.

– Никогда не думал, что дядя Билли это сделает, доведет «Испаньолу» до ума, а он взял и сделал, – сказал Альфи Люси как-то раз, когда они делали очередной круг вдоль берега. – Да никто не думал. Настоящая красавица, правда?

Однажды поздно вечером, как раз после одной из таких прогулок, они спешились и, как обычно, оставили Пег в одиночестве пить воду из ее любимой лужи у ворот, а сами двинулись через поле к дому, как вдруг увидели Мэри. Стоя на коленях перед входной дверью, она усердно оттирала ее. Услышав, что они приближаются, она торопливо поднялась. Никогда еще Альфи не видел мать такой расстроенной. Потом, подойдя поближе, они поняли, что́ она пытается оттереть. На двери большими белыми буквами было выведено: «Вот вам за „Лузитанию“!»

Люси медленно подошла к двери, остановилась и, склонив голову набок, посмотрела на нее. Потом протянула руку и принялась обводить пальцем все буквы по очереди.

– Не трогай, – резко бросила Мэри и, оттолкнув руку Люси, грубо обтерла ее пальцы своим фартуком. – Сейчас вся в краске перемажешься по уши. Там написано «Лузитания», Люси. – Она медленно прочитала название по слогам. – «Лу-зи-та-ни-я».

Она внимательно посмотрела на девочку, потом, нахмурившись, приподняла ее подбородок и заглянула в глаза.

– Ты слышала про нее? Слышала, да, Люси? Погляди на меня. Когда я произнесла название, ты его узнала, правда? Я вижу, что узнала. – В ее голосе внезапно прорезались по-настоящему гневные нотки. Она взяла девочку за плечи и развернула лицом к себе. – Люси, тебе придется мне ответить. Ты умеешь говорить, я знаю. Это был большой корабль, очень большой, и они его потопили. Немцы его потопили. В него угодила торпеда несколько месяцев тому назад. Ужасная жестокость. Погибло больше тысячи человек. Ты об этом слышала? Тебе об этом рассказывали? – Мэри уже кричала и трясла девочку. – Кто тебе рассказывал, Люси? Тебе рассказывали об этом в Германии? Ты немка, Люси? Немка, да? Почему ты не разговариваешь с нами? Почему?

Альфи вклинился между ними и набросился на мать, рассерженный ничуть не меньше нее.

– Потому что она не может, мама! Она не может ничего тебе сказать, и никому вообще не может! Ты же сама знаешь, что она не может. Ты пугаешь ее, мама, разве сама не видишь? Не кричи на нее. На нас и так все целыми днями только и делают, что кричат. Хоть ты не начинай.

Мэри внезапно расплакалась:

– Бога ради, спроси ее ты, Альфи. Спроси ее, она правда немка? Уж это-то она должна знать. Спроси ее. Мы все это время заботились о ней, мы имеем право знать, разве нет?

– По-моему, ты сама говорила, что это не важно, мама, – сказал Альфи. – Немка она или нет, она теперь наша. Ты сама так говорила. Она нам родная, это были твои слова, разве ты забыла?

– Это так и есть, – прорыдала Мэри. – Мне это без разницы, Альфи, вообще без разницы. Вот уж точно. Но ты погляди только на нашу дверь! Им разница есть, так ведь? Подумай сам, кто это сделал. Наши друзья, наши соседи. Теперь они нас ненавидят.

– По-твоему, я сам этого не понимаю, мама? – отозвался Альфи. – Или Люси этого не понимает? Она в этом не виновата. Она ни в чем не виновата.

Мэри взглянула на Люси, на ее несчастное растерянное лицо, и поняла, что́ наговорила и что́ наделала.

– Ох, Люси, – заплакала она, – как только у меня язык повернулся такого тебе наговорить? Как только у меня язык повернулся? Я не хотела, не знаю, что на меня нашло. Я виновата, я так виновата перед тобой. – Она раскрыла Люси объятия. Та поколебалась лишь мгновение, а потом бросилась к ней. Они обнялись, и Мэри, всхлипывая, принялась легонько ее покачивать. – Прости меня, Люси. Прости меня.

Люси медленно подняла руку и коснулась ее лица.

И тут Альфи заметил поблескивавшие повсюду на земле осколки разбитого стекла. Он поднял глаза. Две оконные створки были разбиты.

– Это же спальня Люси, – ахнул он. – Это тоже их рук дело?

– Камень упал ей на кровать, да еще осколки посыпались, – ответила Мэри. – Будь она там, ее бы поранило, сильно поранило. Как они могли? Как они могли сделать такое? Когда я привезла домой дядю Билли, это тоже пришлось кое-кому не по вкусу, а кое-кто до сих пор не очень рад, что он тут живет, я это знаю. Но они его не трогают. Никто никогда ничего такого не делал, ничего подобного.

– Мы все поправим, мама, – заверил ее Альфи. – Будет лучше прежнего.

Мэри отчаянно старалась держаться, но это происшествие разозлило ее и расстроило настолько сильно, что у нее не получалось бодриться, даже ради детей. Люси вошла в дом, поставила пластинку и поднялась наверх к себе в комнату, чтобы побыть в одиночестве, а Альфи с матерью остались сидеть за кухонным столом, оба в глубокой задумчивости.

– Кто же она все-таки, Альфи? – некоторое время спустя вполголоса спросила Мэри сына, перегнувшись через стол. – Только честно. Как ты думаешь? Немка? Англичанка? – Альфи не успел ничего ответить. – Если она окажется немкой, – продолжала Мэри, – как они все говорят – и как они все надеются, – у нас ее заберут. Ты ведь понимаешь это, Альфи. Мне кажется, они с самого начала этого хотели, не мытьем так катаньем. Сначала преподобный Моррисон заладил, как попугай, что ей самое место в сумасшедшем доме в Бодмине. И многие с ним согласны. Потом мистер Бигли заявил, что ее заберут, если я не отправлю ее в школу. Ну ладно, мы ее отправили, и как они с ней там обращаются? Теперь она, если их послушать, стала немкой. И они заявляют, что ее нужно отправить в какой-то лагерь для вражеских военнопленных или еще куда-то, и все это из-за немецкого имени у нее на одеяле. Никуда они ее не отправят. Ничего у них не выйдет, потому что они никогда не смогут ничего доказать, уж я об этом позаботилась.

– Что ты имеешь в виду, мама?

– Я уже давно это сделала, просто на всякий случай, – призналась Мэри заговорщицким шепотом, склонившись ближе к сыну. – Я всегда подозревала, что такое может случиться. Братец Дэйв известный трепач. Я даже не сомневалась, что он не сможет долго держать язык за зубами, рано или поздно проболтается. Тогда они непременно захотят увидеть одеяло, так ведь? Ну вот, я и спорола с него метку с именем. Все равно она еле держалась. А вы ничего и не заметили, да? И Люси тоже. И чтобы уж наверняка, я проверила, нет ли на ее медвежонке того же имени. И правильно сделала. Там ярлык был. «Штайфф» или как-то так. Не знаю уж, на каком это языке. Но точно не на английском, так ведь? Ну я и этот ярлык тоже срезала. – Мэри была явно довольна своей предусмотрительностью. – И очень вовремя я это сделала. Сегодня, пока вы были в школе, они заявились сюда – преподобный Моррисон, братец Дэйв и еще человек десять, прямо целая делегация – и потребовали показать им одеяло. Ну я и показала, отчего ж не показать? И одеяло, и медведя. Видел бы ты лицо братца Дэйва, Альфи, – со смехом продолжала она. – Говорю тебе, любо-дорого было посмотреть!

– Ну, значит, все в порядке, – отозвался Альфи. – Им не с чего больше думать, что она немка, да?

– Да в том-то и беда, – возразила Мэри. – Они все равно так думают. Люди верят в то, во что хотят верить, Альфи. Они уже вбили себе в головы, что она из фрицев, и все тут. Мистер Бигли рассказывает направо и налево, что она не говорит, потому что ее родной язык – немецкий. Послушать его, так она делает это нарочно, чтобы никто не догадался, что она немка, потому что не хочет, чтобы мы это знали. Это-то меня и тревожит, Альфи, сил моих нет, как тревожит. А вдруг он прав? Я хочу, чтобы она заговорила, очень хочу, но не хочу, чтобы она заговорила на немецком.

– Она англичанка, мама, – сказал Альфи. – Точно англичанка. Она слушает, она понимает, может, и не все, но достаточно. Иногда она кивает и улыбается. Не волнуйся, мама, Люси – англичанка, это уж как пить дать.

– Я тоже об этом думала, – кивнула Мэри. – Она в самом деле понимает, я вижу по ее лицу. Но может, она просто немного ему научилась, английскому я имею в виду. Могла же нахвататься за то время, что у нас живет. Ты ведь все время с ней говоришь, разве нет? А она тебя слушает, и нас тоже слушает. Так что, может, она и понимает по-английски с пятого на десятое. Но говорить-то не говорит.

Тут Люси спустилась вниз, чтобы поставить другую пластинку, и, подойдя к Мэри, устроилась у нее на коленях. Обсуждать эту тему в ее присутствии они больше не могли.

В ту ночь разбушевался шторм. Ни на следующий день, ни через день ни одна лодка не смогла выйти в море – ни рыбацкая, ни школьная, и Альфи с Люси получили столь нужную им передышку. Ветер выл в печных трубах, дождь хлестал в окна, по улицам текли потоки воды, птиц сдувало на лету. Все лодки, стоявшие в Зеленой бухте на приколе, в том числе и «Испаньолу», болтало, швыряло и мотало во все стороны.

Проснувшись поутру в воскресенье, они обнаружили за окнами голубое небо, полное безветрие и штиль. Мэри отправилась в церковь в одиночестве, твердо решив оградить детей от новых нападок, но при этом исполненная ровно такой же решимости не дать себя запугать. Ничто и никто не могло помешать ей пойти в церковь. Она даст им отпор! Когда она вернулась, то какое-то время стояла на пороге в слезах, не в силах выдавить из себя ни слова.

– Что случилось, Мэриму? – спросил жену Джим.

– Джек Броуди, – ответила она. – Он умер.

Четыре дня спустя все островитяне собрались в церкви на похороны. Уиткрофты, как обычно, сидели на своей скамье в одиночестве, пока рядом с ними не опустился доктор Кроу, за что все они были ему очень благодарны. Когда после погребения Мэри подошла к миссис Броуди, чтобы выразить ей соболезнования, та развернулась и, ни слова не говоря, пошла прочь. Потом доктор Кроу проводил Уиткрофтов до дома и некоторое время просидел у них в гостях, слушая граммофон, любимую пластинку Люси, которую она поставила и гоняла снова и снова. Они сидели в молчании, позволяя музыке заполнять их.

Из дневника доктора Кроу, 17 октября 1915 года

Никогда бы не поверил, что люди, обычно добрые и великодушные, учтивые и разумные, за столь короткое время способны стать такими злобными и мстительными, такими черствыми и беспощадными. Кажется, они столь же переменчивы, как и погода. Мир вокруг нас может сегодня быть тихим, спокойным и безмятежным, а назавтра в нем бушуют моря, воют ветра, ходят зловещие тучи. Вот так и люди меняются; оглянуться не успеешь, а добрые и кроткие превратились в злобных и недалеких.

У каждого из нас есть темная сторона. Доктор Джекилл и мистер Хайд[12] скрываются в каждом из нас. Но никогда прежде мне не доводилось быть свидетелем подобной метаморфозы практически целого сообщества сразу. Я – вместе с другими немногочисленными островитянами, к числу которых относится и миссис Уиткрофт, – открыто выступал против этой войны. За последние месяцы мне пришлось столкнуться с критикой, враждебными выпадами, а подчас и с оскорбительными замечаниями в мой адрес, но все это не идет ни в какое сравнение с тем шквалом нападок и преследований, который обрушился на Уиткрофтов за эти недели.

Как и многие другие жители нашего архипелага, сегодня я приехал на Брайер, чтобы присутствовать на похоронах несчастного Джека Броуди. Я, как и все остальные, включая и его мать, прекрасно понимал, что для бедняги Джека жить означало длить его мучения. Смерть стала для него милосердным избавлением. Но никого на погребальной службе это не утешило.

Утром мать нашла его лежащим в постели лицом к стене. «Отмучился», – сказала она мне, когда я появился у нее в тот понедельник, чтобы установить причину смерти. Полагаю, она была права. По результатам осмотра я пришел к выводу, что Джек, скорее всего, умер от остановки сердца. Именно это я и указал в свидетельстве о смерти, но куда ближе к правде было бы сказать, что его убила тоска. И сколько их еще таких, как Джек Броуди, было и будет на этой войне, молодых и отважных, которым жить бы да жить, но которых война так перемолола, так искалечила физически и нравственно, что уничтожила в них всякую волю к жизни.

Сегодня в церкви я сел рядом с семьей Уиткрофт, поскольку видел, что других таких желающих не найдется. Как и на большинстве похорон молодых людей, на которых мне за свою жизнь довелось присутствовать, все испытывали невыносимое горе. Но в свете последних трагических новостей об очередном потоплении наших торговых судов неподалеку от Силли и сообщений о бесконечных катастрофических потерях, которые приходят со всех фронтов, атмосфера была накалена до предела.

И преподобный Моррисон в проповеди отлично уловил общие настроения, когда в своей обычной ханжеской манере заявил, что страдания и смерть Джека Броуди, подлая и варварская казнь сестры Эдит Кэвелл[13] в Бельгии и потопление «Лузитании», сопровождавшееся такими чудовищными жертвами, – все это потрясло весь мир, не могло оставить ни у одного из нас ни тени сомнения. «Ни тени сомнения», – повторил он, многозначительно глядя прямо на нас на нашей скамье, – в том, что мы ведем войну за правое дело, сражаемся на стороне добра против зла и что каждый из нас обязан вносить в эту борьбу свой вклад и сражаться, не щадя своих сил».

Преподобный Моррисон не стал здороваться со мной, даже не взглянул на меня после службы, что, безусловно, должно было послужить мне наказанием за мои взгляды на войну, равно как и за открытую солидарность с семейством Уиткрофт.

Оставаться на поминки после службы я не стал, а вместо этого прогулялся до фермы Вероника вместе с Уиткрофтами, разговаривать с которыми, по-видимому, тоже никто не желал. В последние дни до меня доходили слухи о том, какие дела творятся в школе мистера Бигли с тех пор, как Большой Дэйв Бишоп растрезвонил всем про одеяло Люси, как достается Люси с Альфи от детей и от самого мистера Бигли. Зная мистера Бигли, я ничуть этим новостям не удивлялся.

На Джима Уиткрофта я случайно наткнулся несколько дней назад, когда обходил своих пациентов на Треско. Он привез на продажу свой улов и сидел на пристани с непривычно понурым видом. Он рассказал мне, что из-за этого одеяла никто теперь не покупает у него рыбу и что большинство островитян – и даже кое-кто из родни – с ним и знаться не желают. Куда бы он ни шел, все шарахаются от него, как от чумы. С Мэри они обращаются точно так же, и с ребятишками тоже. Он был не просто рассержен, он был в гневе, в таком гневе, в каком я его никогда даже и представить не мог. Он сказал, что никогда больше не станет разговаривать с братцем Дэйвом. А потом добавил, что по большому счету все это из-за войны и что я с самого начала был прав, и Мэри тоже, что эта война отравляет людей и портит их. Потом он поблагодарил меня за дружбу и за все то, что я сделал для Люси Потеряшки, и, пожелав мне всего наилучшего, отпустил меня.

Так что сегодня я зашел к ним в гости на ферму Вероника не только по медицинским причинам. Я пришел к ним не как врач, а скорее как друг. Разумеется, они в первую очередь остаются моими пациентами. Но я отправился с ними еще и из солидарности, чувствуя, как тяжело им, должно быть, очутиться в изоляции. Я не ошибся. Они разительно отличались от тех Уиткрофтов, которых я знал. Миссис Уиткрофт, всегдашняя опора семьи, выглядела удрученной и как будто совсем пала духом. Люси Потеряшка вновь замкнулась в своей раковине, чего, учитывая обстановку в школе, вполне следовало ожидать. Судя по всему – об этом я узнал от мисс Найтингейл, – в школе она нередко сидела в одиночестве и тихо плакала. Весь прогресс, которого нам с ней удалось добиться за последнее время, пошел насмарку.

Мы какое-то время посидели, слушая на граммофоне любимую запись Люси. Беседовать никого не тянуло, все были погружены в свои мысли. Когда Люси поднялась к себе наверх, миссис Уиткрофт сняла пластинку и присела за кухонный стол, совершенно подавленная, обхватив голову руками. Говорить никому по-прежнему не хотелось. Я заговорил лишь для того, чтобы прервать молчание. Как мог, я выразил им свое сочувствие по поводу тяжелых времен, которые они переживали. «Я сделаю все, что будет в моих силах, чтобы помочь вам, – сказал я им. Мои слова были искренними, но прозвучали формально и сухо. – Люси неважно выглядит, – продолжал я. – Ее все еще изводят в школе? – Мне никто не ответил. – Я могу поговорить с мистером Бигли, если хотите».

«Вы очень добры, доктор, – прошелестела Мэри безжизненным голосом. – Очень добры».

Джим, понурясь, сидел в своем кресле у печки; Альфи, такой же невеселый, как и его отец, сгорбившись у очага, с мрачным видом ворошил поленья кочергой. И все же я чувствовал: они признательны мне за то, что я зашел к ним, и пытаются показать мне, что рады моему присутствию. Но, как они ни старались, я видел, что мысли их заняты другим. Ни они, ни я не могли придумать никакой темы для разговора, и некоторое время мы снова сидели, в общем-то, молча. Я закурил трубку. В трудные моменты трубка всегда очень меня выручает. Она позволяет занять руки, когда мысли витают где-то еще, во всяком случае на какое-то время.

«Вы, доктор, когда заходили, – внезапно подал голос Джим, – видали на двери темные разводы? Видали? Знаете, что они на ней написали? У нас на двери? Знаете что? „Вот вам за «Лузитанию»!“ Вот что они сделали. Вот что они написали. Как будто это Люси собственной персоной выпустила ту торпеду. И все это из-за какого-то паршивого одеяла. Знаете, доктор, я иной раз думаю, что не хочу больше тут жить».

Некоторое время спустя Люси спустилась в кухню, волоча за собой свое одеяло и прижимая к груди плюшевого медвежонка. Она забралась к Мэри на колени и положила голову ей на плечо. Ее присутствие каким-то образом рассеяло атмосферу мрачности. Я уже замечал, что Люси способна производить такой эффект, но сейчас это было прямо-таки очевидно. Мы немного поговорили, потом все вместе уселись пить чай. Тогда-то они и стали рассказывать об этом, а начав, уже не могли остановиться. Наверняка им хотелось выговориться, все мне выложить. На том самом одеяле действительно была метка с именем Вильгельм, как и говорил Большой Дэйв Бишоп. И одно из слов, произнесенных Люси, тоже было «Вильгельм». Они не знали, что и думать, но Альфи утверждал, что все равно она англичанка, иначе и быть не может.

Мэри призналась, что предвидела, что́ скажут люди, если это всплывет, поэтому давным-давно срезала и метку с именем, и ярлычок с названием, похожим на немецкое, который обнаружила на плюшевом медвежонке, но, когда преподобный Моррисон и все остальные явились к ней в дом и она показала им одеяло и медведя, это ровным счетом ничего не изменило. Весь остров уже твердо решил, что Люси – немка, и намерен был продолжать считать так и впредь, если Люси не заговорит по-английски.

Я был разгневан таким к ним отношением, но вместе с тем и тронут доверием, которое они оказали мне, посвятив меня в эту историю. Мне очень хотелось помочь им, если это было в моих силах. «Мне предельно ясно, что Люси не заговорит, – сказал я, размышляя вслух, – пока к ней не вернется память. Я убежден, что это ее неспособность – или нежелание – вспомнить мешает ей заговорить. Не важно, по-немецки это будет или по-английски. Мы должны это помнить. Главное – это что она вновь обретет себя, выяснит, кто она такая.

«Это верно, доктор, это верно, – закивала Мэри, неожиданно воодушевившись. – Но мы и так знаем, кто она такая, правда? Она Люси. Так что, пожалуй, меня больше не волнует, заговорит она или нет. Хоть по-английски, хоть по-немецки, хоть по-китайски. Какая разница? Мы любим ее такой, какая она есть. Если она никогда не заговорит, никогда не вспомнит, мы все равно будем ее любить. И никогда не позволим никому забрать ее у нас, плевать, на каком языке она говорит. Она наша. И она будет жить с нами».

С этими словами Мэри поцеловала Люси в макушку.

«Пойдем, Люси, – произнесла она и встала с кресла. – У нас с тобой уйма дел. А мужчины пусть себе разговаривают, верно? Идем. Надевай сапоги. Пойдем покормим кур, поглядим, нет ли яиц. А потом сходим проведаем дядю Билли. Отнесем ему пару яиц. Он до яиц большой охотник. Вы видели, как продвигается его „Испаньола“, доктор? Красавица, верно? Она вернула его к жизни. Они вернули к жизни друг друга. А знаете, что вчера дядя Билли сказал мне о Люси? Он сказал: „Эта девочка больше не чужая“. Он прикипел к ней душой, да и мы все тоже, если уж на то пошло».

После того как они ушли, мы с Джимом и Альфи некоторое время сидели в молчании, а потом мне в голову внезапно пришла одна мысль, из тех, что порой неожиданно осеняют тебя, и ты только диву даешься, почему она не пришла тебе в голову раньше.

«Может быть, – произнес я, – может быть, вам стоит вновь пройти весь путь Люси, попытаться каким-то образом воссоединить ее с ее памятью, отвезти Люси обратно туда, откуда она появилась, где вы ее нашли? На Сент-Хеленс, в чумной барак, так? Как знать, вдруг что-то там пробудит ее память?»

На лице Джима в первый миг отразилось сомнение, но потом он подался вперед в своем кресле. Я видел, что он обдумывает эту мысль.

«Почему бы и нет, – кивнул он. – Попробовать стоит, я бы сказал. С музыкой же доктор был прав, так ведь, Альфи? Она подняла Люси на ноги, верно? Вернула ей интерес к жизни, сподвигла выйти из дома, пойти в школу, начать ездить верхом на лошади. Но только все это она делала не со мной, доктор. Все это она делала с Альфи, ну, в основном. Если она снова заговорит, то с Альфи, это как пить дать. Давай, Альфи, свези ее на Сент-Хеленс, как говорит доктор. Может и сработать. Все равно идеи получше у нас нет. Попробуй, Альфи, а? С тобой она ведь пойдет в лодку, верно?»

«Пойдет, – подтвердил Альфи, и чем больше он об этом думал, тем, похоже, эта идея больше ему нравилась. – Она будет бояться. Она по-прежнему не слишком-то любит лодки, да и воду тоже, но, может, если мы немного порыбачим… Я скажу ей, что мы пойдем в море ловить рыбу. Завтра, мы сплаваем туда завтра, ладно? Если погода не подкачает. Сейчас на море небольшое волнение, но, может, к завтрему все уляжется».

Я распрощался с семейством Уиткрофт через час с небольшим, оставив их в куда лучшем настроении, нежели нашел, после того как выпил еще чашку чаю с лепешкой миссис Уиткрофт, к которым, как ей известно, я питаю слабость. Они, как обычно, отменно ей удались. Когда я уходил, миссис Уиткрофт с Люси оттирали входную дверь в компании той самой лошади, которая паслась неподалеку, внимательно за ними наблюдая. Отец с сыном были заняты починкой разбитого окна. Мне подумалось, что я никого не осмотрел, не предложил им ни лекарства, ни врачебного совета, и тем не менее уходил я от них с чувством, что, пожалуй, за всю свою докторскую карьеру не сделал ничего более полезного.

