Любовь Антонова

ЗАСЛОН

Роман

Светлой памяти тех,

кто отдал свою жизнь

за Советы на Амуре

Автор

ПРОЛОГ

Серебряной стрелой, пущенной из тугого лука Тукурингры, мчится полноводная Зея и с размаха врезается в темный и ленивый плес Амура. Удар так силен, что Амур, дрогнув, резко отклоняется к югу и долго течет потом в чуждых ему берегах, не поддаваясь очарованию дерзкой незнакомки и не спеша смешать столь различные воды. А мятежная Зея, достигнув цели, становится вся доверчивость и нежность, смирение и покорность, пока ее ледяные, постепенно бронзовеющие струи не растворятся в его могуществе и тепле.

С незапамятных времен селились по берегам Зеи и ее притоков простые бесхитростные племена, занимавшиеся хлебопашеством, охотой и рыбной ловлей.

Куда ушли эти люди? Ни камня, ни ямки не осталось в устье Селемджи от богатого и щедрого города Молдокита. Молчаливо хранят свою тайну заросшие травой и полусравнявшиеся с землей рвы и валы Чигиринского городища, на краю солнечной долины, врезанной в раму двух могучих рек и цепи невысоких белых гор.

По Зее (Джи) спускались на Шилькар (Амур) кочи Василия Пояркова. Ставил в ее устье городок Ерофей Павлович Хабаров. Спустя два века сплыли вниз по Амуру пятьдесят забайкальских казаков под командованием сотника Травина и поставили Усть-Зейский пост. Двадцать шесть из них отдали богу душу в первую же зимовку от бескормицы и цинги. По весне прибыл в новый пост генерал-губернатор Восточной Сибири граф Муравьев, выбранным казаками местом остался недоволен. Отъезжая, переименовал пост в Усть-Зейскую станицу, наказав рубить дома на три версты ниже, на месте своей бывшей ставки. И начался на Амуре «великий сплав» пионеров и первооткрывателей его несметных богатств. А когда вдоль зеленой релки вытянулись цепочкой первые бревенчатые строения, переименовали станицу в Благовещенскую, и вскоре повысилась она рангом — стала городом Благовещенском.

Года за два до этого, в далекой от здешних мест Таврии, красивые и гордые люди, внешним обликом напоминавшие древних эллинов, отказавшись поклоняться «деревянному богу», побросали в огонь иконы, перестали ходить в церкви, пить вино, есть свинину и соблюдать посты. Дело о вероотступниках дошло до Священного Синода. Новая вера получила наименование «молоканской ереси», а ее последователи за свое вольнодумство были приговорены к высылке в малонаселенные края. Старики, бывало, потом шутили, что «ехали, мол, сначала на волах, потом на верблюдах, а там уж добирались на комарах».

В сопроводительной грамоте значилось: «…и поселить тех сектантов на десять верст выше устья Зеи, вдали от прочих людей». Оставив забайкальцев на левом берегу Амура, чиновник приказал выходцам из Таврии строиться на правом берегу Зеи.

Казалось, на том и закончилась месть «деревянного бога». Земли молокане получили много. Зеленым бархатом стлались между рекой и сопками бескрайние заливные луга. Назвав будущую деревню Астрахановкой, тавричане, не теряя времени, начали ставить мазанки и дома.

А забайкальские казаки жить в новом городе отказались сами, поднялись верст на восемь вверх по Амуру и положили начало хутору, названному ими Верхне-Благовещенским.

Новый же город рос себе да рос. К началу двадцатого столетия были в нем церкви и школы и был первый поэт, казачий офицер Леонид Волков, посвятивший Благовещенску песню, которую пели все, от мала до велика, не слишком вдумываясь в значение слов:

Перестаньте играть…

В этой дикой стране

Непонятны такие мотивы.

Здесь под снегом глубоким,

В глухой тишине,

Замирают святые порывы…

В городе селились штрафные солдаты, сектанты и старообрядцы, административно-ссыльные — до дна испившие чашу горечи Сахалина и Кары, уволенные в запас нижние чины и офицеры, искалеченные защитники Порт-Артура. «Грех по дороге бег да к нам забег», — шутят эти люди, но от города, ставшего для них второй родиной, они ждут не только пристанища, а и счастья.

Но немало оседало здесь и накипи, темного элемента, вошедшего в историю города под выразительным наименованием «амурских волков».

Металась на полунощных улицах благовещенская леди Макбет — Юдиха и творила леденящие кровь дела: гибли целые семьи. Золотая горячка туманила головы, вкладывала в руки отточенный нож, «фомку» и отмычки, выводила на темную дорогу — веселись, душа, ищи свой фарт! Что ни утро — находили по городу убитых и ограбленных.

Но не тугая мошна и не «амурские волки» определяли лицо города. В девятьсот пятом году бастовала в Благовещенске почтово-телеграфная контора. Первый казачий съезд требовал упразднения казачьего сословия. Только все осталось по-старому, если не считать, что шестьдесят участников забастовки и делегатов съезда предстали перед судом и одни из них были приговорены «к лишению всех прав и бессрочной ссылке», а другие пошли на каторгу. Первые, еще бескровные жертвы…

Военный генерал-губернатор Путята, подытоживая происходившие в Благовещенске революционные события, в конце 1905 года пишет:

«Годами накопилось много лиц, принадлежащих к интеллигентным слоям общества, сумевших создать себе некоторое обеспеченное положение, благодаря легкости устроиться не только на частной службе в банках, конторах, на приисках, в пароходных обществах, но и на правительственной службе в других, кроме министерства внутренних дел, ведомствах. Такие лица не прекращали связи с революционными организациями России, причем Томск и Иркутск служили связующими пунктами».

Путята не ошибался. Благовещенский Союз прогрессивных групп, куда входили представители от партий социал-демократов, социалистов-революционеров и либералов, возглавляли врач Дацков, административно-ссыльный студент Зеленский, агроном Людевиг, зубной врач Рошковская, фармацевт Руфин, преподаватель Духовной семинарии Алексеевский и машинист парохода Рихтер. Этот состав «прогрессистов», без лишних слов, свидетельствует о том, что промышленность в городе еще неразвита и пролетариат разрознен.

Тавричане меж тем обжились над Зеей. Быстро смекнув выгоду соседства с пограничным городом, они стали снабжать воинские части сеном, поставлять обывателям дрова. В зимнее время занимались извозным промыслом — водили обозы на прииски. Отовсюду шла копейка! Богатели, отстроили молитвенный дом и школу. На месте мазанок ставили каменные дома. Приняли «в общество» единоверцев из Самарской губернии, без этого было не обойтись, того и гляди все бы перероднились. Смешалась южная горячая кровь с кровью степенных, рослых волгарей. Народилось новое племя — амурцы, отчаянные охотники и рыболовы.

Сыновей и дочек, не крестьянской стати и красоты, молокане старались протолкнуть в гимназии и реальное, Коммерческое училище и Речное. Гордились, что их односельчанин Гриднев заимел на въезде в Астрахановку собственный винокуренный завод и переселился в город… Значит, если при деньгах, не было им теперь уже ни в чем помехи.

В одном были упрямы бородачи: колодцев не рыли. От каждой усадьбы первого порядка спуск к Зее: деревянная лестница, с бесчисленным количеством крутых и узких ступеней. Горделиво закинув головы, с коромыслами на плечах, вышагивали по тем ступеням деревенские красавицы. А когда обосновалась в Астрахановском затоне военная флотилия, высматривали на тех ступенях бравые матросы себе по сердцу невест.

Железнодорожная ветка, что пролегла с годами чуть западнее селения, тоже пришлась на пользу: зятья и молодь, отойдя от крестьянства, могли зашибать немалую деньгу и опять-таки несли не из дома, а в дом. Сидели молодые астрахановцы на складах и в конторах, бороздили на судах Амур от верховьев до самого Николаевска, поднимались по Зее в приисковые районы к городу Зее и Дамбукам.

А со стороны Благовещенска подступали уже к Астрахановке спичечная фабрика, городская бойня да летние дачи — терема толстосумов-золотопромышленников и других предпринимателей и дельцов. В сопках же обосновались не то хутора, не то усадьбы, а по-местному заимки, Шадринская и «Беркутово Гнездо». Война с германцем чуть задела Астрахановку, повыхватывала из-под родимых крыш десяток-другой молодых парней, но урона большого не причинила. В марте восемнадцатого, когда зажиточный казак хутора Верхне-Благовещенского, бывший прапорщик, бывший член Государственной думы, бывший школьный учитель и правый эсер в настоящем, ставший неведомыми путями наказным атаманом Амурского казачьего войска, Иван Михайлович Гамов возглавил в городе контрреволюционный мятеж, попала неприметная Астрахаиовка на страницы истории. А дело это начиналось так.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

— Дай-ка я, — сказал Алеша.

— Я и сам с усам! — А ну отойди, — огрызнулся Евгений и затоптался у порога, пытаясь развязать прихваченный мерзлым шпагатом, залубеневший на морозе куль.

— Полоснул бы ножом, только и делов, — посочувствовал Евгению, видя, как тот припал к узелку зубами, медноволосый смешливый богатырь. — Или тебе веревочку жалко?! Жила…

— Жалко, — подтвердил Евгений с досадой.

Несмотря на ранний час, казарма была полна деловитой суеты. Матросская братва брилась, перебирала пожитки в сундучках. Кто-то сидел у стола, под приспущенной с потолка электрической лампочкой, заслонившись газетным листом. Рядом латали изношенную тельняшку и толстый, домашней вязки носок.

Потрескивая, разгорались печи. За изузоренными морозом окнами, за черными деревьями, за кудрявыми дымами заводской и мельничной труб, над устьем Зеи разливалась широким потоком неяркая малиновая заря.

Подхватив туго набитый мешок, Евгений вывалил улов прямо на пол и, посмеиваясь, отошел в сторонку. Матросы загоготали, повскакали с мест, кто с намыленной недобритой щекой, кто с распяленным на руках клешем.

— Гляди, сом! Широченный, что подошва сапога…

— Сазан-то, сазан, весь светится, будто из серебра литой!

— Чудак! Это не сазан. Амуром белым рыба прозывается.

— Сам ты амур белый! Выдумает же человек…

В веселых пререканиях и толкотне только Алеша и заметил, как неслышно распахнулась дверь и в казарму вошел плотный человек в желтом дубленом полушубке с заиндевелым воротником. Отогнув этот воротник и обмахнув крупное лицо и усы клетчатым платком, он потянул с головы треух и спросил густым, приятным баском:

— Не признаете, товарищи?

Медноволосый матрос, только что рьяно толковавший про белого амура, шагнул ему навстречу, пытаясь получше разглядеть, и удивленно воскликнул:

— Федор Никанорович?! Милости прошу к нашему шалашу!..

Оттесняя медноволосого, раннего гостя окружили со всех сторон с возгласами, в которых сквозило почтительное удивление, малосвойственное этим людям:

— Товарищ Мухин! Да как же это вы, не предупредивши?..

— А зачем предупреждать? — ответил вопросом на вопрос председатель Амурского исполкома. — Ну, здравствуйте, товарищи!

Ему ответили дружным хором, приняли от него полушубок, подвели к столу и усадили. Крышки сундучков захлопывались, их торопливо заталкивали под койки, оправляли постели. Матросы, успевшие натянуть форменки, рядком усаживались на длинную скамью. Празднично заголубели мытые-перемытые в щелочах гюйсы. Засияли молодые улыбки и глаза.

— Экое племя, — любовно усмехнулся Мухин, закуривая трубку, и сказал, как бы продолжая давно начатый разговор: — Посоветоваться нам нужно, ребята! Белые в городе зашевелились.

— С чего бы это? — поинтересовался, примащиваясь на корточках у самого порога, медноволосый.

— Не перебивай, Померанец! Дай человеку высказаться, поймешь все и сам.

— Д-да… зашевелились они, — Мухин глубоко затянулся и, весь окутавшись едким махорочным дымом, пояснил: — Сладкой их жизни подходит конец, вот с чего.

Матросы загалдели вразнобой:

— А что им делается? И дома щи с наваром едят, и в «Чашке чая» голых дамочек не натощак слушают! А в ресторане «Афины»…

Мухин поднялся, положил на край стола трубку, оперся на него обеими руками и, зорко вглядываясь в молодые загоревшиеся лица, невесело усмехнулся:

— Знаю, как у нас, так и у вас негусто хлебово, да и жиру поверху плавает небогато. Разве что Зея порой выручает, — он повел взглядом в сторону уже прикрытой мешком рыбы. — Верно я говорю?

— Да чего уж там… Жалобиться не жалобимся, а без рыбки-то подтянули бы пояски.

— Вот то-то и оно. А причина? А суть? Давайте-ка попытаемся разобраться вместе. Начнем не с царя-косаря и царицы-чечевицы, а с текущего момента… — Он умел разговаривать с самыми различными людьми, этот недавний монтер Мухин. Потирая прочерченный резкими морщинами лоб, он продолжал: — Украдено в ночь на тридцатое января из продовольственной управы 362 тысячи народных денег? Украдено! В феврале прибрали чьи-то руки с линии железной дороги пять тысяч пудов закупленного в Монголии мяса? Прибрали, да и спрятали так, что днем с огнем не сыщешь! А добрые дяди из земства только руками развели: «Что, мол, с воза упало, то пропало…»

— Да неужто управы на них нет?! — возмутился Евгений и глянул на младшего брата: «Вот, мол, слушай да на ус мотай!»

— Управы на них не было, потому что они сами были управой, — резанул ребром ладони воздух Мухин, — Но это еще были цветики, товарищи, а к середине февраля и ягодки подсозрели, да еще какие! На главной улице Благовещенска обосновалась банда черносотенцев. Оказывается, и на то была божья воля! Городской голова Прищепенко, бия себя в грудь, клялся, что хозяин хазы Белокопытов — чище горного хрусталя! Не поверили мы, копнули поглубже, а у него, этого белокопытого ангела, в подвале оружие, целый склад патронов.

— Подзапаслись, значит!

— Да что, товарищи, автомобилями раздобылось офицерье!

— Ото гады! Не в оловянные солдатики, видно, собирались играть!

— Как схватили мы их за руку, покочевряжились сначала они, а потом взахлеб стали каяться. Вооруженное восстание готовили они, с дымом, с кровью… — Лицо Мухина побагровело. Ему подали кружку с водой. Мухин жадно глотнул раз-другой, и голос его посвежел: — Ну дали мы тому голове по шапке. А дальше что?

— Гнать всю учредиловку нужно в шею!

— Буржуй буржуйке из собственного интересу завсегда поможет, а с трудящего при таких порядках последние портки слетят!

— Портки, брат, дело наживное. Головы, как кавуны, полетят, а их опосля к телу не пришьешь!

— Верно, товарищи, — подтвердил Мухин. — Сейчас, как вам известно, проходит Четвертый областной крестьянский съезд. Делегаты съезда наказы своих односельчан привезли. Люди в разных концах области живут — одинаково мыслят: в один голос требуют упразднить областные земства и передать всю власть Советам. Об этом на съезде который уже день речи идут и решения принимаются.

— Все за? — живо поинтересовался Померанец.

Мухин повертел в пальцах потухшую трубку.

— В день открытия мы объединенное заседание провели делегатов съезда и депутатов Совета рабочих и солдат нашего города. Двести семьдесят четыре человека проголосовали за то, чтобы власть в городах и селах области была передана Советам. Казачество будет решать этот вопрос на своем войсковом круге. Ну а шестеро, — он усмехнулся в густые усы, — воздержались!

— Только-то…

— Эт они на съезде воздержались. А какие речи за его стенами ведутся, об этом, товарищи, догадайтесь сами, — сказал матрос Журкин.

— Хотят уничтожить советскую власть?!

— Ну шестерым это не под силу! Это только соглядатаи, а за ними стоят другие. — Мухин опять скользнул взглядом по лицам. — Будем говорить, товарищи, начистоту: в городе у нас два пехотных полка. Держат они, допустим, нейтралитет. Опять же в городе есть казаки, судить да рядить до войскового круга, чем они дышат, — мудрено. Наказной же их атаман Гамов сулит им златые горы. Сулит, если пойдут за ним, былые привилегии вернуть. Ясно, кто побогаче, кинутся за ним в огонь и в воду. Опять же, не день уже и не два из реалистиков да гимназистов создаются в городе отряды самообороны…

— Пускай создают! В поле-то две воли, чья возьмет — неизвестно! — крикнул не в меру горячий Померанец.

Мухин пристально на него посмотрел. Что-то вспыхнуло в глубине его усталых глаз и погасло. Он помолчал и спросил решительно и сурово:

— Ну а вот вы, товарищи-матросы, ответьте прямо: с кем вы? Может советская власть на вас рассчитывать?

Оправляя обеими руками ловко пригнанный бушлат, на середину помещения выступил любимец всего экипажа унтер-офицер Островский и сказал:

— Мы имеем на вооружении пять пулеметов, две пушки и две гаубицы; боеприпасы к ним имеются. Если белые сюда сунутся — нас им не взять!

Следом за Островским высказались другие. Чернявый Марк Варягин, как бы подытоживая, заявил:

— Передайте, товарищ Мухин, рабочему классу, пускай в нас не сомневаются. Каждый из нас будет драться за четверых. Есть у нас командиры: капитан 2-го ранга Шутов и штабс-капитан Бекман. Здесь они не присутствуют и, надо полагать, что и дальше им будет с нами не по пути.

Мухин тихо и проникновенно спросил:

— Ну а если они на правах командиров прикажут вам следовать за собой, как вы поступите, друзья?

— А камень им на шею да в воду! — крикнул опять Померанец.

Матросы загудели, как растревоженные шмели:

— Верно, верно! Судить будем своим судом и каждому по заслуге!

Мухин встал и повел округ рукой:

— Здесь вам, товарищи, не развернуться. Окружат вас в казармах, перебьют; на худой конец измором возьмут. А сделать нужно так: при первом же сигнале вы забираете оружие и отступаете в Астрахановку. Железнодорожная ветка останется в ваших руках, подойдет по ней и подмога.

Желающих высказаться больше не нашлось, и обладатель отличного баритона Журкин запел «Интернационал». Все встали и пели стоя. Пел и Мухин. Его голос отчетливо выделялся в хоре молодых, слаженных голосов:

«Это есть наш последний и решительный бой…»

…Извещенный о том, что матросы митингуют, штабс- капитан Бекман, отдуваясь от быстрой ходьбы, узрел под ветвистым вязом лошадь с кошевкой, услышал пение и, потоптавшись у входа в казарму, зашагал к своему начальнику, чтобы доложить «о бесчинстве».

Капитан 2-го ранга Шутов, командовавший Благовещенским отрядом Амурской флотилии, выслушав Бекмана, пожал плотными, обтянутыми стеганой курткой плечами и предложил чашечку кофе. Наблюдая, как Бекман, сосредоточенно думая о чем-то другом, размешивает ложечкой сахар, постарался его успокоить:

— Стоит ли придавать значение; верьте мне, все это от скуки.

Эти слова свидетельствовали о полной неосведомленности Шутова об истинном положении вещей. Бекман знал много больше, но не пожелал делиться своими сведениями. Мужицкий съезд признал правильным роспуск Учредительного собрания, принял решение о роспуске земства, постановил… Э, мало ли что они там напостановляли… Он потрогал в кармане кителя копию отправленной большевиками в центр телеграммы. Показывать ее Шутову не имело смысла. Что от этого изменится? Допив в молчании кофе, Бекман поспешил откозырять.

Евгений набил кошелку рыбой и вручил младшему брату:

— Дуй домой, Алешка! А то мама заждалась!..

— В политехникум я уже опоздал, — смущенно признался Алеша.

— В город я тебя подкину, — пообещал Мухин, услышав их негромкий разговор. Созданный год назад политехникум был его любимым детищем; представлялась возможность расспросить кое о чем по дороге.

Над горбылевскими домишками поднимались розовые столбы дыма, бесследно растворяясь в безоблачной синеве высокого неба — здесь оно всегда высокое и удивительно ясное. Повернувшее уже на весну солнце зажигало в наметенных вдоль белой стены архиерейской дачи сугробах ослепительные искры. Пушистые воробьи прыгали по тонким веткам диких яблонь, склевывая мерзлые ягоды и весело оповещая друг друга своим извечным «жив, жив»…

— Ну и шельмецы, — усмехнулся в усы Мухин, жадно вдыхая вкусный морозный воздух. Заприметив матроса, наклеивавшего на воротах дачи им же самим привезенную листовку, он попридержал коня. — Преосвященный-то Евгений прочитает, в обморок упадет!

— Бог того не допустит, — засмеялся Алеша. — Послушники примерзшую бумагу зубами сгрызут! Да и в город ездит он на белых конях, не глядя по сторонам.

Матрос прошагал за угол к чугунной тумбе и стал клеить другую листовку. Лошадь осторожно ступила на зейский лед.

Когда Бекман вышел на улицу, лошади с кошевкой уже не было под вязом. След полозьев, круто срезав угол, заворачивал к Зее. Чтобы не идти мимо казармы, штабс-капитан сделал порядочный крюк, заверяя самого себя, что решил прогуляться.

«До того, скотина, нализался, что спутал тумбу с бабой и полез обниматься», — вознегодовал он и приостановился, вглядываясь в широкую спину приплясывающего в легких штиблетах матроса. Но когда тот откачнулся в сторону, Бекман узнал Померанца и понял, что ошибся: матрос приклеивал какое-то воззвание. Вот он заправил под шапку выбившиеся на лоб бронзовые кудри, сунул голые руки в карманы бушлата и зашагал через снежный пустырь, ни разу не оглянувшись.

Штабс-капитан приблизился к тумбе и стал вчитываться в маслянисто-блестящие строки на продолговатом прямоугольнике оберточной бумаги:

«IV крестьянский съезд Амурской области, открывший заседание 25 февраля по текущему моменту, шлет горячий привет Совету Народных Комиссаров, Исполнительному Комитету Всероссийского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, восхищаясь их работой, шлет крепкое рукопожатие мужика-переселенца далекой окраины вождю всемирного пролетариата Владимиру Ильичу Ленину и всем истинным борцам на благо крестьян и рабочих. Знайте, дорогие наши защитники, выразители наших чаяний и надежд, что возврата к прошлому нет…»

Внутренне холодея, Бекман перечитывал уже знакомый ему текст. Бритые губы его непроизвольно кривились.

Сколько же нашлепали таких вот листочков, если клеят их даже в таком пустынном месте? Но дело не в этом! Выставлена на всеобщее обозрение та самая телеграмма, копию которой он с неимоверным трудом раздобыл накануне и поопасался показать даже инертному Шутову. А эти… большевики, оказывается, ни из чего не делают тайны. А может быть, в этом и есть их сила?

Он достал аккуратно исписанный и безжалостно измятый листок, сложил вдвое, разорвал на узкие полоски, потом на более мелкие клочья, швырнул их в снег, припечатал каблуком и злобно выругался. Прогулка была безнадежно испорчена. Штабс-капитан поспешил домой.

Открывая на звонок дверь, кокетливая горничная весело сообщила Бекману, что за ним прислали от Гамова. Запряженная лошадь стояла во дворе. Завидев штабс-капитана, из кухни выбежал коренастый казачок и поспешно откинул волчью, крытую синим сукном полость. Бекман сел в кошеву и укутал ноги.

Выехав за ворота, штабс-капитан скользнул взглядом по фасаду дома и увидел в окне гостиной улыбающееся лицо жены. Он ответно улыбнулся и помахал ей рукой. Женская рука перекрестила его и медленно опустила штору.

2

Гамов ехал по пустынной Большой, пристально вглядываясь в ее новый облик: наглухо закрытые ставнями окна особняков, запертые изнутри массивные подъезды и высокие резные ворота.

Вначале все складывалось как нельзя лучше: Первый Амурский казачий полк, вернувшийся с германского фронта в полном боевом снаряжении, сомкнул вокруг атамана свои сотни; верные люди доносили, о чем толкуют на Четвертом съезде хлеборобов. Но когда съезд, признав правильным роспуск Учредительного собрания и высказавшись за власть Советов как единственную власть в центре и на местах, принял ряд важных постановлений, в том числе о Красной Армии и об организации Красной гвардии, стало ясно, что медлить больше нельзя. Вечером, после заседаний съезда, руководители амурских большевиков собрались в помещении Совета депутатов, чтобы наметить план будущей работы. Тогда он лично сам повел преданный ему Первый Амурский казачий полк. Окружив здание бывшей Земской управы, он захватил всех участников совещания. Пешими их погнали в тюрьму, а он во главе «групп самообороны» и отборной казачьей сотни отправился разоружать военный городок. Проснувшись утром, городские обыватели с удивлением узнали, что советская власть в области низложена и главой нового «войскового правительства» является Иван Михайлович Гамов.

Гамовский мятеж… Черта с два! Это войдет в историю как восстание его имени. Вызов судьбе брошен. История повторяется: не так ли дерзнул в свое время маленький корсиканец Буонапарте?!

Однако вскоре обнаружилось, что матросы и рабочие организованно отступили в Астрахановку и стали формировать там вооруженные роты. Пришлось обратиться за подмогой в японское консульство. «Войсковому правительству» горячо посочувствовали. Японские резиденты, члены общества «Черного Дракона», — парикмахеры, владельцы прачечных и домов терпимости — встали под ружье. Но положение нового правительства все еще оставалось шатким.

Скользнув рассеянным взглядом по белому фасаду резиденции золотопромышленника Ларина, Гамов вытянул нагайкой своего Звездочета и поскакал обратно.

Свежий мартовский ветер свистел в ушах и обжигал щеки. Нужно вернуть город к жизни! Нужно поднимать молодежь и вышвырнуть вон тех, кто засел в Астрахановке и кому нет и не может быть возврата в город.

Гамов резко осадил коня возле здания реального училища. Бросив поводья и нагайку ординарцу, он взбежал по ступеням невысокого крыльца и, скосив глаза, проследил, как спешивается его личная охрана.

Бородатый швейцар широко распахнул двери и, низко кланяясь, пропустил атамана в темноватый, тепло натопленный вестибюль.