Одному Богу известно, чем закончится вся эта заваруха и что в конечном счете вырастет из Люси Потеряшки. Но Уиткрофты – люди добрые и честные, люди, которые успели завоевать мою симпатию и уважение. Что же до Люси Потеряшки, мне она напоминает птенца ласточки, упавшего с неба. Эта семья подобрала ее и позаботилась о ней. Теперь их долг – да и мой тоже, и всех нас, кто живет на островах, – защитить ее, сделать все, что в наших силах, чтобы она снова могла летать.

Но одно я знаю точно: Люси Потеряшка сможет летать, лишь если вспомнит, кто она такая, откуда родом и кто ее родители, куда и к кому она однажды должна вернуться. Я горячо надеюсь, что поездка на Сент-Хеленс сможет всколыхнуть ее память, дать ей толчок, в котором она нуждается. Но должен сказать, что надежда эта лишь немногим более чем призрачна.

Глава двадцатая

Чумной барак

Всю ночь напролет Мэри не смыкала глаз, лежа рядом с Джимом и тревожась, так ли хороша была идея отвезти Люси обратно на Сент-Хеленс и не пробудит ли эта поездка какие-нибудь воспоминания, которые разбередят девочке душу, напомнят ей о том, что она хотела забыть. Чем больше она думала, тем сильнее крепла в ней убежденность, что Люси не надо никуда ехать. В конце концов она растолкала спящего Джима. Мэри чрезвычайно необходимо было с ним поговорить.

– Не надо ей туда ехать, – сказала она мужу. – Люси и Альфи не надо сегодня ехать на Сент-Хеленс. Не нравится мне эта затея. У меня дурное предчувствие.

– Не переживай ты так, Мэриму, – отозвался полусонный Джим. – Мой старый «Пингвин», конечно, может и растрясти, и показать, почем фунт лиха, но до места довезет. Но уж чтоб он утонул – не бывать такому никогда. С Люси все будет в порядке, да и Альфи наш парень толковый. Я научил его всему, что знаю сам, так ведь? Все будет в полном порядке, вот увидишь. А теперь давай-ка спать, ладно?

Но Мэри не унималась, снедаемая бесконечными тревогами, которые успели возникнуть в ее голове за долгую бессонную ночь.

– Дело не в лодке, Джимбо. Дело в ней самой, в Люси. А вдруг она все вспомнит, прямо как сказал доктор, и то, что она вспомнит, ей не понравится? Вдруг ей лучше не помнить, чем помнить? Да и к тому же доктор мог и ошибиться, так ведь? Кто сказал, что как только она все вспомнит, так сразу прямо как заговорит, как расскажет нам, кто она такая и откуда? Я хочу узнать, кто она, ты сам понимаешь. Мы все этого хотим, но, быть может, она просто не готова вспомнить? Может, будет лучше, если она вспомнит все, когда придет ее время, заговорит, когда придет ее время? Может, мы слишком спешим?

Она несколько минут молчала. Джим уже было решил, что жена выговорилась, облегчила душу и уснула. Но она заговорила вновь:

– С мозгами ведь какая штука, Джим, ты не заставишь их работать, если они не хотят работать. Возьми хоть дядю Билли. В больнице пытались сделать из него того, кем он не был, заставить его вести себя по-другому, будто он другой человек. Та сестричка, которая за ним ходила, она одна его понимала и была к нему добра. Она читала ему, сидела с ним. Это она принесла ему «Остров сокровищ», читала ему, слушала, как он читает. Она понимала, кто он такой, наш дядя Билли, – да, может, и наполовину не в своем уме, витает в облаках, но уж какой есть, такой и есть, и никому этого не изменить, да и не нужно. Она просто помогала ему, делала что могла, видела, что он счастливей всего, когда живет в своих фантазиях, и не трогала его.

И с Люси все то же самое. Я все думаю: может, лучше всего нам просто не трогать ее? Я слишком старалась сделать так, чтобы она все вспомнила, а может, и не надо было. Если она не помнит, кто она такая, ничего про себя, и молчит, и живет вся в себе, так, может, ей так хочется, может, ей так лучше. А если ей и так хорошо, кто мы такие, чтобы что-то тут менять, Джимбо?

Джим ничего не ответил, понимая, что на самом деле это никакой не вопрос.

– И еще кое-что я подумала, Джимбо, – продолжала между тем Мэри. – Положим, доктор прав, и Люси вернется с Сент-Хеленс и вспомнит, кто она такая и откуда и все такое прочее. И представь себе, каково нам будет, если она откроет рот, и начнет говорить, и расскажет нам всю историю своей жизни – и все это по-немецки, до единого слова. Что мы тогда будем делать?

Джим приподнялся на локте и посмотрел на жену.

– Знаешь, в чем твоя беда, Мэриму? – сказал он. – Ты слишком много думаешь, и все посреди ночи. А кто ж ночью-то думает? Только страстей всяких себе напридумываешь. Ночью голова должна отдыхать, спать, а не думать. Если ты права, Мэриму, – а ты обычно считаешь, что так оно и есть, – тогда на небе есть Бог, в чем, как ты знаешь, я очень сомневаюсь. Но если ты права, тогда этот твой Бог не даст Люси пропасть, так ведь, даже если окажется, что она говорит по-немецки? Бог тем помогает, кто сам себе помогает, верно? Вот и мы все именно это и делаем – помогаем Люси помочь себе самой. Разве не так сказано в Библии? Разве это не то, во что ты веришь?

Мэри некоторое время молчала.

– Это то, во что я стараюсь верить, Джим, – отозвалась она наконец. Потом отвернулась от мужа и добавила: – Но порой мне трудно в это верить. Верить вообще нелегко, знаешь ли.

– Утро вечера мудренее, Мэриму.

С этими словами Джим улегся обратно и перевернулся на другой бок.

Джим оказался прав. Утром, пока они все вместе шли в Зеленую бухту, где была пришвартована лодка, Джим давал Альфи последние наставления.

– Вы пойдете и туда, и обратно в прилив, Альфи. Ветер юго-западный. Волнение после шторма еще до конца не улеглось, так что посреди пролива будет болтанка. Придется тебе обойти Ближнюю насыпь и в Кроу-саунд. Держись вдоль бухты Пентл, мимо мыса Ящерица, а оттуда через лагуну в заводь Сент-Хеленс. Причаливайте к тому берегу, который смотрит на остров Тин. Там мимо не промахнешься. Так проще будет. Только осторожней с островом Форманс. Он тот еще гусь, этот остров, то он здесь, то он там. Коварный он малый, словом, – так что смотри осторожней! Гляди в оба, как я тебя учил. А когда подойдете к Сент-Хеленс, сильно не спеши. Там кругом подстерегают подводные камни, острые и коварные. Высматривай в воде водоросли. Где водоросли, там и камни. Ну все, давай. Смотри, чтобы вернул мне «Пингвина» в целости и сохранности и Люси тоже.

Мэри помогла Люси сесть в лодку, устроила ее поудобнее, хорошенько укутала в одеяло и убедилась, что корзинка с обедом, которую она собрала детям, и рыболовная снасть надежно уложены под сиденьями и не вымокнут. На палубе «Испаньолы» они заметили дядю Билли – он рассматривал в телескоп птиц. Они закричали и замахали ему, и он, стащив с головы свою пиратскую треуголку, низко поклонился.

– А знаете, что мне сказал дядя Билли? – спросил Альфи. – Он сказал, что как только «Испаньола» будет готова – а, судя по ее виду, ждать осталось уже совсем недолго, – он на целый год уплывет на ней на край земли, где у свиньи кольцо в носу или что-то в этом роде. Это же из одного стихотворения, которое он читал нам, да, мама?[14] Дядя Билли у нас любит книжки. Столько стихов, песен и историй знает и все их помнит наизусть. И как это ему только удается?

– Потому что он очень умный, – отозвалась Мэри. – Так и удается. У него не только руки золотые, но и голова светлая. Если он где-то что прочел или услышал, никогда больше этого не забудет. Вот так он и стал таким, какой он есть, Альфи. Беда в том, что есть такие вещи, и немало, которые он и хотел бы забыть, да не может.

Джим отвел сына в сторонку.

– Сейчас не до дяди Билли, Альфи, – сказал он. – Сосредоточься на том, где ты находишься и что делаешь. Не забывай, что́ я тебе сказал: в углу чумного барака, по левую сторону, если стоять лицом к очагу, мы с тобой ее и нашли, она еще пряталась в папоротниках, помнишь? Там она вроде все время и просидела. Никакого другого укрытия на острове нет. Думаю, это самое вероятное место. Так что первым делом веди ее туда, понял?

– Но что она будет искать, отец? – спросил Альфи.

– Она поймет это только тогда, когда найдет, – ответил Джим сыну. – И обойдите весь остров целиком, раз уж все равно там будете. Своди ее повсюду. Она там просидела одна несколько недель, а то и месяцев, судя по ее виду. Доктор Кроу тоже так считает. Так что она наверняка должна знать этот остров как свои пять пальцев. Держись к ней поближе, Альфи, и не своди с нее глаз, чтобы не проглядеть, если она что-нибудь вспомнит.

Из дома они вышли ни свет ни заря. На берегу Зеленой бухты не было ни души, не считая дяди Билли, – как они, собственно, и предполагали. Джим с Мэри оттолкнули лодку от берега и остались стоять на песке, глядя, как взлетел парус, потом ветер запутался в нем, захлопал полотнищем и наполнил его, и вот уже лодка легко заскользила прочь по проливу Треско. Люси сидела, закутанная в свое серое одеяло, судорожно прижимая к груди плюшевого медвежонка. Вид у нее был бледный и продрогший, а еще чуточку озадаченный, слегка нервозный, но не напуганный, скорее возбужденный.

– Теперь все в руках Альфи, – нарушил молчание Джим. – Будем надеяться, что он хотя бы сколько-нибудь рыбы наловит, если уж дело не выгорит. У него отличный нюх на макрель, у моего мальчика.

– Он и мой мальчик тоже, ты не забыл? – заметила Мэри.

– Ну, пусть будет наш мальчик, – засмеялся Джим. – И наша девочка, а, Мэриму?

– И наша девочка, – согласилась она.

Они провожали лодку взглядом до тех пор, пока она не вышла в пролив и, обогнув остров Паффин, подгоняемая свежим ветром, пошла мимо берегов Самсона.

– Будем надеяться, – выдохнула Мэри, когда они отвернулись. – Будем молиться.

Кутаясь в свое одеяло, Люси беспокойно поглядывала по сторонам. Всякий раз, когда до нее через борт долетали брызги соленой воды или лодка неожиданно кренилась от налетевшего ветра, она негромко вскрикивала или ахала. Она так судорожно хваталась за все подряд, что костяшки пальцев у нее побелели.

– Что, Люси, это получше будет, чем школа, а? – засмеялся Альфи.

Люси кое-как выдавила из себя улыбку, но вскоре уже перестала цепляться и, обхватив колени, принялась крутить головой по сторонам. С каждым мгновением она все больше веселела и ободрялась, а уж когда увидела стаю полярных крачек, кувыркавшихся в воздухе и нырявших в воду, вид у нее стал совсем счастливый.

Альфи решил, что сейчас самое время заняться рыбной ловлей. Им предстояло преодолеть бурные воды, так что не мешало чем-нибудь отвлечь Люси. Но нужно было усадить Люси за руль, чтобы у него освободились руки и он смог наживить крючки. Когда Альфи помог девочке подняться на ноги и перебраться к нему на скамью, она с готовностью пересела, почти без раздумий. У руля она просидела всего несколько минут, но взялась за него так, будто всю жизнь только этим и занималась. То же самое было и с рыбной ловлей. Как только в руках у Люси оказалась удочка, она словно откуда-то узнала, что нужно делать, и даже позабыла, что сидит в лодке посреди моря. Альфи только диву давался.

Люси явно нравилось ждать клева и предвкушать улов. Она была полностью сосредоточена. Очень быстро, одну за другой, девочка выудила три макрели. Каждый раз, когда у нее клевало, она была вне себя от радости, но потом, вытащив уже пойманную рыбину, не могла смотреть, как та бьется на крючке, и заставляла Альфи снять ее и выбросить обратно в море. Рыбалка так увлекла Люси, что она вроде бы совершенно не замечала, как ходит ходуном их маленькая лодочка на волнах в открытом море, куда они за это время успели выйти из тихих вод пролива. Всего один раз Альфи заметил, как расширились от страха ее глаза, когда соленые брызги перелетели через борт и ударили ему в лицо. Но он дурашливо завопил и засмеялся, как ни в чем не бывало утерся, и Люси засмеялась вместе с ним, забыв о своем страхе, а потом вернулась к рыбной ловле.

Когда они приблизились к бухте Пентл, им пришлось постоянно лавировать. Продвижение замедлилось. Клевать у Люси перестало, но она по-прежнему внимательно следила за своим поплавком, отрываясь от него, лишь когда ее отвлекали птицы. Альфи видел, как нравятся ей бакланы, точно бдительные часовые стоявшие на скалах с распростертыми, чтобы обсохли, крыльями, белые и серые цапли, неподвижно, словно статуи, возвышавшиеся на отмелях. Альфи говорил ей названия всех птиц, которые попадались им на пути, рассказывал, где они гнездятся, какую рыбу любят. Видели они и тюленей – не близко, правда. Но каждый раз, когда из воды показывалась глянцевитая усатая голова и оборачивалась в их сторону, Люси повизгивала от радости.

Альфи первым заметил стаю морских свиней, кувыркавшихся в воде Кроу-саунд; их блестящие бока сверкали в лучах утреннего солнца.

– Да их там штук двадцать, если не тридцать! – воскликнул он. – В жизни своей не видел столько сразу! Ничего себе, Люси! Ничего себе!

Люси вскочила на ноги, забыв, что находится в лодке, и, вне себя от радости, с громким смехом захлопала в ладоши. Впервые на памяти Альфи она так смеялась – так весело, так звонко, так заливисто, словно бубенчик, подумалось ему. Этот смех был так близок к словам, что, казалось, еще миг – и она заговорит.

Внезапно Альфи заметил еще одну морскую свинью – та плыла сильно впереди остальных. Она была крупнее и не резвилась в воде, как ее сородичи, а двигалась как-то более величаво, и каждый раз, всплыв на поверхность, выдувала фонтан воды. До Альфи не сразу дошло, что это, кажется, вовсе не морская свинья, а круглоголовый кит! Альфи уже приходилось их видеть раньше, и довольно часто, но ни разу они не подплывали к морским свиньям так близко.

– Кит! – закричал он. – Это кит, Люси. Смотри!

Люси уже тоже его увидела. Однако это зрелище вовсе не обрадовало ее, как ожидал Альфи. Напротив, оно растревожило ее, Альфи отчетливо это видел. Ее смех затих. Она молча смотрела на кита – скорее со страхом, нежели с изумлением во взгляде.

– Он ничего нам не сделает, – поспешно заверил Альфи. – Они смирные, как ягнята, Люси. Красавец, правда?

И кит, и морские свиньи очень вскоре после этого скрылись. Люси с Альфи все смотрели и смотрели, но те так больше и не вернулись. Без них Альфи вдруг стало странно одиноко и грустно. Люси, видимо, испытывала схожие чувства. Ловить рыбу ей больше не хотелось, и она вновь нахохлилась под своим одеялом, прижимая к груди плюшевого мишку и устремив взгляд в океанскую даль, такая одинокая в своей задумчивости.

Альфи всю дорогу старался по возможности держаться поближе к суше, где море было спокойней, но за мысом Ящерица ему все же пришлось выйти туда, где волнение было сильнее, а течение стремительней. Отсюда уже можно было разглядеть Сент-Хеленс. Альфи приглядывался к Люси, пытаясь уловить хоть какие-то признаки того, что она узнает знакомые места. Но ничто на это не намекало. Она вела себя как обычно, даже когда они уже плыли через отмель, откуда совсем отчетливо виден был чумной барак, а за ним вздымалась из папоротника к небу исполинская скала. Альфи спустил парус, вытащил весла и погреб к берегу, увязая в морской траве.

Ветра здесь и так-то почти не было, и чем ближе лодка подходила к острову, тем тише он становился. Наверное, на каждом камне сидело по чайке, и каждая наблюдала за Альфи и Люси с выражением крайней подозрительности, угрожающе поблескивая глазами-бусинками. Альфи подумалось, что они, видно, с прошлого раза так и сидят тут, не двинувшись с места. Он выбрался из лодки на отмель, потом подхватил Люси на руки, вынес ее на берег и поставил наземь. Натянув на плечи одеяло, она быстро огляделась. Потом, все так же держа в руке плюшевого мишку, нагнулась и принялась искать в песке ракушки. Как будто была здесь впервые.

Однако же, пока Альфи вытаскивал лодку на песок и бросал якорь, девочка успела отойти от него довольно далеко и, судя по всему, направлялась к чумному бараку. Он-то думал, Люси подождет его, будет жаться к нему, как обычно. Альфи окликнул ее, но она продолжала идти, сначала по гальке, а потом через дюны, которые начинались дальше. Там Люси остановилась подождать Альфи, а когда он приблизился, к его немалому удивлению, крепко ухватила его за руку. Взгляд ее был прикован к чумному бараку.

Потом она двинулась вперед по песчаной тропке, ведущей к двери, и потянула его за собой. С печной трубы на них таращилась чайка. Люси заметила ее и хлопнула в ладоши, прогоняя прочь. Когда птица с криком снялась со своего места и неохотно полетела прочь, Люси обернулась и улыбнулась Альфи, очень довольная собой. Потом в голову Альфи пришла другая мысль. Люси прогнала чайку не от нечего делать – это было не в ее обычае. Она сделала это потому, что здесь был ее дом, а не чайкин. Она была тут хозяйкой и знала это.

Снова взяв Альфи за руку, Люси переступила порог чумного барака и направилась прямиком к очагу, ведя его за собой. Она точно знала, куда идет. Девочка протянула руку к каминной полке и принялась шарить под ней, что-то нащупывая. Когда она обернулась, в руках у нее была фляга, самая обыкновенная фляга для воды. Она сунула своего плюшевого медведя Альфи, чтобы подержал. Потом открутила крышку, приложила флягу к губам и сделала несколько глотков.

– Wasser, – произнесла она, с улыбкой протягивая флягу Альфи. – Gut[15].

Глава двадцать первая

Китокорабль

Атлантический океан. 8 мая 1915 года

«Wasser. Gut».

Сейчас, многие годы спустя, вспоминая эти слова и мое чудесное спасение, я точно так же не могу в это поверить, как и тогда. У меня было такое чувство, что все это сон, потому что происходящее не поддавалось никаким объяснениям, а сны, как мы знаем, объяснить нельзя. Я совсем не помнила и понятия не имела, каким образом очутилась на крышке рояля посреди океана с плюшевым медведем в руках. Все, что я знала, – это что я слышу слова и вижу вещи, которых не понимаю. Тогда я не понимала, что язык, на котором со мной говорят, – это немецкий, а гигантский черный китокорабль, всплывший из морских глубин неподалеку, – это на самом деле подводная лодка. Просто немецкого языка я не знала вообще и не имела ни малейшего представления о том, как выглядит подлодка.

Для меня и то и другое было частью какого-то странного смутного видения, сна наяву. Я решила, что, наверное, умираю, и, когда этот сон закончится, я буду мертва. Смерть больше не пугала меня. Наверное, я просто слишком замерзла, слишком устала, слишком измучилась. Я смирилась с тем, что неизбежного не избежать. Внутри меня зияла бесконечная пустота. Не было ни боли, ни страха. Я не чувствовала ничего, кроме холода.

Поэтому я не боролась и не сопротивлялась, пока меня несли на спасательный плот. Я не испытывала ни облегчения, ни радости при мысли о том, что я спасена. Я вообще не отдавала себе отчета в том, что со мной происходит, когда другие руки протянулись ко мне и подхватили меня. Они повезли меня по морю к своему китокораблю, и я, вскинув глаза, увидела что-то вроде обшитой железом башенки, возвышавшейся посередине корабля, и людей, сгрудившихся там. Они наклонялись и кричали что-то, обращаясь к нам.

На спасательном плоту было трое моряков, все до одного бородатые – я помню, что обратила на это внимание. Я сидела рядом с тем из них, который забрался на рояль и спас меня. Он обнимал меня за плечи и крепко прижимал к себе, постоянно со мной разговаривая. Судя по его ласковому голосу, он, видимо, пытался втолковать мне, что все в порядке, но я не понимала ни слова из того, что он говорил.

Два других матроса усердно гребли, изо всех сил налегая на весла; товарищи подбадривали их криками с китокорабля, который стремительно увеличивался в размерах по мере того, как мы к нему приближались. Тут я подумала, что была права и в самом деле умираю в своем сновидении, что это путешествие по воде и есть настоящее умирание. Где-то в памяти смутно маячила какая-то история, что вроде бы именно так это и происходит: тебя везут в лодке из одной жизни в другую, из одного мира в следующий.

Потом мы вплотную приблизились к китокораблю, и сильные руки подхватили меня, потащили сначала вверх по трапу, а потом внутрь той самой башенки. Все люди, окружавшие меня, были бледными и бородатыми, с запавшими глазами, точно призраки, но они не были ни печальными, ни пугающими, ни зловещими, как полагается привидениям. Большинство из них улыбались, а некоторые даже смеялись, глядя на меня. Они хватали меня холодными шершавыми руками, к тому же грязными, но это были самые настоящие руки – руки живых людей, а никак не призраков. И пахло от них, как от живых, – сыростью, дымом и мазутом. Это был запах живых людей. На них были длинные кожаные плащи, скользкие и мокрые на ощупь.

Лишь там, в башенке, в окружении этих мужчин, которые взирали на меня с крайним изумлением, я по-настоящему начала понимать, что, видимо, все еще нахожусь в мире живых, что это отнюдь не призраки, а я не умерла и умирать вовсе не собираюсь. Помню, мне тогда пришла в голову мысль, что, когда я очнусь от этого сна, я, вполне вероятно, буду точно так же жива, как и они. Впрочем, мне было все равно, жива я или мертва. Это перестало меня заботить.

Меня спускали по трапу в полутемное чрево китокорабля. Потом мой моряк, мой спаситель, крепко держа меня за плечо, повел меня по длинному коридору – больше похожему на тускло освещенный туннель, опутанный какими-то трубками, трубочками и проводами, – по обеим сторонам которого на койках и в гамаках лежали люди и смотрели на меня. В воздухе противно пахло отсыревшей одеждой, немытыми ногами и туалетом. А еще стоял густой дух мазута и гари. Со всех сторон меня окликали. По их тону, по их глазам я видела, что они приветствуют меня. Некоторые, когда я проходила мимо, шутили и смеялись. Но я понимала, что в этом нет ничего обидного, потому что они смеются не надо мной, а от радости, что я здесь, неожиданная гостья на их корабле, и они рады меня видеть. Словно они заворожены мной, заинтригованы. Мне, конечно, не нравилось, что все на меня таращатся, но я чувствовала, что они это просто из любопытства, что в их взглядах нет ни тени злого умысла.

Потом где-то впереди, вдалеке, там, в темном конце этого мрачного туннеля, вдруг заиграла музыка. Мелодия была мне не знакома, но это было не важно. Это была музыка, и чем ближе я подходила, тем громче она звучала. Граммофон, как выяснилось, скрывался в уголке, притиснутый к стальному корпусу китокорабля. Сталь была здесь повсюду, куда ни погляди, – над головой, под ногами, за паутиной трубок и трубочек. Некоторые мужчины подпевали в такт музыке, мурлыкали без слов или насвистывали. Проходя мимо них, я вдруг каким-то образом поняла, что все они поют для меня, что это их способ поприветствовать меня на борту их корабля. После этого мне уже не досаждали ни вонь, ни любопытные взгляды.

Мой моряк остановил меня, отодвинул какую-то занавеску и, положив руки мне на плечи, втолкнул в крохотную каморку, размером не больше шкафа, с узкой койкой и несколькими полками. Там с трудом можно было повернуться. Он сунул мне в руки одеяло и длинную рубаху и знаками велел переодеваться, а сам вышел и задернул за собой занавеску. Я вдруг почувствовала, что пол у меня под ногами задрожал. Потом я догадалась, что мы движемся, что весь корабль вокруг меня стучит и грохочет. За занавеской все так же играла музыка и пели матросы.

Я стащила с себя мокрую одежду и натянула рубаху, которая оказалась такой длинной и широкой, что повисла на мне, как палатка. И тут я с ужасом поняла, что больше не держу плюшевого медвежонка, что, видимо, я в какой-то момент выпустила его из руки, оставила на рояле, уронила в море или забыла на спасательном плоту, который привез меня на этот китокорабль.

Где-то, каким-то образом, я его потеряла. И никогда больше его не увижу. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой опустошенной и одинокой, как тогда, в тот момент. Я ничком легла на кровать, натянула на себя одеяло, уткнулась лицом в подушку и пожалела, что не умерла. А потом заснула, и сколько спала, я не знаю.

Когда я проснулась, рядом с моей койкой на раскладном стульчике сидел мужчина в фуражке и кожаном плаще и читал книгу. Я села. Он увидел, что я проснулась, и закрыл книгу. Я почувствовала, что на меня откуда-то капает, и вскинула голову, чтобы посмотреть. Капля упала мне на лицо. Мужчина улыбнулся, наклонился ко мне и принялся вытирать мои щеки и лоб носовым платком. Он делал это очень осторожно и с улыбкой.

– Не беспокойся, – произнес он. – Это не дырка в лодке. Это то, что по-английски, если не ошибаюсь, называется «конденсация». Мы сейчас находимся под водой, поэтому воздуха у нас тут немного, а тот, что есть, влажный и сырой, насыщенный влагой – маленькими капельками воды. Нас тут сорок пять человек, и все мы дышим этим воздухом, к тому же мы теплые. Наши тела выделяют тепло. А ведь есть еще и двигатели, которые выделяют тепла очень много. Поэтому внутри лодки немножко идет дождь. Конденсация. – Он взял со стола тарелку, на которой лежал кусок хлеба и колбаска, и дал ее мне. – Вот, – сказал он. – Тут кое-какая еда. Прости, ее не очень много и она не очень вкусная. Если честно, она ужасная. Но ничего другого у нас нет, а ты наверняка голодная. Думаю, когда ты голоден, вкус еды не имеет такого уж большого значения.

Тут я заметила, что хлеб покрыт каким-то странного вида белым мохнатым пухом.

– Это хлеб, честное слово, – продолжал мужчина, сдвигая на затылок свою фуражку, – и довольно неплохой, но мы называем его кроликом. Думаю, ты догадываешься почему. Он похож на мех на белом кролике. Хлеб обрастает плесенью из-за сырости. Это грибки, вроде тех, что в лесу. Они не вредные. Немного попозже мы дадим тебе горячего супа, вкусного горячего супа, чтобы ты смогла согреться.

Он говорил очень медленно и с сильным акцентом, но без ошибок.

– Ты, наверное, с «Лузитании»? Это так?

Я ничего не ответила, не только потому, что не понимала, что он говорит, но и потому, что знала: голос меня не послушается и, сколько бы я ни старалась, мне не выдавить ни слова в ответ.

– Крайне печальное событие. Столько человеческих жертв – это весьма прискорбно, и «Лузитания» была прекрасным кораблем. Хочу сказать, что твой корабль потопила не моя подлодка, но и моя тоже могла бы. Я сделал бы то же самое. Мой отец всегда говорил мне: «Никогда не извиняйся, никогда не объясняйся». Думаю, он был прав, но только наполовину. Я не стану извиняться, но все-таки объяснюсь. Война есть война. «Лузитания» была пассажирским лайнером, предназначенным только для перевозки пассажиров. Но она перевозила оружие, боеприпасы и солдат из Америки в Англию, что, конечно, против правил войны. Даже на войне должны быть правила.

Корабль вокруг нас трещал и поскрипывал.

– Это давление воды на корпус. Так происходит, когда мы находимся глубоко под водой. Не волнуйся. Она может мокнуть и капать, но сделана она на совесть. Однако она устала. Мы все устали. Даже еда. Знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как мы вышли из дома? Двенадцать недель и четыре дня. Без ванны, без бритья. На такие вещи лишней воды нет. Но, думаю, тебе повезло, что Seemann[16] Вильгельм Кройц не был усталым сегодня утром, когда стоял на вахте. Я решил, что он сошел с ума, спятил – такое случается иногда на подводных лодках, когда мы слишком долго находимся в плавании.

Приходит он ко мне в мою каюту – это моя каюта, ты сейчас лежишь на моей койке. Ну так вот, я еще сплю, а он приходит ко мне и будит меня. «Герр капитан, – говорит он мне. – Впереди по правому борту плывет рояль. А на нем, герр капитан, сидит маленькая девочка». Я, понятно, ему не верю. А кто бы на моем месте поверил? Но потом я иду в боевую рубку и смотрю сам. И вижу тебя. – Он со смехом покачал головой. – Я просто глазам своим не поверил!

Колбаска, как и хлеб, выглядели совсем не аппетитно. Но капитан был прав. Я так проголодалась, что готова была съесть что угодно. Она была ни капли не похожа на те колбаски, что мне доводилось пробовать прежде, – жирная и хрящеватая. Но меня это не остановило. Я не смогла заставить себя взглянуть на хлеб, когда набивала им рот. И все равно съела его весь, до крошки.

– Ну что, gnädiges Fräulein, наш кролик пришелся тебе по вкусу, ja? Seemann Кройц говорит, он не знает, кто ты такая, как тебя зовут. У тебя есть имя? Нет? Хорошо. Значит, я представлюсь первым. Я герр Клаузен, капитан Германского имперского флота. Ну, теперь твоя очередь. Нет? Ты, наверное, немного стесняешься, ja? Англичанка? Или, может, американка? Надеюсь, ты англичанка или американка, потому что английский – единственный иностранный язык, который я знаю. У меня есть родственники в Англии. Я гостил на каникулах у них в Нью-Форесте. Мы катались на лошадях. А еще я умею играть в крикет! Не так много немцев умеют играть в крикет. А жаль, потому что тогда, быть может, немцы с англичанами могли бы устроить состязание по крикету, вместо того чтобы воевать. Думаю, нам всем бы это понравилось.

Он улыбнулся, но быстро посерьезнел и снова стал задумчивым, даже печальным.

– Большинство детей не такие тихие, как ты, – продолжал он. – Я это знаю. Иногда мне бы хотелось, чтобы они были потише. Мои дочки, они только и делают, что говорят. Щебечут, как воробьи. Лотта и Кристина – они двойняшки, но не похожи друг на друга. Они помладше тебя, им сейчас по семь. Думаю, ты сейчас находишься здесь из-за них. Но отчасти и из-за моего дяди тоже. Я расскажу тебе про моего дядю. Он был моряк – у нас в семье много моряков. Много лет назад его корабль – «Шиллер», так он назывался – налетел на скалы у архипелага Силли, западнее побережья Англии. Моего дядю сняла с корабля спасательная шлюпка. Его спасли англичане, жители Силли, которые приплыли к кораблю на маленькой лодке. Эти люди спасли больше тридцати немецких пассажиров и моряков, а остальных похоронили с почестями. В память об их отваге и доброте в самом начале войны был издан приказ, что ни один немецкий военный корабль не должен нападать ни на одно судно вблизи архипелага Силли. Именно поэтому и из-за того, что эти люди спасли жизнь моему дяде, я согласился остановить подводную лодку и подобрать тебя. Seemann Вильгельм Кройц и мой экипаж тоже настаивали на том, что мы должны это сделать.

Но, девочка, как бы тебя ни звали, ты большая проблема для меня, для всех нас. Когда я увидел тебя на рояле, несмотря на все то, что я только что тебе рассказал, я не хотел останавливаться. Останавливаться опасно, к тому же правила запрещают подводным лодкам Германского имперского флота брать на борт потерпевших крушение. А тебя, надеюсь, учили в школе, что правила нужно соблюдать, потому что это очень важно. Но у Вильгельма Кройца, как и у меня, дома остались дети – у него мальчик, – и он со всем уважением, но настойчиво заявил, что раз уж мы тебя заметили, то не можем оставить одну посреди океана погибать. Другие моряки, стоявшие на вахте, поддержали его. Я должен объяснить, что на подводной лодке мы все время находимся бок о бок, вдали от дома, в постоянной опасности. Мы работаем вместе. Мы живем вместе и, вполне вероятно, можем вместе умереть. Мы одна семья. Хороший отец слушает свою семью. И хороший капитан поступает точно так же.

Поэтому я спросил каждого человека на лодке: должны ли мы остановиться и подобрать тебя? Или не должны? Все до единого были согласны взять тебя на борт. И когда я подумал обо всем, подумал о Лотте и Кристине, о моем дяде, о «Шиллере», я тоже согласился. У многих из них – у большинства – есть свои дети, а некоторые матросы так молоды, что сами еще почти дети. Но что нам теперь с тобой делать? Вот в чем вопрос. Подводная лодка на боевом задании – не место для ребенка. В Германию я привезти тебя не могу, за такое и под трибунал отдать могут. Поэтому, поскольку ты, скорее всего, англичанка или американка, я решил взять курс на ближайшую сушу в территориальных водах Англии. И представляешь, что это оказалось? Это оказался архипелаг Силли. До островов всего несколько часов ходу, так что мы будем там к наступлению ночи. Если погода будет хорошая, а ночь достаточно темная, мы поднимемся на поверхность и попробуем высадить тебя где-нибудь на берег. После того, что случилось, когда затонул «Шиллер», мы знаем, что люди там живут добрые и хорошие. Ты будешь среди друзей и в безопасности, а мы отправимся домой к нашим семьям. И все будет хорошо.

Капитан поднялся, чтобы идти, и поправил свою фуражку. Он оказался куда выше, чем я думала.

– Как видишь, моя каюта не слишком-то комфортабельная. Но это лучшее помещение на всей лодке. Я вынужден просить тебя не покидать пределов каюты. Я поручил Вильгельму Кройцу присматривать за тобой все время, что ты пробудешь у нас на борту.

Он в упор посмотрел на меня с высоты своего роста долгим взглядом.

– Я думаю, ты на меня сердита, а может, тебе грустно, поэтому ты не разговариваешь. Моя маленькая Кристина, она иногда ведет себя точно так же. Наверное, ты сердишься, потому что я немец, я враг и я топлю корабли. Как ни печально, но это правда. Я тот, кто я есть, и делаю то, что я делаю. Мы можем находиться в состоянии войны, но я моряк, мы все здесь моряки. Мы любим корабли. Потопить корабль, видеть, как он идет ко дну, – это ужасно. Война заставляет людей делать ужасные вещи. Ты имеешь полное право сердиться и полное право грустить. – Он поднял воротник и уже было отдернул занавеску, чтобы идти, как вдруг спохватился. Потом сунул руку в карман своего кожаного плаща, вытащил оттуда моего плюшевого мишку и протянул его мне. – Это Seemann Кройц его нашел. Он говорит, это твой медведь. Думаю, вряд ли он чей-то еще.

Я была вне себя от радости. Я попыталась поблагодарить его, попыталась что-то сказать, но не смогла выдавить из себя ни слова.

Он вышел из каюты, но я больше не была одна. У меня был мой плюшевый мишка. Я вгляделась в его улыбающуюся мордочку. Я любила этого медведя, но понятия не имела почему. Очень трудно объяснить, как это – когда у тебя нет вообще никаких воспоминаний. Но я попытаюсь. Ты затерян в мире, который ты не понимаешь, в мире, в котором всё и вся для тебя загадка, в мире, с которым тебя мало что связывает, в котором у тебя нет своего места. Это все равно что быть запертым в темной комнате, у которой вместо стен двери, но каждая дверь, которую ты пытаешься открыть, оказывается крепко заперта. И выхода нет. Сквозь щели под дверями все-таки худо-бедно просачивается свет, и ты понимаешь, что где-то там, за этими дверьми, есть свет, что это свет твоей памяти. У тебя есть память. Ее проблески пробиваются к тебе из-под дверей, но ты не можешь открыть эти двери, не можешь добраться до памяти. Ты знаешь, что у тебя должно быть какое-то имя, какое-то прошлое, но сможешь вспомнить их, лишь когда откроются двери и в них хлынет свет.

В тот момент я не имела ни малейшего понятия ни что такое субмарина или подлодка, ни кто такие немцы, ни что идет война. Поэтому все то, что говорил мне капитан китокорабля, не имело для меня никакого смысла. Все, что я поняла, – это что высокий мужчина с серебряной бородой вернул мне моего плюшевого мишку, которого я любила. Он был насквозь мокрый, но я получила его обратно. Высокий мужчина был ко мне добр, и он мне понравился.

Я должна была оставаться в его каюте, как он мне велел, и, если бы не граммофон, я бы его послушалась. Музыка была мне знакома, но я не знала откуда. Это была фортепьянная музыка. Больше никто не пел. Отдернув занавеску, я выглянула наружу и двинулась по длинному коридору. Люди по обеим его сторонам почти все спали на своих койках и в гамаках, с головой накрывшись одеялами. Но некоторые все же бодрствовали и провожали меня взглядами. Один из них приподнялся на локтях и позвал меня:

– Алло! Алло! Как тебя зовут? Я говорю по-английски, фройляйн. Девочка, у меня есть шоколад. Ты любишь шоколад? – Он протянул мне на ладони кусочек шоколада. – Хороший шоколад, sehr gut, mein Kind[17]. – Я взяла коричневый квадратик и съела его. Он и впрямь оказался очень вкусным. – Нравится тебе наша лодка? – продолжал он со смехом. – Sehr komfortabel, ja?[18]

Я прошла мимо него.

Впереди виднелась открытая дверь, и мне хотелось посмотреть, что там внутри. Я готова была уже переступить через порог, но почувствовала на своем плече чью-то руку, удерживавшую меня. Я обернулась посмотреть, кто это. Это оказался мой спаситель, Вильгельм Кройц. Он качал головой и хмурился. Он не сердился, просто говорил мне, что дальше мне нельзя.

– Торпедный отсек, – пояснил он, и я поняла, что он недоволен моим поведением. – Nein. Туда нельзя. Verboten. Verstanden?[19]

Он взял меня за руку и повел по коридору обратно в каюту под смешки товарищей. Но я видела, что самому Вильгельму отнюдь не смешно, и весь этот свист и улюлюканье, которым нас провожали, совсем его не радуют. Он усадил меня на койку и задернул за собой занавеску. Потом присел передо мной на корточки и устроил нагоняй.

– Здесь, – сказал он, грозя мне пальцем. – Du musst hier bleiben. Здесь. Понятно? Verstanden? Сидеть здесь[20].

Он уселся на стул и огляделся по сторонам, явно ломая голову, что же ему со мной делать.

– Шахматы, – произнес он неожиданно. – Мы поиграем. Я тебя учу.

Шахматная доска, которую он достал с полки, была сломана пополам, а когда он высыпал все фигуры и расставил их на поле, оказалось, что два кусочка мела, заменявшие две потерявшиеся пешки, не желают стоять из-за вибрации лодки. И вот, усевшись за маленьким складным столиком в капитанской каюте, мы с Вильгельмом Кройцем принялись играть в шахматы под пристальным взглядом плюшевого мишки, который все так же улыбался. Вильгельму не пришлось меня учить. Я почему-то умела играть сама. Я понятия не имела почему. Он играл хорошо. Но я играла лучше.

Потом я часто об этом думала. Возможно, Вильгельм просто по доброте душевной поддавался мне. Я уже никогда этого не узнаю. Но тогда я знала лишь, что, пока я играю, все вокруг теряет смысл, кроме того, что происходит на доске, кроме моего следующего хода и его следующего хода. Впоследствии я нередко задавалась вопросом, каким образом, притом что я, по сути, ничего не помнила, я так хорошо знала, как играть в шахматы, что даже умудрилась обыгрывать Вильгельма. Играла я вроде бы неосознанно, я откуда-то знала, как ходит каждая фигура, как думать на несколько ходов вперед, как расставлять ловушки, как избегать ловушек, как предугадать его следующий ход. Я умела играть в шахматы, и это умение должно было храниться в памяти. Значит, я все-таки должна была что-то помнить, что-то понимать. Даже тогда я отдавала себе отчет в том, что у меня все-таки сохранились какие-то глубинные воспоминания, какое-то понимание, но и то и другое было обрывочное и мимолетное. Все было разрозненное и бессвязное. Все казалось бессмысленным, кроме шахмат.

В тот день мы с Вильгельмом провели за игрой в шахматы много часов подряд. Он не пытался со мной заговаривать. По-английски он говорил совсем не так бегло, как капитан, и с сильным акцентом. Он сидел с сосредоточенным видом, хмуря брови, пока не приходил к выводу, что сделал хитрый ход. Тогда он улыбался мне с самодовольным видом, даже с торжеством во взгляде, и, скрестив руки на груди, усмехался себе под нос.

Однако следующий же мой ход нередко сгонял улыбку с его лица, и тогда он возводил глаза к небу, качал головой и с досадой хлопал себя ладонью по кулаку. Держался он всегда безукоризненно вежливо, пожимал мне руку в конце каждой партии и аплодировал моим победам. А еще он был забавный. Проигрывая, он иногда грозил пальцем моему плюшевому мишке, делая вид, что выговаривает ему. Я не понимала точно, что он говорит, но, думаю, суть улавливала. Кажется, он говорил моему медвежонку, чтобы тот мне не подсказывал, а сидел и смотрел молча, потому что вдвоем против одного играть нечестно. С этими словами он разворачивал медвежонка, чтобы тот не мог наблюдать за следующей игрой. Я же, расставив фигуры перед следующей партией, разворачивала медвежонка обратно, и Вильгельм посмеивался. Мне нравился этот его смешок. Он был не натянутый, каким часто бывает смех, а очень живой, непринужденный, такой же непринужденный, как и его улыбка.

Очередная партия была в самом разгаре, когда некоторое время спустя кто-то позвал Вильгельма из-за занавески. Это был капитан. Вильгельм поднялся, одернул свой плащ и, поправив на голове фуражку, показал мне часы у себя на запястье и трижды обвел пальцем вокруг циферблата. Я поняла, что ему придется уйти на три часа. Он уложил меня на койку, сунул в руки моего медвежонка, укрыл одеялом и знаками показал, что нужно натянуть одеяло на лицо, чтобы капель не мешала мне спать. Потом, отдав мне честь, он удалился. Пусть в китокорабле было влажно и душно, пусть капало и пахло мазутом и застарелым потом, зато там было тепло и играла музыка, а у меня был мой плюшевый мишка. Качка и мерный гул двигателей мало-помалу убаюкали меня, и я уснула.

Глава двадцать вторая

Auf Wiedersehen[21]

Архипелаг Силли. Май 1915 года.

Проснулась я, абсолютно не понимая, где нахожусь; все, что я знала, – это что вокруг темно, хоть глаз выколи, и ни единого проблеска света. До меня доносился гул двигателей и чьи-то приглушенные голоса, переговаривающиеся встревоженным шепотом. Уши у меня заложило, желудок настойчиво стремился ухнуть куда-то вниз, и в то же время я каким-то образом взмывала вверх, вперед ногами, и при этом меня так трясло, что пришлось ухватиться за края койки, чтобы не упасть. Я не могла сообразить, где нахожусь, пока наконец резкий запах гари мне не напомнил.

Занавеска с треском сдвинулась в сторону, и в каюту внезапно хлынул свет. А вместе со светом появился и голос, а следом за ним лицо. Это был Вильгельм. Он протянул мне какую-то одежду – мою одежду.

– Вот. Держи, – прошептал он. – А теперь одеваться. Schnell. Schnell[22]. Герр капитан говорит, нам пора.

С этими словами он вышел, задернув за собой занавеску. Теперь от моих вещей разило мазутом, как и от всего остального. Словно их пропитали мазутом, да еще подпалили. На ощупь они были по-прежнему влажные, но зато, по крайней мере, теплые. На то, чтобы одеться, у меня ушло довольно много времени, потому что из-за постоянного движения лодки удерживать равновесие было невозможно. Одеваться, одновременно за что-то держась, оказалось задачей не из легких. Но, переодевшись обратно в свои вещи, я гораздо больше стала чувствовать себя самой собой.

Когда некоторое время спустя Вильгельм вернулся за мной, я сидела на койке с плюшевым мишкой в руке и терпеливо ждала, готовая идти, однако чего я ждала и куда мне предстояло идти, я не имела ни малейшего понятия. Вильгельм накинул мне на плечи одеяло.

– Meine Mutti[23], – сказал он. – Она делала для меня. Теперь оно тебе. Тепло, пусть будет тепло. – Он с улыбкой похлопал моего медвежонка по голове ладонью. – Und[24] у тебя твой маленький друг. Das ist gut[25]. Друг всегда хорошо.

Он помог мне подняться на ноги, взял за руку, вывел из каюты и двинулся по коридору, мимо коек и гамаков, мимо всех этих лиц, глядевших на меня. Некоторые моряки вскидывали руки в молчаливом прощании. Другие кивали и улыбались, когда я проходила мимо, и говорили: «Auf Wiedersehen».

Один или два произнесли:

– До свидания, малышка.

Потом Вильгельм помог мне подняться по трапу, и я неожиданно оказалась на холодном свежем воздухе. Вокруг была ночь, неспокойное море и звезды. Вдали я различила землю, судя по очертаниям, какой-то остров, черный и низкий на фоне темного моря. Небольшой плотик уже был спущен на воду и ждал нас, двое матросов сидели на веслах, один из них держался за ступеньку трапа. Спуск показался мне очень длинным.

– Seemann Кройц поможет тебе. Не бойся, ты не упадешь.

Я немедленно узнала голос, исходивший от долговязого темного силуэта, который появился передо мной. Это был капитан. Я смутно различала очертания его фуражки на фоне неба.

– Надеюсь, тебе было хорошо у нас на лодке, а моя постель показалась тебе удобной, – сказал он. – Я с радостью подошел бы поближе к берегу, но здесь недостаточно глубоко. Тут повсюду скалы, прямо как зубы, только и ждут, чтобы укусить нас. Поэтому Seemann Кройц с двумя другими матросами отвезут тебя на ближайший остров. На моей карте он назван Сент-Хеленс. Он совсем маленький, мало домов и мало людей. Надеюсь, ты найдешь здесь кого-нибудь, кто сможет позаботиться о тебе, а также пищу и кров. Но мы не высадим тебя на берег с пустыми руками. Мы дадим тебе небольшой подарок на память о нас. Seemann Кройц даст тебе воды, колбасок и немного нашего кроличьего хлеба. – Он засмеялся и пожал мне руку. – Ну, в путь, gnädiges Fräulein. Я рад, что мы наткнулись на твой рояль. И мои ребята тоже этому рады. А у нас с ними в плавании не так уж и много поводов для радости. Все, тебе пора. – Он отдал мне честь. – Auf Wiedersehen, молчаливая малышка. Вспоминай нас, а мы будем вспоминать тебя.