«Ждали», — самодовольно подумал Гамов и огляделся. В вестибюле толпились озабоченные учителя. Окружив плотным кольцом атамана и бормоча приветствия, они стали почтительно пожимать его мясистую руку, потом плотный, лысеющий, с Владимиром в петлице господин выступил вперед и, слегка волнуясь, сказал:

— Такая честь… Смею вас заверить, дорогой атаман, наши питомцы ждут вас с нетерпением. Позвольте вашу бекешу, дорогой атаман. У нас тепло…

Гамов рванул застежки ворота, швырнул ему на руки бекешу и по-юношески легко взбежал на второй этаж.

Солнце било в высокие окна актового зала, золотя легкий пушок на округлых щеках подростков. Юноши в задних рядах глядели независимо и гордо. Щуря глаза, атаман окинул плотные ряды реалистов быстрым оценивающим взглядом и громко, как на смотре, произнес слова приветствия. Ему ответили дружно, непринужденно. Лысеющий господин торжественно провозгласил:

— Дорогие юноши! Нам выпала великая честь приветствовать в этих стенах героя. Наказной атаман Амурского войскового казачества Иван Михайлович Гамов свергнул противозаконную и богопротивную власть большевиков. Их вожаки: Мухин, Шадрин, Сюткин и другие — брошены в тюрьму. Да поможет бог нашему атаману довести начатое дело до победного конца. Будем же радушными хозяевами и выслушаем с благоговейным вниманием слово истины, которое нам скажет высокочтимый гость. — Он сделал легкий полупоклон в сторону Гамова и отступил к сгрудившимся у дверей педагогам.

Гамов шагнул вперед, обласкал светлым взором юные лица и сказал:

— Милые дети и дорогие юноши! Век наш — век мрачного пессимизма. У современного передового человека нет ни счастливых грез, ни веры в высокое. Его оставили идеально-чистые мечты, которые вели великих людей к славе бессмертных подвигов…

В задних рядах реалистов прошло легкое движение.

— А между тем, — в глазах Гамова блеснуло пламя искусственного восторга. Как опытный актер, он сделал шаг вперед, и голос его загремел: — Именно сейчас, в наши дни, когда взбунтовавшаяся чернь пытается сокрушить многовековые достижения человеческого разума, когда все, во что мы верили и чему поклонялись, предается огню и мечу… — Гамов, казалось, задыхался. Он поднял руку и… неожиданно чихнул. Подростки звонко расхохотались, сведя на нет торжественность минуты.

— Верьте мне, что нет ничего превыше, как отдать свою жизнь за мать Россию, за торжество разума и света над тьмою, как пойти путем бранного подвига и славы! — Гамов скорбно покачал головой и проникновенно вопросил: — Родина-мать, позвала вас, юноши, что ответите вы, избранные ею?

Задние ряды реалистов дрогнули, раздался прерывистый шепот. Невысокий, хорошо ухоженный юноша рванулся вперед и звонко закричал:

— Дорогой наказной атаман! Разве мы можем быть не с вами?! Берите наши жизни, мы бросаем их на алтарь отечества! Так повелевает наш долг и наша совесть, мы…

— Дурак! Трепло! — кудрявый реалист с пылающими гневом глазами оттер его плечом и презрительно бросил: — Болтаешь тут, запродаешь наши души!

— Вы с ума сошли, Бондаренко! — визгливо крикнул лысеющий господин. — Где вы воспитывались? Я приказываю вам замолчать!

— Я поступил сюда из высшеначального, — усмехнулся юноша, — а там, как вам известно, учатся дети тех, кого здесь только что назвали чернью!

— Замолчите!..

— Нет, отчего же… продолжайте, — вкрадчиво поощрил реалиста Гамов. — Мы слушаем очень внимательно.

— Что ж… вы, кажется, учитель, атаман Гамов? — спросил Бондаренко, глядя в упор на атамана большими яркими глазами.

— Да, я учитель… в прошлом. Я даже был членом Государственной думы. Но что из этого следует, мой юный друг? — сохраняя достоинство, поинтересовался Гамов.

— А то, что вы должны бы знать, что те, кого вы именуете чернью, называются еще как-то и по-другому.

— Я что-то запамятовал, как. Может, вы подскажете? — иронически прищурился новоиспеченный правитель.

— Народом! — ликующе крикнул реалист. — И гнев его бывает ужасен.

Гамов покосился на распахнутую в коридор дверь, казаков не было видно. «Черт бы их побрал», — с раздражением подумал он и опять обернулся к юноше. Тот как будто ждал этого взгляда, кинулся к дверям, озорно бросив на ходу:

— До встречи, атаман, на поле бранном!

— Взять! — крикнул Гамов. — Немедленно взять, слышите?! — Он выскочил в коридор, из дальнего конца которого бежали, гася на бегу цигарки, привлеченные шумом казаки, и разразился неистовой бранью. Гремя сапогами по железным ступеням, выхватывая из ножен шашки и остервенело матюкаясь, казаки посыпались вниз. Атаман, ни с кем не прощаясь, спустился вслед за ними и не спеша оделся.

— Где они? — отрывисто спросил он, выйдя на крыльцо, у ординарца.

— Да вон идуть, — с глуповатой ухмылкой ответил тот, кивнув в сторону Торговой улицы, откуда приближались казаки.

— Так что убег, — доложил Гамову старший из охраны.

— Проворонили! — скривил презрительно губы атаман и вскочил на коня. — Столько здоровых болванов и с одним мальчишкой не справились!

— А он, паря-зараза, бравый! — неожиданно восхитился один из казаков. — Добег до чуринского оптового — и через забор! Ну, мы то, ее… покеда достучались, покеда сторож открыл…

— Остолопы! — Гамов вытянул нагайкой ни в чем не повинного коня. — Спиртоносы! Сволочи!..

Дробный цокот копыт Звездочета заглушил брань взбешенного атамана.

3

Ранним утром Алеша вместе со своим однокурсником Макаром Королевым заскочил в дом Семена Федоровича Рудых и крикнул с порога:

— Собирайся, Шурка, пошли!

Рослый, черноглазый Александр, завтракавший с матерью на кухне, полыхнул румянцем, выскочил из-за стола. Мария Григорьевна обхватила сына обеими руками, закричала отчаянно:

— И не думайте, не сбивайте с толку! Не пущу!

Шура отвел материнские руки, сверкнул глазами:

— Чем я хуже других?! Ростом, что ли, не вышел? Гляди-ка, Лешка мне по плечо!

— Ты несовершеннолетний, — ответила она сердито, — не затем я тебя родила, вскормила-вспоила, чтобы ты голову сложил на семнадцатом году. Сиди дома и не рассуждай! — и выпроводила ребят. — Отцу родному такое в голову не пришло: уходил — слова не сказал. А вы… Идите, идите, не баламутьте, а то, как возьму скалку, узнаете, почем фунт лиха!

Еще с вечера, минуя казачьи пикеты, трудовое население города в обход по сопкам бежало в Астрахановку: глава войскового правительства объявил мобилизацию. Засвистели казачьи нагайки и шомпола. Тогда кинулись уходить через Зею.

Политехники шли степью, по колено в снегу. «В городе идут массовые аресты. Тюрьма переполнена. Классы реального и подвалы мужской гимназии превращены в казематы». Такова была принесенная ими в Астрахановку горчайшая правда. Однако люди не падали духом. Унтер-офицер Сухоруков установил связь с узловой станцией Бочкарево и просил сообщить по линии:

«Благовещенские рабочие вступили в бой с мятежниками. Силы малы. Находимся в 7 километрах от Благовещенска в деревне Астрахановке. Штаб Красной гвардии».

В это же самое время паровозный машинист Аксенов разослал по поручению штаба экстренное воззвание к населению области, в котором, после краткого сообщения о событиях, говорилось:

«…Товарищи крестьяне, помогите рабочим и матросам».

В амурских селах и деревнях загудел набат. На сходах принимались суровые решения:

«Всем без исключения идти в Астрахановку бить буржуев, освободить Ф. И. Мухина и его товарищей, восстановить советскую власть, срочно выслать на фронт 2300 человек и 30 подвод с продуктами». — Таков был ответ трудовых крестьян села Ивановки на контрреволюционный мятеж. Столь же кратки и безоговорочны были решения и других хлеборобов.

Вскоре Астрахановка была не в силах вместить всех бросившихся на подмогу, и тогда жители расположенной на левом берегу Зеи деревни Владимировки широко распахнули для них двери.

В белокаменном домике на краю Астрахановки, где помещался штаб, на простом некрашеном столе росла горка телеграмм. Начальник военно-революционного штаба Моисей Губельман, которого многие называли запросто дядей Володей, знал каждую из них чуть ли не наизусть:

«Высылаем 500 человек Красной гвардии при 12 пулеметах и 4 орудиях», — сообщали владивостокцы. Не отмолчались и в Никольске-Уссурийском: «Отправляем 12-й полк полном боевом снаряжении». Чита лаконично извещала: «Вам отправлено 15 платформ, груженных орудиями и снарядами». Чудаки — ни словом не обмолвились о живом составе. А люди будут. Непременно будут! Где всех разместить? Э, пустое… станут жить в вагонах. Солдатам не привыкать. Чудесно, что Благовещенск лишь в ста верстах от главной железнодорожной магистрали, а ветка в наших руках, в наших… Уже подъехали деповские со станции Бочкарево и вооруженные орудиями и пулеметами рабочие хабаровских арсенала и затона.

Высокий молодой человек распахнул дверь и остановился на пороге, сияя огромными бархатными глазами.

— Ты что-то хочешь сказать мне, Комаров?

— Так точно! Со станции Гондатти прибыли железнодорожники во главе с инженерами Шимановским и Чесноковым. И еще… — он запнулся.

— Говори, говори… — поощрил Губельман.

— Прибыли бывшие фронтовики. Их много. Откуда, я не упомнил.

Губельман коротко рассмеялся. Хотелось сказать:

«Тебе двадцать пять. Ты единственный здесь офицер. Тебя избрали командующим. Не старайся, милый, показать себя твердокаменным. Люди знают, что ты из плоти, крови и нервов, но они верят тебе, и в этом главное».

Но Комаров уже склонился над столом и, хмуря черные брови, читал новую телеграмму.

— Вот подсчитай-ка наши резервы, Анатолий, — сказал Губельман, придвигая ему списки и телеграммы, — а я пойду немного разомнусь.

Вновь прибывшие разместились в школе. Большие и неуклюжие за ученическими партами, они за обе щеки уписывали наваристый флотский борщ. Померанец, принесший бачки с обедом, стоя спиной к двери, знакомил новичков с обстановкой:

— В классах они людям зубы крошат, в зале реалистов умасливают: «Идите к нам, ребятки, станете бандитами первый сорт!» Сам атаман Гамов до них приезжал. «У нас, говорит, почта, у нас, говорит, телеграф, у нас казначейство, у нас…» Он гуран хитрый, знает что сказать…

Черноусый человек с усталыми, в веерках морщин, глазами улыбнулся дяде Володе, видимо, приняв его за рядового красногвардейца, и заключил:

— Земля и небо за них, а народ против, так, что ли, выходит?

— Вот-вот, — радостно подтвердил Померанец.

Губельман осторожно прикрыл дверь и, пройдя через школьный двор, заглянул в угловой домик. Внутри было прибрано, вымыто. Флотский фельдшер Диденко, нагрев в больших чугунах воды, не пожалел ни рук, ни мыла. Он даже успел смастерить топчан, накрыл его простыней и расставил на выструганном столе баночки и склянки с лекарствами.

— Хороший у тебя, Евстратий Иванович, лазарет получился!

— Да уж какой есть, а без него не обойтись, — отозвался фельдшер, озабоченно разглядывая хирургические инструменты. — Лампу бы побольше, а то так, коптилочка…

Губельман обещал прислать лампу. Он заходил во многие дома, разговаривал с разными людьми. Настроение у всех было бодрое. Простая одежда и широкая, окладистая борода Губельмана многих вводили в заблуждение. Он был рад, что никто не считает его начальником, и с видом бывалого бойца разъяснял молодежи, что дело предстоит жаркое, что нужна дисциплина и соваться в пекло поперед батьки, то есть без команды, не следует. Ребята на шутку отвечали шуткой, величали начальника штаба отцом и наперебой угощали самосадом и махоркой. Так, проверяя свое хозяйство, Губельман обошел полдеревни и вскоре вернулся к штабу.

Снятую с канонерки трехдюймовую пушку уже подняли на кручу. Вокруг нее сгрудился народ. Издали было видно высокую, статную фигуру Комарова.

— Идите скорее сюда! — крикнул Анатолий. — Сейчас эту красавицу увезут! — «Красавица» лежала на подтаявшем снегу. Возле нее на коленях стоял крупный, медвежеватый человек с обветренным лицом и спокойными синими глазами. При виде начальника штаба он встал, отряхнулся от снега и неловко подал руку.

— Это слесарь министерских мастерских товарищ Брагин, — пояснил Комаров. — Сейчас поставят пушку на платформу и хоть сегодня в поход. Поставите, Илья Михайлович?

— Пустяки делов! — басовито отозвался слесарь. — Сначала мы ей послужим, а уж потом она, матушка, послужит нам, да так, что у атамановцев пятки засверкают!

В это время доложили, что вернулись разведчики. Комаров быстрым шагом направился к штабу.

…Родители Комарова уже много лет жили порознь. Отец его служил начальником Белогорского разъезда. Мать учительствовала в одной из горбылевских школ. Большой серый особняк Комаровых помещался на Литейной, напротив флотских казарм. Еще в гимназические годы Анатолий участвовал во всех матросских спектаклях, неизменно играя «барышень». В первые месяцы войны он окончил Иркутскую школу прапорщиков и ушел на германский фронт. В декабре шестнадцатого получил тяжелое ранение и, находясь на излечении в одном из петроградских госпиталей, вступил в партию большевиков. Он участвовал в штурме Зимнего и единственный из благовещенцев слышал выступления Ленина.

В Астрахановку Анатолий пришел с матросами и со своим младшим братом Виктором. Вскоре на дрезине приехал из Белогорья отец Комаровых, маленький, худенький и очень боевитый георгиевский кавалер. Сыновьям стоило немалого труда уговорить его вернуться обратно. Только узнав, что по железной дороге будут идти важные грузы и воинские эшелоны, старик успокоился и на той же дрезине помчался обратно.

Вечером Анатолий приказал младшему брату и Алеше Гертману возвратиться в город. Они должны были переночевать у матери Комаровых на Литейной, а потом, нацепив повязки оборонцев, погулять по улицам и разведать, в каких зданиях укрепились мятежники.

Не успели ребята войти в дом, как приехал Бекман, — они едва не попались ему на глаза. Комарова провела штабс-капитана в гостиную и засокрушалась, что ее сыновья за два дня до таких событий уехали погостить к отцу.

— А вы не могли бы съездить за ними? — спросил Бекман. — На беркутовском рысаке. Кучера мы вам дали бы надежного и… даже охрану!

— Что вы, что вы?! Разве моих удержишь на разъезде! Они взяли с собой охотничьи ружья. Конечно, если пошарить по окрестностям… В Беркутовом гнезде у них друзья, и на стекольном заводе Лукина тоже… Но я слабая женщина…

— Упустить такой момент, — вздохнул Бекман. — Стал бы Анатолий моей правой рукой, да, видно, не судьба.

— Одного боюсь: не попали бы мальчики в руки большевиков! Ну а у вас как? Гамов, говорят, решителен и смел. А обаятельный капитан Шутов?!

Бекман что-то промямлил и поднялся. Он едва ли ей поверил. Пообещав наведаться еще, штабс-капитан отбыл восвояси.

Алеша с Виктором «гуляли» по городским улицам до обеда. Встретили знакомых ребят с такими же синебелыми, как у них, повязками. До одури курили, сплевывая в серый, по-весеннему ноздреватый снег. Ели в переполненных «оборонцами» «Афинах» жирные пирожки, покупали у Чакальяна тянучки. Выходя из кондитерской, повстречались с сыном коннозаводчика Донатом Беркутовым, угостили и его. Донька, лениво жуя, ругал казаков за то, что они держатся особняком, и тоже поинтересовался, где Анатолий.

— А ты не знаешь? — прикинулся удивленным Виктор и только что собрался поведать грустную историю о том, что старший брат вывихнул на охоте ногу и отлеживается в Беркутовом гнезде, как Донат расплылся в самодовольной ухмылке:

— Это я-то не знаю?! Они с Бекманом план генерального сражения готовят. Чтобы раз… и нет, и не было большевиков! Верно?!

— Верно, — подтвердил чуточку струхнувший Виктор: а вдруг встретится кто-нибудь более осведомленный?! Алеша потянул его за руку: пора, мол, тикать! Но от Доньки не так-то легко было отделаться. Он стал звать их в свой отряд, патрулирующий от платоновского магазина до гостиницы Кондрашова. Виктор присвистнул:

— Ты думаешь, мы просто так прохлаждаемся?! У нас, брат, дела, да еще какие…

У Беркутова загорелись глаза:

— В залетаевском доме пикетируете?

— Хватай выше!

— Неужели на вокзале? Вот это крепость! А Сашка Рифман в гимназии: скукота — каталажка!

Они торопливо распрощались. Повязки на рукавах ни в ком не вызывали подозрения. К тому же многие знали младшего Комарова как брата доблестного офицера, недавно вернувшегося с фронта. На вокзале, пошатавшись по залам ожидания, они поднялись на второй этаж. Интересовались пулеметами, и пухленький докторский сынок Илька, по прозвищу «Сдобный», мечтая через Виктора познакомиться с его сестрой, был воплощенная любезность.

— Да вы с луны свалились, пулемета не видели?! — и повел их к превращенным в бойницы окнам. — Неделю, месяц будем жить, как боги, и не подпустим никого! У нас в реальном Гамов выступал, так я…

— Ну мы пошли, Илька! — Реалист немного огорчился, что не успел поведать о своих заслугах, но он понимал, что задерживать брата офицера, чуть ли не правой руки — ему намекнули и на это — самого Гамова, не совсем удобно. Алеша с таинственным видом шепнул, что хорошо бы с вокзала двинуть в разведку к красным. Илька, полный молчаливого восхищения, проводил их до охраняемого выхода на перрон и важно пояснил:

— Эти со мной. Кто? Уполномоченные главы войскового правительства. — Их пропустили беспрекословно. За кирпичными заводами ребята сменили нарукавные повязки и степью направились в Астрахановку. Через полчаса они рассказывали о своих похождениях Комарову.

4

На одной из центральных улиц матросам повстречался конный казачий патруль. Молодой, чубатый сотник, спрыгнув на землю, крепкой рукой ухватился за повод Зазнобы:

— А ну слезавай с кошевки!

— Если ты атаман Гамов, то сей минут, — с готовностью отозвался Марк Варягин.

Казаки загоготали:

— Наш Епишка — большая шишка, атаману близкая родня: два раза вместях в Амуре купалися, да на одном солнце портянки сушили!

Скулы у сотника побелели от гнева. Он сверкнул узким глазом на своих подчиненных:

— Неча зубы мыть, станичники! — и, свирепея, накинулся на матросов: — Расселися, как баре, а конь, поди, краденый. В кутузку их, опосля разберемся!..

Два-три казака стали спешиваться. Высочин сплюнул сквозь стиснутые зубы:

— Ты что, сказився? Делегация мы к атаману вашему, ведите до него!

Казаки отъехали, посовещались. Однако высадить матросов не решились и, с гиканьем, проводили их до бывшего губернаторского дворца, где обосновался войсковой правитель.

Гамов, только что пообедавший, чуточку хмельной и благодушный, сидел в своем, со вчерашнего дня, кабинете, утонув в широком кожаном кресле, и неумело обрезал толстую сигару — владелец табачного магазина Лазариди прислал в подарок целый ящик. Напротив главы войскового правительства, в таком же кресле и с такой же, зажатой в руке, гаваной восседал штабс-капитан Бекман и делился планами скорейшего укрощения матросов и красногвардейцев.

— Без штурма Астрахановки не обойтись, — глубокомысленно заключил он и щелкнул зажигалкой. — Я не понимаю, чего мы медлим?

Гамов справился наконец со своей сигарой и принял от него зажигалку, тщательно обдумывая свой ответ.

— Можно ли штурмовать пустоту? — вопросил он, досадуя, что пауза несколько затянулась. Речь исторического лица должна быть краткой и выразительной, действия стремительны и живы. — Большевики и сами рассеются как дым. Им же не на кого опереться: вожаков мы упрятали в тюрьму, а темная масса…

Зазвонил телефон. Гамов нехотя поднял трубку, но лицо его тут же выразило живейший интерес.

— Так ведите их сюда! — закричал он. — Ведите, только пускай оставят внизу оружие. Безоружны?! Нет, следует все же проверить. Да, да, обыщите… — Бросив трубку на рычаг аппарата, войсковой правитель не без лукавства глянул на Бекмана и рассмеялся. — Пришли с повинной, а вы говорите…

— Кто пришел? — стряхивая сигарный пепел прямо на ковер, поинтересовался Бекман.

— Ваши храбрые матросы, — усмехнулся Гамов. Штабс-капитан молча пожал плечами.

А матросы и на самом деле оказались храбрыми. Подойдя к столу и глядя прямо в лицо Гамова, — Бекмана они постарались не заметить, — Высочин от имени революционных матросов, рабочих и крестьян потребовал немедленно выпустить из тюрьмы незаконно брошенных туда большевиков и сдать город без боя, а Марк Варягин пояснил, что в противном случае будут приняты самые решительные меры.

— Угрозы? — взвизгнул, вскакивая, Бекман. — Да знаете ли вы…

Глава войскового правительства остановил его величественным жестом и глянул на матросов:

— Передайте тем, кто вас сюда послал, что мною ни одно из этих предложений не принимается, так как я ваших призрачных сил не страшусь. Я постараюсь разогнать их и тем самым доказать, что я есть власть и сила в Амурской области. А теперь идите. Если… не желаете очутиться с теми, за кого вы только что хлопотали.

Бекман проводил парламентеров тяжелым, ненавидящим взглядом. Спиной почувствовав этот взгляд, Варягин обернулся в дверях и раздельно произнес:

— Это есть узурпаторство! Пока не поздно, крутите катушку обратно!

Высочин вытащил его за дверь:

— Этих словом не прошибешь, а головы потерять можно запросто.

Не владея больше собой, Бекман выбежал в коридор и крикнул тонким прерывающимся голосом:

— Вас там горстка таких храбрых! Придем — в порошок разотрем. На колени поставлю подлецов!

В пустом и гулком коридоре не было ни души. Он вытер лицо платком. «Нервы… Черт бы их побрал, эти нервы! А Гамов невозмутим, как бронзовый Будда. О, этот добьется своего».

В третьем часу утра сторож винокуренного завода Гридневых, по прозвищу Семафорыч, обходил территорию завода, как делал это в течение десятков лет, без прогулов и отпусков. Было так тихо, что явилось искушение отворить ворота и выглянуть на волю. Но старик был мудр и знал, что делать этого не следует. Он нерешительно топтался на снегу, как вдруг послышались чьи-то быстрые шаги и конский топот. Кто-то бежал. Ему кричали: «Стой!» А он, будто не слыша, затоптался у самого забора. Кони пролетели дальше, и враз остановились. Снег захрустел под ногами людей, послышались голоса, и тот, что жался к забору, вдруг закричал, а потом захрипел и повалился.

От того крика у Семафорыча шевельнулись под шапкой волосы и захолонуло сердце. Кричал Павел Павлович — управляющий завода, но какая причина выгнала его из дому об эту пору? А те, что гнались, уже обшаривали карманы и ругались, что нет денег. Потом поскакали назад.

В то, что Павел Павлович убит, у Гридневых сначала не поверили. Потом разахались, велели сказывать все по порядку. Подивились, куда его понесло ночью. Порадовались, что завод остался непорушенным. Стали судить да рядить, кто бы этакое мог сделать.

Семафорыч хотел сказать, что убийство совершили казаки, — он узнал их по говору — но вовремя прикусил язык. В городе казачья власть, еще потянут к ответу. А чем докажешь? Лукерья Федотовна захлопотала у стола. А Лексей Фаддеич погладил бороду и сказал:

— Ты вот что, мил-человек, поешь, отдохни чуток да трогай обратно. Сам знаешь, милок, этакая махина завод — без присмотру. Долго ль до греха? А тебя большаки не тронут! Кака-така им в тебе корысть? Ты им, навроде, свой брат — пролетарий.

«Пролетарий» степенно пил чай с ватрушками и тарочками, идти к мертвому Пал Палычу ему ой как не хотелось, но понимал, что это неизбежно. Хозяин его заверил, что ноне же, к ночи, из Астрахановки вышибут большаков, и он самолично приедет обряжать безвинно убиенного. И Семафорыч, повздыхав и потоптавшись у порога, поплелся с узелком гостинцев под мышкой до дома.

А Гриднев никуда не ходил. Он подсел к телефону и позвонил: сначала своему компаньону Макарову, потом бывшему городскому голове Прищепенко, потом еще кому-то и еще… Через час весь город знал, что в Астрахановке бесчинствуют красногвардейцы: убили управляющего, разграбили винокуренный завод, все до единого перепились и похваляются идти на город. Доколе же терпеть?!

Когда эта весть дошла до Бекмана, он весь затрясся. С Павлом Павловичем его связывала многолетняя дружба. Штабс-капитан ворвался к Гамову и заявил, что ни на какую подмогу от атамана Семенова рассчитывать не приходится, что ждать больше нечего, а надо сию же минуту отправляться в поход.