Я повернулась и посмотрела на трап, на бурное море далеко внизу, на крохотный плотик, покачивавшийся на волнах рядом с подводной лодкой. Ноги отказывались мне подчиняться. Я не смогу. Я не смогу спуститься вниз по этому трапу, не смогу никогда в жизни. Вильгельм, видимо, все понял по выражению моего лица, потому что присел на корточки и подхватил меня на закорки. Так, закрыв глаза и крепко обхватив его руками за шею, я спустилась по трапу на плотик, и матросы заработали веслами, быстро увозя нас прочь от подводной лодки, пока она не превратилась в далекий темный силуэт на фоне океана.

Пока мы ехали, никто на плотике не произнес ни слова. Мало-помалу мои глаза привыкли к темноте. В небе мерцали звезды. Вильгельм сидел у руля, подавшись вперед и напряженно отыскивая на берегу место, где мы могли бы пристать. Мы обогнули мыс, у которого бурлили волны, утесы вздымались высоко к небу, а груды острых камней вдавались далеко в море, и наконец, к моему несказанному облегчению, оказались в более спокойных водах. Когда мы приблизились к берегу, матросы на веслах стали грести аккуратнее и медленнее, так что наш плотик бесшумно скользил по поверхности моря. Нашим взглядам открылась отлогая песчаная полоса, хорошо различимая в свете звезд. К ней они и направили плотик.

Вильгельм выскочил на мелководье и махнул рукой в направлении дюн. Тогда я и увидела то, что все они уже заметили, – дом с темными окнами и одним дымоходом, на верхушке которого сидела белая чайка. Я знала, что чайки любят греться на верхушках печных труб. Значит, где-то там горит огонь и скоро я буду сидеть у него, в тепле и безопасности. Вильгельм вытащил меня из плотика и поставил на песок рядом с ним. Потом склонился ко мне и положил руки мне на плечи:

– Это Англия. Иди туда, в дом, ja? Там твои.

С этими словами он протянул мне флягу и небольшой бумажный пакет. Судя по запаху, там лежали колбаска и хлеб.

– Wasser. – Он постучал пальцем по боку фляги. – Wasser. Ist gut. И еда. Захотите есть, ты и твой мишка, поедите. – Его товарищи уже настойчиво звали его обратно на плот. – Ich kann nicht bleiben, mein liebling, – произнес он. – Wir müssen nun gehen. – Он протянул руку и коснулся моей щеки. – Entschuldigung[26], – сказал он. – Все, мне пора. Прости нас. Прости нас за «Лузитанию».

С этими словам он развернулся, оттолкнул плотик и запрыгнул в него. Я провожала их взглядом, стоя на берегу, пока они не исчезли из виду. Снова остаться одной было грустно и страшно. Я огляделась по сторонам. Пейзаж вокруг был угрюмый и неприветливый. Остров как будто зловеще щерился на меня, а море ворчало и шипело. Это было не то место, где мне хотелось бы быть. Но я напомнила себе, что в доме на вершине холма есть огонь, и люди, которые впустят меня под свой кров, и горячая еда, и мягкая постель. Эта мысль заставила меня немедленно двинуться вверх по крутому песчаному склону. Чайки, гнездящиеся повсюду на скалах, провожали меня подозрительными взглядами. Оставалось лишь надеяться, что обитатели дома окажут мне более радушный прием, чем птицы.

Наверное, я должна была испытывать желание поскорее встретиться с этими людьми, снова услышать английскую речь. Но я понимала, что мое появление неминуемо вызовет вопросы, массу вопросов о том, кто я такая, откуда родом и как появилась на острове. А я ни на один вопрос ответить не смогу. Даже то немногое, что я помнила, – а это были совсем крохи, – я физически не способна была рассказать. И почему так, я тоже не знала. Ну и каким образом я могла объясниться, поведать им все это?

Вблизи дом оказался гораздо больше, чем выглядел издали, он нависал надо мной, прочный, сложенный из камней, сурового вида. Трава вокруг него была выкошена. Чайка, сидевшая на печной трубе, даже не шелохнулась, когда я приблизилась к входной двери, а продолжала сидеть на своем месте, такая же безмолвная, как и сам дом. Думаю, я уже по этому безмолвию поняла, что в доме никого нет, что в нем давным-давно никто не живет, еще прежде чем обнаружила, что нет ни двери, ни стекол ни в одном из окон. Я переступила через порог и очутилась в доме, вместо крыши у которого по большому счету было открытое небо. В дальней стене виднелся очаг, с обеих сторон обложенный камнями, но больше никаких признаков людей тут не было – ни мебели, ничего. Это были заброшенные развалины, и в них теперь обитали одни только папоротники, ежевика да плющ, который увивал стены и выглядывал из окон. Наверху вдруг закричала чайка, точно заявляя мне: «Это все мое! Мой дом! Убирайся прочь!»

Потом, все так же сердито покрикивая, она снялась со своего места на верхушке трубы и скрылась в ночи.

Тут неожиданно хлынул дождь, настоящий ливень, и я, очнувшись, бросилась искать какое-нибудь убежище. Кроме очага, укрыться оказалось негде. Здесь, под единственным уцелевшим участком крыши, можно было найти хотя бы какую-то защиту от воды и ветра. Я продралась сквозь зеленую поросль и забралась в очаг. Я сидела на каменной плите, забившись в угол, и куталась в мое одеяло. Пережду здесь до рассвета, думала я, пока не станет светло, а потом отправлюсь на поиски другого дома, в котором кто-нибудь живет, где меня ждут приветливые лица и теплый прием, на который я так рассчитывала и которого так ждала.

Совсем замерзшая и мерзнущая с каждым часом все больше и больше, я не могла заснуть. То была самая длинная ночь в моей жизни. Как только на ночном небе погасли звезды, при первых же проблесках серого света еще до зари я уже была на ногах и поспешила покинуть разоренный дом, с облегчением вздохнув, когда его пустота осталась позади. Я взяла с собой все свое имущество: мое одеяло, моего плюшевого мишку, флягу с водой и пакет с едой – и с надеждой в сердце отправилась обходить остров в поисках других домов, в поисках того, кто принял бы меня и помог. Я не имела ни малейшего представления ни насколько велик этот остров, ни сколько на нем может оказаться домов и людей.

Мне понадобилось всего ничего, чтобы с упавшим сердцем понять, что никаких других домов на острове нет вообще. В зарослях папоротника я наткнулась на остатки чего-то, что могло некогда быть домом или, возможно, часовней, потому что неподалеку обнаружилось надгробие с высеченным на нем именем, настолько стершимся от времени, что я не смогла его разобрать. Но за исключением остатков этой постройки и развалин, в стенах которых я провела ночь, мне не удалось найти больше ничего, даже отдаленно походившего бы на человеческое жилище. Вокруг виднелись десятки других островов, разбросанных там и сям среди моря, точно какой-то великан в приступе ярости расшвырял по океану пригоршни валунов. На многих из них я даже могла различить дома, но все они были далеко, слишком далеко, чтобы мне под силу было добраться до них вплавь. Видела я и лодки – парусные лодки, гребные лодки, – как вытащенные на берег, так и стоявшие на якоре поодаль, а кое-какие и вовсе были в море. Там, далеко, были лодки, люди, дома – вот только все они были там, а я здесь.

Понятно было одно: мой остров совершенно необитаем, если не считать чаек, которые следили за мной, куда бы я ни шла, вились надо мной с пронзительными криками, недвусмысленно давая понять, что возмущены моим вторжением в их мирок. Маленькие зуйки, бродившие по прибрежной полосе среди выброшенных на песок водорослей в поисках чего-нибудь съестного, похоже, не возражали против моего присутствия, но они меня почти не замечали. Не обращали на меня внимания. Они были красивые, но меня это не слишком утешало. Меня давили мысли о моем бедственном положении, ощущение полной безысходности и одиночества. Я понятия не имела, что мне делать, поэтому решила осмотреть мой остров еще раз, более тщательно.

Я уже выяснила, что островок, на который меня высадили, не просто маленький, а крошечный. На то, чтобы обойти его целиком, времени у меня ушло всего ничего, и очень скоро я вновь очутилась перед теми самыми развалинами, что оказалось очень кстати, потому что шел очередной шквал, на море поднялось яростное волнение, ветер разметал по небу чаек и ворон, точно палые листья. Я добежала до дома ровно в тот момент, когда хлынул дождь, и снова забралась в очаг. Меня терзал голод, от слабости я еле держалась на ногах. Надо было поесть. Но теперь я знала, что должна растянуть мой скудный запас съестного как можно на дольше, потому что неизвестно было, удастся ли мне отыскать здесь хоть что-то, пригодное в пищу. Поэтому съела я ровно столько, чтобы заглушить голодные спазмы, и ни крошкой больше. Колбаска, хлеб и вода согрели и подкрепили меня, и я принялась обдумывать мое положение.

Единственная моя надежда, рассудила я, заключалась в том, чтобы попытаться добраться до одного из соседних островов, это было яснее ясного. Но как до них добраться? Лодки у меня не было. Пытаться преодолеть такое расстояние вплавь нечего было и думать. Да, я хорошо видела эти острова, но они вполне могли находиться отсюда в сотне миль. Хотя там жили люди, меня они не видели. Кричать я не могла: у меня не было голоса. Развести огонь тоже не могла: у меня не было спичек. Оставался один-единственный выход.

За моим домом возвышалась огромная скала, господствовавшая надо всем островом. Она, без сомнения, была самой высокой и самой заметной точкой на острове. Я заберусь туда – пусть даже мне нелегко придется, – поднимусь на вершину и буду поджидать там, пока поблизости не покажется какая-нибудь лодка. Тогда я буду махать руками, стоять и махать руками, пока кто-нибудь меня не заметит. Рано или поздно кто-нибудь на тех островах или на одной из проходящих мимо лодок обязательно увидит меня и придет на выручку. Я решила забраться на скалу немедленно, не откладывая.

Все свои пожитки я оставила на каменной плите в очаге – чтобы влезть на вершину, мне понадобятся свободные руки, – и двинулась к подножию скалы. Оттуда, снизу, она показалась мне еще более внушительной, чем я себе представляла: выше, круче и страшнее. Но я должна была это сделать. У меня не было выбора. Я начала подъем, стараясь не смотреть вниз, сосредоточившись лишь на том, чтобы добраться до вершины. Местами мокрый камень был предательски скользким после дождя. Ноги у меня тряслись от напряжения – и от страха. Когда мои пальцы или ступня в очередной раз соскальзывали, сердце у меня начинало бешено колотиться. Временами его стук начинал отдаваться в ушах. Я твердила себе, что каждый маленький шажок вверх приближает меня к цели, что я смогу, что я справлюсь. К тому моменту, когда я добралась до вершины, я еле дышала, руки и ноги меня не слушались. Мне хотелось выпрямиться в полный рост и триумфально замолотить кулаками в воздухе, но сил хватило только на то, чтобы плюхнуться на землю и сидеть, тяжело переводя дух.

Я огляделась по сторонам. Острова были повсюду вокруг, близкие и далекие, куда более многочисленные, чем я думала, похожие на большие и маленькие пельмени, разбросанные по всему морю. Из-за облаков внезапно выглянуло ослепительное солнце, и море прямо у меня на глазах из бирюзового вдруг стало зеленым. На некоторых, более крупных островах я могла различить ряды домов, ферм и церквей. И там были люди. Отсюда я видела их очень четко, крошечные фигурки вдалеке, спешащие по своим делам вдоль берега, стоящие на причалах, работающие в полях. И лодки сновали по морю туда-сюда. В один миг позабыв про усталость, я вскочила на ноги и замахала обеими руками как сумасшедшая. Не помня себя, я даже пыталась кричать. Но все, что мне удалось выдавить из себя, – это лишь сиплый шепот, больше похожий на кваканье, и даже он отозвался такой болью в горле, что я вынуждена была замолчать.

Не знаю, сколько я так простояла, размахивая руками. Повсюду, куда бы я ни посмотрела, между островами мелькали рыбачьи лодки. Именно им я махала. Но в конце концов я поняла, что ни одна из них не взяла курс к моему острову, что я слишком далеко, чтобы они меня заметили, как бы я ни выбивалась из сил. Но я все равно махала – а что мне еще оставалось? Я махала, пока руки у меня не начали гореть от боли, пока они не отказались подниматься. Я стояла на месте и махала, надеясь и молясь, что какая-нибудь из этих лодок развернется и поплывет в мою сторону. Когда одна из них сменила курс, у меня словно открылось второе дыхание. Но, продолжая махать, я уже понимала, что все напрасно. Чайки, видимо, тоже это понимали. Они кружили надо мной с хриплым хохотом, насмехаясь надо мной, дразня меня. Потом они начали пикировать на меня, пытаясь согнать со скалы. Но я не намерена была уступать.

Я проторчала там весь день, вопреки всему надеясь, что удача улыбнется мне и кто-нибудь из этих рыбаков подойдет достаточно близко, чтобы меня увидеть. Я сидела, обхватив колени руками, чтобы не дрожать от холода, слишком усталая, чтобы махать, слишком усталая, чтобы даже стоять. К вечеру поднялся ветер, я продрогла до костей и неукротимо дрожала. Но все равно упрямо сидела на скале, все равно на что-то надеялась. Лишь когда стемнело, я признала свое поражение и начала долгий спуск обратно. Я совсем окоченела и не чувствовала ни рук, ни ног. Абсолютно уверена, что именно по этой причине я и упала. Видимо, я потеряла равновесие и поскользнулась. Не знаю. Не помню даже, как я летела, помню лишь, как очнулась на земле, в зарослях папоротника, с пульсирующей болью в голове и лодыжке, а надо мной снова с насмешливыми криками вились чайки. Я ощупала лоб. Он был липким от крови.

Глава двадцать третья

Из другого мира

Я кое-как доковыляла обратно до развалин, приютивших меня, мечтая о том, как выпью воды и перекушу колбаской с хлебом. Но едва я переступила порог, как немедленно поняла, что произошло. Повсюду в зарослях папоротника и ежевики были разбросаны обрывки коричневого бумажного пакета. Хлеба и колбасы даже след простыл. Мой плюшевый медвежонок валялся в луже мордочкой вниз.

Я мгновенно поняла, кто был виновницей. Она сидела там, на верхушке трубы. Если бы у чаек были губы, она бы их облизывала. До чего же самодовольный у нее был вид! Я схватила камень и швырнула в нее. Он попал в трубу, но достаточно близко, чтобы спугнуть чайку. Она с возмущенным криком взмыла в воздух. Это была моя маленькая месть, мой крохотный триумф, но удовлетворение, которое я испытала, не продлилось долго. Когда ты голоден, голоден по-настоящему, удовлетворения не приносит ничто, кроме еды. Такое открытие сделала я тогда. А если у тебя нет еды, но есть вода, пей, сколько сможешь, потому что чем-то же нужно заполнить желудок, а что-то – это лучше, чем ничего. Я выпила всю воду, остававшуюся в моей фляжке, до последней кали, до самой малюсенькой капельки, проглотила всю ее одним залпом. Фляжка опустела, прежде чем я успела спохватиться, что надо бы оставить хоть немного на потом.

Я свернулась калачиком под одеялом на каменной плите в очаге, совершенно не боясь сгущающейся темноты, не тревожась о том, каким образом я буду выживать на этом пустынном острове без еды и воды, не беспокоясь больше о том, спасут меня или нет, – я была слишком зла на себя, чтобы думать обо всем этом. Мне не давала покоя мысль, какой же дурой надо было быть, чтобы не спрятать еду от чаек. Ну почему я об этом не подумала? А теперь я в довершение всего еще и выхлебала остатки воды. Так что больше у меня не было ни еды, ни воды. Надо же было быть такой дурой. Дурында! Дуреха! Эти слова неотступно крутились у меня в голове, повторяясь снова и снова.

Холод пробирался сквозь одеяло и пронизывал каждую косточку в моем теле. Я не могла спать из-за того, что меня били кашель и дрожь. А потом, точно по волшебству, темные тучи, несущиеся по ночному небу, расступились, словно кто-то раздвинул занавес, и в просвет, яркая, круглая и прекрасная, выкатилась луна. При виде ее я вдруг начала негромко напевать что-то без слов. Я понятия не имела зачем. Я знала лишь, что звук моего собственного голоса, который вновь вернулся ко мне, пусть даже я могла лишь негромко что-то мычать, приподнял мой дух. Поэтому, глядя на луну в небе, я продолжала напевать. Пусть я не могла выдавить из себя ни слова, зато могла воспроизвести мелодию. В ту ночь я убаюкала себя собственным пением.

Проснулась я, когда в небе надо мной только начинали появляться первые проблески зари. Я закоченела, все тело у меня ломило, и очень хотелось пить. Напрочь забыв про подвернутую лодыжку, я поднялась, и ногу немедленно пронзила острая боль. Нога подломилась, и я упала. Я попыталась снова подняться, попыталась пройтись, держась за стену, чтобы понять, какую нагрузку способна выдержать моя лодыжка, если вообще на это способна. Наступать на ногу оказалось невозможно, любая попытка перенести вес на ступню отзывалась адской болью. Было понятно, что, пока лодыжка не заживет, нечего даже и думать пытаться снова подняться на скалу, чтобы махать проплывающим мимо лодкам. Впрочем, теперь все это отступило для меня на второй план. У меня не осталось ни воды, ни еды. Нужно было найти и то и другое. Жажда уже мучила меня куда сильнее, чем голод. Откуда-то в голове у меня крепко сидела мысль, что без еды можно обходиться много времени, если есть вода, а вот без воды долго не протянешь.

Я начинала мало-помалу обдумывать, как мне быть дальше, что нужно сделать для того, чтобы выжить, и каким образом это сделать. Прежде всего, мне необходима была палка, на которую я могла бы опереться, что-то вроде костыля. Без него ходить я не могла. На острове я не заметила ни одного дерева. Но море часто выносит на берег всякие обломки, подумалось мне. На песчаном пляже, где меня высадили, наверняка удастся найти что-нибудь, что можно приспособить под костыль. До берега было совсем близко. И я с горем пополам, где ковыляя, где ползком, добралась до дюн, а оттуда по песку съехала на спине на пляж. Плавника нигде поблизости видно не было, на песке валялись лишь ракушки да морские водоросли, вынесенные приливом. Я поковыляла к краю воды. Из-под ног у меня выскочил краб и засеменил к отмели. Я подумала о том, чтобы поймать его, убить и съесть, но у меня не хватило духу сделать это. Однако, провожая его взглядом, я слегка приободрилась. Я могла его съесть. С голоду я тут не умру.

Стоя на песке, я принялась осматриваться. Теперь это был мой мир, и он был несомненно красив: золотистая рябь моря под голубыми небесами, зеленые, серые и желтые пятна островов повсюду вокруг, багряные вершины холмов в лучах утреннего солнца и птичий гомон, оглашающий воздух. Да это же настоящий рай, подумалось мне. И повсюду была вода, но, к сожалению, морская, а не пресная. Я вполне могу умереть в этом раю от жажды, хотя до людей отсюда – рукой подать.

Я медленно вернулась по берегу обратно и на четвереньках заползла по песчаному склону наверх. Не окажись я вынуждена передвигаться ползком, я никогда бы не заметила в зарослях тростника моток старой веревки, выбеленной солнцем, с прикрепленным к ее концу воротом, рядом с которым валялись обломки деревянной двери. А за ней был плавник, целая куча, наполовину занесенная песком. Его не могло забросить сюда волнами, подумала я. Слишком далеко отсюда было до пляжа, до того места, куда, судя по следам, доходили волны, слишком высоко в дюнах. К тому же плавника была огромная куча. Его явно сложили здесь специально, зачем – я не знала, зато знала теперь, что это было дело человеческих рук, а это означало, что здесь кто-то побывал. Здесь бывали люди! Они приплывали на этот остров. Значит, они могут приплыть сюда снова. Внезапно у меня забрезжила новая надежда. А в следующий же миг я получила еще один повод приободриться. Я рылась в куче плавника до тех пор, пока не нашла то, что искала: крепкий кусок дерева, как раз подходящей длины для костыля.

Совсем воспрянув духом, я похромала обратно к разрушенному дому. Видимо, все это время мысли мои подспудно крутились вокруг воды, потому что уже на подходе к дому меня внезапно осенило: ведь люди же не только приплывали сюда на лодках! Когда-то они жили здесь, в этом доме. А без воды долго не проживешь. Это никому не под силу. Никто не стал бы строить дом на острове, на котором нет воды. Значит, где-то должен был быть колодец. Оставалось только его найти. Я обыщу на острове каждый дюйм, пока не найду колодец: остров совсем крошечный, много времени на это не уйдет. Тогда я смогу наполнять флягу в любое время. Недели три я так продержусь. А если понадобится, если у меня не будет никакого другого выхода, я могу ловить крабов и есть их. К тому же на камнях я видела моллюсков. Наверное, их тоже можно есть. И рано или поздно какой-нибудь рыбак подойдет на своей лодке достаточно близко к острову – может, даже тот самый, кто собрал в дюнах кучу плавника, – и тогда меня найдут и спасут.

Нужно было лишь отыскать этот колодец и каждый день терпеливо ждать, не пройдет ли мимо лодка, а моя лодыжка тем временем заживет, и тогда я смогу снова подняться на скалу и махать лодкам оттуда.

Окрыленная этими головокружительными мечтами, я тут же приступила к поискам колодца, который просто обязан был быть на острове. Я решила, что начать разумнее всего будет с окрестностей дома. По логике вещей, рассудила я, колодец скорее должен быть расположен где-нибудь рядом с домом, нежели на другом конце острова. Почему-то я считала, что отыскать его будет несложно. Я ошибалась. Папоротник и ежевика, покрывавшие, наверное, бо́льшую часть острова, были высотой с меня саму. Никаких тропинок в них я найти не смогла. Приходилось продираться сквозь эти заросли, прокладывая себе дорогу костылем. В некоторых местах папоротниковая поросль была такой густой и высокой, что я не отваживалась в нее сунуться, а колючие кусты ежевики царапали мне ноги и хлестали меня по лицу и шее. Это были настоящие джунгли.

Весь тот день и следующий за ним я продолжала поиски, и нельзя даже сказать, что полностью на голодный желудок, потому что мне попадалось достаточно крошечных зеленых ежевичинок, чтобы кое-как заморить червячка. А вот жажда из сильной очень быстро стала невыносимой. Я была вынуждена опускаться на четвереньки и пить из луж, когда удавалось на них наткнуться. Их было не так уж и много, и вода в них была затхлой. Я все еще искала колодец, но чем дальше, тем менее решительно, менее настойчиво и уже почти без надежды. У меня не было никакого желания продолжать. У меня больше не было сил продираться через заросли папоротника и ежевики, заглядывать в дебри, где я еще не была. Чем дальше, тем бесцельнее становились мои блуждания, а растущая безнадежность моего положения нередко доводила меня до слез. По ночам царапины и порезы, покрывавшие все мое тело, не давали мне заснуть, а лодыжка постоянно напоминала о себе болью. Я сворачивалась клубочком под одеялом, прижимая к себе плюшевого мишку, и принималась раскачиваться, чтобы уснуть. Но ничто не могло заглушить голодные спазмы, терзавшие меня.

Я больше не напевала мою мелодию луне, потому что луна не показывалась, а если я пыталась петь, то вместо музыки выходили всхлипы, а то и рыдания. Я изо всех сил старалась не плакать не потому, что пыталась быть храброй – какая там храбрость, когда мной уже давным-давно овладело чувство отчаяния, – но потому, что знала: стоит мне только начать рыдать, как очень скоро меня скрутит кашель, который привязался ко мне и никак не желал проходить и от которого я содрогалась всем телом.

Не знаю, сколько прошло дней и ночей, но однажды ночью, когда я лежала в своем укрытии, пытаясь укачать себя, чтобы уснуть и больше не кашлять, пытаясь забыть об исцарапанных ногах, о пульсирующей боли в лодыжке, вдруг разразилась страшная гроза, ветер завыл в трубе, засверкали молнии, превращая ночь вокруг меня в день. До этого момента мне в моем очаге было достаточно сухо, но теперь дождь и ветер залетали внутрь, и я совсем забилась в угол, под каменный козырек, где можно было хоть как-то укрыться от непогоды. Там я и сидела, съежившись, под одеялом, подтянув колени к груди и крепко прижимая к себе своего мишку, и пыталась унять душивший меня мучительный кашель. Надсаженная грудь болела, ободранное горло саднило. Насмерть измученная, я, видимо, в конце концов провалилась в сон.

Проснулась я от звука бегущей воды. Потом, когда сверкнула молния, я ее увидела. Вода лилась из дымохода в очаг бурным потоком. Я немедленно сообразила, что́ нужно сделать. Я схватила свою фляжку, которую хранила на полке над очагом, отвинтила крышку и подставила ее под струю воды. Когда фляга наполнилась, я приникла к ней и пила, пока могла, потом вновь наполнила фляжку. На этот раз я дала себе слово, что буду экономить воду, растягивать, чтобы хватило как можно на дольше, буду вести себя разумно. И я сдержала слово, именно так и поступила. Но после той грозы дождя потом не было больше довольно долго, и вскоре моя фляжка снова опустела, а лужи высохли на солнце. Лодыжка моя теперь переливалась всеми цветами заката. Я часто разглядывала ее. Я очень ею гордилась, и опухоль со временем слегка спала. Теперь я даже могла на нее наступать, но по-прежнему не в полную силу.

Та ночь, когда была гроза, стала последней, которую я толком помню. Все, что происходило после нее, слилось в моем сознании в бесконечные дни, перетекающие из одного в другой. Я слишком ослабела, чтобы забраться на скалу или продолжать поиски колодца, и ограничивалась тем, что часами просиживала в дюнах, высматривая, не проплывет ли мимо рыбачья лодка. Они проплывали, но всякий раз очень далеко. Мне удавалось ловить на отмелях небольших крабов и собирать на камнях моллюсков, из которых я потом выедала студенистую желтоватую плоть. Порой я натыкалась на птичьи гнезда и лакомилась яйцами. Для меня это был настоящий пир. Потом мне часто становилось плохо. Помню, как часами лежала в очаге, скорчившись, держась за живот и постанывая от боли. Иногда снова шел дождь, правда, у меня больше ни разу не вышло наполнить мою фляжку доверху, но, видимо, мне все же удавалось каким-то образом набирать достаточно воды, чтобы продержаться до следующего раза. Я всегда старалась оставить небольшой запас воды на донышке фляги до следующего дождя, никогда не выпивать все.

Под конец у меня не осталось уже ни сил, ни желания куда-то выбираться из очага. Я готова была сдаться. Я это сознавала, и мне было все равно. Вся надежда на выживание, вся надежда на спасение меня покинула. Временами мне чудилось, что я тону в безбрежных волнах печали. Мне не то чтобы незачем больше было жить, скорее я осознала, что жить я не буду. Лежа клубочком в своем очаге, я частенько думала, что лучше бы мне было тогда соскользнуть с крышки рояля в море. Так было бы быстрее. А не медленно, мучительно и печально, как сейчас.

Были моменты, когда начинало пригревать солнце, и под его лучами холод и печаль на время отступали. Тогда я радовалась тому, что все еще жива, и почти верила, что, пока теплится жизнь, теплится надежда. Видимо, я изо всех сил цеплялась за эти последние остатки надежды, понемножку пила воду, поэтому и оставалась еще в живых в тот день, когда услышала чей-то голос, раздавшийся где-то вдалеке, и шаги, приближавшиеся к дому, а потом увидела мальчика, который склонился надо мной и протянул мне руку. Когда он заговорил, его слова, казалось, донеслись откуда-то из другого мира.

Глава двадцать четвертая

Поганая немка!

Архипелаг Силли. Октябрь 1915 года

Вскоре Альфи убедился, что Люси знает весь остров как свои пять пальцев. Она носилась по тропинкам и скакала в зарослях вереска, а он повсюду следовал за ней как приклеенный. Но все его мысли крутились вокруг слов, которые произнесла Люси. «Wasser» и «gut». Это были не английские слова. Да, они были отдаленно похожи на английские, но английскими не были. Альфи понимал, что это значит – что все были правы. Люси – немка. Теперь в этом не могло быть никаких сомнений, как бы трудно ему ни было в это поверить. Все слова, которые он слышал от нее, могли быть немецкими и, наверное, немецкими и были. Да не наверное, а точно. Чем больше он об этом думал, тем сильнее в этом убеждался.

Словно дикая козочка, Люси перепрыгивала с камня на камень и скакала по отмелям. Альфи следовал за ней повсюду, куда бы она ни шла, – а угнаться за ней оказалось не так-то просто. Он и не догадывался, что она может быть такой проворной, такой быстроногой. Задыхаясь от восторга, она будто бы на каждом шагу делала все новые и новые открытия, точно ищейка, напавшая на след, ищущая и отыскивающая. И едва ли не каждое такое открытие заставляло ее разыгрывать маленькую сценку – пантомимой и жестами, – смысл которых начисто ускользал от Альфи и ставил его в тупик.

И все же она – Альфи видел это – старалась так усердно, как никогда прежде, пытаясь произнести слова, которые упорно не желали выговариваться как положено, и помогая себе отчаянной жестикуляцией. Все эти гортанные звуки и прищелкивания языком напомнили Альфи старую мамашу Стеббингс из Атлантик-Коттеджа с Галечного берега – она появилась на свет глухой, да еще и с волчьей пастью. Никто не понимал ни слова из того, что она говорила. Она тоже изъяснялась при помощи взглядов и жестов, но Альфи все равно никогда толком не разбирал, что она пытается до него донести. Беда была в том, что старая мамаша Стеббингс начинала злиться, если ее не понимали, и тогда волей-неволей приходилось давать деру, из-за чего она злилась еще больше.

С Люси дело обстояло иначе. Она не злилась, а просто пыталась донести свою мысль снова и снова, и потом в случае с Люси Альфи очень хотелось понять, что она пытается ему втолковать, подбодрить ее не бросать попыток.

Это было довольно нелегко и сбивало с толку, потому что истории, которые она пыталась ему рассказать, насколько он вообще был способен их разобрать, были никак не связаны друг с другом и напоминали скорее разрозненные кусочки головоломки. В одну минуту она тыкала на море, в сторону маяка на острове Раунд. Потом, поджав ноги, усаживалась на песок и принималась рисовать нечто похожее на огурец. А в следующий миг уже хватала ракушку и изображала, будто поедает ее.

Потом, снова вскочив на ноги и схватив его за руку, она потащила его обратно к чумному бараку, а там принялась тыкать в разбросанные повсюду пустые ракушки, после чего повалилась на пол перед камином и, схватившись за живот, начала стонать, явно изображая, что ей очень худо. Миг спустя, заметив на вершине трубы чайку, она взвилась на ноги и, сердито размахивая руками, принялась швырять в нее камнями. Обнаружив в зарослях папоротника старую палку, похожую на кусок плавника, она принялась хромать, точь-в-точь как дядя Билли, когда изображал из себя Джона Сильвера, – при чем тут вообще дядя Билли, Альфи понимать решительно отказывался. После этого она вновь выскочила из чумного барака и помчалась по тропинке, но в следующий же миг неожиданно рухнула на четвереньки и стала делать вид, что по-собачьи лакает из лужи, и все это сопровождалось бурными жестами и потоком нечленораздельных звуков, которые больше всего напоминали бульканье.

По отдельности эти сценки были Альфи даже частично понятны, но они разыгрывались так быстро и сменяли одна другую с такой стремительностью, что все вместе казались лишенными какого-либо смысла. Он постоянно просил показывать помедленнее или повторить еще раз, но не успевал он и рта раскрыть, а Люси уже мчалась куда-то дальше.

В полдень они очутились на вершине большой скалы неподалеку от чумного барака. Альфи хотел, чтобы она посидела, перекусила хлебом с сыром, который дала им с собой Мэри. Возможно, тогда ему удалось бы попытаться успокоить ее и поговорить. Но ее, похоже, не интересовала ни еда, ни разговоры. Все, что она желала делать, – это махать руками и прыгать при виде каждой проплывающей мимо рыбачьей лодки. А когда ей это надоело, она улеглась навзничь и устремила взгляд в небо. Указав на месяц, все еще виднеющийся в вышине, она принялась негромко напевать свою любимую мелодию. Потом похлопала ладонью по камню рядом с собой, приглашая Альфи присоединиться к ней. Они стали напевать вдвоем. Некоторое время спустя они оба умолкли, слушая море, ветер, куликов-сорок и глядя, как с пронзительными криками кружат над ними чайки.

– А они нам не слишком-то рады, а? – заметил Альфи. – По-моему, они хотят, чтобы мы убрались отсюда. Пожалуй, нам и в самом деле пора.

Помогать Люси на спуске потребовалось ничуть не больше, чем на подъеме. Добравшись донизу – а времени на это ей потребовалось куда меньше, чем ему, – она упала на землю и с искаженным от боли лицом схватилась за лодыжку. На миг Альфи даже решил, что она в самом деле подвернула ногу, настолько правдоподобно это выглядело. Но потом он увидел, что ее глаза улыбаются. Тогда он вспомнил, какая распухшая лодыжка у нее была, когда они с отцом привезли ее домой.

– Твоя нога – это случилось здесь, да? – спросил он.

Люси закивала. Тогда-то Альфи и почувствовал наконец, что начинает понимать, что к чему, сложил два и два.

– Значит, ты приплыла сюда на лодке, верно? – начал он. – И жила в чумном бараке – больше ведь негде, да? Ты ела моллюсков, а на скалу забиралась и махала руками, чтобы кто-нибудь тебя заметил и приплыл на помощь. Но никто не замечал, так? До тех пор, пока не приплыли мы, а к тому времени ты была уже одной ногой в могиле. Только к чему там был тот огурец, который ты нарисовала на песке? И я так и не понял, откуда ты приплыла. Мы должны узнать все, Люси, понимаешь? Это очень важно. Ты должна нам все рассказать. И куда подевалась лодка? Не могла же ты приплыть сюда одна. Кто тебя привез? И твоя фляжка, кто тебе ее дал?

Она внимательно смотрела на него и напряженно думала. Альфи видел это. Она хотела ответить ему. Она хотела все ему рассказать. Не успел он опомниться, как она вскочила на ноги и вновь бросилась бежать через вересковую пустошь по тропинке, ведущей к пляжу.

Альфи решил, что, видимо, своими вопросами расстроил Люси, и бросился за ней вдогонку, крича, чтобы она остановилась. Когда он вновь нашел ее, она стояла на коленях на песке и, держа в руке раковину каракатицы, что-то лихорадочно рисовала. Она не оторвалась от своего занятия, даже когда он остановился прямо перед ней. Она продолжала рисовать. Это снова было нечто похожее на огурец, гигантский огурец. Но из него торчала вверх какая-то закорючка. Фонтан воды! Это был кит! Ну точно, кит! Альфи немедленно вспомнилась история про Иону, один из тех дурацких слухов, которые ходили по острову, когда Люси только нашли, насчет того, что ее принес на спине кит.

Но она уже рисовала рядом с китом плот, а на нем трех человек, и у одного из них было что-то в руке – фляжка, фляжка с водой! Закончив рисунок, Люси уселась на коленки и, сделав пару глубоких вдохов, заговорила – очень медленно и членораздельно. Ткнув в человека в лодке, того самого, с фляжкой в руке, она произнесла:

– Вильгельм. Wasser. Gut.

Слова, снова! Те же самые. Но это были немецкие слова. Альфи уже решил, что сохранит все в тайне и будет надеяться, что, вернувшись обратно, Люси продолжит молчать. Заговорить означало выдать себя с головой.

Неожиданно Люси наклонилась вперед и нарисовала в лодке еще одну фигурку – фигурку, которая держала что-то в руках – это был мишка с улыбающейся мордочкой. Ее плюшевый мишка. Засмеявшись, она вновь уселась на пятки и ткнула пальцем себе в грудь.

– Дуреха! – воскликнула она. – Дурында! Дуреха! Дурында!

Снова и снова, заливаясь смехом, повторяла она эти слова. Альфи видел, что она просто радуется звуку собственного голоса, наслаждается внезапно обретенным даром речи, столь же изумленная этому, как и он сам. Альфи тоже был рад слышать эти слова, но совсем по иной причине. Это были английские слова. Английские! Дурында – отец иногда называл так Пег. И мама тоже. Откуда ей было знать это слово, если английский не ее родной язык? Его охватило такое облегчение, что он принялся смеяться вместе с ней, а потом они дружно пустились в пляс, подскакивая и выкидывая вверх ноги, прямо на ее рисунке, как попугаи, повторяя эти слова, эти чудесные, восхитительные слова – снова и снова, все громче и громче, пока все чайки на острове не переполошились и не принялись кружить в воздухе с тревожными криками. Или это тоже был смех?

Все, чего теперь хотелось Альфи, – это вернуться домой, и как можно быстрее. Ему не терпелось поскорее принести родителям хорошие новости. Он решил выбрать более короткий путь до дома. Отплыв от Сент-Хеленс, он взял курс на маяк острова Раунд, благоразумно держась подальше от опасных вод вокруг Мэн-о-Вор. Он знал, что в окрестностях Раунда из открытого океана всегда нагоняет большую волну. Но в такую погоду там было достаточно безопасно, к тому же ему уже приходилось плавать там, и не раз, вместе с отцом. Ветер, прилив и течение будут играть им на руку. И вообще, подумалось ему, это будет даже здорово. И это действительно было здорово. Их крохотная лодчонка кренилась из стороны в сторону, взмывала вверх и ухала вниз на волнах, словно гребень каждой из них был горным перевалом, который надо было преодолеть. Альфи с Люси хохотали и вопили в диком восторге, рожденном и страхом, и ликованием, которые они делили на двоих. Они неслись по волнам, подлетая вверх и проваливаясь вниз, и каждый раз, когда их выносило на гребне волны, хором выкрикивали:

– Дурында! Дуреха! Дурында!

Промокшие до нитки и запыхавшиеся, они преодолели участок, где бушевали волны и ветер, и очутились в более спокойных, закрытых водах пролива Треско. Теперь Альфи был убежден, что день на Сент-Хеленс дал больше, чем все они с доктором Кроу во главе могли надеяться. К Люси явно вернулась память. Полностью или частично, Альфи сказать не мог. Но память к ней вернулась. И она заговорила – да, пусть это были всего лишь два слова, которые она повторяла снова и снова, но это были английские слова. Как пить дать, она вот-вот обретет заново свои воспоминания и дар речи. Это только начало, думал Альфи. Наверняка со временем она будет говорить все свободней и свободней, а там и память восстановится окончательно. Очень скоро они узнают, кто такая Люси Потеряшка, и все прочее про нее тоже.

Когда они вошли в Зеленую бухту, уже начался отлив. На берегу не было видно никого, кроме дяди Билли. «Испаньола» сохла на песке. Билли на берегу трудился над рулем. Потом обошел лодку кругом. Судя по всему, он осматривал ее, проверял обшивку, ласково похлопывая свою красавицу по боку. Он не мог не видеть их приближения, но даже виду не показал, что заметил их. Он был занят делом, а они знали, что в такие моменты его лучше не трогать, поэтому не стали его отрывать.

Альфи выбросил якорь и уже спускал парус, когда вскинул глаза и увидел, что по берегу к ним приближается Зебедия Бишоп с дружками. В следующий же миг они с криками и улюлюканьем бросились к их лодке, всей шайкой, явно жаждая крови. Альфи собрал все свое мужество и приготовился принять бой. Конечно, можно было бы попытаться удрать, но удирать тут, в общем-то, некуда, спрятаться негде. До дома слишком далеко – не добежать. Люси вцепилась в свою фляжку, как в оружие.

– Все в порядке, – сказал ей Альфи, пытаясь говорить уверенным тоном. – Это они придуриваются. В драку они не полезут.

Теперь их разделяли считаные ярды. «Держись, – мысленно приказал себе Альфи. – Что бы ни было, держись, не показывай, что тебе страшно».

– Чего тебе надо, Зеб? – спросил он.

– Что, в школу мы сегодня не ходили, да? – пропел Зеб. Потом он переключил свое внимание на Люси. – Ну и где же мы были? Катались домой, в гости к фрицам? – насмешливо протянул он. – И как, весело было? Много младенцев на штыки подняли? – Он протянул руку и выхватил у нее флягу. – А это у нас тут что такое? – Он отвинтил крышку, сделал глоток, потом с отвращением сплюнул на землю и утер губы тыльной стороной ладони. – Поганая немецкая вода, – процедил он. – Поганая, как ты сама. – Он поднес фляжку к глазам, внимательно рассматривая ее. – Так-так, – произнес он, – кто бы мог подумать! Тут у нас кое-что написано. А знаешь, что? Хочешь, прочитаю? Тут большими буквами написано: «Берлин». Берлин? Смотрите-ка, ребята, – продолжал он и, вскинув фляжку, продемонстрировал ее своим дружкам. Голос его стал еще более торжествующим и угрожающим. – Ну, географию-то мы в школе проходили, столицы знаем. Знаем небось, что в Англии такого города нет. А вот в Германии есть, так ведь?

Видя, что кольцо вокруг них сомкнулось, Альфи вскинул кулаки.

– Не подходи, Зеб, – предупредил он, – а не то я тебе нос расквашу. Вот увидишь.

Спиной он чувствовал Люси – она вцепилась в его куртку, прижалась к нему, уткнувшись лбом в его спину. Зеб с дружками заулюлюкали. Альфи не сдвинулся с места.

Внезапно Люси выскочила из-за его спины и набросилась на Зеба, что стало полнейшей неожиданностью как для него самого, так и для всех остальных. Но эффект неожиданности длился недолго. Альфи сшибли с ног ударом в спину и начали избивать ногами. Сжавшись в комочек, он краем глаза увидел, как Люси сидит верхом на Зебе и молотит его кулачками, но потом ее оттащили остальные и, повалив на землю, тоже принялись метелить. Она пыталась ползти к нему, но ей не дали. Альфи вскинул глаза; над ним маячили злорадные лица, смеющиеся, улюлюкающие и выкрикивающие:

– Поганая немка! Поганая немка! Поганая немка!

Глава двадцать пятая

Гадкий утенок

Неожиданно избиение прекратилось, и выкрики тоже. Когда Альфи открыл глаза, мальчишки улепетывали в разные стороны. Лишь тогда он увидел и понял почему. Дядя Билли ухватил Зеба за шкирку, приподнял над землей и, подержав так несколько секунд, швырнул на землю, точно мешок с картошкой. Хныча и откашливаясь, Зеб на нетвердых ногах поковылял по песку прочь. Дядя Билли поднял с земли флягу, которую выронил Зеб, и протянул ее Люси. Потом помог им обоим подняться на ноги и отряхнуться. Проделав все это, он потряс кулаками в воздухе и прогудел:

– Йо-хо-хо!

– Йо-хо-хо! – эхом отозвались они. Потом все трое принялись распевать это на разные лады, и Люси тоже, потрясая кулаками.

– Пойдем. Смотрите, – сказал дядя Билли, беря их за руки. – Моя «Испаньола», я ее закончил.

Держась за руки, они двинулись по берегу Зеленой бухты к паруснику и остановились перед ним в восхищении. Лодка сверкала от носа до кормы, паруса трепетали и хлопали на ветру, а на топе мачты развевался «Веселый Роджер». «Испаньола» была великолепна.

– Завтра, – сообщил им дядя Билли, – я ухожу в плавание к Острову сокровищ. Он лежит за семью морями, и я переплыву их все, пока не найду его.

И, ни слова больше не говоря, он развернулся и зашагал прочь к своей сараюшке.

Тут на берегу показалась Пег. Поэтому домой они поехали верхом, но по дороге вынуждены были сделать крюк. Пег не желала везти их прямо домой, поэтому им пришлось сначала объехать весь остров, прокатиться мимо Самсонова холма, мимо Камышовой бухты и Адской бухты, и за все это время ни один из них не проронил ни слова, пока они не очутились на вересковой пустоши над Матросской Головой. Там Пег решила сделать остановку и попастись. Они слезли и уселись на мягкой траве, глядя на океан, погруженные каждый в свои мысли.

Некоторое время спустя Альфи нарушил молчание.

– Отец говорит, там, по ту сторону Атлантики, Америка. До нее две тысячи миль. Когда-нибудь я туда поеду. У них там есть все. Горы, пустыни, здания высотой до самого неба, ковбои и индейцы и поезда с машинами, целые сотни машин. Я видел в журнале картинки. Мне дядя Билли показывал. Он там был. Он везде был. Но на Остров сокровищ он точно не поплывет. Это все пустые разговоры. Он всем уже уши прожужжал про то, как когда-нибудь опять отправится путешествовать по миру. Никуда он не отправится. А ты была в Америке, а, Люси?

Он не ожидал получить от нее ответ, и он его не получил.

– Люси, – продолжал он, – ты только что сказала «йо-хо-хо». И «дурында». И «дуреха». Ты сказала «Вильгельм» и еще всякие другие немецкие слова. Ты сказала «пианино». Значит, ты можешь говорить и остальные слова. Ты можешь говорить, ты же знаешь, что можешь. Ты должна рассказать мне. Я должен знать. Как только все узнают про твою фляжку – а они узнают, можешь мне поверить, и очень скоро, – они будут думать то, что им хочется думать. А мне надо будет встать и твердо сказать, что ты англичанка. Беда в том, что я уже сам не знаю, во что верить. В одну минуту ты говоришь немецкие слова, а в следующую – английские. Но с другой стороны, мне тут пришло в голову, что ты могла слышать, как отец зовет Пег дурындой или мать, так ведь? И просто повторила за ними. Кто ты такая, Люси? Откуда ты? – Он взял в руки флягу и посмотрел на нее. – Тут написано «Берлин», Люси.

Люси, которая все это время сидела с каменным лицом, уткнувшись подбородком в колени и глядя, как Пег пасется в зарослях вереска, никак не отреагировала. То ли она вообще не слушала, что он говорил, то ли спряталась обратно в свою раковину.

Когда они вернулись домой, в таком состоянии она оставалась целый вечер: отказывалась от еды, не стала даже ставить никакую пластинку, лишь бродила по кухне как неприкаянная, внимательно разглядывая развешенные по стенам рисунки, полностью поглощенная ими и не обращая внимания ни на что и ни на кого вокруг.

Разумеется, Джиму с Мэри тоже хотелось узнать обо всем, что произошло с ними на Сент-Хеленс, и они принялись подробно расспрашивать Альфи о словах, которые произнесла Люси на самом деле, о драке на берегу Зеленой бухты и о том, как дядя Билли пришел им на выручку. Но больше всего их обеспокоила фляжка.

– Вот ведь в чем беда, – сказал отец Альфи, – Зебедия-то был прав. Тут так написано: «Kaisers Fabrik. Berlin»[27]. Тут уж ничего не скажешь, да, Мэриму? Даже если и захочешь. Фляга эта немецкая. Либо наша Люси нашла ее где-то на острове, куда ее выбросило волной, либо ей кто-то ее дал. И я знаю, что они будут думать, когда Люси с Альфи в понедельник придут в школу, – только там им на помощь дяди Билли рассчитывать не приходится, верно?