Гамову эта запальчивость даже понравилась, хотя у него самого были несколько иные планы. Он успел связаться со Сретенском и знал, что ему на подмогу идет дивизия генерала Шильникова. Те, что в Астрахановке, постарались бы не пропустить железнодорожный состав в город и не устояли бы перед ответным орудийным огнем. Вот тогда-то казаки и оцепили бы деревню, перебив всех красных на месте. Обладая живым воображением, Гамов уже видел усеянный трупами астрахановский луг и втайне радовался, что атаман Семенов даже не откликнулся на его призыв. Сами дойдем теперь до Бочкарево, перекинемся на главную железнодорожную магистраль и победоносным маршем двинем на восток. Перед его мысленным взором пали Хабаровск, Спасск, Никольск-Уссурийский и, наконец, порт Владивосток. Вот уж тогда сухопутному Семенову с ним бы не потягаться! Может, и к лучшему, что он не отозвался на призыв. Все равно двум атаманам не ужиться вместе, а на второстепенную роль он, Иван Михайлович Гамов, не согласен. Не тех он обычаев и кровей! Но теперь, когда Бекман воспылал благородным нетерпением, не рискнуть ли обойтись и без Шильникова? Позабыв осторожность, Гамов намекнул об этом штабс-капитану. Бекман от изумления лишился дара речи. Как? Ведутся переговоры с генералом, а ему — командующему — об этом ни слова, а потом сообща дадут пинка?! Но он сдержался, не сказав ни слова, хотя и затаил обиду; Было решено незамедлительно идти бить красных.

5

Лихая, с посвистом, казачья песня оборвалась за последним горбылевским домом. Узкая дорога вывела в поле. Ноги коней проваливались в слежавшийся снег. Из-за дальних сопок накинулся встречный ветер, застудил, выжимая слезы, лица, путал и отбрасывал на сторону конские гривы и хвосты.

Бекман сидел на коне неуклюже, нахохлившись. Можно было повести казачьи сотни большаком, но ему не терпелось взглянуть на свой покинутый дом. Все оказалось в порядке: замок не порушен, ставни на окнах целы. Он плюнул с досады: жить бы здесь да жить! Чужое гостеприимство в горле комом. Детишки капризничают. Жена в вечной тревоге. Устроить семью в гостинице он не рискнул. На ее чердаке установлены пулеметы. Возможен и ответный огонь красных… Славный, уютный домик, но сюда они больше не вернутся. Есть шикарные дома в центре, урезывать себя теперь будет ни к чему.

Молодежь, озоруя, вырвалась из строя и, размахивая пиками, понеслась по снежной равнине к сказочно рассиявшимся над Зеей узорным теремам — летним дачам золотопромышленников и судовладельцев. Потом прямо перед глазами замаячила одинокая как перст труба винокуренного завода. Красные перепились, это нам на руку: перебьем чуть тепленьких. Эх, Павел Павлович, не дожил ты до дня и часа нашего торжества. И нет, любезный друг, тепла, что отогрело бы твои хладные руки..

Красные ударили неожиданно из глубокой промоины, сбегавшей с крутого берега к Зее. Подпустив молодых казаков совсем близко, они дали два залпа. Увидев убитых, молодые необстрелянные парни рванули вправо, и тут резанула пулеметная очередь. Вой и стон пронесся над степью. Остальные казаки, вместо того чтобы броситься на прорыв, повернули назад и опомнились только у городской бойни. Подсчитали потери: шестьдесят человек. Неудача не обескуражила штабс-капитана. Он велел казакам ехать отдыхать — предстояли жаркие дела — и помчался в японское консульство.

Выразив Бекману соболезнование и придвигая чашечку чаю, японский консул, господин Сибата, на мгновение задумался и вдруг, зорко глянув поверх очков, торжественно объявил, что члены общества «Черного Дракона» не сидели сложа руки, а… изобрели (он так и выразился — «изобрели») бронепоезд.

— Изобрели бронепоезд?! — поперхнулся чаем штабс-капитан. — Нет, вы шутите, господин Сибата! — Но Сибата вовсе не намерен был шутить. Любезно улыбаясь, он помог Бекману одеться, вывел его во двор, усадил в кошевку, и, они помчались на вокзал.

«Бронепоезд» — несколько платформ, обложенных кирпичом и мешками со смерзшимся песком — выглядел внушительно. Черные глазки пулеметов вызывающе поблескивали в амбразурах. Из открытых ящиков свисали пулеметные ленты. Японцы — маленькие, немногословные, в суконных пальто и высоких ботах, деловито топтались вокруг своего детища. Наскучавшиеся в здании вокзала оборонцы, окружив Бекмана, радостно твердили, что теперь большевикам крышка, — можно по телеграфу заказывать ужин на узловой станции Бочкарево. Штабс-капитан отвечал на шутки шутками. Были розданы оставшиеся в буфете вокзала папиросы и конфеты. Илька, разгрызая острыми зубами грильяж, пересчитывал по пальцам отсутствующих сверстников и членов «Союза учащейся молодежи». Его подняли на-смех:

— Попал пальцем в небо, сдобная булочка! Это для тебя на вокзале свет клином сошелся. Знаешь, сколько наших патрулирует по городу?!

— Ну я знаю… — «Сдобный» опять начал загибать розовые пальцы: — Беркутов, Рифман, Пономаренко, но Бондаренко и Гамберг…

— Заткнись! С Бондаренкой вы посчитаетесь, а Веньке у красных делать нечего. Он наш, с потрохами! — «Сдобного» подхватили под руки, потащили к выходу.

Бронепоезд, лязгая буферами, нехотя полз от вокзала. Оборонцы, неумело построившись, шагали за ним, спотыкаясь о шпалы. Донат Беркутов и хлыщеватый полковничий сын Сашка Рифман, примчавшиеся из города на рысаке, пристроились тоже. Сашка громко сокрушался, что доверил японцам отцовский «цейс».

— Мой старикан с ним три войны не разлучался. Свернут япоши биноклю голову, не уцелеть и моей.

— Не свернут, — успокоил его Беркутов. — «Ниппон» народец аккуратный, не то что наши тюхи-матюхи да колупай с братом.

— По-моему, красные из Астрахановки уже чесанули! — крикнул кто-то впереди.

— Тем лучше для них, — вскинул голову Рифман.

— Возвращаться не станем! Отдых только в Бочка- рево, — засовывая в рот конфету, заверил Илька. Сашка опять начал клясть японцев:

— Чертовы самураи, без мыла в душу влезут. Дернула ж меня нелегкая, вырвался на часок и здрасте…

Миновали спичечную фабрику. Разглядывая деревушку в бинокль, японцы потихоньку переговаривались. Бронепоезд начал притормаживать. На повороте, за кустами диких яблонек и черемух, чернело что-то — не то изба, не то развороченный стожок сена. Вдруг машинист резко подал паровоз назад, но было уже поздно: из-за кустов начался обстрел.

Брагинская пушка работала исправно. Двинув задним ходом, бронепоезд смешал ряды своей пехоты и, многих передавив, помчался обратно. На развороченных платформах валялись убитые и раненые японцы. В довершение беды оставшийся на вокзале Бекман, не разобравшись и заподозрив подвох со стороны красных, дал команду стрелять. Со второго этажа ударили пулеметы, и только потому, что уже темнело, у гамовцев не прибавилось потерь… Сконфуженные оборонцы занесли в здание вокзала раненых и решили до утра не высовывать из него носа.

Бекман и Сибата уехали в город. Следом за ними умчались Беркутов и Рифман.

…Алеша и Виктор оделили всех, кого могли, папиросами, которыми угостил их Илька. Плотно пообедали. Алеше очень хотелось пойти во Владимировну, где вместе с другими матросами находился Евгений, но проситься было неудобно. От нечего делать ходили по деревне и пели песни. Часу в девятом завалились спать.

После вылазок казаков и японцев стало очевидным, что пора действовать и самим. Губельман положил крепкую руку на плечо Комарова:

— Анатолий Николаевич, сколько?

— По моим подсчетам, около тринадцати тысяч.

— Можно начинать?

Анатолий прихмурил ровные брови, кивнул:

— Время.

К утру сильно подморозило. Над Зеей стоял туман, но небо было высоким и ясным. Мерцали и переливались звезды. Из-за сопок налетал порывами сухой и въедливый ветер. Город начали зажимать в кольцо с северо-востока.

Анатолий вел красногвардейцев лугом, смерзшимся и кочковатым. Железнодорожная линия все время оставалась слева, по ней с великим напряжением катили платформу с пушкой. На. полдороге Комарова нагнали связные из Владимировки и сообщили, что отряд, находившийся там, вышел в назначенное время.

Крестьяне-ополченцы получили задание перейти реку у министерского затона, пробиться до казачьих казарм и, разоружив казаков, двигаться к тюрьме. Главные силы должны были проникнуть в город со стороны вокзала и тоже пробиваться к тюрьме.

В городе меж тем еще с вечера творилось нечто странное. Не успел дважды трепанный Бекман вернуться с вокзала, как глава войскового правительства, утратив всякий интерес к военным действиям, срочно занялся выяснением состояния областного бюджета. Вытребованный им грузный казначей, едва вместившись в заскрипевшее кресло, захрустел пальцами и монотонно загнусавил:

— Мы имеем керенки, японские иены, китайские даяны. Американских долларов, к сожалению…

— К черту доллары, — отбросив учтивость, нетерпеливо перебил его Гамов. — Керенки уже не деньги. Золотой фонд — вот что незыблемо и вечно! — Золотой фонд был гордостью областного казначея. К счастью, большевики мало смыслили в финансовых делах и не успели «пустить его по ветру». Гамов вкрадчиво пояснил:

— Предстоят большие траты: встреча генерала Шильникова, возмещение убытков чернодраконовцам.

Областной казначей тонко улыбнулся:

— О да, да… На одном заведении, я сам видел, вывешен аншлаг: «Мадама вся уехала». Каковы шельмецы, а? Если город заполнило казачество…

Глава войскового правительства поджал губы, давая понять, что фривольные шутки неуместны.

— Все войдет в свое русло. До веселья ли теперь? Темный элемент распоясался. В министерском затоне найден убитым капитан парохода Городецкий. Инженера Чернышева застрелили на пороге собственного дома. А трагические события на заводе Гриднева? Смерть вошла в город и шагает из квартала в квартал, волоча свои черные крылья…

— Да, да… все это прискорбно и ужасно. — Казначей вытер платком внезапно похолодевший лоб.

— Бремя власти тяжело, — вздохнул Гамов и с жаром заговорил о необходимости вознаграждений и поощрений. Казначей закивал лысеющей головой.

Сделка состоялась. Ключи от казначейства легли на зеленое сукно стола в обмен на клочок бумаги с паукообразным двуглавым орлом вверху и размашистым автографом атамана понизу. Казначея доставили домой на правительственном автомобиле. А час спустя тот же черный с поднятым матерчатым верхом автомобиль въехал во двор казначейства. За ним тотчас же захлопнулись массивные железные ворота.

На исходе дня от казачьих казарм до Зеи с пиками наперевес оголтело носились верховые казаки. Молодые озоровали страшно. На бульваре рубили внамет «большевистское насаждение» — молодые топольки. Разбивали китайские киоски. В сумерки нагрянули в женский монастырь и, скаля белые зубы на скуластых, темных лицах, просились пустить «погретца». Древняя игуменья, мать Евстолия, — урожденная княжна Оболенская — вышла к ним с крестным знамением и благословением, но дальше порога не пустила:

— Не взыскуйте, чада. Не положено сие пребывание в обители мужеску полу. Будем молиться всевышнему. Он вас не оставит.

Казаки подмигивали старухе. Несусветно гоготали. Ушли, а ей все чудилось: пахнет в тихих покоях конским потом и табачищем.

Ветер резко переменился, подул с «гнилого угла». Резвачи притомились. Шутники приумолкли. Разудалым стало не по себе. Провезли казаков побитых, следом мертвяков-чернодраконцев. Стылая земля скрипела под полозьями, звенела под копытами копей. На том берегу Амура, в Сахаляне, замигали в фанзах огоньки. На нашей стороне было глухо, уныло. Ветер раскачивал на перекрестках темные фонари. Богатеям что, спят, утонув в пуховых перинах, а тут езди, храни их покой, так- растак… Кто-то подлил масла в огонь:

— Гамов, слышь, к своим в Верхне-Благовещенск подался. Ему чо — правитель!

— Кой ляд, у кажинного, паря, есть семья. Кажинному в баньке попариться не повредит…

Ближе к полуночи смекнули разложить костер. Перемахнув через забор, разжились дровишками у доктора Маршада. Набрали березовых, сухих. Оттащили в затишье, к дому Масюковых, под бугор. Завели коней во двор. Оружие поклали снаружи, пики к стенке прислонили. Выметнувшееся жаркое пламя приглушили порубленными топольками. Сели кругом, как в стародавние времена деды и прадеды сиживали. Сыпали байки про попов да про монахов. Обложили мать Евстолию:

— Старая ведьма, монашки, чай, были бы радехоньки!

Тут кто-то кого-то поманил во двор. Вышли ухмыляючись, подтолкнули дружков, сходили и те. Все ходили в дальний угол, за курятник, причащались китайской ханой из жестяного банчка. Деньги положили в кучку: чтобы честно. Кивали на ворота, хотя там уж ничего не было, перемигивались. Заговорили складно:

— Сладка хана на морозе, по усам не текет, вся до капли в рот идет.

— Сядем-потянем, сродников помянем… — Разогрелись. Устаток как рукой сняло. Стали притопывать ногами:

В Сахалян-город ходила,

Долго спиртоносила,

Сорок банок потопила,

«Лопато» забросила…

Заплескали ладонями; ноги сами в пляс пошли. «И-эх, однова на свете живем!»

Казаки постарше качали головами:

— Не к добру рассодомились, не к добру.

— А чо, в сам деле, или мы не люди?! — Но головы уже клонились долу: лечь бы соснуть.

Владимировка поднялась с первыми петухами, подпоясалась кушаком, сунула за пазуху горбушку хлеба да кус мерзлого сала. Крепкий, хозяйственный зазейский мужик все предусмотрел; он и вожаков-матросов обрядил на свой мужицкий лад. Розвальни и кошевки доверху набиты пахучим сеном. Под завязку наполнены отборным овсом тонкие, домотканого холста, кули. Будто не на Благовещенск поднялись идти, а до самого Питера. Не прошло и получаса, тронулся, заскрипел по накатанной дороге длинный обоз. Ни дымка, ни цигарки, ни лишнего слова. И будто знобит, и будто в жар кидает. Молодежи и любопытно, и боязно. Те, Кто постарше, думку додумывают:

«Это и есть наш последний… Стряхнем подлюгу Гамова, заживем: ни тебе урядника, ни чинаря, поп — и тот над душой станет не властен. Своя, простая будет власть…»

Под высокими худинскими тополями остановили коней, вскинули на плечи ружьишки. Не давали наказа тем, что остаются возле лошадей. Сами знают, что надо делать, коль хозяевам не будет обратного пути. Благовещенск через реку замигал холодными огнями. Никому не ведомо, что сулят те огни. Спустились к вмерзшим в лед баржам перевоза. Возили летом на тех баржах муку и кавуны, мед и масло, и не думалось тогда, что придется перемеривать реку в ночи, пехом, по ледяному насту.

Хрустит лед, дробится на стылых косах в мелкую крошку. Гляди под ноги, ребята, не бухнись в прорубь удалой головой. Нет прорубей. Нет троп и стежек. Старые баржи и причалы снегом перемело. Чудно. Дико. Будто в мертвое царство пришли. А был же город живым и теплым, полным заманчивых тайн, особливо для молодых.

Черная лава вклинивалась в покатый берег, растекалась по улицам. Люди, подтягиваясь, смахивали иней с замохнатившихся ресниц. Первым отстал со своими Высочин — по Зейской улице пошли. Журкин вел людей по Большанке. Варягинцы к берегу Амура подались. Выходило: и будто все вместе, голос подашь — слышно, и в то время каждую улицу прочесывают порознь.

А комаровцы уже штурмовали железнодорожный вокзал. Вой и свист обрушившихся на здание снарядов, ответный пулеметный огонь — все вдруг утонуло в оглушительном грохоте и треске, и густая чернильная тьма, упавшая откуда-то сверху, прорвалась диким, стоголосым воплем ужаса и боли.

Дверь вокзала со стороны перрона была заперта изнутри. Красногвардейцы теснились в узкой калитке, прыгали через ограду палисада, взбегали по скользким замусоренным ступеням главного входа, где дверь стояла настежь, — кто-то успел удрать. В здании вокзала, в теснящей дыхание известковой пыли били копытами и предсмертно ржали кони, заглушая крики и стоны умирающих. Слабо, как детские хлопушки, щелкали в темноте одиночные выстрелы. В провале развороченного снарядом потолка пылала синим огнем звезда.

6

Высочинцы первыми дошли до Станичной, глядь, сбоку выметнулось пламя и будто песней дохнуло:

Ай, жги, говори,

Приговаривай!..

Мать честная, никак казаки пляшут. Ж-жахнуть бы враз, да нельзя, своих побить можно: уговаривались, до Зейской — журкинская сторона. А ну, хлопцы, за угол! Кинутся сюда казаки, не возрадуются. Нашим подмога потребуется, враз мы тут.

Журкин тоже увидел казаков. Ну и шабаш! Раздумывать было некогда.

— Пли! — Рванула воздух нестройная трескотня винтовочных выстрелов. Сгасло пламя костра, сбитое падающими в него казаками. Снова грянул залп. Стоном и воем отдалось от костра. Поднялись живые огненные столбы и тут же попадали в снег, стали кататься, забились в судорогах. Растерянная, безоружная казачья ватага метнулась в сторону Зейской и напоролась на высочинцев, а с берега Амура уже бежали, привлеченные выстрелами, варягинцы. Вместе и завладели оружием. Шашки, пики покидали в огонь, — ни к чему они. Так бесславно пала казачья застава.

Бросились в мужскую гимназию, выставили у дверей охрану: не попасть бы в ловушку. Бежали гулкими коридорами, отбирая по пути оружие у желторотых оборонцев.

— Эй вы, сопляки, живы быть хотите, ведите в подвал к нашим!

Глядели жалобно. Вели. Сашка Рифман откуда-то выметнулся. Оторопел, увидев Бамберга: «Ты?!»

Венька только бровью повел:

— Давай свои игрушки! Отвоевался. — Не перечил Сашка, отдал отцовский наган, обиженно губы закусил.

Народ в подвале раздетый, разутый, исполосованный шомполами, не евши по два-три дня. Эх вы, горемыки, не пошли из города, понадеялись на буржуйскую справедливость. Нате — ешьте. Поделили и горбушки и сало. Управляйтесь, как знаете, а нам недосуг.

Оборонцев из гимназии уже как ветром выдуло, кое- кто наподдавал им коленкой пониже спины:

— Идите к маме и не грешите!

В памяти Алеши навсегда остался стремительный, до колотья в боку, бег по татарскому кладбищу. Люди спотыкались, падали, хватали зубами синий крупичатый снег и снова бежали. Мелькали по сторонам домишки пригорода Забурхановки, стлались под ноги промерзшие болотца и пустыри. Обогнув Вознесенскую церковь, выбежали на Иркутскую улицу — прямой путь к тюрьме. Светало. На углу Артиллерийской вспорола вдруг впереди дорогу пулеметная очередь. Стреляли с чердака кирпичного дома бывшего полицмейстера Залетаева. Комаров, в разорванном на плече полушубке, в белой, обсыпанной известью и кирпичной крошкой папахе, выметнулся вперед, широко расставил руки и стал теснить людей назад. Возбужденная, беспорядочная толпа отступала перед ним шаг за шагом.

— Десять человек, — крикнул он хрипло, — десять пойдут со мной. Остальные ни с места! — Алеша шагнул к нему, увидел рядом Виктора, реалиста Бондаренко, еще каких-то незнакомых.

— Я сказал десять! Эти вот пойдут и эти… — Он повел их в сторону смежного с Залетаевским двора, пятерым приказал спрятаться за поленницу, с остальными по пожарной лестнице поднялся на чердак. Белогвардейские пулеметчики простреливали улицу сосредоточенно и деловито и даже не обернулись. По-домашнему шипел посредине чердака примус, в большом зеленом чайнике булькала вода.

Все было кончено в одно мгновение. Оба пулемета умолкли. Человек в вытертой козьей дошке привернул горелку примуса.

— Кипяточек, — сказал он с сожалением, — горяченький…

Не взглянув на убитых, они спустились по внутренней лестнице вниз — дом казался необитаемым — и вышли с парадного хода.

Владимировские снова растеклись по своим улицам. На площади, у кафедрального собора, вылетел навстречь казачий разъезд и без единого выстрела крутанулся обратно. Еще прошли квартал, и тут с Кондрашевской гостиницы зататакали пулеметы. Упал Журкин, и рядом с ним полегло еще четверо. Послали связного к варягинцам: «Обойдите, мол, со двора, нам к Кондрашевке не подступиться». Похватали убитых и кинулись к Американскому переулку, а там невесть что творится. Из мак-кормиковского склада, что чуток наискось от гостиницы, повытасканы конные грабли, косилки, жатки да выставлены поперек дороги, а за ними нагромождены прилавки и всякая магазинная рухлядь. Ни пройти ни проехать: белые с пулеметом за баррикадой залегли. Поливают улицу свинцом вдоль и поперек. И назад уж хода нет — отчаянная пальба. Тут высочинский отряд выручил журкинцев, — зашел белым в тыл, ударил. Рванулись оборонцы вперед, в жатках, косилках запутались, под конные грабли прячутся.

— Бей их, ребята, нещадно!

— За Журкина, за товарищей наших!

От гостиницы варягинцы подоспели, управились и там. А к белякам подмога от реального бежит. Сошлись лоб в лоб, в рукопашную стали биться. Гимназисты, реалисты, хлипкие, тонконогие, в коротких шинелях, побросали оружие, к Амуру кинулись. Пусть уходят подобру, никто за ними не гнался. Подобрали своих раненых и убитых, занесли в женскую гимназию, синюю. Выставили охрану, а сами — тут все на пятачке — в бывшую Земскую управу:

— Даешь Гамова!

— И Бекмана, шкуру, в придачу!

Вышибли двери: темно и пусто. Рядом казначейство, там и того темнее. Ресторан «Венеция» зеркальными окнами подмигнул. К черту! У всех одна думка: главных закоперщиков захватить и судить судом народным. Не упустить бы, эх, не упустить!

— Не упустим! Накроем. В губернаторском доме они. Сыпь, братва, туда! — Бежали, пригнувшись, городским садом. Остановились с опаской у распахнутых дверей. Ветер те двери качает, и горят по всему дому лампы в сто и более свечей. Никого…

— Чудно!

— Ай все подохли?!

— Гамова бы изловить!

— Изловим! Не иначе в казармы убег!

— Будет прохлаждаться! Три квартала отсель всего…

В казачьих казармах тоже ни души. Смущенно переглядываются красногвардейцы: не на Верхне-Благовещенск же идти. Не было от штаба такого приказу. Вдруг почудились выстрелы. Выстрелы и есть.

— Братцы, то ж варягинцы бьются на берегу!

Срывая на ходу сине-белые повязки и подхватывая полы шинелей, катилось на Сахалян по амурскому льду белое полчище. Смеялись им вслед зазейские хлеборобы и матросы:

— Швыдче тикайте, швыдче! Как бы завтрак не остыл!

Слева, над устьем Зеи, навстречу беглецам поднималось солнце.

…Начальник тюрьмы, с острым, иссиня-бледным лицом, представительный мужчина, встретил красногвардейцев у ворот и протянул связку ключей:

— Милости прошу, давно поджидаю.

— Что за шутовство, — вспыхнул Комаров. — Где члены Совдепа? Мухин где?

— Куда ты наших законопатил? Живы ли? — выкрикнуло с тревогой несколько голосов.

— Слава богу, все в порядке, — клацая зубами, заверил тюремщик, — слава…

— Ты, богомолец, нам зубы не заговаривай, — выдвинулся вперед Померанец, — пусть охрана оружие сложит. Тут вот у ворот!

— Охрана бежала-с, — торопливо заверил начальник, смущенно поигрывая ключами. — Честное благородное, бежала! Вчера выпустили всех уголовных. К политическим я не допустил. Вот ключи от камер, вот…

Членов Совдепа вынесли из камер на руках и стали качать на утрамбованном дворе. Начальник тюрьмы умильно улыбался, тюремщик хотя и спасал свою шкуру, но сказал чистейшую правду. Еще накануне, едва Гамов, очистив казначейство, умчался в Верхне-Благовещенск, его клевреты порешили, наводнив город отребьем, терроризовать жителей и, расправившись с руководителями большевиков, объявить это действиями народа. Но тюремщик не выдал им политических, мотивируя свой отказ отсутствием на отношении подписи Гамова.

— Это особо важные преступники, — твердил он, — подписи начальника конвоя недостаточно. Уж поверьте, я знаю свое дело.

Его педантичность и спасла жизнь большевикам, вернее, отсрочила расправу.

Месяц спустя после гамовского мятежа полковник французского генерального штаба Пишон в своем докладе французскому же посланнику в Пекине расценил это событие так:

«…На Амуре казаки, которых было около 35 тысяч, не смогли ничего сделать. Дисциплина у них пошатнулась, и вообще наблюдается разложение. Атаман Гамов в Благовещенске сумел поднять против большевиков лишь совершенно незначительное количество казаков, именно тех, которые подпали под его непосредственное влияние…»

Пишон мог бы к этому добавить, что незадачливый атаман удрал в Сахалян, прихватив и деньги из казначейства, и семью еще до начала боя.

Не покрыли себя лаврами и поверившие атаману члены «Союза учащихся средних учебных заведений», пытавшиеся огнем и мечом утвердить в родном городе «войсковое правительство». Сбегав в Сахалян, они потихоньку возвращались обратно, убедившись, что Гамов не даст и ломаного гроша для удовлетворения их сильно разыгравшегося от прогулки за Амур аппетита.

В конце марта 1918 года в Благовещенске собрался 5-й войсковой круг Амурского казачьего войска, принявший решение:

«Амурское казачье войско, как отдельную сословную единицу, упразднить и слиться в одну семью со всем крестьянством Амурской области для совместной работы на благо всего трудового народа».

А десять дней спустя объединенный съезд крестьян и казаков постановил, что «…отныне Амурская область является автономной Амурской Социалистической Советской Республикой как составная часть Великой Российской Советской Республики».

С первых же дней своего существования молодая республика была отзывчивой и щедрой. Председатель Совета Народных Комиссаров Федор Мухин изыскивал сахар, икру и рыбу для голодающих Петрограда, средства на ремонт и постройку школ, артиллерийское снаряжение революционной Чите, деньги для Иркутска, крупу и муку для Нерчинска.

«…Все рабочие железнодорожных мастерских станций Гондатти, Ерофей Павлович, Магдагачи и целого ряда других пунктов отправились на фронт. Мастерские закрыты. Подъем духа среди рабочих небывалый». Так ответили амурцы на контрреволюционный мятеж во Владивостоке. Нет, никогда, ни через полстолетие, ни через тысячу лет, амурцы не будут краснеть за своих предков!

Амурская республика национализировала частные лечебницы и отдала их народу, установила хлебную монополию и твердые цены на хлеб и зерно. Разоружала националистов. Выпускала денежные знаки. На ее счету великое множество больших и малых дел, и все это в условиях осадного положения.

Вражеское кольцо сжималось: к половине сентября в руках белогвардейцев были Сибирь, Забайкалье. Белая опасность нависла и со стороны Хабаровска.

Амурские большевики наметили пункты будущих таежных партизанских баз, сосредоточили на пристанях двадцать пароходов и шестнадцать барж для эвакуации. Вложили через подставных лиц в китайский банк Сахаляна полтора миллиона рублей для нужд уходящей в подполье партийной организации. И вот настал день, когда жители города в последний раз услышали взволнованную речь своего председателя Совнаркома:

— Мы уходим под напором японских штыков, — говорил Мухин. — Но мы не побеждены. Мы только отступаем в тайгу, чтобы там, набравшись сил, вновь прийти сюда и восстановить власть Советов. Прощайте, товарищи рабочие, мужайтесь, крепитесь, мы скоро придем.

Так заверил Мухин собравшихся на митинг перед эвакуацией, но сам он не уехал, а остался для руководства подпольем, и когда в Благовещенске снова установилась советская власть, его уже не было в живых. Федор Мухин стал одной из бесчисленных жертв японской интервенции.

Медленно, медленно… навсегда запечатлеваясь в памяти, отодвигалась алебастровая белизна зданий, сверкающих в тронутых осенней позолотой тополях. Дети махали вслед отъезжающим платками и картузами, с тревогой поглядывая на маньчжурский берег, где уже копошились стервятники, заполняя грязно-желтые халки и приземистые катера.

В устье Зеи в разгоряченные лица ударил резкий и холодный ветер, будто напоминая, что едут не на прогулку, что впереди их ждут бездомовье и зима.

Едва скрылся за поворотом последний пароход, как из-за Амура под защитой японских знамен и тесаков хлынули белогвардейцы.

Снова на улицах Благовещенска загарцевал на своем смежно-белом Звездочете заметно раздобревший Гамов. А в бывшем губернаторском дворце застрочил свои декреты бывший прогрессист Алексеевский:

«Все возникшие за время советской власти городские, волостные, станичные, поселковые советы, земельные и продовольственные комитеты, комиссариаты и прочие органы сим упраздняются…»

И в первые же дни бело-японского владычества застенки контрразведки и тюрьма приняли более двух тысяч граждан бывшей Амурской республики, заподозренных в приверженности к большевизму.

7

Алеша стоял у левого борта и тоскливо смотрел, как уплывает назад родной город.

— Ты один здесь? А братья? — Маленькая теплая рука коснулась его плеча, он вздрогнул и обернулся. Молодая женщина, видимо, обрадовалась встрече и пыталась улыбнуться, но жгучие, в густой бахроме ресниц глаза невольно выдавали ее растерянность и муку.

— Братья? Федя и Евгений ушли еще вчера. А Колька, он же маленький, остался дома с мамой.

— Не лучше ли было остаться и тебе?

Алеша промолчал. Евдокия с детства была дружна с их семьей. Она играла с Евгением в любительских спектаклях, и Алеше казалось, что брат увлечен этой всеми признанной красавицей, но вскоре после гамовского мятежа она стала женой Анатолия Комарова.

— Рад видеть тебя, ветеран, — протолкавшийся сквозь толпу на палубе парохода Анатолий обнял Алешу за плечи и тоже спросил про братьев.

Дымный шлейф стлался в сторону города от высокой трубы винокуренного завода. Засверкали на крутом берегу чисто промытыми окнами астрахановские домишки. На деревянном помосте внизу под кручей бабы колотили вальками белье.

— Ты бы сошла в Белогорье, — обратился к жене Анатолий. — Папа приютит тебя на разъезде.

Евдокия отрицательно качнула головой, пристально вглядываясь в пологий берег.

— Здесь никто не знает, что ты жена военкома. Сделай это, душа моя…

Она прикрыла рот мужа маленькой ладошкой, досадливо повела плечом:

— Нет, нет и нет!

Желтое зданьице Белогорского разъезда осталось позади. Анатолию показалось, что за деревьями мелькнула седая голова отца. Берег из сыпучего серебра, исхоженный вдоль и поперек еще в детстве. Узенькая тропка вдоль рельсов, по которой впервые побежал в школу. Как все это дорого и неотрывно от сердца, и бог знает, увидится ли вновь…

Встречное течение притормаживало ход перегруженного заднеколесника, на котором уже начинала налаживаться походная жизнь. От терпкого осеннего ветра горели щеки, от пронизанной солнцем воды веяло холодком и покоем. На выметенной свежим березовым веником палубе люди развязывали узелки с домашней снедью. Запахло малосольными огурцами.

— Пойдемте в каюту, — сказала Евдокия. — Я тоже не без припаса.

— Мост проедем, тогда. Ладно?

— Ох, уж этот мне домострой! — беспечно рассмеялась молодая женщина.

На приземистых диких яблоньках, высаженных вдоль железнодорожного полотна, шустрые парнишки набивали отдувшиеся пазухи рубашонок кисло-сладкими плодами. Алеше вспомнились вот такие же деревца, склонившиеся над белокаменной стеной архиерейской дачи, и воробьи, прыгающие по тоненьким веткам, и мудрая усмешка Мухина, и их задушевный разговор, увы — единственный…

Пароход привлек внимание деревенских мальчишек, но ненадолго. Слишком много прошло их сегодня вверх по Зее. Все же они помахали руками и этому. Вдруг они замахали отчаянно и так всполошились, что едва не попадали на землю. Поддаваясь их яростной жестикуляции, Алеша оглянулся назад. Обернулся и Комаров.

Быстро, наперерез идущей от парохода волне, их настигала сизая канонерка под развевающимся белым полотнищем с ярким пятном посредине. Белый флаг — вот что поразило детей, безотчетно встревожившихся за судьбу парохода под красным вымпелом, таким знакомым и близким.

Алеша слетел по трапу в кочегарку. Ребята только что испекли картофель и в предвкушении обеда торопились набить топку березовыми дровами.

— А вот и подмога! Дело, брат…

— Японцы!

— Шутишь! Где?

— У правого борта! — Больше не обмолвились ни словом. Топка загудела.

Анатолий расположил вдоль борта людей. Было странно видеть Евдокию с винтовкой в руках, но винтовку она держала умело, а волосы успела убрать под косынку, отчего лицо казалось суше и строже. Комаров, не взглянув на жену, залег у пулемета. Алеша подтянул к себе связку гранат. Пароход нырнул под пролет Белогорского моста. Пенные буруны вздыбились, заклокотали вокруг каменных быков, обдав палубу брызгами и прохладой.

Солнце осталось по ту сторону моста. День потускнел, будто его смяла вынырнувшая из соседнего пролета японская канонерка. Развернувшись, она скользнула узким корпусом у носа парохода, развернулась вторично и пошла наравне, притираясь к левому борту и тесня пароход к широкому острову, густо поросшему ивняком. Японцы снисходительно и нагло скалили зубы, показывая жестами, как они станут прыгать на борт парохода. Он все же вырвался вперед. На канонерке раздался орудийный выстрел, пенный бурун вскипел у заднего колеса парохода, красные щепки замелькали на волнах. В тот же миг по борту канонерки стеганула пулеметная очередь и одновременно грянул винтовочный залп. Алеша распрямился и бросил на канонерку, в гущу тел, свою смертоносную связку. Над ее бортом взмыли клочья фуражек и лакированных козырьков. Пароход вздрогнул и начал оседать.

Кочегары уже спускали на воду лодки. Анатолий дал еще одну пулеметную очередь и схватился за плечо. По зеленоватой рубахе поползла кровь. Алеша обхватил Комарова и, оттолкнувшись от полускрытого водой борта, прыгнул в лодку. Евдокия с винтовкой соскользнула следом. Уцелевшие на канонерке японцы, опомнившись, открыли пальбу по лодкам. Одна тут же перевернулась — люди бросились к берегу вплавь.

Лодка, в которой были Комаровы и Алеша, укрылась в островном ивняке. Канонерка, расстреливая плывших к берегу людей, прошла вдоль острова с противоположной стороны и устремилась дальше, вперед на север.

Все сошли на берег. Евдокия сняла косынку и сделала мужу перевязку. Анатолий, бледный от потери крови, снова предложил ей идти на разъезд. Парень, родители которого жили неподалеку на заимке, вызвался проводить ее но сопкам. Стиснув зубы, она так глянула на того и другого, что оба смущенно умолкли.

Вечером снова тронулись в путь. Вскоре увидели на берегу небольшой костер. Им замахали горящей веткой, и они приняли на лодку еще троих. Шли вверх по Зее всю ночь. Евдокия гребла вместе с мужчинами. Под утро причалили к пустынному острову. Лодку спрятали в кустах и весь день отсыпались в зарослях черемухи и черной смородины. Парень, знаток здешних мест, оказался сущим кладом. Он наковырял в какой-то тинистой заводи из ила вьюнов и испек их на угольях. Ели без соли и хлеба, но рыба казалась необыкновенно вкусной.

Вечером снова поплыли. Зея прибывала, и встречное течение было очень сильным. К утру добрались до Натальино. Здесь решили бросить лодку и углубиться в тайгу. Все были очень голодны, но идти в деревню опасались. Натальинские староверы были нетерпимы к власти вообще, а к новой в особенности. Меткие охотники, круглый год промышлявшие зверя и птицу, они были хорошо вооружены. Убить человека у «семейских» не почиталось за грех.

Молчаливый старик, из тех, кого приняли с берега, вызвался сходить за провиантом. Он достал из кармана кисет, порылся в отсыревшем табаке и вынул два обручальных кольца.

— Вот… к внучке на свадьбу собирался. Учительствует.

Его стали отговаривать. Светло улыбаясь, старик ушел. Вернулся он не скоро, но зато принес козлятину, яйца, хлеб и пирог с голубикой.

— Ешьте, детки, я уже поснедал. Это все только за одно колечко. Но нужно тикать отсюда, пока баба по всему селу не раззвонила. Я ей обсказал: приискатель, мол, в лесу вещички. Как бы не поинтересовались…

Обошли деревню стороной. Лежали под обрывом, у ручья. Ели, тихонько переговариваясь, — денег было много, но это были амурские боны, «мухинки», можно ли теперь на них что-нибудь купить — продукты, одежонку? Подкрепившись, сразу же пошли, но не сделали и пяти верст, как их окликнули из густых зарослей сосняка. Алеша вскинул единственную на всех винтовку.

— Лешка, черт, положи, а то уронишь!

Алеша узнал голос брата прежде, чем увидел его самого. Начались взаимные расспросы. Оказалось, что их тоже обстреляла канонерка. Пароход потопили, но и японцам не поздоровилось. Жаль, погибли и свои ребята. Евгений был такой же, как всегда: широколицый, с серыми пристальными глазами, но в его загорелом дочерна лице появилась непривычная озабоченность.

— Жень, ты здесь один?

— Нет, со мной ребята. Притомились. Легли.

— Веди к своим.

— Сами подойдут. Эй, братва!

Подошли Померанец и с ним еще двое. У матросов оказался размокший шоколад. Ужин получился знатный. Обхватив руками колени и глядя на язычки пламени догоравшего костра, Евгений рассмеялся:

— Семейно воюете, Анатолий, а? Хошь кому бы такую жену!

Анатолий потрогал подвязанную руку. Сжал и распрямил пальцы.

— Да и ты не в одиночку. Братишка вот. Он японцам дал-таки жару!

— С ним особый разговор. — Евгений прихмурил брови, посмотрел на Алешу. — Отойдем-ка, Алексей. — Братья стали в тени могучей сосны. Посмотрели друг другу в глаза. Они были почти одного роста, но Алеша был тоньше и оттого казался выше.

— Мать на кого оставил? — строго спросил Евгений. — Мы с Федей, едва крылья отросли, вылетели. Теперь ты вслед за нами.

— Время такое.

— Это ты хорошо сказал. Только оно для каждого овоща свое бывает. Понял?

— Я эту пословицу с детства знаю.

— Тем лучше. Ты еще зелен-виноград. В гамовское по-мальчишеству побаловался и хватит. Тут другой разговор пойдет. Таежный. Суровый. Не для детей.

— Не дитя и я.

— Значит, должен понимать: мама с дитем на руках осталась. Кольку еще растить надо. Она всех нас одна поднимала. А теперь, выходит, одного кормить, по троим сердце на части рвать.

— Выгоним японцев — вернемся все трое.

— А если ни один?

— Я ему тоже говорила, — неслышно подойдя к ним, вмешалась Евдокия. — Не храбрись, Алеша! Думаешь, все из города ушли, бросили его за здорово живешь? Там большие дела будут! И мы бы остались, да уж больно Анатолий приметен, а я за ним, как нитка за иголкой… — Она сделала жест, будто шила. И Алеша вдруг отчетливо увидел мамины руки, хрупкие, как у подростка, и голос ее услышал: «Не уходи, сын! Пожалей, не себя, не меняла младшего брата». Он ушел крадучись, не взяв с собою ничего, и ему тогда не было ни больно, ни стыдно. Но сейчас… Алеша резко повернулся и зашагал в сторону такого далекого теперь и уже утратившего знакомый облик города.

Маленький отряд мерил глухомань тринадцать суток. Похоже было, что заблудились; за все время пути не встретили ни одной деревушки, ни одной заимки. Питались, как шутила Евдокия, «изысканно»: дичью, грибами и ягодами. Голубица натощак пьянила: кружились головы, заплетались ноги. Как-то после ночевки не поднялся старик, надевший незадолго до этого на исхудалый палец Евдокии плоское золотое колечко. Подошли, стали будить, а он был мертв. Не выдержало старое сердце трудного перехода. Похоронили его на пригорке, неподалеку от ручья. Поставили крест и надписали имя. Имя у него было сказочное: Гвидон. Был он из поляков и профессии самой мирной: садовник. Евдокия положила на свежий бугорок пучок багряных веток. Спи, Гвидон, никто тебя не потревожит.

Целый день потом Евдокия была молчаливой и все озиралась, будто каждый куст таил опасность. Но постепенно отошла, стала опять ровной и веселой. Шутливо сожалела о том, что нет среди них умельца лапти плести: обувь у всех поизносилась, ноги распухли и кровоточили.

Когда неожиданно вышли к станции Гондатти, то было страшно показаться на люди, так все позаросли и отощали. Двадцатилетняя Евдокия высохла и почернела, как мумия, и все же ей безопаснее, чем другим, было идти в разведку.

В густом перелеске она повстречала местную фельдшерицу, собиравшую чагу, и рассказала ей, что скрывается от японцев. Добрая женщина — у нее и фамилия была Добродушная — разахалась, провела ее к себе, накормила и вымыла. Тогда Евдокия перестала перед нею таиться и поведала все как есть.

Трое суток прятались беглецы у фельдшерицы на сеновале. На станции стояли японцы. Добродушная перемыла всех в бане, снабдила обувью и одеждой, перестирала и перелатала белье. Выяснилось, что идти к партизанам, в тайгу, Евдокии нельзя. Нужно было остаться и ждать рождения ребенка. Евдокия разрыдалась, бросилась фельдшерице на грудь и сказала, что не мыслит и дня, прожитого без мужа. Тогда было решено, что Комаровы поедут в Хабаровск, где их никто не знает, а остальные уйдут в верховья Зеи, на партизанскую базу.

8

Утонув по плечи в сугробах, в тяжелых снеговых шапках, зимуют на полях суслоны хлеба. А ведь не было еще такого в этих краях, чтобы, сжав и повязав в снопы золотую пшеницу, позабыли ее обмолотить. Пусто на токах. Застыли на добротных клунях пугающих размеров замки…

Громыхнет у колодца обледенелая бадья, промелькнет с коромыслом на плечах до бровей закутанная узорной шалью статная молодайка — и снова тихо на широкой улице — ни живой души; только дымки над опрятными, крытыми тесом и оцинкованными американским железом домами да прижатые изнутри к оконным стеклам носы изнывающих от скуки ребятишек.

Но вот посреди сельской улицы появилась группа странных, нездешнего вида людей, в теплых иманьих шубах, в мохнатых шапках, с суконными перевязями на бронзовых узкоглазых лицах. И будто отдунуло от окон ребятишек и забились тревожно сердца матерей и жарко шепчут побелевшие губы старух: «владычица, пронеси… пречистая, спаси и помилуй»…

Так заканчивался в Мазаново старый год и начинался новый, девятнадцатый, так шла его первая неделя.

А в конце недели в селе началось восстание. К мазановцам присоединились жители окрестных сел. Восставшими руководили товарищи, связанные с областным подпольным комитетом партии большевиков.

При первом же столкновении с восставшими японцы потеряли около ста человек убитыми. Остатки разгромленного отряда интервентов бежали в город Свободный. В Мазаново была восстановлена Советская власть. Но просуществовала она только два дня, а на третий в селе появился карательный отряд японцев. Повстанцы, их было около тысячи человек, отступили в село Сохатино. Ворвавшиеся в Мазаново каратели перебили стариков, женщин и детей из семей повстанцев и сожгли их дома.

В эти дни погибли председатель революционного штаба член ВЦИКа Кулинич и его секретарь Новиков.

Мазановское восстание было подавлено 9 января. А уже на следующий день в село Ильиновку съехались подпольные работники Зазейского района и приняли решение дать интервентам и белогвардейцам такой отпор, чтобы они почувствовали и мощь амурцев и волю их к победе. Партизанская война… каждый из присутствовавших на съезде понимал, что в этой войне у них не будет тыла: фронт позади, фронт впереди и здесь же, на линии фронта, самое дорогое, неотрывное от сердца — матери и отцы, невесты и жены, подростки и крохотные дети…

Вся власть Советам! Под этим лозунгом, ровно через неделю после Ильиновского съезда, партизаны столкнулись с интервентами у Черновского разъезда и приняли неравный бой. А 19 января на подпольном областном съезде амурских рабочих и крестьян, в селе Красный Яр, Федор Мухин сообщил, что благовещенские рабочие готовы к восстанию и твердо надеются на поддержку крестьян.

Съезд избрал областной военно-революционный штаб, в который вошли Безродных, Бородавкин, Патрушев, Пашкевич, Лавриненко и другие товарищи.

Вскоре партизаны вместе с делегатами съезда двинулись из Красного Яра на Борисоглебку, Лазаревку, Андреевку, ликвидируя на своем пути белую милицию и привлекая под повстанческие стяги крестьянскую молодежь.

В эти же дни партизанский отряд под командованием Ильи Безродных у деревни Кутилово вступил в бой с японским и белоказачьим отрядами. Потеряв несколько человек убитыми, партизаны отступили в Андреевку.

Вечером 3 февраля Мухин выехал из Андреевич в Благовещенск.

В ту же тихую звездную ночь по скованной крепким морозом дороге уходили из Андреевич первые партизанские роты. «Большинство партизан было вооружено самым разнокалиберным оружием, — рассказывает об этом переходе Безродных. — Здесь можно было найти вооружение всех наций и всех периодов, начиная от Крымской войны и до наших дней включительно: трехлинейки, берданы, игольчатки, штуцера, немецкие и австрийские винтовки, японские „арисака“ обоих выпусков, винтерли, винчестеры, маузеры, и бесконечный ряд других каких угодно систем винтовок и револьверов до дробовых ружей, с приготовленными к ним свинцовыми орехами в сто граммов весом, включительно».

Скрипели полозья саней растянувшегося на несколько верст обоза. Заиндевелые лошаденки добросовестно вышагивали в подернутую морозной дымкой даль. Перебрасываясь шутками, бежала рядом с ними не нюхавшая пороху безусая молодежь. Сосредоточенно дымили цигарками бившие уже и немца и японца степенные бородачи.

Вот, наконец, и Виноградовские заимки, и пылающий в печах огонь, к которому можно протянуть иззябшие на тридцатиградусном морозе руки. Утомленные трудным переходом парни завалились на отдых. Люди бывалые тщательно осматривали и чинили снятую с натруженных ног обувь.

Розовато-синие отсветы восхода лежали на снежной равнине, когда черными точками замелькали на ней конные разведчики японцев. Боевая тревога разом нарушила мирное течение зарождающегося дня:

— Стройся!

Быстро построились подразделения и, подчиняясь негромкой команде, залегли в укрытиях.

Со стороны Андреевки вылетел японский разъезд. Сдерживая резвых коней, интервенты внимательно просматривали местность. И тут случилось непонятное: со стороны Виноградовских заимок грянул одинокий выстрел. Разведчики повернули обратно. Несколько посланных вдогонку выстрелов окончательно демаскировали партизан. И тогда, из-за увала, на них двинулись японские цепи…

По свидетельству одного из участников этого боя, «редкая повстанческая пуля проходила мимо цели». И думалось, что победителями выйдут из боя амурцы. Но ожидавшееся из Ивановки подкрепление запаздывало, и, расстреляв все патроны, партизаны были вынуждены отступить. Ночью, измученные до предела, они двинулись на Ивановку. Над Виноградовскими заимками взметнулось багровое пламя…

Пылали амурские села и деревни. Переполненная до отказа благовещенская тюрьма уже не вмещала жертв произвола. Рос и ширился с каждым днем грозный вал народного гнева. Под боевые знамена повстанческой армии вставали сотни и тысячи новых бойцов. И тогда было принято мудрое решение: вступать в бой только с небольшими отрядами противника, чтобы постепенно обеспечить людей оружием и боеприпасами за счет врага, и, по возможности, обучить их боевым действиям.

Донесения о стихийно растущей народной армии тревожили интервентов. Они решили зажать ее в кольцо и уничтожить.

Из Благовещенска на Ивановку был двинут трехтысячный отряд японцев. Такой же мощный отряд шел из Завитой через Песчано-Озерское на Анновку. И наконец, третий японский отряд и обосновавшаяся в Александровке большая японо-казачья застава создали серьезную угрозу повстанцам. Штаб партизанский армии решил выходить из окружения через Андреевку, минуя вражеские заслоны. В пути к повстанцам примкнуло несколько разрозненных отрядов, имеющих пулеметы и небольшую пушку — «траншейку». Армия держала путь на Малую Перу, Чудиновку и Нижне-Бузули, откуда можно было свободно двигаться в любом направлении.

В середине февраля в Малой Пере произошло слияние первого и второго партизанских районов под единое командование Генриха Дрогошевского. Впервые, расквартировавшись у крестьян, бойцы многотысячной армии получили возможность отдохнуть.

Но пристально следившие за продвижением повстанцев интервенты высадили на разъездах Черновском и Юхте несколько эшелонов своих войск, перебросив часть их на Чудиновку и тем самым закрыв для повстанцев единственный свободный выход. Узнав об этом маневре, восьмитысячная армия снова была на ногах и двинулась на Чудиновку.

Труден был ночной переход через речку Перу. У Перы причудливый нрав и извечные капризы. В ту трагедийную ночь она дала глубокую наледь, над которой густыми клубами поднимался туман. Обувь идущих вброд повстанцев быстро намокла, и многие из них получили здесь тяжкие, неизлечимые недуги. Но тогда не время было думать об этом, впереди предстоял бой, и они стремились к бою…

Засевшие в сопках неподалеку от Чудиновки японцы встретили русских пулеметным огнем. Повстанцы оцепили сопки. Под завесой тумана, без единого выстрела, ориентируясь на беспорядочную трескотню вражеских винтовок, они поднимались вверх по заснеженным склонам. И только полностью окружив интервентов, открыли ураганный огонь. За три часа этого беспримерного боя повстанцы полностью уничтожили японский отряд в четыреста человек и захватили добрые трофеи: пулеметы, винтовки, ящики снарядов и патронов, теплое обмундирование и медикаменты.

Не успели остыть от боя и перевязать раненых, как разведка донесла, что на разъезде Юхта высадился новый полуторатысячный отряд японцев и они уже двинулись на Чудиновку. Повстанцы окружили и этот отряд, но силы их уже иссякали, после нескольких часов упорного боя японцы прорвались в деревню. Здесь они перебили размещенных в школе раненых и обмороженных партизан и завладели частью обоза.

Однако в это же самое время повстанцам удалось захватить японскую батарею и ее повернули в сторону Черновского разъезда, на который прибыл еще один крупный японский отряд. Вскоре загорелись расположенные справа и слева от разъезда деревянные мосты. Не ожидавшие такого приема интервенты приказали машинисту дать полный ход и направить состав через горящий мост. Но он выполнил только первую часть приказа: дав задний ход, машинист выпрыгнул из паровоза. Никем не управляемый состав, проскочив горящий мост, рухнул под откос…

От боя к бою шла повстанческая армия, мужественно перенося голод, холод и бессонные ночи.

9

В Павловке выяснилось, что японцы стянули сюда крупные силы и повстанцы окружены. Положение было неблагоприятно для повстанцев: вокруг лежало открытое пространство, отступить незаметно некуда, от врага не уйти. Взвесив все, штаб принял решение дать бой. японцам.

Подойдя к небольшому холму, двигавшаяся со стороны Бочкарево головная колонна японцев развернулась и пошла в атаку. Подпустив врага на близкое расстояние, повстанцы ударили из шести пулеметов и одну за другой скосили четыре вражеские цепи; но из-за холма выдвигались новые колонны, и казалось, им не будет конца.

В самый разгар боя несколько снарядов попало в японский обоз; дико заржав, перепуганные кони бросились врассыпную, и три груженные снарядами подводы попали в руки повстанцев. Однако под натиском превосходящих сил противника правый фланг повстанцев уже начал отступать…

Бой у Павловского кладбища, начавшийся ранним февральским утром, закончился только к ночи. В этом бою повстанцы понесли тяжелые потери: двести шестнадцать человек было убито и около трехсот ранено. Потери японцев исчислялись тысячами.

И как обычно, ворвавшиеся в Павловку интервенты добили расквартированных у крестьян раненых повстанцев.