– Никуда они не пойдут, – отрезала Мэри. – Я не пущу их ни в какую школу ни в понедельник, ни когда-либо вообще, если уж на то пошло. Ты остаешься дома, Альфи. Мы все останемся дома и будем защищать друг друга. – Она протянула руку и ухватила за локоть Люси, которая как раз проходила мимо. – Люси, милая, – сказала она. – Пойди-ка ты присядь, а? Ты, наверное, на ногах не держишься от усталости. Может, тебе почитать? Давай я отведу тебя наверх и почитаю книжку?

Люси замотала головой.

– Может, тогда Альфи? Ты ведь ей почитаешь, да, Альфи?

Люси снова замотала головой, потом выскочила из кухни, но через несколько минут вернулась обратно с книжкой в руках. Она подошла к Джиму и протянула ему книгу.

– Я не слишком хорошо читаю, Люси, – признался тот. – Нет, конечно, уметь-то я умею, как не уметь. Но мне в детстве некогда было обучаться этим вашим школьным премудростям.

Люси сунула книгу ему в руку, не желая сдаваться, и забралась к нему на колени. Потом прижалась затылком к его груди, закрыла глаза и стала ждать.

Выбора у Джима не оставалось. Он открыл книгу.

– «Гадкий утенок», – начал он.

– О, это ее любимая, – сказал Альфи. – Я его ей раз сто читал.

Джим читал медленно и неуверенно, время от времени спотыкаясь на каком-нибудь слове и прерываясь, чтобы извиниться. Но Люси это как будто ничуть не мешало. Она так и сидела с закрытыми глазами, но Альфи все равно это видел. Он не сомневался, что Люси сосредоточенно ловит каждое слово. Некоторое время спустя ее глаза распахнулись. Она пристально смотрела на одну из картин на стене, наморщив лоб.

Джим продолжал читать. Люси сползла с его коленок и подошла к граммофону. Альфи решил, что она собирается поставить пластинку, но она не стала этого делать. Остановившись, она устремила взгляд на рисунок на стене. Это был один из тех, на которых она изобразила усатого великана – он сидел на берегу озера и читал книжку уткам, бродившим у его ног. Потом очень медленно она подошла к кухонному шкафчику, достала оттуда свою коробку с карандашами, вытащила карандаш и подписала что-то в самом низу рисунка. После этого она отложила карандаш и пошла наверх, не дослушав сказку. Джим остановился.

– Я же говорил, не мастер я читать, – проворчал он.

– Что она там написала? Что там написано? – заволновалась Мэри.

Альфи поднялся и подошел посмотреть.

– «Папа», – прочитал он вслух. – Тут написано «папа». – Они все столпились перед рисунком, чтобы посмотреть. – Это та самая книжка, мама! – воскликнул он. – Про гадкого утенка. Наверняка. А этот мужчина, он ее отец, и он читает книжку уткам, так ведь? Ну конечно. Вот почему она все время просит читать ей эту книжку. Она напоминает ей о папе. Это он, точно он. Это ее отец.

– Но он же настоящий великан, – заметил Джим. – Сам погляди. Он ростом почти с деревья вокруг.

– Большой он или маленький, это не важно, – сказал Альфи. – Важно то, что она помнит его. Она помнит своего отца.

Уже поздно вечером, намного позднее того времени, когда они обычно ложились спать, они втроем по-прежнему сидели за кухонным столом, пытаясь сложить из разрозненных кусочков всю головоломку целиком. Больше всего их занимал вопрос, что это за озеро такое и где оно находится, и почему вокруг такие высокие деревья и дома. А также почему нарисованный великан так старомодно одет. Как заметил Джим, плащ, который на нем был, очень походил на плащ Джона Сильвера, который любил носить дядя Билли.

– И вообще, может, это дядя Билли, – высказал предположение Джим. – Смотрите, какая у него длинная шея, совсем как у нашего Билли. И носище здоровенный, ну точь-в-точь как у него.

Мэри стала возражать, но Джим не сдавался.

– Не в обиду ему будь сказано, Мэриму, – заметил он, – но носище у него дай бог, что есть, то есть. Может, это он и есть, может, это портрет дяди Билли. Он ей нравится. Может, он рассказывает ей истории. Он любит истории, любит свои книжки, ты же сама знаешь.

– Почему тогда она подошла и написала тут «папа», отец? – возразил Альфи.

На это ни у кого ответа не нашлось. Разговор перекинулся на дядю Билли и на «Испаньолу», на то, какой она вышла красавицей.

– Отличная идея пришла тогда тебе в голову, Мэриму, – похвалил жену Джим. – Если кто корабли начал строить, это уж навсегда, так ты сказала. Тогда, пять лет тому назад, когда ты только привезла его из сумасшедшего дома и приставила чинить эту старую калошу в Зеленой бухте, я, грешным делом, решил, что ты сама умом тронулась. Но ты сказала, нужно его чем-то занять. Мужчина должен быть при деле, сказала ты. Ты твердила мне, что у него все получится, и ему твердила то же самое, и вот, у него получилось.

– Он всем им показал, он такой, мой братец, – сказала Мэри, сияя от гордости. – Но это ты нашел ему древесину на тимберсы, Джимбо. Ты дал ему инструмент и все прочее, что надо было. Но все остальное он сделал сам. Теперь они дважды подумают, прежде чем звать его полоумным. Полоумные не строят таких красивых лодок.

– Он завтра уходит в плавание к Острову сокровищ, – сообщил Альфи. – Он сам нам так сказал. И у меня было такое чувство, что он это серьезно.

– Он твердил это с того самого дня, как взялся за починку, – засмеялся Джим, – когда там всей лодки был один гнилой остов. Он со своим Островом сокровищ! Он со своим «йо-хо-хо»! Говорит-то он, может, и серьезно, но никогда этого не сделает. Это все мечты, и ничего больше.

– Да лишь бы ему самому это было в радость, – отозвалась Мэри. – После всего, через что он прошел, он заслужил немного радости. Как по мне, пусть в своих мечтах кем хочет, тем и будет, куда хочет, туда и плывет. Без мечты ни один человек жить не может, разве не так, Джимбо?

В ту ночь поднялся такой ветер, что разыгралась настоящая буря и дом до самого рассвета скрипел, стонал и дребезжал, сотрясаемый до основания.

Когда они проснулись, внизу играл граммофон, любимая пьеса Люси. Она никогда прежде так не делала, никогда не ставила музыку до завтрака. Это показалось Альфи странным. Спустившись, он увидел, что дверь кухни распахнута настежь, а Люси нигде нет. Они обыскали весь дом, но Люси не оказалось ни у себя в комнате наверху, ни на улице, ни в курятнике. Она как сквозь землю провалилась.

Альфи первым заметил, что произошло. На всех ее картинках, развешенных на стенах кухни, появились подписи. На некоторых большущими буквами было написано «мама». На всех рисунках, где великан читал уткам на берегу пруда, теперь внизу красовалась подпись «папа». И на каждом из них присутствовала полная луна.

Над изображением большого корабля с четырьмя трубами она зачем-то написала свое имя. Картинку с деревянным домиком в лесу, который опоясывала деревянная веранда, теперь венчала надпись «Бервуд», выведенная заглавными буквами. А каждый из рисунков с лошадью – бегущей, лежащей, стоящей в стойле, катающейся в траве – она подписала либо «Бесс», либо «Джоуи», за исключением самого последнего, который она повесила на стену всего несколько дней назад. На нем лошадь заглядывала в окно, прядая ушами. Под этим рисунком была подпись «Пег», и лошадь на нем явственно отличалась от остальных. Были там и другие имена, под карандашными портретами, которые она нарисовала: «тетя Ука», «дедуля Мак», «мисс Винтерс», и еще одно, принадлежавшее девочке примерно ее возраста по имени Пиппа, – ее портретов там было несколько.

Уиткрофты все еще разбирали имена и рисунки, когда в дом ворвалась запыхавшаяся Люси и принялась бешено жестикулировать, пытаясь что-то им объяснить и топая ногой с досады на их непонятливость. Она замахала руками, делая знак идти за ней, потом снова выскочила за дверь и помчалась по полю в сторону Зеленой бухты. Одного взгляда им хватило, чтобы понять. «Испаньола» исчезла. Другие лодки, стоявшие на якоре в бухте, включая и лодку Джима, слабо покачивались на воде. Буря улеглась, и лишь легкий бриз поднимал на море чуть заметную зыбь. «Испаньолы» не было в проливе Треско, и дальше в открытом море нигде не виднелось ни одного паруса.

– Видать, ее ночью сорвало с якоря, – сказал Джим. – Дядя Билли наверняка сейчас преспокойно сидит у себя в сараюшке, не переживай, Мэриму.

Но Мэри уже мчалась по берегу, выкрикивая имя брата. В лодочном сарае его не оказалось. Они обошли всю бухту вдоль берега, разыскивая его и крича.

– Думаешь, он в самом деле взял и сделал это, мама? – спросил Альфи. – Уплыл к Острову сокровищ, как и обещал?

– Он не мог этого сделать, – отозвалась Мэри, с каждым мгновением все больше и больше теряя самообладание. – Он же не сумасшедший. Он не такой!

– Он наверняка где-то здесь, – попытался Джим успокоить жену. – Мы скоро его найдем. Не переживай так.

– Ты прав, Джимбо. – Мэри изо всех сил сдерживала слезы. – Он все еще где-то на острове, я знаю это. Мы должны его отыскать.

– Он, поди, отправился ее искать, свою «Испаньолу», – сказал Джим. – Наверняка бродит сейчас где-нибудь по холмам, по скалам, пытается высмотреть ее на море. Надо искать его там.

Он отправил Альфи с Люси прочесывать дальний конец острова. Пег все это время трусила за ними от самого дома. Поэтому они сели на нее верхом и поехали на поиски. Все утро напролет они искали дядю Билли, от Самсона до Верескового холма, от Галечного берега до Гнилой губы и дальше, до Адской бухты. Нигде не было никаких следов ни дяди Билли, ни «Испаньолы».

К обеду все до единой лодки на острове вышли в море искать дядю Билли и «Испаньолу». Вскоре по всему архипелагу Силли, куда долетели вести о том, что Билли пропал, островитяне уселись в свои лодки и отправились на поиски. Каждая рыбацкая лодка, каждая гичка, каждая спасательная шлюпка – все были в море. Все пересуды и кривотолки о дяде Билли, все домыслы о том, что Люси Потеряшка – немка, – все это было забыто. Их соплеменник потерялся в море, пропала лодка – и не просто лодка, а лодка, которую все знали, которую Билли, даром что полоумный, построил своими собственными руками. Поиски не прекращались до темноты, но никто не нашел никаких следов ни человека, ни лодки.

На следующее утро, в воскресенье, крыльцо фермы Вероника было завалено приношениями в виде хлеба и банок варенья, а во всех островных церквах служили молебны за дядю Билли. Во время службы в церкви Брайера семейство Уиткрофт больше не сидело на своей скамье в одиночестве. Как бы трогательно ни было это неожиданно вернувшееся всеобщее участие, ничто не могло принести Мэри утешения. Она была в отчаянии. Джим снова и снова пытался напомнить ей, что дядя Билли не просто строил лодки, а провел на море бо́льшую часть своей жизни и был опытным мореплавателем, что если кто-то и способен управиться с «Испаньолой», то это дядя Билли.

– Когда своими руками строишь лодку, Мэриму, ты знаешь, как с ней управляться, – твердил он жене. – Кто под парусом ходить научился, тот уж больше никогда не разучится. Вот увидишь, Мэриму. Мы будем его ждать, все утро, и завтра тоже, и послезавтра, и сколько понадобится, пока он не вернется на своей «Испаньоле», целый и невредимый.

Но его слова не действовали на Мэри, и горе ее было искренним, потому что день проходил за днем, а Билли по-прежнему не объявлялся, и она уже начинала верить в худшее, считать, что ее брат сгинул навеки, что он лежит мертвый где-то на дне морском и никогда больше не вернется обратно.

В следующие несколько дней, после того как дядя Билли исчез, Люси почти не отходила от нее. Это молчаливое дитя, которое не могло даже высказать слов сочувствия, словно была единственной, кто понимал ее утрату, единственной, кто способен был хоть как-то ее успокоить. Все островитяне и Мэри тоже каждое утро отправлялись на поиски, прочесывали прибрежную полосу, обходили скалы и утесы. И при этом все уже ждали одного – наткнуться на обломки лодки или на мертвое тело.

Глава двадцать шестая

Я не Люси Потеряшка

На рассвете четвертого дня, после того как «Испаньола» исчезла, ее парус показался на подходе к острову Сент-Мэрис. Когда она вошла в гавань, те немногочисленные островитяне, которые в такую рань уже были на ногах, увидели, что людей на борту больше одного. Весть об этом облетела остров быстрее молнии.

Из дневника доктора Кроу, 23 октября 1915 года

Я веду дневник отчасти ради того, чтобы задокументировать жизнь врача на этих затерянных в глуши безвестных островах, но отчасти и затем, чтобы впоследствии я сам мог вспомнить о прошедших временах, когда память моя начнет слабеть. Если какому-то дню и суждено остаться на долгие годы в моей собственной памяти и в общей памяти этих островов, так это будет сегодня. Никогда в моей жизни еще не было столь знаменательного дня.

Пробудившись рано поутру от звона церковного колокола, а также от оглушительного шума и гвалта, доносившегося с улицы, я высунулся в окно и увидел, что в городе полным-полно людей и все они, охваченные величайшим возбуждением, дружно стекаются в сторону гавани. Я окликнул тех, кто проходил под моими окнами, осведомившись, что послужило причиной такого столпотворения.

«Там „Испаньола“», – отозвался один из них.

«Там Билли-Приплыли с Брайера, – подхватил другой. – Он вернулся обратно, да не один!»

Я поспешил одеться и, выйдя на улицу, влился в толпу. Очень скоро, оглядевшись по сторонам, я обнаружил, что одет куда приличней многих. Были такие, кто в спешке едва успел накинуть халат прямо поверх ночной рубашки, а кое-кто выскочил, как был, в домашних туфлях. Я заметил на улице нескольких ребятишек, которые сверкали голыми пятками. Толпа несла нас всех за собой. Казалось, все до единого жители острова были здесь, всем не терпелось скорее оказаться на пристани и своими глазами увидеть «Испаньолу».

Когда я завернул за угол и увидел лодку, она была уже пришвартована. В толпе началась давка и толкотня. Мне, как и всем остальным, хотелось подойти поближе, но я не мог пробиться сквозь толпу, пока не услышал, что меня кто-то зовет.

«Есть тут доктор? – разнесся над толпой чей-то крик. – Кто-нибудь, пошлите за доктором!»

Я немедленно вообразил, что дядя Билли стал жертвой какого-то недуга или получил ранение в результате несчастного случая, что объясняло бы, почему он так долго отсутствовал. Толпа расступилась, чтобы я мог пройти, но всеобщее ликование как рукой сняло. На пристани воцарилась тишина, которая немедленно напомнила мне о другой молчаливой толпе в другом месте, на берегу в Порткрессе несколько месяцев тому назад, когда меня вызвали засвидетельствовать смерть двух бедных моряков, тела которых вынесло на пляж приливом. Так что я уже приготовился к худшему. Однако потом я осознал, что тишина эта была совсем иного рода. То была тишина, порожденная враждебностью. И очень скоро я понял, в чем ее причина.

С пристани я различил на палубе «Испаньолы» трех человек. Один, распростертый на досках, был совершенно неподвижен, второй склонился над ним, а дядя Билли тем временем деловито спускал паруса и убирал их, не обращая ровным счетом никакого внимания на сгрудившихся на причале людей, все взгляды которых были прикованы к нему. Когда я спускался по трапу на палубу, из толпы послышались крики:

«Зачем ты притащил их сюда, Билли?»

«Это не наши ребята!»

«Это фрицы, это гансы!»

«Глянь, а форма-то форма – совсем не наша!»

«Поганые сволочи!»

Потом они переключились на меня:

«Нечего с ними цацкаться, доктор!»

«После того, что они сделали, они этого не заслуживают!»

Я остановился посреди палубы и устремил взгляд на море лиц, маячивших на причале надо мной. Не без удовольствия должен заметить, что этого взгляда, которым я скорее пробуравил их, нежели обвел, все же оказалось достаточно, чтобы заставить немногочисленных недовольных прикусить языки. Никто из них не произнес больше ни слова. Впрочем, возможно, многие уже обратили внимание на то, что бросилось мне в глаза с первого взгляда: моряк, распростертый на палубе, был мертв. Возможно, некоторые заметили и то, что, кем бы он ни был, к какой бы нации ни принадлежал, он был совсем молоденький, почти мальчик; его борода, в отличие от бороды его товарища, представляла собой скорее редкий юношеский пушок. Опустившись на корточки рядом с ним, я прощупал его запястье и шею в поисках пульса – просто на всякий случай. Никакой нужды в этом, впрочем, не было. Неподвижность и бледность смерти ни с чем не спутаешь. По выражению, с которым смотрел на меня второй моряк, я понял, что он и сам все знает.

«Sein Name… – начал он. – Его имя Гюнтер, Гюнтер Штайн. Aus Tübingen[28]. Я тоже оттуда. Тот же город. Он был самый младший на нашей лодке. Всего девятнадцать. Sein Bruder… его брат, Клаус, его тоже убили, в Бельгии. У его матери больше нет сыновей».

По-английски он говорил не слишком уверенно, пересыпая фразы немецкими словами, бо́льшую часть которых я не понимал. Себя осмотреть он дал мне с большой неохотой. Даже при беглом осмотре было абсолютно ясно, что он озадачен и сбит с толку, а также напуган толпой зевак, которая уже слегка утихомирилась, но все же была настроена по отношению к нему довольно недружелюбно. Кроме того, он был явно обезвожен и ослаблен и с трудом держался на ногах. Все его лицо было покрыто волдырями и местами шелушилось от долгого нахождения на ветру и солнце.

Дядя Билли, который, как я уже знал по опыту, был человеком исключительно застенчивым и нелюдимым, ни за что не позволил бы мне себя осмотреть, тем более на глазах у такого количества народу. Поэтому я просто задал ему несколько вопросов, при этом внимательно за ним наблюдая. Он тоже проявлял явные признаки истощения и переохлаждения, но держался молодцом. На мои вопросы, как я и ожидал, он отвечал, ни разу на меня так и не взглянув, короткими, отрывистыми фразами, своим обычным бесцветным голосом и с ничего не выражающим лицом. Но, несмотря на все это, мне все-таки удалось составить по его словам приблизительную картину того, что случилось в море. Насколько я понял, в нескольких милях к югу от Силли «Испаньола» угодила в полный штиль и начала дрейфовать по течению. Однажды утром дядя Билли проснулся оттого, что его кто-то звал.

«Сначала я решил, что мне померещилось, – поведал он мне. – Но оказалось, что нет».

Он заметил неподалеку спасательный плотик с двумя моряками и взял их на борт. То ли он не понял, кто они такие и откуда, то ли его это не волновало. У него еще оставался небольшой запас воды, которым он поделился со спасенными, но запас был очень скудный, и вскоре ее не осталось совсем. Еда тоже кончилась.

«Один из моряков умер, – сказал Билли. – И я расстроился. Он был совсем мальчик, как Альфи».

После этого он сказал, что не желает больше об этом говорить, потому что это его расстраивает, и добавил, что хочет поскорее вернуться домой, потому что соскучился по Мэри, Джиму и Альфи.

«Может, – предложил я, – лучше будет, если я отправлю на Брайер весточку, чтобы они сами приехали к вам сюда, на Сент-Мэрис? А вы пока побудете у меня дома, отдохнете. Вам необходимы отдых и еда, Билли. Вы оглянуться не успеете, как они уже приедут. Не надо вам сейчас выходить обратно в море. В другой раз».

«Я не люблю чужие дома, – заупрямился он. – И чужих людей тоже не люблю. Никуда я не пойду».

«Но я же вам не чужой, Билли», – возразил я.

«Зато вот они там чужие», – буркнул он и повернулся спиной ко мне и к ним.

Толпа казалась угрожающей даже мне, а ведь я всех их знал. Все они были моими пациентами. Но я знал, как сильно Билли ненавидит, когда на него глазеют. Теперь уже сотни лиц смотрели на нас с причала, и ни на одном из них не было ни тени улыбки. Я знал, каким упрямым может быть дядя Билли, и отдавал себе отчет в том, что мне не удастся убедить его пойти ко мне в гости, если люди не расступятся. Поэтому я решил взять дело в свои руки и обратиться к толпе самым властным тоном, на какой только был способен.

Я знал, что в одиночку мне не справиться. Мне необходим был союзник среди тех, кто толпился на причале, кто-то, на кого я мог бы рассчитывать. Обведя взглядом лица, я нашел того, кого искал: мистера Григгса, начальника порта, рулевого островной гички, члена городского совета, церковного старосту, человека, пользовавшегося всеобщим уважением и восхищением.

«Мистер Григгс, – произнес я, возвысив голос так, чтобы все могли меня слышать. – Я был бы весьма вам признателен, если бы вы безотлагательно послали за гробовщиком, чтобы он забрал отсюда этого беднягу. Также я прошу вас оповестить семейство Уиткрофт на Брайере, что „Испаньола“ вернулась, и дядя Билли тоже, целые и невредимые. Тем временем, поскольку оба этих человека нуждаются в медицинской помощи, я хотел бы забрать их к себе в дом, где они смогут получить надлежащий уход».

Моя публика внимательно слушала, и это обстоятельство весьма меня приободрило.

«Вы согласитесь со мной, мистер Григгс, – продолжал я, – если я скажу всем собравшимся, что у нас тут не цирк и что надо не стоять и глазеть, а вспомнить, что погиб молодой человек, молодой моряк из Германии, которого звали Гюнтер. Он тоже был чьим-то сыном, как и несчастный Джек Броуди, как Генри Гибберт и Мартин Дауд. Они сражались за нашу страну, как этот юноша за свою. Поэтому мы должны отнестись к нему с уважением, вне зависимости от того, откуда он родом, точно с таким же уважением, с каким вы и ваши предки отнеслись к представителям немецкого народа, много лет назад спасенным с потерпевшего крушение „Шиллера“, и к тем из них, кто погиб и теперь покоится на нашем кладбище бок о бок с англичанами».

Я закончил говорить и стал ждать возмущенных возгласов или хотя бы каких-то возражений, пусть даже немногочисленных, однако их не последовало. Вместо этого заговорил мистер Григгс:

«Доктор прав. Давайте проявим подобающее уважение».

По толпе пробежал одобрительный гул, и она начала расходиться или, по крайней мере, пятиться от края причала. Обо всем дальнейшем позаботился мистер Григгс. В считаные минуты появился гробовщик с двухколесной тележкой и повез тело Гюнтера Штайна, накрытое простыней, прочь. Островитяне обнажали головы и опускали глаза, когда тележка проезжала мимо них. Многие крестились. Никто не проронил ни слова. Все было тихо и спокойно, оставшиеся зрители толпились чуть поодаль. Дядя Билли пошел со мной – пусть и неохотно, но все-таки пошел.

Странная это была процессия. Возглавлял ее преподобный Моррисон, за ним медленным и торжественным шагом следовал гробовщик со своей тележкой, а мы втроем замыкали ее: немецкий моряк с одной стороны от меня, а дядя Билли – с другой, время от времени касаясь моего локтя, видимо, в поисках поддержки. А следом за нами шли мистер Григгс и десятки островитян. Люди толпились вдоль улиц, по которым мы двигались к дому гробовщика. Тишину нарушало лишь шарканье ног да грохот колес по брусчатке. Когда мы проходили мимо почты, многие отворачивались от нас; я ощущал некоторую молчаливую враждебность, исходившую от толпы, которая внимательно рассматривала немецкого моряка, шагавшего рядом со мной. Но к этой враждебности примешивалось уважение и любопытство – особенно это касалось ребятишек, которые протискивались сквозь толпу и пролезали вперед, чтобы, вытянув шеи, получше разглядеть происходящее.

Тут я начал замечать, что немецкий моряк, шагавший рядом со мной, проявляет ничуть не меньшее любопытство, чем многие из зевак; он как будто кого-то выискивал в толпе, главным образом среди ребятишек, словно ожидая увидеть кого-то знакомого. Однако он не проронил ни слова до тех пор, пока гробовщик не свернул с улицы в переулок, ведущий к его дому.

«Mein Freund[29], Гюнтер, – произнес он. – Его хоронят в церкви?»

«Да», – ответил я ему.

«Gut. Это хорошо. Гюнтеру хорошо лежать рядом с теми, с „Шиллера“».

«Вы знаете про „Шиллер“»? – поразился я.

«Конечно. В Германии многие знают, у нас на лодке все знают. Наш капитан, это он рассказал нам. Его дядя был на том корабле, его спасали. И многих других тоже. Здешние люди – добрые, потому нам нельзя атаковать тут корабли. А теперь меня тоже спасал моряк с Силли и Гюнтера тоже. Жаль, для него поздно. Но он будет лежать рядом с друзьями. Когда-нибудь я скажу его матери, она будет счастлива».

Рассказывая мне все это по пути к моему дому, он по-прежнему продолжал вглядываться в толпу, но что – или кого – он надеялся в ней увидеть, я не имел понятия.

«Ich kann das Mädchen nicht sehen, – произнес он, обращаясь словно бы к себе самому, потом повернулся ко мне. – Не вижу девочки. Ее здесь нет».

«Какой девочки? – спросил я. – Вы знаете кого-то, кто здесь живет?»

«Ja, думаю, да. Надеюсь, что да», – отозвался он, но пояснять не стал.

У двери нас уже встречала миссис Картрайт. Судя по ее виду, она была не слишком мной довольна.

«Три человека к завтраку, доктор? Я что, по-вашему, сама несу яйца? – Тон ее был шутливым, однако возмущение отнюдь не шуточным. – Я была бы очень вам признательна, доктор, если бы вы впредь предупреждали меня о гостях заранее, – произнесла она, пропуская нас внутрь. – И не забывайте, пожалуйста, вытирать ноги».

А уж когда я попросил набрать для обоих наших гостей горячую ванну и снабдить каждого из них сухой одеждой из моего гардероба, миссис Картрайт посмотрела на меня так, как умеет только она одна. Я ждал саркастического замечания, которое, по моему опыту, неминуемо должно было за этим последовать.

«Чем еще я могу вам услужить, доктор? – осведомилась она. – Мне же, как видите, больше совсем нечем заняться».

И, с царственным видом прошелестев юбками, она удалилась по коридору в направлении кухни.

Час с небольшим спустя, после того как оба мои гостя приняли ванну и переоделись и я обработал их обветренную и обгоревшую на солнце кожу – все-таки ничего лучше ромашкового лосьона для таких случаев еще не придумали, – мы все втроем восседали за столом, наслаждаясь великолепнейшим завтраком. Миссис Картрайт суетилась вокруг. Она всегда так суетится, когда хочет дать мне понять, сколько хлопот и беспокойства я ей доставляю. В ее присутствии я счел неудобным продолжать разговор, который немецкий моряк начал на улице, как бы мне того ни хотелось. Я был заинтригован тем, как много он, оказывается, знает о крушении «Шиллера», которое, бесспорно, относится к числу самых известных кораблекрушений на островах Силли, и, по всей видимости, в Германии тоже. Я видел, что оба моих гостя с такой жадностью поглощают еду, что им сейчас не до разговоров, и решил с этим повременить. Вопросы и разговоры могли подождать.

С улицы доносился гул собравшейся под окнами толпы. Я видел ее сквозь занавеску. Толпа все прибывала и прибывала. Миссис Картрайт неоднократно выходила за дверь, чтобы призвать людей к порядку. Некоторые разошлись по домам, но большинство, невзирая на громогласные увещевания миссис Картрайт, продолжали топтаться под окнами, чего-то дожидаясь, хотя я представления не имел, чего именно. При появлении майора Мартина, командующего гарнизоном, толпа несколько оживилась. Миссис Картрайт открыла ему дверь.

«Майор Мартин, как мило. Вы тоже явились к завтраку?» – донесся до меня из передней ее голос. Тон у нее был довольно прохладный. Она провела майора в дом. Я, естественно, понимал, что он явился за немецким моряком, что немедленно и подтвердилось. Майор Мартин порой ведет себя напыщенно, но в общем и целом он малый добродушный. С немецким моряком он обращался любезно, хотя и с некоторой долей высокомерия. Мне нередко доводилось лечить солдат из его гарнизона, поэтому мы с ним неплохо знаем друг друга. Я сказал ему, что хотел бы оставить немецкого моряка у себя дома еще на несколько часов, чтобы понаблюдать за ним. Майор Мартин спросил меня, как его зовут, и я вынужден был признаться, что не знаю, поскольку совершенно позабыл его об этом спросить. Поэтому майор спросил его об этом напрямую, весьма официальным тоном, и притом чересчур громко, как почему-то делают некоторые, когда разговаривают с иностранцами.

«Seemann Вильгельм Кройц», – отвечал моряк.

«Ваше судно?»

«Подлодка номер девятнадцать».

«Она затонула?»

«Так точно».

Майора его ответы, похоже, удовлетворили.

«Тогда оставляю его пока на вашем попечении, доктор, как вы предлагаете. Он, безусловно, военнопленный, так что я выставлю перед вашей дверью караул до тех пор, пока пленный не оправится в достаточной степени, чтобы покинуть ваш дом».

Затем он спросил, чем еще может помочь. Я сказал, что толпа под окнами мешает нам и расстраивает дядю Билли. За время завтрака, по мере того как толпа росла и становилась все шумнее, Билли и в самом деле делался все беспокойней. Я видел, что ему и без того нелегко находиться в чужом доме, а несколько бесцеремонное поведение миссис Картрайт явно нервировало его. Глаза у него бегали из стороны в сторону. Он твердил, что хочет видеть свою сестру, и я, как мог, старался объяснить ему, что она скоро приедет. Когда после вмешательства полковника Мартина толпа утихомирилась, Билли немного успокоился, а когда миссис Картрайт наконец-то убрала со стола и оставила нас в одиночестве, и вовсе заметно повеселел.

Я решил, что сейчас как раз удобный момент задать Вильгельму Кройцу вопрос, который вертелся у меня на языке на протяжении всего завтрака. Но он заговорил первым, медленно и церемонно, тщательно подбирая слова.

«Я от всей души благодарю вас за доброту, герр доктор, – начал он. – Герр капитан был прав. Здесь живут добрые люди. – Он помолчал, прежде чем продолжать. – Я должен кое-что сказать. Я уже был здесь прежде, в этих водах, герр доктор, несколько месяцев назад. Und я привез с собой кое-кого, ein junges Mädchen[30]. Она не говорила, ни одного слова. Больше ничего о ней не знаю, она не рассказывала. Трудно верить, но мы нашли эту девочку на рояле посреди моря. Это было после потопления «Лузитании». Вы наверняка знаете. У нее был с собой маленький мишка, игрушка, понимаете? Мы обязаны были ее спасти. Она была совсем ребенок. Дома я работаю учителем в школе. Ich bin auch ein Vater[31]. Я не смог бы оставить там ребенка. Все на нашей лодке согласные. Герр капитан, он тоже согласный. Но брать ее домой нельзя. Это verboten на лодке, понимаете? Подводным лодкам нельзя спасать людей. Мы смотрели карту, мы решили, ближе всего высадить девочку на островах Силли. Здесь. Ночью мы подошли к островам и высадили ее на берег. Ей одиннадцать или двенадцать лет. Очень хорошо играет в шахматы. Она здесь? Вы ее знаете? С ней все в порядке? Verstehen sie mich?»[32]

Я не знал, что и сказать, такой сумбур творился в моих мыслях, так сильно колотилось мое сердце.

Но тут подал голос дядя Билли. До этого момента я даже не подозревал, что он прислушивается к нашему разговору.

«Я ее знаю, – заявил он. – Она мой друг. Люси. И она друг Альфи. Она мне нравится».

«А, значит, ее зовут Люси», – сказал Вильгельм.

«Это вы дали ей одеяло?» – спросил я его. Это было и вовсе невероятно. Я должен был точно во всем удостовериться.

«Да, чтобы она не замерзла, – ответил он. – Meine Mutter, моя мама, она сшила его для меня».

Я должен был получить ответ еще на один вопрос.

«Это ваша подлодка потопила „Лузитанию“»? – спросил я его.

«Нет, – ответил Вильгельм. Смотреть на меня он не мог, потому что в глазах у него стояли слезы. – Это не мы. Но мог быть мы. Мы потопил много кораблей, герр доктор. Английских, французских. Для моряка ужаснее нет, чем потопить другой корабль. Смотреть, как он идет под воду, как гибнут люди. Слышать их крики. Для моряка убить другого моряка – как убить брата. На „Лузитании“ много братьев, и отцов и матерей, и маленьких детей, как Люси. Мы могли спасти только ее. И мы ее спасли».

В дверь дома постучали.

«Устроили из дома проходной двор какой-то, – проворчала миссис Картрайт и, тяжело ступая, отправилась открывать. – Доктор! – крикнула она из передней. – У вас гости с Брайера. Впустить их?»

«Будьте так добры, миссис Картрайт», – отозвался я.

Не стану даже пытаться описывать безграничную радость воссоединения, свидетелем которого я стал в то утро у себя в столовой. Надо было видеть выражение лица дяди Билли в тот момент, когда он увидел сестру.

«Йо-хо-хо!» – закричал он.

«Йо-хо-хо!» – отозвались Уиткрофты.

Я растрогался до слез, глядя, как все семейство приветствует друг друга, не зная, то ли смеяться, то ли плакать. Для Мэри с Джимом и Альфи сейчас не существовало никого, кроме дяди Билли, так что они не обратили внимания ни на меня, ни на сидевшего рядом со мной Вильгельма Кройца. А вот Люси очень даже обратила. Она застыла как вкопанная, во все глаза глядя на него. Она не в силах была оторвать от него взгляд. Некоторое время спустя я осторожно кашлянул, чтобы напомнить им о своем присутствии, и представил моего гостя.

«Это, – начал я, – Вильгельм Кройц. Он моряк Германского военно-морского флота. Дядя Билли спас его, не дал ему утонуть».

Вид у них сделался ошарашенный. Миссис Картрайт заливалась слезами; я и не подозревал, что она на это способна.

Прежде чем продолжить, я предложил всем присесть.

«Думаю, я должен кое-что рассказать вам об этом человеке, кое-что поистине поразительное. Несколько месяцев назад Вильгельм Кройц и его товарищи спасли жизнь девочке, которую мы знаем как Люси Потеряшку. Люси, по всей видимости, была пассажиркой „Лузитании“. Вскоре после потопления „Лузитании“, как поведал мне Вильгельм, они наткнулись на Люси Потеряшку, которая плыла на крышке корабельного рояля посреди открытого океана. Они подобрали ее, спасли ее и высадили на ближайшую подходящую сушу – на Силли, на остров Сент-Хеленс. Так, Люси? Они спасли тебе жизнь. Этот человек спас тебе жизнь. А теперь дядя Билли спас жизнь ему, подобрав в море и привезя его на Силли. Как говаривала моя матушка, добро всегда возвращается».

Никогда еще в жизни я никому ничего не рассказывал с таким удовольствием. Когда я закончил, никто не произнес ни слова. Все взгляды были прикованы к лицу Люси, все ждали, что она сделает. Но ничто в ее лице не намекало на то, что она узнала своего спасителя. Во всяком случае, поначалу. На каминной полке громко тикали часы, и в тот миг, когда они начали бить, лицо девочки прямо у меня на глазах внезапно преобразилось. Ее озадаченные глаза в один момент засияли, и ее лицо озарила улыбка узнавания. Она вскочила и, приблизившись к немецкому моряку, сняла с плеч одеяло и протянула ему. Стоя перед ним, она вскинула на него глаза, по-прежнему не сводя с него взгляда.

«Спасибо вам, Вильгельм, – произнесла она, – за ваше одеяло и за то, что спасли меня, тоже. Я не могла поблагодарить вас прежде. Я очень хотела, но не могла говорить. А теперь могу».

Она произнесла эту маленькую речь без малейшей запинки, на одном дыхании, слова лились из ее уст плавным потоком.

Потом она повернулась к нам и обратилась ко всем разом.

«Я не Люси Потеряшка, – произнесла она. – Я Мерри Макинтайр».

Усевшись кружком вокруг стола, мы пили чай и слушали историю Люси. Она наконец смогла рассказать нам о том, кто она такая, про свою семью, друзей и про свою школу в Нью-Йорке, про ушедшего на фронт отца, который сейчас лежал раненый где-то в госпитале под Лондоном, в Англии. Она запомнила название – госпиталь Бервуд, – потому что дома, в Америке, рассказала она, у них был летний дом с точно таким же названием в штате Мэн.

Она рассказала нам о том, как была потоплена «Лузитания», как ее мать, Брендан и еще множество людей утонули, и малышка Селия в их числе, и как Вильгельм на своем китокорабле появился из моря, чтобы спасти ее. Наверное, потому, что память только что вернулась к ней, она рассказывала обо всем этом так, как будто заново видела и переживала все это, рассказывала так живо и в таких красках, что я словно сам пережил все это вместе с ней. Думаю, мы все это словно сами пережили.

Сейчас все уже разошлись – Вильгельма Кройца под конвоем отвели в гарнизон, откуда его, вне всякого сомнения, ждет отправка в лагерь для военнопленных на Большую землю. Все, кто знает, что он сделал для Люси – или, вернее, как нам всем теперь известно, для Мерри, – надеюсь, будут помнить его как хорошего немца, добросердечного немца – не сомневаюсь, одного из многих. Даже в разгар этой чудовищной войны мы ни в коем случае не должны забывать этого, не должны забывать его.

Мисс Картрайт, которая была восхищена историей Мерри точно так же, как и все остальные, снова оставила мне на ужин свой «вкуснейший рыбный пирог». Она прекрасно знает, что я его не люблю. Но утверждает, что рыбные пироги полезны для здоровья и я должен их есть. Поэтому я подчинился, запив его кружкой пива. Сейчас я сижу у камина и пишу эти строки, глядя на огонь, куря свою трубку и думая, что, пока в этом мире есть такие люди, как Уиткрофты, Мерри Макинтайр и Вильгельм Кройц – и миссис Картрайт, несмотря на ее рыбные пироги, – все с миром будет в порядке, как только кончится эта война. Пожалуйста, Господи, если Ты существуешь, пусть она кончится поскорее.

Глава двадцать седьмая

Конец всего и новое начало

А теперь заканчивается дневник доктора Кроу и начинается рассказ моей бабушки. Дальнейшее повествование – диктофонная запись ее истории в ее собственном изложении, слово в слово. Я сделал эту запись около двадцати лет назад в Нью-Йорке. Дед тоже при этом присутствовал, но он всегда утверждал, что главная героиня тут скорее бабушка, нежели он, и в любом случае она всегда рассказывала лучше, чем он. Ее воспоминания о детстве оставались кристально четкими, однако же при этом она не могла вспомнить, куда десять минут назад положила свои очки и где у нее в буфете сахар. В ту пору ей было девяносто четыре года. Дед и бабушка умерли вскоре после этого, один за другим. Та моя встреча с ними стала последней.

Бабушка. Записано в Нью-Йорке 21 сентября 1997 года

Я постоянно задавалась вопросом: почему вновь пришла в себя и обрела утраченный дар речи и потерянную память именно в тот миг в доме доктора Кроу на Сент-Мэрис? Когда я думаю о прошлом – а в моем возрасте я ведь, в сущности, только и делаю, что о нем думаю, – то прихожу к выводу, что это произошло ни в коем случае не в один миг. Многие недели и месяцы до этого я была никем в чужом и непонятном мире. Время от времени в моем мозгу мимолетными вспышками мелькали воспоминания из какой-то другой, предыдущей жизни – спутанные и расплывчатые картины моего прошлого. Я могла говорить, но лишь во сне. В этих снах я знала, кто я и кто все остальные, помнила всех людей и все места, с которыми была связана моя жизнь: маму и папу, дедулю Мака и тетю Уку, Пиппу, мисс Винтерс и всех остальных из моей школы, статую в Центральном парке, Бервуд-Коттедж, Брендана, «Лузитанию», подводную лодку и Вильгельма – в моих снах я видела всех их, как наяву.

Как это происходит – для меня загадка, но во сне я сознавала, что сплю и что все то, что мне снится, – чистая правда и существует на самом деле. И я всегда обещала себе, что, когда проснусь, буду помнить все это: помнить, кто я такая, помнить, как говорить. Но потом, проснувшись, я ничего не помнила и ничего не могла. Я словно блуждала в тумане, и этот туман стоял у меня в голове и никогда не рассеивался. Понимаешь, да? Я и сама-то не очень понимаю.

Я точно знаю, что, если бы не Альфи, в первую очередь не Мэри с Джимом, не дядя Билли и доктор Кроу, я до сих пор блуждала бы в этом тумане. И никогда не вспомнила бы, что до того, как я попала на Силли, у меня была другая жизнь, в которой меня звали Мерри Макинтайр, а вовсе не Люси Потеряшка. И знаю, что, если бы не Вильгельм Кройц, меня вообще бы не было в живых.

В тот день, в доме доктора Кроу, рассказывая им мою историю, я почти чувствовала, как размыкается что-то в моем мозгу, выпуская на волю запертые воспоминания. Передо мной распахивался целый мир, мой мир – мир, к которому я принадлежала, мир, который наконец-то был мне понятен. А когда я услышала собственный голос, мне захотелось петь. Туман рассеялся. Я летела сквозь него по воздуху, на свет.

Когда я окончила свой рассказ, последовал всего один вопрос. Задала его Мэри, или матушка Мэри, как я впоследствии стала ее называть.

– Но я не понимаю одного, – произнесла она. – Когда я впервые тебя увидела в тот день на берегу, полумертвую, когда Альфи с Джимбо привезли тебя с Сент-Хеленс, ты заговорила. Ты произнесла всего одно слово. «Люси». Ты сказала, что тебя зовут Люси.

– «Люси» – это я про корабль сказала, – объяснила я. – Так называли «Лузитанию». Помните моего друга Брендана? Он всегда называл ее «Люси». И все, кто на ней работал – стюарды, матросы, кочегары, – все они тоже звали ее «Люси». «Ласточка Люси», а Брендан иногда еще говорил: «Лапочка Люси». Наверное, я просто пыталась сказать вам название корабля.

Миссис Картрайт, беспрерывно лившая слезы, помнится, тогда сказала мне, что я очень храбрая девочка, и за мою храбрость выдала мне к чаю огромный кусок пропитанного сиропом лимонного кекса – он был куда больше того, что достался Альфи, к немалой моей радости и к его огорчению. Каждый получил по куску, и Вильгельм тоже, потому что он был, как заявила прямо ему в лицо миссис Картрайт, «хороший фрицушка, совсем не такой, как все эти поганые гансы».

Когда вскоре после этого за Вильгельмом явились солдаты, чтобы увести его прочь, он поднялся и, держась очень прямо, склонил передо мной голову, назвал меня «фройляйн» и сказал, что надеется, что когда-нибудь мы с ним снова встретимся и что он никогда меня не забудет. Я не знала, что ему ответить. Думаю, я была слишком взволнована, чтобы говорить. Потом его увели. Больше я никогда его не видела. Не знаю, забыл он меня или нет, надеюсь, что нет, потому что я точно никогда его не забывала.

Под вечер мы все вместе отправились домой на «Испаньоле». Доктор Кроу проводил нас до пристани. Он пообещал, что свяжется с госпиталем Бервуд под Лондоном – он был уверен, что сможет найти кого-нибудь, кто знает, где это, – и сообщит папе, что я жива и здорова. Свое слово он сдержал, но на это ушло довольно много времени, и, к сожалению, когда это известие дошло до госпиталя, папы там уже не было.

Папа, как выяснилось, очень быстро – куда быстрее, чем все ожидали, – выздоровел и вернулся обратно на фронт. Отыскать его оказалось делом не таким легким, но доктор Кроу не сдавался и в конце концов установил, что его вместе с полком отправили в местечко Ипр в Бельгии. Мне о своих поисках доктор тогда ничего не рассказывал, заверял лишь, что делает все возможное, чтобы найти папу. Я старалась не слишком много о нем думать, но на деле ни о чем другом в те месяцы думать у меня не получалось. Я боялась за папу, тосковала по нему, скучала по его голосу, рисовала в своем воображении, как он спешит мне навстречу, распахнув объятия, подхватывает меня на руки и начинает кружить. Я представляла, что́ он испытал, когда ему сказали, что мы с мамой обе погибли на «Лузитании». Я пела луне, когда только могла, пела без слов, слушала ее и говорила ему, что я жива.

К счастью, я тогда почти ничего не знала ни об опасностях, которым он подвергался, ни об ужасах той чудовищной войны. Все это от меня скрывали. Мы с матушкой Мэри каждый вечер молились о нем. Я безоглядно поверила ей, когда она сказала, что Господь позаботится о папе и вернет его мне целым и невредимым. Я жила в окружении своей новой семьи, купаясь в их любви и заботе. Они утешали и поддерживали меня, они развеивали мои страхи, они были рядом в самые черные часы, когда я вспоминала маму и ее шелковый халат с павлинами, колышущийся на волнах. Когда я плакала, а плакала я частенько, меня никогда не оставляли с моими слезами один на один. Рядом каждый раз был кто-то, готовый обнять, утешить, ласково улыбнуться.

И за стенами нашего дома, за пределами моей силлийской семьи, я чувствовала тепло и поддержку, и в школе тоже – если не считать мистера Бигли. Он один остался верен себе. Не зря же его прозвали Зверюгой. Все же остальные, когда им стала известна моя история, изо всех сил старались сделать так, чтобы я вновь смогла почувствовать себя как дома. Они искренне раскаивались в своих былых подозрениях, искренне старались загладить несправедливость и боль, причиненные мне. Каждый добрый поступок делался началом новой дружбы или возрождал старую. Вскоре все обиды были забыты. При поддержке Альфи я, как никогда прежде, с головой окуналась в жизнь семьи, острова и школы. Их горести, переживания и трагедии стали и моими тоже – а всего этого за нелегкое военное время выпало на их долю ох как немало. Но и их радости тоже были моими. Я прикипела к этому краю, к этим людям. Я стала островитянкой, силлийкой.

Моя жизнь на Брайере шла по накатанной колее: по утрам мистер Дженкинс на лодке отвозил нас в школу, где я, по настоянию мисс Найтингейл, на каждом собрании играла на пианино; после школы мы с Альфи катались верхом на Пег, по выходным иногда выбирались на «Пингвине» порыбачить, время от времени я навещала дядю Билли в его сараюшке на берегу и что-нибудь ему рисовала, помогала матушке Мэри печь хлеб, а изредка мы отправлялись на «Испаньоле» в плавание к Восточным островам, посмотреть на тюленей – мы все погружались на борт, поднимали «Веселого Роджера» и дружно затягивали любимую песенку дяди Билли про «йо-хо-хо». И конечно же, не было ни одного воскресенья без того, чтобы мы не пошли в церковь. Водила нас туда матушка Мэри, чей голос неизменно звучал громче и жарче остальных в общем хоре, когда пели гимны, и никогда больше мы не сидели на нашей скамье в одиночестве. И все же, как бы счастлива я ни была в моей островной жизни, каждую ночь я тосковала по маме и беспокоилась, как там папа на войне. Я пела луне. И слушала луну. Были ночи, когда я явственно слышала папино пение. Но были и такие, когда я его не слышала, и тогда я плакала и засыпала, не веря, что увижу его живым.