…Белый террор гуляет по области, белый террор захлестнул Благовещенск.

9 марта, после нелепой комедии суда, предательски был убит захваченный интервентами Федор Никанорович Мухин. 22-го запылала поилица и кормилица амурских партизан бесстрашная Ивановка.

Было по-весеннему солнечное утро. Безмятежно голубело небо. Деревня праздновала день сорока святых великомучеников.

Степенно шествовали в церковь старики и старухи, матери несли на руках младенцев. Бежали, дробно постукивая каблучками, принарядившиеся девчата, веселыми стайками озоровала звонкоголосая детвора.

Праздничная обедня близилась к концу, когда что- то со свистом пронеслось над церковью, тяжело грохнулось на ледяную гладь озера и разметало во все стороны острые осколки льда. В зияющей пробоине вспенилась темная вода.

— Никак бьют из орудия! — подивился вслух Аким Кирей, бывший участник русско-японской войны, и, почуяв неладное, стал проталкиваться к выходу. За стариком кинулись односельчане, в дверях началась давка. Когда выбрались на паперть, оказалось, что в селе уже загорелось несколько домов. Перепуганные жители большого и богатого села бросились в сторону полей, к заимкам, но подошедший из Дмитриевки отряд японских солдат уже оцепил Ивановку и не выпускал из нее никого. Артиллерия била по селу, кавалеристы рубили саблями тех, кто пытался вырваться из окружения. А в разных концах села вспыхивали все новые и новые дома. Только к двум часам дня прекратился орудийный обстрел. В село входил карательный отряд.

Началась дикая расправа над мирным населением: японцы и казаки врывались в дома и убивали старого и малого.

Кому могли причинить зло сточетырехлетний Андрей Баринов, или молоденькая Хмелева с грудным младенцем на руках? Ребенка успел выхватить ее деверь, почти подросток. У кого поднялась рука, чтобы заколоть штыком и его и ребенка? Дмитрий Макаренко, отец одиннадцати малолетних детей, поставил перед собой двоих близнецов:

— Я не воевал с вами и не стану. Мне нужно поднимать ребятишек.

Он был убит наповал.

В восточной части села интервенты согнали на усадьбу Мысака захваченных мужчин. Восемнадцать из них они расстреляли, а остальных живыми сожгли в амбаре, наполненном зерном.

На берегу речки Будунды ивановцы сумели сберечь чудесную березовую рощу. Живя в безлесной амурской степи, они топили печи соломой, ездили за десятки верст, чтобы прикупить дровишек, и строго взыскивали с детей за каждую сломанную ветку. Роща была их гордостью и радостью.

И вот сюда, на сбегавшую к речке солнечную поляну, каратели согнали более сотни мужчин. Поставили их на колени в таявший под весенним солнцем снежок и скосили из пулемета.

Старика Бамбуру казаки отвезли на заимку, зверски пытали и сожгли живьем. Молодую жену партизана Лукерью Вивдич японцы вывели за село и прикололи к мерзлой земле штыком. Когда загорелась министерская школа, пятнадцатилетняя ученица этой школы, Нюра Куцева, собрала перепуганных малышей и бросилась с ними к дому, в восточную часть села. Все они благополучно миновали мост через речку Маньчжурку, но здесь детей схватили каратели и расстреляли.

Двести пятьдесят семь мужчин, женщин и детей сожжено и убито при разгроме Ивановки. Двести пятьдесят семь великомучеников, погибших в день легендарных сорока святых!

А на следующий день командующий японскими войсками в Амурской области генерал-майор Ямада объявил: «…печальная участь села Ивановского постигнет всякий населенный пункт, который оказывает содействие большевикам или же сделает попытку выступить против японской армии…»

В ночь на 26 марта японцы взяли из благовещенской тюрьмы 18 партийных и советских работников. Только двоим из них удалось спастись, остальные были зверски казнены у каменного карьера.

Интервенты сожгли дотла деревню Круглую, пожарищами и трупами отметили свое пребывание в Черновской, Красном Яре, Павловке, Васильевке, Рождественке, Сохатино…

Измученная непрерывными переходами и отягощенная огромным обозом с больными и ранеными, являвшимся удобной мишенью для врага, повстанческая армия была уже не в силах предотвратить эти зверства.

Весна принесла с собой вязкое бездорожье, бескормицу и нужду. Неудачные бои под Павловкой и Бочкарево оставили партизан без боеприпасов. А крестьянские руки властно, как магнитом, притягивала к себе земля, ноздри жадно втягивали ее добрые запахи. Подходила пора пахоты и сева и будила дремавшие втуне инстинкты амурских хлеборобов. Многим-многим захотелось в эти дни домой.

29 марта 1919 года в деревне Соколовке состоялось последнее заседание штаба повстанческой армии под председательством Генриха Дрогошевского. Было принято постановление прекратить в области военные действия и распустить народную армию, «за исключением отдельных боевых единиц, которые необходимы для выполнения отдельных боевых функций». В такой форме была выражена мысль о создании легких кавалерийских отрядов, которые должны были подчиняться не сложившему своих полномочий штабу Народной рабоче-крестьянской армии.

Дрогошевский издал свой последний приказ:

«Приказываю всем командирам отрядов и начальникам команд с получением сего привести в негодность пути сообщения, сжигать переправы и тем всячески задерживать отправку войск, снаряжения и вооружения и держать противника под угрозой. Этим мы дадим возможность Красной Армии беспрепятственно и победно продвигаться на восток. Каждый командир и боец должен помнить, что всякая задержка, хотя и временная, как войск, так и вооружения — дают возможность Красной Армии беспрепятственно двигаться вперед. Но теперь, товарищи, к делу».

С трехдюймовых пушек сняли замки, спрятали их в надежном месте, а пулеметы и легкие «траншейки» распределили между остающимися в отрядах горожанами, намеревающимися переждать распутицу в глубине тайги.

Так закончилась эта беспримерная в истории человечества ледовая эпопея. Но жизнь, подсказывающая новые формы и методы борьбы, шла вперед. И впереди была еще победная песня.

А новой песне нужен и новый запев и молодые слаженные голоса тех, чьи ноги не месили ледяную кашицу ночной Перы, чье горло не обжигал в сорокапятиверстном переходе сорокаградусный мороз, а в конце его целительная кружка первача — самогона.

Видно, не даром говорится: все приходит в свое время для тех, кто умеет ждать.

А теперь… дай руку, мой добрый друг — читатель, и я приведу тебя к тем, кого мы оставили на перепутье.

10

С тех пор как Алеша возвратился в Благовещенск и вскоре умерла мама, в жизни его произошло столько перемен, что хватило бы на целую повесть. Придя домой с кладбища, они с братишкой ощутили не только холод одиночества, но и полное отсутствие денег. Маленькие мамины сбережения целиком ушли на дорогостоящего частного доктора, на лекарства и похороны. След старших братьев затерялся. Рассчитывать на чью-либо помощь не приходилось.

Здравый смысл подсказывал, что нужно продать вещи, но не так-то уж много их имелось у вдовы — учительницы церковноприходской школы. Было только самое необходимое. Лишними оказались одни мамины платья. Платья — заботливо сшитые ее милыми руками. Платья — каждая складка которых хранила запах ее любимых духов. Платья — согретые теплом воспоминаний.

Алеша прижимался лицом к этим таившим частицу ее самой скромным нарядам и, орошая их горькими, сиротскими слезами, просил прощения за то, что они уйдут теперь в чужие руки. Он пытался оправдать себя в своих собственных глазах, ведь лично для себя ему нужно так мало. Он как-нибудь обошелся бы — но надо же кормить долговязого Кольку, покупать ему учебники и, хотя бы изредка, давать деньги на кинематограф.

Так невысокий ростом и хрупкий, как девочка, застенчивый Алеша стал главой семьи, а это обязывало принимать быстрые и безоговорочные решения. Второкурсник горного отделения политехникума, уже давно вывешивавший у ворот объявления: «Репетирую и готовлю по математике» и всегда имевший учеников — двух-трех богатых и ленивых маменькиных сынков, он раньше помогал семье. Одно лето плавал масленщиком на пароходе, другое — проработал с изыскательской партией в тайге. Алеша и теперь нашел бы себе дело по душе, но беда редко ходит в одиночку, так и эта — смерть мамы — привела за собой другую.

…Шли росными, незасеянными полями парни: ивановские, анновские, ерковецкие, козьмодемьяновские, жариковские, богородские. Да разве всех перечтешь? Это про них писала белогвардейская газета «Амурская жизнь»:

«…На сборный пункт не явилось подавляющее число родившихся в 1900 и 1901. гг., подлежащих призыву в Колчаковскую армию…»

Шли парни в тайгу, к партизанам, искать правду для Амурской земли. К сельским парням примыкали городские — благовещенские, Свободненские. Не было с ними Алеши. Не мог он бросить на произвол судьбы малолетнего Кольку. Все ушли, а он остался, и его мобилизовали белые. Братишка оказался не в счет.

Алеша нес караульную службу в Никольске-Уссурийском, но вскоре его отправили под Владивосток, на Русский остров, обучаться артиллерийскому делу. При первой же поездке в город он бежал. На Второй речке чисто случайно повстречался с юношей, назвавшим себя Саней Бородкиным, и они с двух слов поняли друг друга. Вскоре Алеша со своим новым знакомым и его товарищами Гришей и Петей сели на пароход и уехали на Сахалин. Там они стали работать на рыбных промыслах.

На Сахалине Алеша заболел воспалением легких. Его вывезли на материк, в Николаевск, и положили в больницу. В больнице было холодно и кормили скудно. Иногда в ночное время в палатах бряцали оружием японцы, подходили к койкам, сбрасывали одеяла. Учиняли перепуганным сестрам допросы: нет ли раненых партизан?

— Рыбак с Сахалина, — шептал над головой Алеши трепетный девичий голос. — Аната, разрешите прикрыть больного одеялом. Пожалуйста, он очень слаб, у него двухстороннее воспаление легких. Аната, больному нужен покой. Прошу вас, пройдите дальше.

Они прошли-таки дальше и в соседней палате подняли кого-то на штыки. Может, это было бредом? Он был так слаб, что сны мешались с явью. В феврале в город вошли партизаны под командованием Тряпицына и с ними Комаровы. Как знать, если бы не Евдокия, остался ли бы он в живых? Она заботилась о нем, как мать, и только он начал поправляться, перевезла к себе. А потом он снова вошел в коммуну «трех мушкетеров»: Сани, Гриши и Пети.

Вскоре им довелось встретиться с японцами и очень близко. И это осталось в памяти.

— Нитцво… нитцво… моя тозе-о бурсовика-о… — паясничал на банкете в штабе партизанской армии поручик Цукомото. Выставляя желтые, как клавиши игрушечного пианино, зубы, приторно улыбался майор Исикава. А их европеизированный консул, господин Ямазаки? Казалось, он тогда боялся только одного: запачкать в соусе или облить вином свои белоснежные манжеты.

— Известно ли вам, господин майор, — спросил тогда Яков Тряпицын, командующий партизанской армией Николаевского округа, — что в Хабаровске готовится выступление японцев против красных?

Выслушав переводчика, старательно переводившего этот вопрос, майор и консул долго совещались. Ответил почему-то Ямазаки и к тому же по-русски:

— Нашему командованию нитцево неизветцно.

— Вот как? — удивился начальник штаба Наумов. — И когда же это станет вам известно?

Консул аккуратно отодвинул в сторону нож и вилку, поправил манжеты, взглянул на карманные часы:

— Когда станет изветцно — неизветцно, — протянул он, загадочно ухмыляясь, и встал из-за стола. За ним, весело гогоча и перебрасываясь отрывистыми фразами, поднялись остальные японцы.

Ямазаки был явно доволен собою. И манжеты чисты, и ответил, как настоящий дипломат. Пряча за толстыми стеклами очков хитрые глаза, он долго жал всем присутствующим руки и даже поднес к губам руку Нины Лебедевой, передавшей подарок для его хорошеньких дочек. Этих маленьких мусмэ, одетых в одинаковые беличьи шубки и такие же пушистые капорчики, знал весь город. А вот знал ли их так удачно состривший отец, что часы жизни малюток уже сочтены?

Японцы ушли с банкета в двенадцать ночи. Два часа спустя они начали артиллерийский обстрел партизанского штаба, и сразу же загорелся подожженный снарядом его деревянный верх. Тряпицын был ранен в ногу у телефона, когда пытался выяснить причину обстрела.

Не принимавший участия в пирушке Комаров бросился на батарею и открыл огонь. Это отвлекло японцев. Все же, пока партизаны выбирались из пылающего дома, они потеряли много людей, и в том числе начальника штаба Наумова. Выбитые из казарм японцы укрылись в квартале Симада и не прекращали стрельбы ни днем ни ночью, пока не запылал и этот квартал.

На третий день непрерывных боев, когда японский гарнизон был уже полностью уничтожен, здание консульства, где засели с семьями и слугами организаторы побоища, черным дымом поднялось к небу. Японцы взорвали его изнутри, теша себя напоследок, что и своею смертью сумели насолить врагу. Бедные маленькие мусмэ, успели ли они съесть посланные им конфеты и апельсины, прежде чем взлетели к дымчатым, как их шубки, облакам?

Никто из партизан не сомневался, что вместо погибшего Наумова начальником штаба станет Комаров, но командующий Тряпицын, вопреки воле и желанию многих, назначил на эту должность Лебедеву. Время, обнаруживало в молодом командующем такие качества, о которых прежде и не подозревали. Природа одарила его щедро. Высокий, статный, с искрометной улыбкой, к тому же безрассудно храбрый, он умел располагать к себе людей. После боя с белыми под Киселевкой партизаны вверили Якову Тряпицыну свою судьбу. С тех пор прошло всего несколько месяцев, а его будто подменили. Диктатор по натуре, анархист по убеждениям, — он заметно бравировал этим, — Тряпицын окружил себя бесшабашными людьми, чья политическая платформа была неясна даже им самим. Эти авантюристы разжигали его честолюбие, прочили великую будущность и, умело используя его болезненную мнительность, не гнушались наветов. Одной из жертв этой мнительности и явился Анатолий Комаров. Но для открытой расправы он был слишком заметен. Партизаны его уважали. Для того чтобы удалить Комарова из Николаевска, в первых числах апреля была затеяна экспедиция на Орские прииски.

Ничто не указывало на близость разлуки. Евдокия притащила и со смехом плюхнула на стол рыбный пирог. Пока Анатолий разрезал его острым охотничьим ножом и раскладывал по тарелкам большие ломти, на столе появилась красная, посыпанная колечками лука икра и миска с вареным картофелем — обычное угощение амурцев.

— Пища богов, а не человеков! — дурашливо воскликнул Бородкин, чем и заслужил быстрый взгляд и лукавую усмешку чернобровой хозяйки. Эта женщина с лицом библейской Юдифи — такой, какой он видел ее на репродукции в журнале «Нива», — странно волновала воображение Сани с первого же дня их встречи. Он был искренне огорчен, что уже не увидит ее завтра.

— Водочки бы сюда, — подмигнул Харитонов, — маленькую бы чаплашку. Сухой кус в горле дерет.

— А вы его, Иван Васильевич, чайком размочите, — подавая ему фарфоровую кружку с нарисованными на ней пушистыми ветлами и ветряной мельницей, посоветовала Евдокия.

— От рюмки-другой и я бы не отказался. Да вот комендантша моя, — притворно вздохнул Комаров. — По каким дебрям я ее ни возил, какие лихоманки нас ни трепали, а зеленого змия и на дух не подпускает. Ох и вредная же ты, душа моя!

Он притянул за талию присевшую рядом жену и поцеловал ее в смуглую, с горячим румянцем щеку.

— Да ну тебя, Толь, оконфузил при всем честном народе! — прикрывая стрельчатыми ресницами задорно блеснувшие глаза, отстранилась Евдокия и обернулась к Алеше: — А ты что сидишь, как засватанный, Лелик? Тебе, милый, поправляться надо! Вон какой худющий после болезни. Да к тому же ты и растешь!

Алеша густо покраснел и склонился над тарелкой. Завтра уже никто не назовет его так, как звала, бывало, в детстве мама. Евдокия выходила его от болезни, но дает ли ей это право обращаться с ним, как с мальчишкой?

— Споемте, друзья, — сказал, откидываясь на спинку стула, Анатолий. — Свидимся ли еще, бо зна…

Зеленый дубочек на яр похилився,

Молодой чумаче, чого зажурився…

Молодой чумаче, чого зажурився,

Чи волы присталы, чи с дорожки збився?..

Песня лилась легко и свободно, будто эти люди только тем и занимались, что пели вместе, и под растрескавшийся потолок николаевской комендатуры их свело не народное горе, а общее стремление к радости и беспечальной жизни.

Волы не присталы,

С дорожки не збився,

Батька с мамкой вмерлы,

А я не женився…

Задумчиво поглаживая отросшую в скитаниях золотисто-каштановую бороду, выводил красивым, сочным баритоном этот припев Харитонов. И только сейчас, глядя на него, Алеша по-настоящему вспомнил, что с Сахалина его вывез этот вот всегда уравновешенный и спокойный человек!

Евдокия разложила на краю стола перед Саней семейные фотографии.

— Это мы с Толиком, ничего интересного… А вот это, — она высоко подняла карточку пожилого человека, с узким лицом и зачесанными назад седеющими волосами, — Анатолия папаня. Видите, георгиевский кавалер, а ростом, этому вот своему сыночке, по плечо!

— Авдотья! Не разглашай фамильные тайны!

— Вот еще! Тут все свои… Это он в мать, товарищи, таким уродился. А характер отцов! Анатолий мой тоже за храбрость на германском…

— Пошла… поехала… Ты бы чайку горяченького согрела, жена!

Евдокия вскочила, провела рукой по его волосам:

— В марте восемнадцатого мой Комаров гамовцев из Благовещенска выбивал. В марте девятнадцатого с калмыковцами на Амуре дрался. В марте двадцатого япошей в Николаевске колошматил. Где мы будем в марте двадцать первого, мой комендант? Куда ты меня завезешь?!

Анатолий не успел ответить. В окно постучали уверенно и властно. Все переглянулись: час был поздний, и от визита в эту пору добра ждать не приходилось. Подойти к окну тоже было небезопасно. Анархистствующие молодчики с некоторых пор распоясались. Могли попотчевать и гранатой. Ни для кого уже не было секретом, что командующий им потворствует и, что было страшнее, крепко недолюбливает коммуниста Комарова. И, словно в ответ на эти мысли, за окном послышался голос Тряпицына:

— Ну что вы там затаились, как мыши? Это мы с Ниной. Анатолий, выдь сюда на минуту, если в избу не хочешь пускать!

Комарова с тревогой взглянула на мужа. «Пустяки, ответил он взглядом, — открыто они на мокрое дело не пойдут. У нас же люди».

— Заходите, там не заперто! — крикнул он, подойдя к окну, и обратился к жене: — Ты бы встретила их, Дуся. Посвети в сенцах. Лебедева там, как-никак вы знакомы…

11

Первым в комнате появился командующий партизанской армией Яков Тряпицын. Он просунулся в дверь как-то боком, окинул сидящих за столом пытливым скользящим в сторону взглядом, насупился и приостановился, увидев тех, кого не ожидал здесь встретить.

— Проходи, Яков, проходи! — сразу же разгадав его настроение, шумно приветствовал позднего гостя Комаров. — Товарищи вот заглянули на огонек. Хочешь чаю?

— С пирогами, — весело пообещала входившая следом за Ниной Лебедевой Евдокия.

— Какие тут чаи, — небрежно отмахнулась белой ручкой начальник штаба. — Мы к Анатолию но делу.

— По делу? Ну тогда раздевайтесь, садитесь. — Комаров недовольно хмурил брови, размышляя, какое дело могло привести их в столь поздний час, накануне его отъезда.

Раздевшись и повесив дошку, Лебедева глянула с чуть приметной гримаской на Комарову:

— А вы, милая Дуся, не суетитесь и идите-ка спать. — Эти слова прозвучали как приказ, но смягчились обворожительной улыбкой. — Вам же завтра чуть свет в поход. Верно? Гости поймут. Не осудят. Все мы здесь солдаты революции, нам не до китайских церемоний, — закончила она воркующим голоском и протянула хозяйке дома руку.

Евдокия тоже улыбнулась, поправила движением плеча соскальзывающий платок, кивнула веем и вышла. Сразу же после ее ухода шагавший из угла в угол Тряпицын заговорил о том, как ловко провел его управляющий американским акционерным обществом Дайер, вызванный им с Орских приисков в Николаевск.

— Я хотел заставить его, как специалиста горнорудного дела, сделать доклад о состоянии разработок недр Нижнего Амура, а он, прибыв в город, метнулся в китайское консульство, под дипломатическую защиту! Ну не сволочь ли, а? Да, нужно немедленно вывозить с приисков все оборудование и продовольствие в Амурскую область!

Анатолий молчал. Обо всем этом было говорено уже не раз. К чему эта прелюдия, если завтра на Орские выступает отряд? Говорил бы прямо, что привело его сюда.

Нина Лебедева, не принимая участия в разговоре, беззаботно вычерчивала причудливые арабески на подвернувшемся листке бумаги, время от времени пытливо вглядываясь в лица мужчин. Она не была красавицей, но ее пышные с золотым отливом волосы и живые, широко поставленные глаза привлекали внимание, а резкость суждений подчас обескураживала. К тому же она была властна, нетерпима к человеческим слабостям, начитана и женственно-лукава. Ее влияние на Тряпицына было безграничным. Обычно невнимательная к людям, Лебедева вот уже около месяца, (с тех пор как заняла должность погибшего Наумова), сама того не замечая, делала мысленную оценку каждому, как бы производя отбор тех, на кого можно будет опереться в трудную минуту.

Итак, слева от нее сидит Александр Бородкин. Официальная его должность — статистик земской управы, а обязанностей не счесть. Он член президиума и один из секретарей Сахалянского областного комитета РКП(б). Большевик до мозга костей, хотя очень молод и в партии недавно. Он член редколлегии зубастенькой газетки «Трибуна молодежи». С его легкой руки в городе появился Социалистический Союз Молодежи. Молодежь валом валит в эту организацию. Большевики ему верят. Но можно ли на него надеяться тем, кто не верит большевикам?

Лебедева задержала взгляд на Алеше. Пока это ни рыба ни мясо — парнишечка неприметный. Рвется в Амурскую область, ну и бог с ним, пусть уезжает. Она даже не вспомнила, как его зовут. А рядом с ним сидит работник комиссариата просвещения Харитонов. О, это уже фигура! Он и председатель Пролеткульта и член редакционного коллектива «Усть-Амурской правды». Старенькая фуфайка с заплатой на локте. Очки в скрепленной нитками железной оправе. Честен до святости или прибедняется? Вот и бороду отпустил, а лицо тонкое, умное. И руки нерабочие. Типичный интеллигент и прекрасный агитатор. А какая выдержка: молчит и слушает, гладит бороду и молчит.

Комендант Николаевска-на-Амуре Комаров — с виду всем взял, о таких в народе говорят «кровь с молоком», а удача ему на роду не написана. Век проходит на вторых ролях. Да и долог ли будет этот век при его строптивом характере? И жену взял себе под стать — благовещенская мещаночка. Ездит за ним повсюду, а на деле только и способна пироги печь, да «Белое покрывало» в дивертисментах читать. И все ж таки этот человек опасен, и его необходимо убрать, пока в «места не столь отдаленные», на прииска, а там видно будет.

А Яков — умница. Что ему директивы центра, если чувствует он в себе неуемную силу и знает, что люди пойдут за ним…

— Возвращение сюда? — крикнул зло Тряпицын. — Какая глупость говорить о возвращении! Камня на камне не останется от Николаевска, когда мы уйдем отсюда. Камня на камне! — громыхнув стулом и припадая на раненую ногу, он шагнул к окну и трясущимися от бешенства руками стал отворачивать медный шпингалет.

Лебедева вскочила. Обутая в щегольские сапожки, она неслышными шажками скользнула к печке и стала ворошить в ней клюкой, ища под серым налетам пепла тлеющую головню. Она вздрогнула и уронила тяжелую клюку, когда Комаров шагнул к Тряпицыну и сжал его обтянутое черным сукном рубахи крутое плечо.

— Не дури, Яков, — сказал он сквозь стиснутые зубы. — У тебя появилась скверная манера: с виду советоваться, а на деле преподносить готовые решения. Уничтожить город, который мы не строили! Бред!..

Тряпицын ударил рукой по раме. Створки распахнулись. Резкий порыв апрельского ветра сорвал со стола и закружил в голубом махорочном дыму разрисованный бумажный листок.

— Да иди ты к дьяволу, — высвобождая плечо и приглаживая вздыбленные ветром волосы, буркнул анархист. — Может, ты ратуешь от имени народа? Кто же тебя уполномочил? Нужно быть без головы, чтобы оставить этот порт японцам. Москве было семьсот, а ее сожгли. И погубили этим не Россию, а Наполеона! — Он высунул голову из окна, подставляя разгоряченное лицо студеному ветру. Все было в движении. Земля и небо. Небо и земля. Летело к морю пепельно-серое месиво облаков. И ветер бил в лицо, прямо в лицо. На Амуре бесновалась непогода: разламывала и дробила подтаявшие рыхлые льдины. А люди нежатся в теплых постелях, не помышляя о том, что скоро сорвутся со своих насиженных гнезд. Он сдвинет их с места, эти обомшелые камни, и уведет в… область неизведанного! Так хочет он, Яков Тряпицын. Так диктует жизнь, и нельзя не подчиниться ее зову, ее приказам!..

— Уж не мнишь ли ты себя мудрее всех? — спросил вдруг Харитонов.

Тряпицын откинулся назад, глянул на него шалыми, раскосыми глазами:

— Что ты сказал? Я не расслышал.

— Я сказал, что толку носить на плечах голову, если не иметь в ней мозга, — спокойно ответил Иван Васильевич. — Николаевску семьдесят лет. Предать огню этот старейший в крае город — преступление.

— Преступление оставить его японцам! — Тряпицын вернулся к столу. В глубине его зрачков вспыхивал и гас зеленовато-острый волчий огонек. — Это мое мнение, и я не изменю его ни на йоту! — сказал он глухо.