Помню, как-то раз после школы мы с Альфи отправились кататься верхом. Он почему-то поторапливал меня, говорил, что нужно поскорее ехать домой, но упорно не желал признаваться зачем. Я же никуда не спешила. Он знал, что я могу пропадать так до самого вечера, катаясь на Пег часами. Но Альфи настаивал и гнал Пег домой во весь опор. Переупрямить его мне не удалось, поэтому я нехотя уступила и с удовольствием отдалась скачке. Когда впереди показалась Зеленая бухта, Пег перешла на галоп.

Однако когда мы доехали до нашей фермы, то почему-то не остановились, как я ожидала, а проскакали мимо по дорожке, ведущей к пристани. Я спросила Альфи, куда мы едем, но он ничего не ответил. У причала была пришвартована лодка с Сент-Мэрис. На пристани стояли доктор Кроу, матушка Мэри с Джимом и дядей Билли и десятки других островитян. Толпа собралась довольно приличная. Я заметила, что в середине ее стоит рослый мужчина в форме. Я было решила, что это, наверное, тот офицер из гарнизона, который был у доктора Кроу, тот самый, что тогда увел Вильгельма прочь. Но потом я увидела, что у него есть усы и что он выше, значительно выше ростом и направляется к нам какой-то жирафьей вихляющейся походкой, широкими шагами, длинношеий и сутулый. Мне была знакома и эта походка, и эти усы, и эта сутулая спина, и эта длинная шея. Но лишь когда он снял фуражку, я окончательно поверила в то, что это папа, и бросилась к нему. Он схватил меня в объятия и принялся кружить. Так, обнявшись, мы и стояли на пристани, пока не иссякли слезы. Это было очень, очень долгое объятие.

Глава двадцать восьмая

Те, кого мы помним (продолжение бабушкиного рассказа)

В тот вечер, когда мы с папой вышли из дома прогуляться, Пег притрусила знакомиться с папой, и мы втроем долго стояли на берегу, слушая шелест волн. Взгляды по меньшей мере двоих из нас были прикованы к луне, яркой и полной, – к нашей луне. Мы вместе напевали нашу мелодию, но теперь луну можно было больше не слушать. Мы снова были вместе.

В каком-то смысле, наверное, это и был конец нашей истории, но, разумеется, на самом деле никакой это был не конец. Никакого конца не существует, потому что там, где кончается что-то одно, всегда начинается что-то другое. Папа погостил у нас всего пару дней. У солдат на войне не бывает отпусков, объяснил мне папа, максимум его могут отпустить на несколько дней на побывку, если повезет – повидаться с родными и друзьями. Мы, естественно, говорили и о маме, и о потоплении «Лузитании». Но не слишком много, и я так и не рассказала ему про ее халат с павлинами. Думаю, для него это было бы уже чересчур. Но мы много плакали, когда оставались наедине, потому что наши мысли то и дело возвращались к маме.

Однако же, когда мы оказывались в обществе моей силлийской семьи, мы куда больше говорили о том, что теперь будет со мной. Папа был категорически против того, чтобы я возвращалась обратно в Нью-Йорк через Атлантику, «пока океан кишит этими подлодками», как он выразился. У него была одна дальняя родственница, какая-то тетка, в Бате, на Большой земле, которая согласилась взять на себя заботу обо мне, пока не кончится война. По словам папы, она жила в прекрасном каменном доме, посреди деревьев, поблизости от хорошей школы, в которой она по стечению обстоятельств была директрисой. Однако я отказалась ехать к ней столь же решительно, как он отказывался отпускать меня обратно в Нью-Йорк. Мы с ним даже поругались, – пожалуй, это был первый раз за всю мою жизнь, когда я поругалась с папой.

Спасла положение матушка Мэри, горячо вступившаяся за меня. Она сказала, что неправильно отправлять меня жить к, в общем-то, незнакомому человеку, что я успела стать для них членом семьи и что я могу жить у них сколько хочу, по крайней мере, до тех пор, пока не кончится война, и что, что бы ни случилось, их дом всегда останется моим домом. За поддержкой она обратилась к Альфи с Джимом. Я до сих пор помню, что́ тогда ответил ей Джим.

– Ну конечно, пускай остается у нас. Мы ее любим, правда, Альфи?

Альфи ничего не сказал, лишь улыбнулся.

На том и порешили. Отец вернулся обратно на фронт, а я прожила на Брайере еще три года, так что бо́льшая часть моей юности прошла именно там. И все это время я постепенно влюблялась в Альфи, сама того не понимая, – до тех пор, пока не увидела его в военной форме, когда в 1917 году он уходил на фронт. Целый год мы ежедневно переписывались, пока не закончилась война и он не вернулся домой. Я сохранила все его письма, все до единого. Я вообще вела обширную переписку: часто писала папе, тете Уке с дедулей Маком и Пиппе, но правописание все равно так и осталось моим слабым местом. Оно у меня до сих пор хромает на обе ноги. Зато я люблю рисовать и каждое утро играю на пианино. «Анданте грациозо» по-прежнему самая любимая моя пьеса.

Очень скоро после того, как война закончилась, Альфи вернулся домой. Поэтому он был рядом со мной, когда приехал папа, чтобы забрать меня в Нью-Йорк. Я сказала ему, что остаюсь, потому что хочу быть с Альфи, выйти за него замуж и прожить жизнь вместе с ним.

Папа расстроился, я это видела, но возражать не стал. Он вел меня к алтарю на нашем венчании в церкви Брайера, в присутствии всех островитян, включая и Пег, которая ждала снаружи и щипала травку на церковном дворе. Кто-то вплел в ее хвост и гриву цветы. Она, судя по всему, была не против. После венчания мы с Альфи верхом отправились домой, на ферму Вероника. В ту ночь разразился шторм, и папе пришлось задержаться у нас дольше, чем он собирался, так что ему выпал шанс получше узнать мою силлийскую семью, мою вторую семью, и вскоре он совсем с ними освоился. Когда он наконец уехал, он взял с меня обещание приехать в Нью-Йорк, в гости к ним с дедулей Маком и тетей Укой. Всем детям рано или поздно приходится расставаться с родителями, и расставание это далось мне нелегко. Но рядом со мной был Альфи.

Пять лет спустя мы с Альфи все-таки выбрались в Нью-Йорк. Альфи всегда мечтал побывать в Америке. Не стану кривить душой и утверждать, что без трепета ступила на палубу «Мавритании», лайнера, которому предстояло перенести нас через Атлантику. Когда мы проходили мимо берегов Ирландии в районе Старой Головы Кинсейла, мы с Альфи бросили на воду цветы в память о маме, Брендане и малышке Селии. Я рада, что мы успели приехать вовремя, потому что дедуля Мак с тетей Укой за время нашей разлуки постарели и сильно сдали. А папа, как выяснилось, до конца не оправился после войны, как физически, так и душевно. И так было с очень многими. Я видела, что все они, и больше всех Пиппа, хотели, чтобы я осталась. Они нуждались в нас. Поэтому после долгих метаний мы остались.

Альфи нашел работу на одном из больших кораблей вроде того, который привез нас в Нью-Йорк, и со временем дослужился до капитана. За эти годы я трижды присоединялась к нему на борту вместе с нашими детьми и с Пиппой, которая стала им чем-то вроде тетушки, почти что членом семьи, и мы все вместе плыли в Англию, а оттуда отправлялись на острова Силли, навестить бабушку с дедушкой, а также родню и друзей, чтобы наши дети помнили, где их корни. Мы хотели, чтобы они могли пройтись по мелкому белому песку Камышовой бухты и прогуляться среди скал в Адской бухте. Потом мы усаживались на мягкую травку и принимались рассказывать им про матушку Мэри, Джима и дядю Билли, про Пег и про доктора Кроу тоже – ко времени нашего последнего визита уже всех, к сожалению, покойных, но навсегда оставшихся в наших воспоминаниях. Я не устаю благодарить Господа за то, что мы обладаем способностью помнить, которую – в последнее время я, как никогда, отчетливо это понимаю – ни в коем случае нельзя принимать как что-то само собой разумеющееся. И за наших детей и наших внуков тоже. Потому что, не будь их, кто передал бы дальше нашу историю?

А пока наша история, история нашей с Альфи жизни, продолжает жить, продолжаем жить и мы сами.

И те, кого мы помним, тоже.

Вместо послесловия

Моя собственная жизнь во многих отношениях повторила жизнь бабушки и деда. Я вырос в семейном доме в Нью-Йорке, летние каникулы проводил в Бервуд-Коттедже в штате Мэн, где научился ходить под парусом, ездил верхом в Центральном парке, кормил уток на озере, слушал «Гадкого утенка», которого читал мне мой отец, и мало-помалу впитывал семейную историю в том виде, в каком мне ее рассказывали. Поэтому, став старше, я и решил отправиться в Англию, поехать на острова Силли и разузнать все что можно о том месте, откуда был родом мой дед и о котором они с бабушкой так много рассказывали. А очутившись там, понял, что не хочу уезжать, что мое место – там. Я поселился на ферме Вероника, и она стала мне домом на долгие годы. Я живу тут со своей семьей, и мои собственные внуки растут на острове. Я рыбачу и занимаюсь фермерством – выращиваю нарциссы, тысячи нарциссов каждый год, – а еще немного пишу.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я в одиночестве сижу за кухонным столом на ферме Вероника. Но я не одинок. С полки кухонного буфета на меня смотрит облезлый одноглазый плюшевый медведь. Все время, пока я писал эту книгу, я вслух читал ему отрывки, чтобы посмотреть, понравится ему или нет. Только что я закончил читать ему последнюю главу. Он по-прежнему улыбается. Значит, вышло хорошо. Очень важно, чтобы ему нравилось.

И еще немного истории

Трансатлантический лайнер «Лузитания»

Потопление в мае 1915 года пассажирского лайнера «Лузитания», который ласково называли «Люси», потрясло мир. Некогда «Люси» была самым большим и роскошным кораблем в мире, а в 1907 году завоевала Голубую ленту Атлантики, переходящий приз, присуждаемый океанским лайнерам за самое быстрое пересечение Атлантического океана. «Лузитания» могла развивать скорость в двадцать пять узлов. Она была потоплена во время рейса из Нью-Йорка в Ливерпуль.

«Лузитания» была торпедирована 7 мая немецкой подводной лодкой U-20 в двадцати милях от города Кинсейл, расположенного на южном побережье Ирландии. Она затонула всего за восемнадцать минут (для сравнения: «Титаник», получив пробоину, держался на плаву еще более трех часов), поэтому человеческие потери были катастрофическими. Утонули 1198 пассажиров, из них 128 являлись гражданами США. Соединенные Штаты в 1915 году еще не участвовали в войне, и потопление «Лузитании» стало для Америки на тот момент самой большой потерей мирного населения.

Формально международные правила ведения войны допускали нападения подводных лодок только на военные и торговые суда. Как пассажирский лайнер, перевозивший гражданских лиц, «Лузитания» не должна была подвергнуться подобной атаке. К тому же в то время США еще считались нейтральной стороной – поэтому потопление «Лузитании» вызвало серьезные дипломатические трения между Соединенными Штатами и Германией и, по мнению многих историков, в конечном счете подтолкнуло Америку к вступлению в войну.

Жители Кинсейла, на глазах у которых лайнер взорвался и устремился на дно, вышли в море на лодках, чтобы спасти выживших и подобрать погибших. Через несколько часов после того, как корабль затонул, они наткнулись на концертный рояль из корабельного обеденного зала, плавающий на поверхности воды. Существуют свидетельства, что на нем нашли лежащую ничком девочку, хотя жива она была или мертва на момент обнаружения, достоверно не известно.

Потопление «Лузитании» до сих пор вызывает множество споров и разногласий. За несколько недель до ее последнего рейса посольство Германии опубликовало в пятидесяти американских газетах предупреждение о том, что все суда, плавающие под британским флагом в территориальных водах Великобритании, подлежат уничтожению. Текст этого предупреждения печатался на видном месте рядом с рекламными объявлениями, приглашающими отправиться в плавание на «Лузитании».

Пассажиры были обеспокоены, и все же ни один билет на злополучный рейс не был сдан.

После того как корабль был торпедирован, в ответ на возмущенную реакцию международного сообщества Германия заявила, что «Лузитания» перевозила вооружение, предназначенное для Европы, и, следовательно, являлась военным судном. Одна немецкая компания даже выпустила медаль в честь затопления этого крупнейшего британского корабля. В ответ в Британии тоже выпустили медаль, чтобы увековечить память погибших и осудить потопление как жестокое и варварское преступление кайзеровского режима.

Трагедия «Лузитании» вызвала всплеск враждебности к Германии и немцам в Великобритании и Франции; решимость союзников сражаться до победы резко возросла. Но, пожалуй, еще более важным было то, что в Америке поднялась волна возмущения и заметно выросли антигерманские настроения, благодаря чему вступление США в войну на стороне антигерманской коалиции стало практически неизбежным. Соединенные Штаты присоединились к Англии, Франции и России в их борьбе против Германии в 1917 году.

Споры относительно груза «Лузитании» не утихают и по сей день. Британия и владельцы корабля упорно настаивали на том, что на борту находилось исключительно невзрывчатое снаряжение, разрешенное военными соглашениями. Однако кое-кто утверждал, что корабль тайно перевозил более серьезное вооружение и взрывчатку, которая могла сдетонировать во время второго взрыва, повлекшего стремительное затопление судна.

Водолазы, обследовавшие останки корабля, пока что не предоставили неопровержимых доказательств. Однако не далее как в мае 2014 года британское правительство обнародовало секретные материалы, датированные 1980-ми годами, в которых утверждается, что на затонувшем корабле могло быть найдено «нечто ошеломляющее» и что водолазы работали с «риском для жизни и здоровья».

В силу этого риска, а также взрывоопасности этой темы на многих уровнях правда о том, что везла или не везла «Лузитания», может так никогда и не стать достоянием гласности.

Немецкие подводные лодки в Первой мировой войне

К 1914 году надводный военно-морской флот Великобритании обладал огромным преимуществом перед флотом Германской империи. Всю Первую мировую войну англичане успешно осуществляли блокаду германских портов. В ответ немцы начали подводную войну, призванную воспрепятствовать доставке продовольствия в британские порты. По сути, их целью было обескровить и вынудить сдаться антигерманскую коалицию. Эта тактика оказалась невероятно эффективной и едва не привела Германию к победе. Потери, понесенные коалицией, были ужасающими. 5000 судов союзников затонули, более 15 миллионов тонн общего тоннажа было уничтожено. Но и немецкая сторона понесла тяжелые потери: было потоплено 178 подводных лодок и убито 5000 человек.

Однако в этой чудовищной войне на истощение противника находилось место поразительным проявлениям человечности. Капитан одной немецкой подлодки всплыл на поверхность, чтобы предупредить британских моряков на борту торгового судна о том, что намерен торпедировать их корабль, и предложил им немедленно пересесть в спасательные шлюпки, что они и сделали и благодаря чему остались живы. Известен также пример одного командующего подводной лодкой, который пришел на помощь британским морякам в спасательных шлюпках и отбуксировал их ближе к берегу.

Архипелаг Силли

Острова Силли лежат примерно в двадцати пяти милях к юго-западу от графства Корнуолл, в Атлантике. Архипелаг состоит из пяти обитаемых островов: Брайер, Сент-Агнес, Треско, Сент-Мартинс и самый крупный – Сент-Мэрис. Помимо них, архипелаг включает в себя еще несколько необитаемых и некоторое количество заброшенных островов, в число которых входит и Сент-Хеленс.

Эти острова являются первой сушей на пути кораблей, следующих в Британию из Южной Ирландии и Соединенных Штатов. Живет на них чуть больше двух тысяч человек, которые традиционно являются превосходными мореходами и рыбаками, а средства к существованию добывают, выращивая на своих открытых всем ветрам островах ранний картофель и нарциссы. В наши дни все большую роль в местной экономике и жизни стал играть туризм. Говорят, что в прибрежных водах здесь скопилось больше обломков кораблей, чем где бы то ни было в Англии, так коварны здешние скалы и течения, так беззащитны эти острова перед жестокими штормами.

Остров Сент-Хеленс лежит между островами Сент-Мартинс и Треско; много веков назад на нем жили монахи, которые выкопали там колодец и возвели часовню. Потом Сент-Хеленс стали использовать в качестве карантинного острова: там построили чумной барак, куда помещали больных и умирающих, которых нельзя было высаживать на берег из-за опасности распространения инфекции. Руины чумного барака стоят там и по сей день. Изредка остров посещают проходящие мимо яхты и писатели, собирающие материал для своих книг!

Пароход «Шиллер»

Среди сотен разбитых кораблей, лежащих на дне океана в окрестностях архипелага Силли, одним из самых известных является немецкий океанский лайнер «Шиллер». Он потерпел крушение 7 мая 1875 года, ровно за сорок лет до «Лузитании». Потери были колоссальными. Погибли 335 человек, почти все из них немцы, несмотря на все попытки силлийцев прийти им на помощь.

И все-таки жителям архипелага удалось спасти тридцать с лишним человек. Когда история об их спасении и о последних почестях, с которыми силлийцы похоронили погибших, дошла до Германии, немецкое общество преисполнилось восхищения и благодарности. Преисполнилось настолько, что даже сорок лет спустя, в годы Первой мировой войны, на флоте Германской империи был издан приказ не атаковать союзные суда поблизости от островов Силли. И приказ этот неукоснительно исполнялся.

Примечания

1

Ярд – это английская мера длины, равная 0,9 м. (Примеч. ред.)

2

Боврил – это густой темный соус со вкусом дрожжей и мяса; его можно намазывать на хлеб, а можно готовить из него бульоны – получается очень вкусно и питательно. За пределами Британии мало кто знает, что такое боврил, а вот для английской кухни он что-то вроде визитной карточки. (Примеч. перев.)

3

«Русалка из Зеннора» – это очень известная корнуэльская сказка о русалке, которая долгое время посещала церковь в деревне Зеннор, а потом заманила в свой подводный дом смертного юношу и вышла за него замуж. Корнуолл – полуостров на юго-западе Британии, от него до архипелага Силли рукой подать. Поэтому неудивительно, что корнуэльские сказки хорошо известны жителям островов. (Примеч. ред.)

4

Морских свиней не стоит путать с морскими свинками. Морские свиньи – это крупные морские млекопитающие, ближайшая родня дельфинов, с виду очень на них похожие. (Примеч. ред.)

5

Фут равняется 30 сантиметрам. (Примеч. ред.)

6

То есть почти четыре килограмма. (Примеч. ред.)

7

Дамы и господа, дорогие дети (фр.).

8

Пожилой пианист не случайно обратил внимание на необычное имя Мерри. Девочек и женщин по имени Мэ-ри – видимо-невидимо, а вот Мерри попадаются нечасто. Это имя в переводе с английского означает «веселая», «радостная». (Примеч. ред.)

9

Один слон, два слона, три слона (фр.).

10

Все хорошо. Друг. Пойдемте со мной. Идем. Милая барышня. Со мной, в лодку. Идем. Пожалуйста. Идем. Меня зовут Вильгельм. Ваше имя? (нем.)

11

Суфражистки – участницы движения за предоставление женщинам избирательных прав. В годы, о которых идет речь, женщины в Англии еще не могли голосовать на выборах в парламент и сами становиться его депутатами. Они получили это право (да и то ограниченное) только в 1918 году, после окончания Первой мировой войны. (Примеч. ред.)

12

Доктор Кроу имеет в виду персонажей романа «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда» (автор этого романа – тот самый Роберт Льюис Стивенсон, чей «Остров сокровищ» знает наизусть дядя Билли). Доктор Джекилл – уважаемый ученый, мистер Хайд – жуткого вида злодей, и, как ни странно, эти двое – разные воплощения одной и той же личности. Доктор Джекилл, обнаружив, что в каждом человеке таится несколько личностей одновременно, отыскал способ выпускать второе «я» наружу и создал себе зловещего двойника – мистера Хайда. (Примеч. ред.)

13

Эдит Кэвелл – британская медсестра, работавшая в военном госпитале под эгидой Красного Креста в оккупированной немецкими войсками Бельгии. Будучи участницей подпольной группы, она прятала в госпитале и тайком переправляла в нейтральные Нидерланды английских, французских и бельгийских солдат. Так Эдит спасла жизни двум сотням человек. Однако в октябре 1915 года немцы арестовали членов группы, судили их и приговорили к расстрелу. В большинстве стран мира известие о казни Эдит Кэвелл и ее товарищей было воспринято с бурным негодованием. (Примеч. перев.)

14

Это стихотворение английского поэта Эдварда Лира «Кот и сова». В нем говорится о коте и сове, которые отправились в плавание и решили пожениться. Поиски обручального кольца привели их на край земли, где им повстречалась свинья «с кольцом обручальным в носу». У Эдварда Лира все стихи такие – немного безумные (может, поэтому дядя Билли их так любит?). Недаром его называют основоположником «поэзии бессмыслицы». (Примеч. ред.)

15

Вода. Хорошо (нем.).

16

Матрос (нем.).

17

Очень хороший, дитя мое (нем.).

18

Очень удобная, да? (нем.)

19

Нет. Запрещено. Понятно? (нем.)

20

Ты должна сидеть здесь. Понятно? (нем.)

21

До свидания (нем.).

22

Быстро. Быстро (нем.).

23

Моя мама (нем.).

24

И (нем.).

25

Это хорошо (нем.).

26

Я не могу остаться, моя хорошая. Нам пора обратно. Прости (нем.).

27

Императорская фабрика. Берлин (нем.).

28

Из Тюбингена (нем.).

29

Мой друг (нем.).

30

Маленькую девочку (нем.).

31

Я сам отец (нем.).

32

Вы меня понимаете? (нем.)

Content

Майкл Морпурго
Слушай Луну

Вместо предисловия

Глава первая Ловись, ловись, рыбка

Глава вторая Обиталище призраков

Глава третья Прямо как русалка

Глава четвертая Люси Потеряшка

Глава пятая Одна мысль

Глава шестая Мы уже едем, папа!

Глава седьмая Поживем – увидим

Глава восьмая Первая улыбка

Глава девятая Белая мгла

Глава десятая Никогда нельзя терять надежды

Глава одиннадцатая Не хочу в школу

Глава двенадцатая У нас тут не ухмыляются

Глава тринадцатая Ребенок неустановленного и сомнительного происхождения

Глава четырнадцатая Смех и слезы

Глава пятнадцатая Торпеда! Торпеда!

Глава шестнадцатая Живи, дитя, ты должна жить!

Глава семнадцатая Больше ни слова

Глава восемнадцатая Вот вам за «Лузитанию»!

Глава девятнадцатая Как пить дать, англичанка

Глава двадцатая Чумной барак

Глава двадцать первая Китокорабль

Глава двадцать вторая Auf Wiedersehen

Глава двадцать третья Из другого мира

Глава двадцать четвертая Поганая немка!

Глава двадцать пятая Гадкий утенок

Глава двадцать шестая Я не Люси Потеряшка

Глава двадцать седьмая Конец всего и новое начало

Глава двадцать восьмая Те, кого мы помним (продолжение бабушкиного рассказа)

Вместо послесловия

И еще немного истории

Трансатлантический лайнер «Лузитания»

Немецкие подводные лодки в Первой мировой войне

Архипелаг Силли

Пароход «Шиллер»

Примечания