— Твое мнение ничем не обосновано, — возразил Харитонов. — Так может рассуждать только тот, кто не верит, что мы сюда вернемся. Ты не веришь в это, Яков Тряпицын? Ты сам сказал, что не веришь. А я верю, и другие верят!

Белая полоска зубов сверкнула на темном лице анархиста и погасла. Он покачал головой, пряча глаза, наливавшиеся бешенством и кровью.

— Какое тебе и всем вам дело до моей веры?! — закричал он хрипло. — Чего вы от меня хотите?! Я не меняю своих решений. Понятно?

— А мы хотим, чтобы ты понял нас, — сказал молчавший все это время Бородкин. — Мы ведь не дети и кое-что повидали до того, как стали жить по твоей указке. И к голосу Анатолия Николаевича ты мог бы прислушаться. Что ты цыкаешь на него, как на гимназистика первого класса?

— За его широкими плечами подавление мартовского выступления японцев, — напомнил Харитонов. — С того времени немногим больше месяца прошло. Или ты забыл, как ранило тебя осколком снаряда? Не болит? Не ноет?

— Вот как вы заговорили?! — вскинул широкие брови Тряпицын. — Хорошие речи приятно послушать. Что здесь было до нашего прихода? Сговор?! — В его голосе явственно прозвучала угроза. Обращаясь к Бородкину и Харитонову, он явно предназначал свои слова хозяину дома. Глаза их встретились. Черные, блестящие глаза Комарова раскрывались все шире и шире, будто они впервые видели этого человека. А глаза Тряпицына суживались и еще более мрачнели, и рука невольно тянулась к кобуре маузера, болтавшегося на поясе под просторной рубахой. Вдруг Анатолий улыбнулся, и в этой улыбке было столько презрения, что Тряпицын вздрогнул, отвернулся и, глядя в сторону, неуверенно бросил:

— Ладно. Потрепались и хватит.

— Нет, отчего же! Говорят, у себя дома и угольщик мэр! — бросил с вызовом Комаров, перебегая пылающими глазами с одного лица на другое.

Прикрыв маленькой ладошкой рот, Лебедева, казалось, дремала у печки. Алеша, весь подавшись вперед, смотрел на Комарова широко распахнутыми, детски чистыми глазами. Бородкин насмешливо улыбался. Харитонов все так же спокойно поглаживал свою бороду, еле приметно и согласно кивая головой.

— Атаман Гамов вывез из Благовещенского казначейства все ценности, — присев на подоконник, продолжал Комаров. — Японцы скосили цвет Амурской партийной организации. Вытоптали и залили кровью землю. Летом девятнадцатого на ней не поднялось ни колоса. Некому было сеять: мирные хлеборобы били интервентов. Они первыми на Амуре сбросили японское иго. И в эту весну там окажется немало рук, соскучившихся по оралу. Но есть ли там зерно, которое можно кинуть в почву, чтобы оно дало обильные всходы, или деньги для закупа его на стороне?!

— Верно! Верно! — воскликнул Алеша. — Амурцы делятся последней краюшкой с теми, кто, спасаясь от произвола, бежит к ним и с запада и с востока. Но что там будет, если город захлестнут волны беженцев из Николаевска?

— И как они назовут тех, кто предал огню целый город? — поддержал его Харитонов.

— Ах, оставьте, — подала голос и Лебедева. — Уж я-то знаю ваш хваленый Благовещенск! Амурцы житного хлеба отродясь не едали… Пусть подтянут пояски. Потеснятся. Уплотнятся. Тогда и с других станет не до спросу! — Она подбежала к висевшей на стене карте и стала водить по ней карандашом, поясняя тоном, не допускающим возражений: — Вот здесь мы перекроем горловину Амура и отрежем японцам доступ к городу. Людей из Николаевска выведем двумя путями. Из Керби на Веселую Горку, оттуда на прииск Софийский, на Половинку, затем по Бурее спуск в Амур, и уже по Амуру подъем на судах до Благовещенска. Это наиболее короткий путь, но и более легкий попасть черту в зубы! Белогвардейцы не утерпят учинить с правого берега какую- нибудь пакость. Не отстанут от них и японцы. Могут всех перебить, могут угнать в Маньчжурию, да мало ли что… Второй путь вот этот: от Софийского свернуть на Экимчан и потом плыть по Селемдже и Зее. Здесь не грозят, — она усмехнулась, — роковые встречи, идти через тайгу и горные хребты хотя и труднее, но безопаснее…

— Но ведь мы находимся не в Керби, а в Николаевске, — резко возразил Комаров. — Это значит, что проплыть по Амуру и Амгуни и пройти пешком по тайге нужно в общей сложности еще более пятисот верст. Бросить так беспечно на таежное бездорожье женщин, детей, стариков… Сколько же здесь будет преждевременных и неотвратимых смертей?

Бледное лицо Лебедевой порозовело. Туго обтянутая гимнастеркой грудь высоко вздымалась. Бегло скользнув взглядом по лицу Комарова, она закончила, будто ее и не прерывали:

— Мы выведем людей в Амурскую область! Будем действовать немедленно, чтобы избежать в дальнейшем ненужных и кровавых жертв.

— Брависсимо, Нина! — воскликнул Тряпицын. — Светла твоя голова, и мысли здравы…

— Да мерзко же слушать паникерские речи, — обернулась к нему Лебедева. — Нам, солдатам революции, ни терять, ни жалеть нечего! Всего-то богатства нажито, что шоколадка с ореховой начинкой, — тронула она висевшую у пояса маленькую гранату, потом подбросила и поймала на лету крохотный браунинг. — С нами пойдут те, у кого не висит на ногах груз прошлого, те, кто молод телом и душой! Молчишь, Саня, — наклонилась она к Бородкину. — А ну беги, поднимай по тревоге союзных ребятишек! Посылай всех ко мне: я им гостинчиков припасла! Подкину лимонок и… еще что-нибудь найдется для их острых зубок! — С сестринской лаской обнимая юношу за узкие плечи, она заглядывала в его сумрачные глаза, ища в них ответа.

Бородкин осторожно высвободился, поднял с пола исчерченный бумажный листок, мельком глянув на него, положил на стол.

— Ничего я не обещаю, Нина, — ответил он просто. — Не могу обещать. Совесть не позволяет. Об одном прошу: давайте забудем все, что здесь было. Людей надо собирать: решать с ними, а не гнать перед собой, как стадо баранов на убой. Ведь город-то им родной. Не мы его строили, не нам и стирать его с лица земли!

— Да ты знаешь ли, милый, — поднялась на носки Лебедева, — за такие речи по законам военного времени… — и она выразительно поиграла браунингом.

Юноша посмотрел на нее пристально и сурово.

— Если я не прав, стреляй в затылок, — сказал он и, повернувшись, нарочито медленно переставляя ноги, направился к двери.

— Пойдем и мы, — тронул за руку Алешу Харитонов.

— Так-то лучше, — насмешливо протянула Лебедева, — а нам торопиться некуда. Дела, дела…

Во всем городе не светилось ни огонька. Ветер выл на седых пепелищах бывших японских казарм. Грызлись и рычали одичалые псы, а может, и хищные звери. Было неприкаянно и жутко, пока не потянулись деревянные крашеные заборы и рубленые домишки. Харитонов ударил рукой по стене одного из домов. За высокими воротами загремела железом цепи и залилась надрывным лаем чуткая дворняга.

— Смола в этих бревнышках окаменела. Они год от года становятся крепче, — сказал он. — Даурская сосна, нетленная в веках, а поднеси спичку — запылает ярче пасхальной свечи. Семьдесят лет… по бревнышку, по камешку… и пустить все по ветру!

— Народ этого не простит, Иван Васильевич! — воскликнул Алеша. — Никогда не простит!

— Тут не о прощении нужно думать, о расплате, — повернувшись к нему, живо ответил Харитонов. — И платить мы станем все вместе и сполна! В преступлениях нет ни правых, ни виноватых, а есть только преступники и жертвы. И есть еще суровая Немезида, карающая и тех, кто совершал преступления, и тех, кто оставался безучастным зрителем.

— Анархия — мать порядка… а, как вам это нравится? — презрительно усмехнулся Бородкин и приостановился: — Зачем они все-таки там остались?

Харитонов и Алеша не нашлись что ответить.

Едва за гостями Комаровых закрылась дверь, как Тряпицын провел крепкой ладонью по лицу, будто сдирая с него плотно прильнувшую маску, и раздельно сказал:

— Сядь ближе, Анатолий, поговорим по душам. Время терпит: с отъездом придется тебе повременить.

Лебедева подошла и села с ним рядом, посмотрела на Комарова и засмеялась:

— Имеющий уши да слышит, имеющий разум да поймет! Разъясни ему, наконец, Яша, что к чему!

В десятых годах нашего столетия приютившийся на пересечении Зеи с железнодорожной магистралью крохотный поселок Суражевка стал необычайно разрастаться. Его возникновение было вызвано необходимостью разместить рабочих, занятых на строительстве железнодорожного моста, но с годами он приобрел совершенно новое значение, став крупной перевалочной базой. Хлебородный юг Амурской области уже успешно торговал пшеницей, снабжая Маньчжурию и частично Приморье.

Китайские товары теперь мало кого удовлетворяли. В неограниченном количестве требовались уже и русский сахар, и русский ситец, и русская кожа, и русские лакомства.

Были и другие требования. Матушку-соху здесь открыто не уважали. О молотьбе цепами не могло быть и речи. Амурские стодесятинники только посмеивались, вспоминая, как бились на клочке земли с такой «справой» их прадеды, деды, отцы. А на Амуре добрый американский дядя Мак-Кормик взял на себя немалую заботу: наводнил область красочными прейскурантами и разбитными коммивояжерами, незамедлительно выполняющими заказы на сеялки, веялки, конные грабли, жатки, паровые молотилки. Только плати. Многим просто не верилось ни в океанские пароходы, доставлявшие эту технику во Владивосток, ни в длительное путешествие ее по железной дороге до Суражевки. Американская разворотливость создавала впечатление, что все это растет, как грибы, здесь же на месте.

Огромное значение имела Суражевка и для северных, горнопромышленных районов, где золото не только рыли, но нередко находили и на поверхности земли. Приискательский «фарт» кружил зачастую и самые трезвые головы. Слово «старатель» на Амуре исстари овеяно романтикой. Однако в повседневной жизни столь легендарная личность была довольно-таки бескрылой. Он был самый обыкновенный потребитель, и при всей скромности его каждодневных запросов ему нужно было и есть, и пить. Ему нужен был плис на штаны и шелковые полушалки для «зазнобы». Нужен был спирт, и «лампасеи», и «махра», и все это шло опять-таки через Суражевку. Во время летних паводков Зея затопляла Суражевку, снося и дома, и складские помещения.

А всего в каких-нибудь двух верстах колыхалось зеленое марево деревьев.

Мысль построить на этом возвышенном плато город не была ни шальной, ни случайной. Новый город становился просто необходим быстро растущему краю и был заложен в торжественный день тезоименитства цесаревича. Имя нового города звучало мягко и необычно: Алексеевск. Ему прочили счастливую будущность, казалось, стоят у его колыбели три вещие сестры: Смелость, Независимость, Удача.

После революции Алексеевск был переименован в Свободный. Было городу в то время пять лет. Люди ехали и шли в него со всех концов земли амурской. Об этом-то городе и заговорил Тряпицын, оставшись наедине с Лебедевой и Комаровым.

Евдокия лежала, согнув ноги в коленях и накрывшись пуховой шалью. В соседней комнате нарастали возбужденные голоса. Тряпицын и Лебедева убеждали в чем-то Анатолия. Он не соглашался.

— Какого ляда не видали мы в Благовещенске?! — крикнул вдруг анархист. — Создадим Свободненскую республику, на манер Желтуги, а? Даю тебе слово: глазом мигну — набегут к нам сотни удальцов, кому черт не брат! Вооружим их, двинем на Японию. Говори, согласен?!

— Ты сумасшедший, — так же громко ответил ему Анатолий. — Знаешь пословицу: похвалялась синица море поджечь? Поди проспись…

Тут заговорила Лебедева горячо и быстро. Слов было не разобрать. Внезапно сердце Евдокии сжало предчувствие близкой и неотвратимой беды. О эти ненавистные, чужие и чуждые голоса, зачем они нарушили в полуночный час тишину ее мирного дома?! Она сжала руками виски, сунула голову под подушку и разрыдалась.

12

Николаевск был в тревоге. Дошли слухи об апрельском выступлении японцев в Хабаровске и Приморье, о трагической гибели вождя дальневосточных партизан Сергея Лазо и его боевых соратников Всеволода Сибирцева и Алексея Луцкого. Стало известно, что у Александровска-на-Сахалине в полной готовности стоит эскадра военных японских судов. Нетрудно было догадаться, что враг ждет, когда устье Амура очистится ото льда, чтобы двинуть на Николаевск и учинить расправу за мартовские события, когда был уничтожен весь японский гарнизон.

Энергия Тряпицына заряжала всех. Впрочем, он поступил очень дальновидно, распылив силы сопротивления. В верховья Амгуни был направлен с каким-то поручением Харитонов. Отбыл на Орские прииски и Комаров. Перед самым его отъездом командующий без обиняков заявил, что Евдокия должна остаться в Николаевске и эвакуироваться вместе с городским населением в Благовещенск.

— Так, друг сердечный, будет лучше для вас обоих. Не время бабу за собой по тайге таскать, на одной ножке перед ней вытанцовывать. Молодые, налюбитесь еще. А в Благовещенске у вас родные: притулят, приголубят. — Голос Тряпицына, казалось, звучал искренне, но глаза косили больше обычного и, зная цену этому взгляду, Анатолий вспыхнул, но сдержался и ответил сухо:

— В советах не нуждаюсь. Давай ближе к делу. Какие будут распоряжения?

— Они тебе известны. Груз идет до Свободного! А в остальном… делай, как знаешь, только не пришлось бы потом пожалеть об этом, — заключил с кривой усмешкой командующий.

Было ясно, что Тряпицын ему не доверяет и намерен оставить Евдокию в качестве заложницы. О роли Лебедевой в жизни этого человека все уже знали. Евдокию она недолюбливала, а может, и презирала. Анатолий едва не сказал об этом, вся кровь в нем вскипела от негодования. Если бы только Тряпицын знал, кем была для него Дуся! Оставить ее здесь, где все так неустойчиво и шатко, было бы хуже предательства. С восемнадцатого года она делила с ним все невзгоды и ратные подвиги. С восемнадцатого года!..

В занятом интервентами Хабаровске они прожили тогда три месяца. Два из них Евдокия пролежала в больнице: роды были преждевременны и неблагополучны. Чтобы не возбудить подозрений, он устроился санитаром в той же больнице. Ему удалось установить связь с подпольной организацией, и едва Евдокия поправилась, они влились в ряды приамурских партизан. Вместе с отрядом Тряпицына они участвовали в боях на Нижнем Амуре. Избирали его командующим после боя под Киселевкой. Вместе с ним вошли в Николаевск. Но теперь пути их расходились. Доверить Евдокию Тряпицыну, имевшему темные стремления и цели, было бы рискованно и нечестно. Не смогла убедить Анатолия и Лебедева, заверявшая, что они будут с Евдокией, «как сестры». Комаровы выехали вместе.

Едва отбыла экспедиция на Орские прииски, как все трудоспособное население Николаевска было мобилизовано на подготовку к эвакуации. Грузились камнем баржи и шаланды. Днем и ночью выводили их морские катера к устью северного фарватера, очищавшегося ото льда раньше, чем южный, и затопляли, преграждая путь вражеской эскадре. Чтобы не подпустить японцев со среднего течения реки, Амур заминировали выше устья Амгуни, у села Софийского.

Грузили на пароходы и шхуны продовольствие и боеприпасы. Под надежной охраной были отправлены в Амурскую область валюта и золотые слитки. Об уничтожении Николаевска не было и речи. Тряпицын громогласно заявлял, что как только будут вывезены женщины и дети, мужчины встанут под ружье для защиты города.

Алеша, Саня, Петя Нерезов и Гриша Билименко являлись домой за полночь. Вместо ужина грызли сухую хурму, не раздеваясь, валились на топчаны и засыпали. Иногда ребят тут же поднимали, требовали в штаб. Порой удавалось выспаться, и тогда их будил первый луч солнца.

Николаевские женщины исходили слезами. Одни плакали потому, что не стало в семье кормильца — убит японцами, другие — что подобрались зимние запасы, скоро рыбалка, а тут бросай все и уходи; третьим приходилось еще горше: ни кормильца, ни припасу, а детишки ни с того ни с сего стали болеть глотошной болезнью, уносившей десятки нерасцветших жизней.

Бывалые же старики, измерившие по тайге не одну тысячу верст, вместо утешения толмачили свое:

— Шутка ли дело, поднимать об эту пору тыщи людей! А иттить-то, эт тебе не с корзиночкой по ягоды, вон куды. До Керби отселева пятьсот верст с гаком. Плыть Амуром да Амгунью-матушкой — всякое могет случиться, а еще тайга… А в Керби-то кто нас ждет-пождет? Опять же дальше иттить тайгой неезженой, нехоженой, через дебри валить, через хребты, аж до самого Экимчана. Эт будет чуток помене, а все же кус немалый. Дале-боле… плыть по той Селемдже до Норского Складу, а там на Зею выгребать и спущаться прямым уже ходом до Благовещенска-на-Амуре. И опять же таки верст пятьсот, и опять же с гаком. А в Благовещенске том кто нас ждет-пождет?

Такие и подобные разговоры велись каждодневно, неотвратимые, назойливые, как сказочка про белого бычка:

— А тайга-то дремуче-непролазная, а края-то незнаемые, а реки-то бурливые, перекатные, а зверь-то непуганый, а люди-то там нездешние, а обычаи-то ненашинские, не таковы… Кто дойдет, а кто косточки оставит при дороге…

По городу прокатился вой: тряпицынцы забирали рогатый скот для угона в тайгу, пока не развезло весенней распутицей крепкого наста.

Приказ штаба партизанской армии был краток и прост:

«Эвакуироваться всем. Брать имущества, включая харчи, не более пуда на человека».

Напуганные хозяйки горестно и тихо забивали домашнюю птицу, коптили и сушили мясо. Рыли в подполах ямы, припрятывали все, что казалось ценным и нужным: отрезы тканей, зимнюю одежду и обувь, посуду, постельное и столовое белье. И каждой верилось и не верилось в то, что должно случиться в ближайшие дни.

Петра Нерезова назначили уполномоченным особой экспедиции по эвакуации. Он взял себе в помощники Саню Бородкина и Гришу, прихватил и Алешу, который с нетерпением ждал открытия навигации, чтобы ехать в Благовещенск с секретным поручением Комарова. Экспедиции предстояло проторить дорогу беженцам: позаботиться о питательных пунктах, молоке для грудных младенцев, подводах для немощных и еще о многом таком, что и не снилось ребятам прежде.

До села Архангельского ехали на буксире «Анна». Отсюда «Анна» пошла в Тахту за нефтью — таков был приказ Тряпицына, — и путь продолжили уже на лодке. От того времени сохранилась маленькая записная книжка в темно-зеленом переплете, своеобразный путевой дневник Петра Нерезова.

«20 мая. Спали всего два часа. Въехали в протоку Чля. В 1 час приехали в Маго. В 7 часов в Пальво. В этот же вечер сходка.

21. Сходили на прииск „Благодатный“. Смотрели промывку золота. Вечером прибыли в Пестово.

23. Утром прибыли в Князево. В четыре часа прибыли в Сергиево-Мих. Часов в 9 остановились в Удинском складе. Закончили работу в два часа ночи. Ребята говорили горячо, с увлечением о принципах советской власти, трудовой мобилизации, земстве, экономическом положении Советов…

24. Холодно. Нестерпимо болит голова».

Пять дней провалялся в незнакомой избе уполномоченный особой экспедиции. Старуха с коричневым, неулыбчивым ликом отпаивала его горячим молоком с топленым барсучьим салом. Его спутники не теряли времени даром. Ездили по окрестным деревням, говорили до хрипоты, решали, где и что будет приготовлено для встречи пароходов, и несказанно обрадовались, когда Петр снова оказался в состоянии сесть на верховую лошадь. После долгого перерыва в записной книжке появилась новая запись:

«1 июня. Ехали весь день и всю ночь. Переутомились. Въехали на Веселую Горку. Дел полно».

На другой день ребята с волнением прочли последние сообщения из Николаевска. Спазмы сдавили горло Нерезова. Он еле дочитал.

В тот же час они выехали из Веселой Горки. Пара добрых коней домчала их быстро. В Керби было уже много эвакуированных из города.

Что же так взволновало славных «трех мушкетеров» и Алешу? Тряпицын выполнил свою угрозу. В ночь на первое июня Николаевск запылал со всех концов. Горько было осознавать, для чего пригодилась привезенная на «Анне» нефть. Впрочем, никто ничего толком не знал. Дни тянулись в мучительном и бесплодном ожидании. Николаевцы размещались в наспех сколоченных сараюшках и балаганах. Отправлять людей дальше не представлялось возможным: от Керби до Экимчана шло сплошное бездорожье. Нужно было корчевать деревья и прокладывать дорогу, устраивать на перегонах питательные пункты и завозить продовольствие.

В скупой летописи тех дней, дневничке уполномоченного экспедиции, мы читаем:

«7 июня. Выехали на Веселую Горку. Едем дальше. Возможно, что доеду до Благовещенска. Саня, Гриша, без вас ехать не хотелось. Эх, ребята, и сжился же я с вами. Страшно тяжело от вас уезжать».

Проводив Нерезова и Алешу, Бородкин и Билименко остались в Керби. Вершитель воли Тряпицына Вольный приказал им дожидаться пароходов «Пионер» и «Альбатрос», на которых едут женщины и дети, чтобы сопровождать их дальше, по тайге. От Нерезова приходили малоутешительные вести:

«Дорога на Софийск скверная, но двигаться можно. Подъем семь верст, не очень крутой, но требует поправки. Свалились две лошади под откос. Едва вытащили. Травы нет. На станке „Бурейка“ некому печь хлеб.

Проехал границу Приморской и Амурской областей. Еду дальше вьюком. Два раза пересек Бурейку. Река быстрая. Приступили к постройке моста. С Софийского послал 80 рабочих поправить дорогу. Она требует только ремонта.

Хлеба на прииске Павловском нет. Некому печь…»

В Норском Складе, на Селемдже, Алеша распрощался с Нерезовым и на вертлявом суденышке «Комета» поехал в родной Благовещенск.

Боцманом на этом пароходе был его старый знакомец Померанец. Он рассказал, что старший брат Алеши Федор служит теперь в Благовещенске в стрелковом полку, и Колька с февраля, когда установилась советская власть, не беспризорен. К сожалению, Померанец ничего не мог сказать о Евгении.

Они были с ним в партизанском отряде Бондаренко. Померанца ранило в бедро в том самом бою, под Тарбогатаем, где погиб их юный командир. Подлатали в таежном госпитале и… вот пришлось…

Алеше было искренне жаль, что, служа на частном судне, бравый Померанец заметно опустился. Он неделями ходил в нечищенных ботинках и столь же редко расчесывал свою жесткую шевелюру, падавшую крупными, отливавшими медью кольцами на высокий и бугристый лоб. И все же этот человек по-прежнему нравился Алеше. Чем? Он не смог бы на это ответить. Может, взглядом, независимым и дерзким, может, горделивой посадкой головы, а скорее всего тем, что всегда резал правду-матку. В конце пути он предложил Алеше поступить на этот пароход матросом. Алеша с радостью согласился.

Капитан «Кометы» Тихон Игнатьевич Савоськин был для команды малодосягаем. Первым человеком после него на судне слыл рулевой Федор Андреевич, белобородый великан с суровыми серыми глазами под кустистыми, цвета пыльной кудели бровями, глянувший на Алешу, когда тот впервые пришел на пароход, неприязненно и удивленно. Позднее Алеша узнал, что этот человек был одним из самых почитаемых проповедников молоканской общины. Сотни людей вслушивались в каждое оброненное им слово, и, зная цену своим словам, рулевой, по возможности, беседовал только с богом. Не нашлось у Алеши общих интересов и со своими сверстниками. Один из них, отчаянно тараща белесые глаза, поинтересовался, пьет ли он «хану» или предпочитает водку? Другой спросил напрямик: хаживает ли он на берегу к девчатам и какие Алеше больше по вкусу, белобрысенькие, как он сам, или же «брунетки»?

Присутствовавший при этом разговоре Померанец без лишних слов предложил разделить с ним свою тесную каюту:

— Перебирайся-ка, парень, из кубрика ко мне. Места хватит. Да авось и мне станет веселее.

13

Веселее… Да из него, этого недавнего весельчака и балагура, слова, бывает, не вытянешь. Что-то он уж слишком часто по-стариковски вздыхал или уходил из каюты и, часами стоя у борта, плевался, как верблюд. Погруженный в себя, он, казалось, не замечал, что Алеша был весь во власти тягостных воспоминаний, и инстинктивно тянулся к нему. Но Померанец не сделал ни единой попытки узнать, что испытал он тогда, в сентябре 18-го, возвратясь в покинутый город, как жилось ему все это время и почему он снова плыл в Благовещенск, полноводной Зеей, сам не свой, растерянный и угасший. Он, конечно, и не догадывался, что растерянность эта пришла той октябрьской ночью, когда Алеша случайно забрел на Иркутскую улицу, был схвачен патрулем и неожиданно доставлен на Суворовскую, в контрразведку, где его потребовалось допросить, уже прославившемуся своими зверствами, подполковнику Лебедеву.

В кабинете подполковника было по-домашнему уютно и тепло натоплено. И сам хозяин, не худой и не толстый, в ладно пригнанном мундире, белолицый и гладко выбритый, с тонюсенькой ниточкой пробора в густых, припомаженных волосах, держался подчеркнуто учтиво:

— Знаете ли вы, юноша, — спросил он, придвигая к Алеше изящную коробочку «Реномэ», — кто живет на том квартале, где вас задержали?

Алеша отрицательно повел головой и ответил: «Нет».

— Тогда объясните мне, пожалуйста, какого же черта вы торчали там, в неположенное время?

— Я ищу работу и…

— Оригинально! Ночью ищете работу?

— У меня нет часов, и я не думал, что уже так поздно.

— А что вы делали, разрешите вас спросить, днем?

— Днем я был занят на разгрузке прибывшего с рыбалок парохода.

— Случайный заработок, а? На грузчика вы, во всяком случае, не похожи.

— Заработок случайный: мы выкатывали из трюма бочки и выгружали японские туки, а когда кончили работу, я решил пойти к Беркутовым, у них большое поместье, и я думал…

— Вы направлялись к Беркутовым? — заинтересовался Лебедев и окинул критическим взглядом всю его непрезентабельно выглядевшую фигуру. — Что же, если идти с пристани, то это, действительно, по пути. И вы, вероятно, очень с ними накоротке, если допускаете столь поздний визит?

— Мне этого не приходило в голову. Я просто шел спросить, не нужны ли им рабочие. Мы могли бы с младшим братом уехать на заимку на все лето и…

— Погодите… — Лебедев обстоятельно продумал ответ Алеши и каверзно спросил: — Но почему же вы сразу не отправились непосредственно туда?

— Но эта мысль пришла так внезапно, а мы с братом очень нуждаемся, и я решил сегодня же попытать счастья.

Вполне возможно! Возможно, я и поверил вам, юноша. Но оставим это, и я вам дам, как говорится, отеческий совет: даже днем за версту обходите тот квартал, где вас изловили сегодня. И если вы находите столь уж необходимым навестить высокочтимых всеми нами Беркутовых и предложить им свои услуги, в которых они едва ли нуждаются, то сделайте свой подход с совершенно, совершенно противоположной стороны. Надеюсь, вам теперь все ясно?

— Но почему же, почему? — вырвалось вдруг, и вполне искренне, у Алеши.

И Лебедев, страшный Лебедев, по достоинству оценил его искренность:

— Да потому, младенец вы этакий, — ответил он, резко отшвырнув свою папиросу, — что полковник Риф- ман еще не вышел из игры, что с ним приходится считаться даже мне, и дом его, как вы в этом успели убедиться, тщательнейшим образом охраняется. — Подполковник тут же взял недокуренную папиросу и, досадуя на свою вспышку, старательно притушил ее в массивной пепельнице из бронзы, затем, все еще держа ее в холеных, с остро отточенными ногтями пальцах, доверительно пояснил: — Впрочем, дело даже не в этой старой перечнице… На Иркутской улице, было бы вам известно, находится резиденция городского головы Прищепенко. Ре-зи-ден-ция… — проскандировал он, — а вы изволите там прохлаждаться, образно говоря, только станет смеркаться немножко. Ищете, говорите, работу. А какого черта вам искать, когда мы, днем с огнем, ищем вот таких, как вы. Интеллигент! В какие лохмотья не рядитесь, вы интеллигент, это сразу же видно, вы, может быть, аристократ духа, и вы, в наше время, оказались не у дел. Да как вам не стыдно, юноша. Подумайте над моими словами, подумайте и приходите сюда. Я вас приму в любое время. А теперь, будьте счастливы и… свободны.

Учтивость контрразведчика простерлась до того, что он проводил Алешу до выхода из кабинета и бросил в кажущуюся пустоту:

— Пропустить! — И его, несмотря на поздний час, беспрепятственно пропустили.

Отойдя с полквартала от контрразведки, ошеломленный всем происшедшим, Алеша оглянулся. Неяркая лампочка у подъезда мигала вполне миролюбиво и, казалось, пыталась просигналить: «А ты дешево отделался, паренек. Ведь здесь редко кому удается выйти через ту же дверь, что и вошел. Я таких почти не видела, отсюда гостей чаще выносят, и не через парадный ход, а там по черному и во двор. Выносят… выносят… выносят, — нестерпимо замигала она, — выносят-с, трупы…»

Чувство гадливости, будто шею его обвила скользкая змея и пытливо заглянула в глаза, возникшее при разговоре с Лебедевым, уже не оставляло Алешу. К этому примешивалось еще чувство полнейшего одиночества и неприкаянности, но его не тянуло к людям. Он, в полном смысле этого слова, «больше одного не собирался», если не принимать в расчет молчаливого и насупленного Кольку.

В ту бесконечно долгую зиму он хватался за любую работу. Пусть постыдно унизительную, никчемную, выматывающую без остатка, но все же работу, работу, заставляющую забывать о гнусных соблазнах подполковника Лебедева, свирепствовавшего в своем тепло натопленном застенке. И вся эта окружающая приглушенная, приземленная жизнь отупляла, засасывала, и порой ему казалось, что он не живет, а судорожно барахтается, чтобы удержаться на поверхности, не упасть и не увлечь за собою Кольку, которого в свой последний, смертный час доверила ему мама.

После нового года его начала мучить хотя и куриная, но совсем как всамделишная слепота. Он опасался выходить вечером на улицу, стал глухо покашливать, и даже Колька понимал, что старшему брату нужно серьезно лечиться, но денег на докторов у них не водилось, да и на лекарства тоже.

Весною их, попросту говоря, спас зеленый лук-батун, а позднее, когда уже очистилась ото льда Зея, дикий лук и щавель, в изобилии лезшие на свет божий на лугах. А когда появились первые немудреные ягоды, прояснились и зрение, и мысли; повестка, призывавшая явиться на сборный пункт, уже не испугала. И пошел, уверенный, что его оставят, признав непригодным.

И когда усатый доктор щупал и мял холодными пальцами его обглоданное постоянным недоеданием тело и недовольно хмыкал, его уверенность все возрастала, и он дышал все спокойнее и ровнее. А доктор вдруг ткнул его в грудь всей растопыренной пятерней и вопреки здравому смыслу, бросив «годен», вразвалку направился к жестяному умывальнику и с видом исполненного долга стал тщательнейшим образом мыть свои волосатые руки.

Уже потом, когда Алеша ответил на все заданные ему вопросы, до него дошел смысл этого «годен». И он понял, что и на самом деле годен для того, чтобы его убили, и годен для того, чтобы убивать самому, а больше от него ничего и не требовалось. И поскольку он был для всего этого еще годен, то доктор, в конце концов, оказался прав, рекомендуя его не жизни, а смерти.

И затем, в черный-черный день, когда вопреки предсмертному желанию мамы, ему пришлось оставить на произвол судьбы Кольку, он познал минутное успокоение, услышав, что в ближайшее время его не пошлют на фронт, ни на Читинский, ни на Восточный, а станут еще чему-то учить и для этого отправят под Владивосток, на какой-то Русский остров.

14

На Русском острове Алеше сказали, что он будет со временем артиллеристом. Он учился там сложному искусству наводки и прицельного огня и даже, как ему говорили, делал успехи, но ни днем ни ночью его не оставляла страшная, в своей обнаженности, мысль:

«Когда ты овладеешь мастерством убивать себе подобных, ты повернешь свое смертоносное орудие в сторону братьев: сначала ты убьешь, по-старшинству, Федора, потом Евгения, и если гражданская война затянется, то не миновать той же участи и Кольке». Он чувствовал, как на голове начинают шевелиться волосы, и видел убитыми и Марка, и даже Шуру и безжалостно заключал: «Да, так и будет — сначала погибнут братья по крови, а потом братья по духу, и останешься ты на земле выжженной и бесплодной, одинокий, как волк, потому что люди, с которыми ты делишь казарму и ешь из одного котла, чужие тебе и ты им чужой, хотя, быть может, их терзают те же думы, что и тебя».

О эти думы! Они могли свести с ума, но высказать их вслух было еще опаснее. Случалось, что люди, делившиеся своими мыслями, исчезали бесследно. Нет, лучше было молчать, всегда молчать и только молчать… И люди молчали, не доверяя друг другу, мрачнели и даже было два или три, точно никто не знал, случая самоубийства. А ведь их сытно и вкусно кормили и давали возможность развлекаться в шумном портовом городе, слывшем, с некоторых пор, уже международным. В этом городе, к услугам военных, были чайные домики, в чисто японском вкусе, и китайские притоны-опиекурильни, на стяжавшей себе дурную славу Миллионке, и комфортабельные, с налетом немецкой семейственности, дома свиданий и полубезмолвные, с мягким приглушенным светом, игорные казино, и сверкающие в ночи, как маяки порока, шумные кафе-шантаны, с раззолоченных эстрад которых увеселяли публику томные французские этуали и яркие, огненные латиноамериканки.

Все это имелось в изобилии и все это продавалось и покупалось, были бы деньги. И деньги тоже были, в этом многоязычном Вавилоне они легко доставались и также легко проскальзывали меж пальцев. Но хотя Алеша, вопреки своей натуре, долго копил эти самые деньги и, пожалуй, еще дольше вынашивал план бегства, все же осуществилось оно с завидной легкостью. Хотя он часто потом задавал себе вопрос, что ожидало бы его в незнакомом городе, не повстречайся ему Саня Бородкин и не уверуй они друг в друга с первого же взгляда?

Да, Саня в него поверил, и этого было достаточно: ни тени подозрительности не мелькнуло и у принявших его в свою среду друзей Сани. Но сейчас, когда он вернулся в родные края, ему, кажется, не доверял даже Померанец. Во всяком случае, матросская душа не была распахнута, как прежде, а скорее застегнута на все крючки и пуговицы, как бушлат в глухую осеннюю пору. И вот однажды ночью, когда им обоим не спалось, а на беззащитную «Комету» обрушился многочасовой, прямо тропический ливень, Алешу вдруг прорвало:

— Лучше бы я не возвращался, — с горечью сказал он в темноту, — всем здесь чужой, и каждый вправе упрекнуть: отсиделся, мол, в стороне, а то и похуже скажут: «с красными тебе было не по пути, а вот с белыми быстренько договорился».

— Не скажут, — мрачно обнадежил его Померанец, и только тут до него дошло, что Алеша расспрашивал его не из пустого любопытства и как больно он переживает, что в самое решающее для родной области время был где-то на отшибе и не внес в ее борьбу за освобождение от интервентов хотя бы самую скромную лепту.

— Не скажут, — повторил Померанец и пересел на Алешину койку. Он помолчал и заговорил глухо: — С Евгением мы… ну, да ты сам знаешь… но и Федя не подкачал, он, как Уссурийский фронт белые разгромили, в Забайкалье подался и там семеновцев бил нещадно. Все вы, Гертманы, правильные ребята, и никому в голову не придет считать тебя обсевком в поле. Никому… А если я когда на твой вопрос и смолчал, так не от недоверия то шло, а боялся я лишний раз бередить и свою, да и твою, хлопец, душу.

Он закурил, помолчал и заговорил глухо:

— Я не был в том деле, когда поганые япошки наших ребят под Суражевкой побили. Там, понимаешь, такое дело произошло: наш Амурский Совнарком дал указание тот Суражевский мост подорвать, оставить только проход, чтобы наши суда проскочить смогли, а председатель поселкового Совета, в общем-то и толковый мужик и свой, свой в доску, пожалел того моста. Батька его тот мост строил, дядья, а может, и сам руку приложил, шут его знает… Пожалел и все. А японцы прорвались к тому мосту с линии дороги, опередили, значит, наших и приспособили его… Да это же ужасть, что было! Нагнали на мост, значит, бронепоездов, а на них понавалено всякого якова: тут тебе и спаренные вагонные колеса, и битый кирпич, и пироксилиновые шашки… Вот они этим всем и встретили наш караван судов. То, что за Белогорским мостом произошло, так это шуточки и цветочки: обстреляли два парохода и сами ушли на подбитой канлодке и кого повезли, живых али мертвых, незнаемо-негадаемо и по сей день. А там, в караване-то, ого-го сколько пароходов было и шестнадцать груженых барж в придачу. Шутишь? Там, на одном или двух пароходах, золото везли, рассыпное и в слитках. Там, может, у Зеи дно с тех пор золотое, да не о нем сейчас речь. Что там золото? Придет время, его сыщут и поднимут, и заиграет оно, заискрится на нашем солнышке жарком. А людей не поднять, живу душу в них не вдунуть, кровь горячую, от которой голубая зейская волна и потеплела и поголубела, в жилочки им обратно не влить, сердцам молодецким вновь не забиться… То ж дружки наши, с Евгением, были, товаришки наши… Мы с ними, помнишь, на Зее рыбу глушили. Мы с ними в гамовское вместях, плечо к плечу шли, власть народную отбивали от шатии белой. А тут их самих… и кто — чуж-чуженины узкоглазые! Думу думаешь об этом — вся кровь вскипает… а и сам я покалеченный, на ненастную погоду нога ноет и ноет… Так-то на погоду, а сердце, веришь, и при солнце и при луне, и в такую вот мокреть болит. О них вот всех без времени погибших и не полностью отомщенных.

Я тебе как на духу признаюсь: дивчина у меня была. Такая… Душу она у меня выпила своими зелеными глазами. Я, бывало, не ходил, а летал. День, бывало, как птаха звонкой песней встречал. Так вот ее, ту дивчину, японцы… Э, да что теперь душу бередить… Куда пойдешь — кому скажешь? Завоеватели… Они на штык детей поднимали, они детных матерей им к земле прикалывали. А дивчина им что? Так, забава: мусмэ… мусмэ… позабавлялись, столкнули в яму и землей присыпали. Земля шевелится, а им смешки… Вот так это было.

Я их под Виноградовкой бил, под Чудиново бил, бил на Малой Пере и в Бочкарево. И ни одна пуля меня не задела, понимаешь, ни одна. Всей Антанте не понять, как амурские большевики в ту зиму развернулись, тут такая стратегия и тактика была, почитай, Академия Генерального штаба. Уж так мы в ту зиму повывчились, так все превзошли, что на полгода вперед все предвидели и видели…

Ливень постепенно шел на убыль. Померанец вдруг спохватился, что Алеше утром заступать на вахту, оборвал свой сбивчивый рассказ, перекочевал обратно на остывшую уже койку и сразу же затих. Но Алеша долго еще не мог заснуть, все раздумывал о только что услышанном и жалел, что так и не узнал ничего об отряде Георгия Бондаренко, в котором был потом бравый Померанец. А тот уже, успокоившийся и умиротворенный, всхрапывал во сне, и Алеше ничего не оставалось, как последовать его примеру.

«Комета» возила мелкие грузы и случайных пассажиров до Свободного и через некоторое время снова направилась в Норский Склад с грузом муки и рыбы. Но веселья что-то не получалось, если не считать, что в Чертовом Огороде едва не сели на мель. Зато в Норском Алешу встретил на берегу Нерезов, назначенный, по указанию Амурского облревкома, комендантом этого важнейшего эвакуационного пункта.

Алеша рассказал Петру, как встревожились в облревкоме, узнав от него о намерениях Тряпицына создать «Свободненскую республику». Нерезов слушал его с интересом, но вдруг потер виски и без всякой связи сказал:

— За своих «мушкетеров» тревожусь. В Приморье мы оставили д’Артаньяна, а если еще и эти… Там в Керби такое творится!

15

Шура Рудых и Макар Королев — его все привыкли называть Марком — обрадовались Алеше, пожалуй, больше, чем Колька. Им было что порассказать друг другу. Марк партизанил. Шура оставался в городе и через семью Шафиров был связан с подпольем. Впрочем, ответы на многочисленные вопросы Алеши получались убийственно однообразными, какую бы он ни назвал знакомую фамилию, в ответ слышалось: убит… убит… убит… Убиты и все те, кого они вызволили в гамовское восстание из тюрьмы. Тело застреленного японцами Мухина было выставлено в морге городской больницы для всеобщего обозрения. Мучительной и страшной была смерть бывшего комиссара земледелия Сергея Полуэктовича Шумилова, с которым Алеша и Шура работали на изысканиях в Хинганской тайге. Не было в живых многих веселых матросов, политехников и простой, знакомой ребятни. Но город, казалось, уже забывал свои увечья. Новые люди пришли на смену павшим, Вениамин Гамберг, вскоре после того как в город вошли красные, объединил молодежь в Амурский Юношеский Союз. Марк и Шура были членами этого союза, вступил в него и Алеша.

Драпали из Благовещенска буржуи. Ребятам из комфракции Союза Молодежи поручили описывать и охранять брошенное имущество и особняки. Смущаясь и дивясь, бродили они по комнатам, носившим следы поспешного бегства. Так попали они и в рифмановский дом.

Алеше было просто противно прикасаться руками ко всему этому великолепию, пропахшей нафталином одежде, к пышным пуховикам.

В немом восхищении застыли ребята в кабинете. Их прельстили не книги в дорогих переплетах, не огромный стол, на котором, казалось, можно было устраивать сражения, а развешанное над кожаным диваном, на черно-красном персидском ковре, оружие.

— Глядите-ка, кинжал в серебряных ножнах, с насечкой! Мне бы такой. Повесил бы на пояс…

— Девчата бы за тобой гужом… Лафа!.

— Тю на тебя, кинжал… У полковника Рифмана сабля, говорят, была золотая, жалованная самим Ренненкампфом!

— А вот эта штука, — неуверенно говорит тощий парень в стоптанных солдатских ботиках, — называется ятаганом. Турецкий ятаган…

— Ой, гадство! Он здесь здорово почистил! Видите, на ковре пустые места? Видно, и саблю золотую за Амур уволок!

— Давайте перепишем все скорее и айда отсюда. Ленька Люцифер, пиши: ятаган, значит, турецкий…

И Люцифер — белобрысый, с оспинами на лице, сутуловатый юнец, присвоивший из озорства такую устрашающую фамилию, — старательно выводит в тетрадке: «Ятаган турецкий. Два револьвера (системы „Маузер“ и „Браунинг“) без патронов. Кинжал кавказский, в ножнах, и охотничье ружье, марки…»

Ребята переписывают мебель и ковры. Серебряный чернильный прибор и канделябры, разношенные шлепанцы и лакированную трость вносят в список, даже зонтик.

А от этой комнаты веет чем-то знакомым, хотя ни у кого из них не было детской. Конечно же, здесь жил мальчишка! Закапанный чернилами стол с изрезанными перочинным ножиком краями — вот что напоминает им собственное детство, а не репродукция с «Мадонны» Рафаэля, висевшая у изголовья узкой койки, и не аквариум с плавающими вверх брюшком мертвыми золотыми рыбками.

— Сашкино логово, братцы. Спартанское воспитаньице, а?!

— Ты его знал, что ли?

— Морду бил. На семинарском мостике. И к тому же двукратно!

— Ты ему или он тебе?

— Платили взаимностью. Я ему больше, он мне поменьше.

— А злющий же он был, ребята! И череп, как цыган.

— Копченый-то? Говорят, он у белых выслуживается! Эх, попадись он мне…

— В гамовское не попался, а теперь попадется! Держи карман шире. Они теперь в Амурскую область ни ногой.

— Кто зна… Пошевеливайся, Ленька: тут и писать- то нечего, одна шелуха!

В столовой во всю стену резной, как алтарь, буфет. А чашки в нем малюсенькие и хрупкие, такие, что лучше к ним и не прикасаться. Под лампой на столе альбомы: черные японские лаки с инкрустациями из перламутра, коричневая кожа, вишневый бархат… Алеша заглянул в тот, где в овале на темных корках наклеен снимок! смеющегося мальчугана, верхом на узкомордой борзой. Так вот как блистательно, оказывается, входят в жизнь полковничьи дети! Чуть ли не каждый их шаг запечатлен услужливым объективом фотоаппарата.

Мальчишка лежит на кружевной подушке голый. Мальчишка в штанишках ест малину. Мальчишка качается на качелях. Мальчишка учит уроки, целует ручку дамы, делает гимнастику. Мальчишка хмурится. Мальчишка плачет. Но чаще, гораздо чаще, он смеется. Смеется с ранцем за плечами, смеется с ружьем в руках и болтающейся на поясе убитой птицей, смеется в обнимку с друзьями. Их лица знакомы Алеше. Он вгляделся: да, ошибки быть не может, один из этих друзей — Венька Гамберг! А на обороте такая странная надпись. Ой, как нехорошо! И, не раздумывая больше, он взял фотографию и спрятал ее в карман.

16

Обычно тихого поселка Керби было теперь не узнать. Над полноводной Амгунью впритык лепились шалаши, к ним жались пестрые палатки из толстых шалей и лоскутных одеял. Дымили костры, над ними булькало в котелках варево. Переругивались женщины. Хныкали ребятишки. Умильно заглядывая в глаза, выпрашивали подачку пушистые лайки.

Только что подошел шатавшийся где-то по тайге отряд Вольного. Рослые, пропеченные солнцем парни проваживали тощих копей. Кашевар полоскал в ведерке пшено для кулеша. Его подручные рушили для костра чей-то плетень. Гармонист, привалившись спиной к облупленной березе, нехотя наигрывал «Подгорную». Две-три беженки, не отходя от своих временных жилищ, визгливо на весь лагерь вопрошали:

— Да иде же он есть, тот Тряпицын? Ждем-пождем, все жданки прождали.

Вольный — коренастый крепыш, несмотря на жару, обтянутый, как панцирем, кожаными штанами и курткой, — хлопая по сапогу плетеной нагайкой, удивился:

— Вот те и раз! Да неужто его все нету?!

— Разуй глазыньки да погляди! Школа котору неделю пустая стоит, того штаба дожидается. А мы тут с дитенками, как тая скотиняка!

Вольный не стал больше слушать. Все так же похлопывая по начищенному сапогу нагайкой, он не спеша направился к школе. Саня Бородкин преградил ему путь:

— Не пустого любопытства ради спрашивают. Где может быть Тряпицын?

— А леший его ведает! Ты бы взял человек с пяток да в розыск. А, как ты на это смотришь?

— Куда и на чем?

— Часть моих хлопцев на моторе подъехала. Больные там, амуниция, имущество, одним словом.

— А медикаменты там есть? — думая о своем, спросил Саня.

Анархист замялся, заморгал короткими, выгоревшими ресницами:

— Во, во!.. Целая аптека: капельки разные, спирт…

Забитая грузом «Анна» стояла в протоке. Прежде чем убрали сходни, люди Вольного сволокли на берег ящики с бутылями и спрятали в кустах. Проводив буксир, анархист вернулся к отряду. Скинув рубахи, уселись ужинать прямо на земле.

Кулеш получился наваристый. В нем попадалась и добытая неведомыми путями поросятина, и куриная ножка. Неразведенный спирт хлестали из эмалированных кружек, вкруговую. Поев, попив, стали забавляться песнями.

Пели про объятого думой Ермака, про расписные Стеньки Разина челны и калинушку. Охрипнув, полезли в Амгунь купаться.

В черной воде дробились звезды. Их ловили руками. Хватали друг друга за волосатые ноги, в шутку топили. Свист, хохот и отборная матерщина не умолкали до зари. Утром троих недосчитались, — видно, утопли спьяну — горевать не стали, даже посмеялись: «Поехали разгораживать заезки». Веселье шло и весь следующий день. К вечеру надумали идти на радиостанцию, объявлять Японии войну.

Начальник радиостанции Тихомиров встретил незваных гостей сурово. Велел идти проспаться: «Дурь тогда сама из головы уйдет». Его взяли за грудки. Тихомириха, женщина спокойная, рассудительная — в Керби ее все любили как опытную акушерку — бросилась с ухватом вызволять мужа. Ее сбили с ног, заломили руки. Оглушив начальника радиостанции, его вместе с истерзанной женой бросили в реку. Они сразу же пошли ко дну. Пьяный разгул продолжался.

«Анна» поднялась по Амгуни верст на полтораста. Заходили в тунгусские стойбища и русские деревни. Всюду был один ответ: «Тряпицына видом не видывали, слыхом не слыхивали». Пришлось вернуться в Керби ни с чем.

Отряд Вольного бесчинствовал по-прежнему. Отбирали у жителей одежду, обменивали лошадей. Вваливались в балаганы и сараюшки — приставали к женщинам. Беженки слезно молили Бородкина избавить их от опасного соседства. Отправить женщин не представлялось возможным. Вольный со своим отрядом уходить из Керби не собирался. Опухший от беспробудного пьянства, тупо соображая, он требовал беспрекословного подчинения. Избегая с ним открытой ссоры, Саня и Гриша вылавливали в живом человеческом потоке ребят из Социалистического Союза Молодежи и пытались наладить охрану лагеря. И они предотвратили много горя и слез, эти первые народные дружины.

В эти дни вынужденного и тревожного безделья молодые горожане самозабвенно полюбили приамгуньскую тайгу. Она начиналась сразу же за береговой полосой. Кудрявились плакучие ивы. Теснились густо заплетенные цепкими лианами гибкие дикие яблони. Высоко поднимали серебристые головы трепетные осины. Прямые и звонкие, устремлялись ввысь могучие лиственницы. Светлым, девичьим хороводом кружили у чистых полян березы.

От крика, от слез, от неустроенности бытия молодежь спасалась «на природе». И она, с каждым днем становясь все щедрее и ярче, творила чудеса: девушки расцветали на глазах, юноши крепчали телом и духом. А великая чародейка-любовь нашептывала: «Это навечно — от таежного бездорожья столбовая дорога вместе, на всю остатнюю жизнь».

Вечером 3 июля в Керби пришли пароходы «Муром» и «Амгунец». В окружении шумной свиты на берег сошли Лебедева и Тряпицын, но вскоре вернулись обратно.

Глухие, просачивавшиеся стороной слухи подтвердились: Николаевск развеялся пеплом. Упрямые старики и старухи, не пожелавшие уйти со всеми, в последнюю минуту были вывезены в тунгусские стойбища. Снова плакали и ломали руки женщины: где искать обездоленных близких, если нет обратного пути, а впереди такие места, куда и ворон костей не заносил.

Осунувшийся, то и дело покашливающий Харитонов (он приехал на «Муроме») с гневом рассказывал о злоключениях, невольным свидетелем которых он стал:

— Добрался я до Николаевска в ночь под первое июня. Город в огне. Кинулся к Тряпицыну. Он меня слушать не стал. «До Керби ли, говорит, теперь. Скоро буду там. Разберусь на месте, почему задержка с отправкой. Сейчас у меня забота другая: проскочили ли в устье Амгуни наши суда, не напоролись ли на японцев. Будем пробиваться на Амгунь вьюком, а там поднимемся вверх пароходом и решим все сообща».

Рассуждение как будто дельное. Сели мы на коней. Отступили с последним отрядом в тайгу. Далее получилось как в сказке: «Скоро сказывается, да не скоро делается». Бродили мы по тайге без дорог и троп. Лошади падали от бескормицы. Выбившись из сил, питались мы той кониной. В отряде уже ропот, а от Тряпицына ни доброго слова. Одержимый, да и только… Думали, и конец там примем. Глазам своим не поверили, как вышли на Чуринскую резиденцию, в районе Орских приисков. Вот это отмахали! Комаров встретил нас, как родных. Накормил. Обогрел. Помылись в баньке. Это ли не счастье? С жильем там хорошо: датчане и американцы, как уезжали, не порушили ничего. Провианта вволю. Решили денек-другой передохнуть.

Вечерком позвали нас к Комаровым. Дуся, как всегда, ведь вы ее знаете, с пирогами. Лебедева отговорилась головной болью, не пришла. Тряпицын здорово захмелел тогда. Тормоза сдали, тут он и раскрыл свои карты: «Что мне, говорит, Благовещенск! Пустая затея — две тысячи верст проехать да из чужих рук киселя хлебать». — И знай подливает себе вина, благо, никто ему не перечит.

Анатолий все хмурился, а потом и сказал: «Зря ты мою родину хаешь! Воли там тебе такой, конечно, не будет. Там хоть и привечают буфер, но большевики у власти стоят, да какие! Многие вступили в партию еще в начале века, все прошли — и тюрьмы, и царские ссылки, и „вагоны смерти“. Ты со своей платформой перед ними желторотый воробей. А податься-то тебе больше некуда!»

«Знаю, — отвечает Тряпицын, — знаю, что станут они меня в свою веру обращать. Только и мы не лыком шиты! Птица я вольная, да стреляная, в пороховом и прочих дымах прокопченная. Вот так-то, друг мой сердечный!»

Вижу, у Комарова левый уголок рта подергиваться начинает, знак недобрый, быть грозе. Однако сдержал он себя, усмехнулся: «Видно, не хватает у меня разума, чтобы понять мудреные речи. Говори проще, Яков, чего ты хочешь?» — «Воли я хочу! — крикнул Тряпицын и грохнул кулаком по столу. — Безграничной воли… Говорил я тебе про Свободный-городок?» — «Не выйдет! — возразил Комаров. — Не суждено тебе на берегу Зеи солнечные ванны принимать». — «Уж не сообщил ли ты амурцам о моих планах?» — спросил вдруг, будто даже протрезвев, Тряпицын. «А ты думаешь, смолчал? — не моргнув глазом, ответил Анатолий. — Нельзя жить, Яков, отгородясь высоким забором от того, что есть боль, и страдание, и горькое счастье народа твоего! Напустил ты туману, не прочихнешь. Подумай над моими словами. Может, завтра сам смеяться станешь над тем, что спьяну нагородил».

Тут Тряпицын расхохотался прямо-таки дьявольским смехом: «Да я трезвее вас всех вместе взятых! Ты признайся прямо: струсил? Только поздно, брат, поздно… крутись — не крутись, не выкрутишься! Мы с тобой одной веревочкой связаны. На одной перекладине нам и болтаться, если не станем хозяевами своей судьбы».

Анатолий выслушал это молча. Только побледнел и вижу, руки у него под столом ходуном ходят. Сцепил он пальцы, встал и говорит: «Вот и хорошо, что ты до конца раскрылся, до самого донышка черной своей души. Но запомни одно: я в преступлениях твоих не участвовал и ответ нести за них не намерен. А теперь, гость дорогой, вот тебе бог, а вот и порог. Не обессудь. Час поздний. Хозяевам покой нужен».

Тряпицын поднялся, посмотрел на него пристально и пошел к двери, ровнехонько, по одной дощечке. На пороге обернулся: «Ладно, не кипятись. Делай поскорее, что тебе приказано, вывози в Амурскую область приисковое оборудование, а поплывешь мимо Свободного, — он опять засмеялся, — заворачивай к нам, с хлебом- солью встречать выйдем». — «Да кто вас самих-то кормить станет?! „Анархия — мать порядка!“ — этому лозунгочку следовать — наготу станем дубовым листочком прикрывать», — и Комаров широко распахнул дверь. «Послушай моего совета: не спускайся до Благовещенска, — прошипел, бледнея, Тряпицын, — всем нам там будет не климат. Да и о жене подумай: ехать ей все же с нами, другой дороги нет!» — С этими словами командующий выскочил в сени и так хлопнул дверью, что зазвенели посуда и оконные стекла.

Только ушел он, на Анатолия насели Железин и Нечаев. Это, мол, мальчишество — речи пьяного до положения риз насерьез принимать. Яков просто шутил, прощупывал, чем ты дышишь. Он себя еще покажет и в историю впишет не одну славную страницу. Комаров с сомнением покачал головой. Железин вспылил: «То, что делается, вызвано революционной необходимостью. Я большевик. Был учителем. Был председателем Николаевского облисполкома. Перед партией и народом считаю себя правым, а Тряпицыну верю во всем. Свободненская республика — пустой разговор. Это он тебя на бога берет».

«А я обе руки подниму, чтобы обосноваться в Свободном, — перебил его Нечаев, — сами посудите: зачем нам телепаться до самой маньчжурской границы?!»

Но Анатолий их уже не слушал. Тряпицынские откровения ударили его в самое сердце. Не успели мы уйти, как на улице послышался рев животных, крики, щелканье бичей. Это подоспели Корнеев и Ганемидов с гуртами истощенного дальней дорогой и бескормицей скота. Анатолий поспешил к ним и с той ночи, кажется, не ложился спать. Нужно было подкормить животных перед новым перегоном, обеспечить фуражом. Да и люди требовали внимания. Дуся варила на всех, обстирывала, чинила одежонку, даже врачевала. Оба они совсем закрутились.

У Анатолия не клеилось с демонтажом оборудования: не было слесарей и необходимых инструментов, а враг мог нагрянуть не сегодня — завтра. Тряпицын ни во что не вмешивался, только однажды у него прорвалось: «Смотрю-терплю, не вывезешь в срок — пеняй на себя…»

Иван Васильевич вдруг замолчал. Стремительной походкой, волоча по траве кавказскую бурку, прошел высокий смуглый человек, повел в их сторону матовым, с желтоватым белком, глазом. Бросив бурку у воды, он растянулся на ней сам и, насвистывая, стал, как в зеркало, смотреться в прозрачные струи реки.

— Ангел смерти, — шепнул Саня, — пойдемте отсюда.

Харитонов сжал его руку:

— Чтобы возбудить подозрение? Лучше болтайте какие-нибудь пустяки.

Гриша и Саня наперебой стали рассказывать о лагерной жизни, рисуя все в самом розовом свете.

Оцевилли-Павлуцкий, вслушиваясь, прижмурил глаза: до чего же все самовлюбленны и глупы! Рыбная ловля, цветочки… А на самом деле?..

«Иван, ты меня понял?» — спросил тогда Тряпицын. Он кивнул головой. В ту ночь выпили немало, но и не больше, чем обычно, и расходились на рассвете. Он шел аллеей молодых березок. Они уже выпустили клейкие листочки. Он срезал ветку, но она оказалась слишком короткой; бросил ее и отделил от ствола другую. В конце аллеи белел дом управляющего приисками, в нем жили теперь Комаровы. Жили, но уже не будут. Здесь вообще никто не будет жить. Все уедут. Сегодня. В семь часов. Мысли путались. Он поднялся на крыльцо. Хотел постучать в дверь веткой, но она была слишком тонкой. Так, прутик… но пахла хорошо. Он стоял лицом к двери и так вот размышлял. А за спиной всходило солнце. Розовое. Он узнал это потому, что светлая дверь стала вдруг теплого, телесного цвета. А потом она распахнулась, и в ней, как в раме, появилась Комарова. В белой кофточке, а лицо ее, освещенное солнцем, было розовым, и неубранные волосы рассыпались по плечам.

— Вы? — удивилась она. Она всем говорила «вы» и всегда удивлялась. — За нами? Так рано? Видите, еще не открыты ставни…

— Я их открою, — он облизнул сухие губы, — открою…

— Что ж, за такую любезность я угощу вас кофе, — засмеялась она. — Открывайте все, а я возьму молоко.

Он распахнул створки ставней на одном из окон. Он очень торопился проникнуть в дом, пока она еще в кладовке, и бесшумно перемахнул сени. В темной комнате, на круглом столе, горела спиртовка: синий язычок пламени и над ним высокий кофейник.

— Душа моя, ты? — послышался из соседней комнаты голос Комарова.

Он метнулся на этот голос. Анатолий в белой рубашке сидел на постели и натягивал сапог. Солнце било в окно. Комаров поднял голову. Пуля ударила в висок, он даже не вскрикнул и откинулся на белые подушки, сразу же окрасившиеся кровью. Вдруг стало страшно: что если жена убитого услышала выстрел, убежала и поднимет тревогу? Нужно было запереть ее в кладовке. Он выбежал в холодном поту. Она тоже вошла из сеней с кувшином, до краев наполненным молоком.

— Почему… — начала было она, но он не дал ей на этот раз удивиться и выстрелил. Пуля попала в кувшин и оцарапала ей руку, иона стояла. Тогда он выстрелил почти в упор еще и еще, и она упала лицом вниз. Крови было очень много, и она смешалась с молоком, а поверху поплыли тонкие черные волосы. А спиртовка зашипела и погасла: убежал закипевший кофе. Очень сильно пахло тогда кофе, и лучи солнца пробивались из спальни, и…

Оцевилли-Павлуцкий заскрежетал зубами, поднялся и пошел, волоча по траве свою бурку.

— Наконец все было готово, — продолжил свой рассказ Харитонов. — В семь утра должны были выступить. В пять все были подняты страшным известием, что убиты Комаровы. Всем нам эти люди за короткое вместе прожитое время стали дороги и близки. Многие восприняли эту смерть как дурное предзнаменование. Один Тряпицын, казалось, не был удивлен и даже не попытался скрыть своего злорадства. «Собаке собачья смерть», — только и сказал он и стал торопить с отъездом, даже не взглянув на убитых.

Зато Лебедева засуетилась, стала с горячностью доказывать, что Анатолий, перезаряжая револьвер, нечаянно застрелил жену и в состоянии аффекта застрелился сам. Никто этому не верил. Люди прятали глаза и молчали, потому что каждое слово могло оказаться последним. Все помнили, как Тряпицын за день до прихода на Орские прииски застрелил голодного партизана, взявшего из переметной сумы Лебедевой початую плитку шоколада.

Даже погрузившись на пароходы, мы не могли стряхнуть с себя чувства скованности и страха. Человек не верил человеку. Это походило на массовый психоз… — Иван Васильевич, взволнованный своим же рассказом, крутил папиросу за папиросой, закуривал, обжигая пальцы, тут же отбрасывал ее в сторону и принимался за новую. Саня и Гриша молчали, подавленнее всем услышанным.

Во взбудораженном страшными новостями поселке до самого рассвета никто не сомкнул глаз. А на утренней зорьке восставшими партизанами был снят с «Амгунца» всесильный диктатор Яков Тряпицын и его гражданская жена — начальник штаба — Нина Лебедева.

17

Раздеваясь на берегу Амура, Вениамин вглядывался в маньчжурский берег. Он теперь купался каждый день, ни на минуту не забывая о том, как всего неделю назад ясным днем с противоположного берега реки были обстреляны дети. Троих ребятишек убили наповал. Двоим удалось спастись. Они даже не были ранены, потому что, упав на песок, притворились мертвыми и лежали так до наступления темноты.

Выпущенная ко дню похорон листовка со стихами политехника Шурки Рудых гневно клеймила засевших в Сахаляне белогвардейцев. Если бы еще можно было назвать их имена! Вениамин повторил вслух заключительные строки реквиема:

…Смеясь беспечно, ребенок не знал,

Что каждый прибрежный цветок

Глазами смерти смотрит в глаза

И пулей метит в висок…

Он потрогал воду узкой босой ступней. Вода у берега была теплая, густо насыщенная крохотными, вертлявыми, как серебряные веретенца, мальками. Галька под тонкой пеленой воды казалась россыпью гигантских самоцветов. Врезавшись с разбега в отливающую тусклой позолотой воду и подгребая ее редкими взмахами худых и длинных, как у подростка, рук, Вениамин поплыл к середине реки. Смуглое гибкое тело качалось на упругой волне, то обволакиваясь дразнящим теплом, то вздрагивая от идущих из темных глубин ледяных струй.

Течение медленно сносит его в сторону устья Зеи. А маньчжурский берег все ближе и ближе. Пахнувший в лицо ветер доносит горький чад бобового масла. Над окраинными фанзами Сахаляна застыли легкие, пушистые облака.

Вениамин делает крутой разворот. Родной город плывет ему навстречу. Солнце щедро припекает затылок. Солнце бликами дробится в воде. Солнце слепит глаза сверкающими на фасаде гостиницы золотыми буквами, складывающимися в чудесное слово «Россия».

Россия… Россия… Россия! — поет и трепещет сердце. Он возвращается в свою Россию с гордым сознанием преодоленной опасности. Он единственный купающийся в Амуре с тех пор, как были расстреляны те малыши. С тех пор ни один мальчишка и ни одна девчонка не бегают больше на Амур. Задыхаются от жары и пыли, но не идут.

Живущих в восточной части города выручает Зея, водам которой старожилы приписывают целебную силу. Но она протекает далеко от центральных улиц, и вода в Зее родниковая, холодная как лед, и течение стремительное, совсем не то, что спокойный, родной с пеленок Амур. Видно, недаром говаривали в старину: «Близ границы не строй светлицы». Впрочем, отец вспоминает эту пословицу совсем по другому поводу. Все тоскует старик по своим нижне-амурским рыбалкам, а они теперь не то у белых, не то у японцев, что, в сущности, одно и то же.

Пригладив рукой черные влажные волосы, Вениамин торопливо одевался. Эти заплывы в сторону Маньчжурии всегда странно волновали его, но, кажется, никогда еще не будоражили так, как сегодня. Тринадцатый раз за истекшие дни искупался он, и никто не выстрелил ему в лицо, и никто — в этом он еще не совсем уверен — не пошлет ему вдогонку пулю… И никогда еще не было ощущения такого полного, ни с чем не сравнимого счастья.

Стремительно и легко взбежал он на высокий берег, свернул возле кафедрального собора на Большую улицу и зашагал вдоль обсаженного молодыми тополями бульвара. Было начало июля, они цвели, и тополиный пух сугробами лежал на сникшей траве и песчаной дорожке. На бульваре было прохладно и тихо. Пахло свежеиспеченным хлебом, раскуренной на ходу папиросой.

Вениамин переходит дорогу, сворачивает за угол: Перед глазами фасад нелепо-вычурной громады мужской гимназии со слепыми, никогда не видящими солнца окнами и тяжелой дубовой дверью. Загорелая рука уверенно дотрагивается до литой из бронзы дверной ручки и вдруг отдергивается назад, будто ее ударило электрическим током.

Уже не впервые стоит он вот так, уронив руки, перед этой дверью, в смутном ожидании каких-то свершений. Она просто пугала его, много-много лет назад, когда он прибегал сюда маленьким вихрастым гимназистиком в серой, длинной до пят шинели.

Но шло время, и дверь становилась податливее, а он сильнее. И наконец она стала распахиваться перед ним с единого маха. Тогда он просто перестал ее замечать, поглощенный молчаливой и упорной борьбой за первенство в классе. О, многие сразу же сдались, стоило ему включиться в эту увлекательнейшую игру. Позднее других отступил темнокожий, будто вымазанный ореховым маслом, Сашка Рифман. Но до последнего дня и часа их на арене все же было двое: он и Донат Беркутов. Оба они яростно боролись за золотую медаль, и он прямо-таки в последнюю минуту выхватил ее у Доньки из-под самого носа.

В тот знаменательный день он вышел в эту дверь внешне спокойным и так хлопнул ею, что она застонала и затряслась, как от физической боли. Словом, он с нею расквитался и даже не подумал о том, что когда-нибудь войдет в нее снова. Но была еще мартовская ночь разгрома гамовцев, когда здесь вот, мимоходом, они вновь повстречались с Рифманом…

А сегодня ему предстоит перешагнуть этот порог еще раз. Он идет. Он призван. Кто посмеет ему сказать, что он не по праву примет участие в Первой конференции. амурских большевиков? Его могут упрекнуть происхождением. Его могут укорить юностью. Но никто не сможет умалить его заслуг. Он будет равным среди равных, и что бы ему ни сказали, он ответит гордо:

«Я ровесник века и буду шагать с ним в ногу, не забегая вперед и не отставая ни на шаг».

— Сезам, отворись! — Вениамин засмеялся и взялся за дверную ручку. В этот миг чья-то рука опустилась на его плечо: Он вздрогнул и обернулся.

— Как хорошо, что мы встретились, Венька! — радостно воскликнул Алеша, выпуская его плечо и принимаясь шарить в нагрудном кармане потрепанной куртки, — вот хорошо-то… — Он улыбался детски пухлыми, бледными губами, щурясь и вскидывая кверху короткие брови.

— Чего тебе? — неприязненно, сверху вниз, глянул на него Вениамин и поспешил добавить: — Я очень тороплюсь, Лешка! Когда-нибудь в другой раз. Ладно?

— Я тебя не задержу, Гамберг. Мне и самому нужно… Я только хотел отдать вот это… — Алеша все еще шарил в кармане, озабоченный, забавный. Вениамин не смог скрыть своего нетерпения, а в это утро так хотелось быть внимательным и добрым.

— Ладно. Можно и без заявления, — снисходительно уронил он. — Какая у тебя просьба? Я все, что смогу, сделаю.

— У меня не заявление… да где же она завалилась? Наконец-то! — Алеша засиял большими серыми глазами и засмеялся, показав два ряда белых сплошных зубов. — Ну-ка, получай мою находку.

Вениамин принял из рук Алеши небольшой кусочек картона. Глянул на него удивленно, поднес к глазам, быстро перевернул, прочел надпись на обороте и, меняясь в лице, сдавленно спросил:

— Откуда у тебя это, а? — И тут же, не дожидаясь ответа, пустился в сбивчивые пояснения сам: — Ну снимались мальчишками… Это же давно забытое. Я просто не понимаю…

Кусок картона и на самом деле был старой, пожелтевшей от времени фотографией, запечатлевшей черты трех загорелых, одетых в ослепительно белые матроски мальчуганов.

С правого края скалил острые зубы Сашка Рифман, в центре самодовольно ухмылялся Донька. Третий, снятый рядом с ними, был он сам, Вениамин. Об этом свидетельствовала и надпись на обороте карточки. В памяти вдруг отчетливо всплыл весь этот безалаберный и суматошно веселый день на беркутовской заимке, когда, вдоволь накатавшись на необъезженных жеребчиках, хмельные от запаха разогретых солнцем сосен и цветущего багульника, от дикой воли, они тайком хлебнули спиртного и торжественно поклялись в вечной дружбе. А потом заезжий землемер сфотографировал их на фоне самой высокой сопки. Вениамин снова перевернул картон, перечел надпись и сказал как можно беспечнее:

— Видишь, 1912 год… двенадцатилетние. А сейчас нам по двадцати и… дороги у нас разные. Как к тебе попала фотография? — спросил Вениамин, снова поддаваясь внезапному раздражению и неясной тревоге. — Я тебе, Лешка, помнится, ничего не даривал. Ведь так?

Черные глаза его, помимо воли, загорелись вызовом.

— Ты что, сыщиком заделался? Доморощенным Шерлоком Холмсом или Нат Пинкертоном?! Рыщешь-ищешь криминал? Ты со мной эти штучки брось, — голос его зазвенел: — Я в гамовский мятеж в первых рядах с красной повязкой шел. Я и после у белых не выслуживался, с анархистами не якшался! Понял? И если ты меня вздумал этим вот… Если досье-доносье готовишь…

— Вот ты, оказывается, какой! — Алеша отступил и смотрел на него с каким-то детским любопытством.

Кровь медленно приливала к его бледным щекам. Это был стыд, мучительный стыд, но не за себя, а за другого. — Рифманы за границу подались. Беркутов у белых служит. Ты знаешь об этом? — спросил он после недолгого молчания.

— Представь себе, знаю! — запальчиво подтвердил Гамберг. — А дальше что?!

— Мы у Рифманов вещи описывали. В гостиной, на круглом столе, альбомы. Я стал один смотреть и увидел вот это, — Алеша кивнул на фотографию, которую все еще держал в руке Вениамин. — Ну и прочел надпись. Ну и взял… Сам не знаю, зачем взял. Может, подумал, что тебе будет неприятно, если еще кто увидит. Может, удивился, что ты с буржуятами в обнимку… Теперь я и сам не разберусь! — Он тронул руку Вениамина маленькой крепкой рукой. — Я тебе правду говорю, Венька. Считай, что я ничего не видел. Ну, я пошел!

— Ладно, так и запишем! — отрывисто хохотнул Вениамин, хлопнул его по плечу и толкнул тяжелую дверь. Она распахнулась почти бесшумно, но, возвращаясь в исходное положение, заскрипела так насмешливо и отвратно, как будто в чем-то предостерегала.

В передней Вениамин еще раз рассмотрел лица своих бывших друзей и подумал, что нужно сегодня же разыскать дома такой же вот снимок и уничтожить. Странно, что он не. вспомнил об этом раньше. Забыл напрочно? Пожалуй, да. Но разве такая надпись послужит ему на пользу?

— А, пропади вы пропадом! — и, внезапно ожесточившись, он стал рвать фотографию на мельчайшие части. Швырнув в угол то, что осталось от снимка, Вениамин облегченно вздохнул, поднялся по гремучим ступеням широкой, развернутой на два марша лестницы и на цыпочках вступил в тот самый зал, где три года назад ему торжественно вручили аттестат зрелости и такую весомую и значительную для каждого, стремящегося первенствовать в жизни, золотую медаль.

С этой наградой его не поздравили ни Беркутов, ни Рифман. Было понятно, что в Доньке заговорило обиженное самолюбие. Но второй… Что сделал он второму?

Смущаясь и кляня себя за опоздание, Вениамин скользнул быстрым взглядом по тесным рядам делегатов, выискивая свободное местечко. Сидевший у края скамьи худой и жилистый человек в латаной гимнастерке что-то бормотнул и завозился, тесня соседа. Восприняв это как приглашение сесть, Гамберг примостился с ним рядом.

18

Было девять тридцать утра. Руководитель амурских большевиков Михаил Трилиссер приветствует делегатов от имени областного комитета партии и объявляет конференцию открытой. Стиснув руки, он на мгновение задумывается и пристально смотрит в зал. Какие картины проходят в этот миг перед его мысленным взором: Свеаборгское восстание моряков, возглавленное им в 1905 году, или бескровные лица товарищей, с которыми он отбывал семилетнюю каторгу и томился в ссылке?

Лишь Февральская революция вернула ему долгожданную свободу. И с того времени ни одного дня передышки! Трилиссер редактирует в Иркутске газету и председательствует в комитете по борьбе с контрреволюцией. Многие из сидящих в этом зале знают Трилиссера как начальника штаба Забайкальского фронта. Вместе с ними пришел он в Амурскую область в ноябре восемнадцатого. А в девятнадцатом, когда руководители амурской партийной организации были почти поголовно истреблены, он вошел в состав подпольного обкома.

На узких и длинных скамьях сидели представители коммунистических ячеек города, области, Хабаровского и Забайкальского фронтов. На хорах сгрудились представители профсоюзных организаций. Рдели кумачовые косынки делегаток, вдов и матерей погибших героев, подпольщиц и партизанок — самоотверженных красных сестер таежного лазарета. Сегодня впервые они собрались так вот открыто, и, несмотря на понесенные тяжкие потери, кажется, что никогда еще организация не была так несгибаемо сильна.

Трилиссер улыбнулся, изможденное лицо его подобрело и стало на редкость привлекательным. Простым и будничным тоном он предложил избрать президиум Первой партийной конференции амурских большевиков.

Кто-то пылко воскликнул:

Идите, честные бойцы, за дело родины святое,

Что наши сделали отцы, от вас потребуется вдвое!..

Невысокая плотная женщина, в неумело повязанной косынке на коротко остриженных седых и кудрявых волосах, встала и запела срывающимся от глубокого волнения голосом. Стоголосый хор пением похоронного марша почтил память павших бойцов. Их скорбные тени вместе с живыми вводили в почетный президиум вождей мирового пролетариата: Карла Маркса, Ленина, Карла Либкнехта, Розу Люксембург и народных героев Дальневосточной окраины: убитого в Благовещенске Федора Мухина, сожженного в паровозной топке Сергея Лазо, застреленного в поезде парламентера Уткина, убитого во Владивостоке Костю Суханова и еще многих и многих…

А перед глазами Вениамина, помимо воли, проходили картины восьмилетней давности.

Вот залитая солнцем столовая беркутовского городского дома. Донат веером раскинул снимки:

— Каждый пишет, что ему вздумается. Но, друзья, это, как договор с дьяволом, скрепляется кровью! Идет? — Гримасничая, как обезьяна, он отошел в сторону, уступая первенство гостям.

Вскинув вверх узкие с изломом брови и закусив губу, Сашка Рифман ткнул перочинным ножичком в палец левой руки и, подхватив новеньким пером «рондо» каплю крови, склонился над столом. Когда он отошел, на обороте всех трех фотографий виднелась одинаковая четкая надпись:

«На нашем родовом гербе девиз — „Верность!“

Барон фон Рифман».

Юный барон прислонился к холодной изразцовой печке, и в его прищуренных и мрачноватых глазах сквозило явное презрение.

Злясь и негодуя — в Благовещенске не было родовитой знати, и баронство Сашки могло оказаться чистейшей липой — и к тому же испытывая острую боль — в сердцах он сильно поранил палец, — Вениамин небрежно вывел:

«Гамберги без титулов и традиций, но клятве не изменят.

Вениамин».

Прежде чем приложить руку, организатор этой затеи перечел обе надписи и, довольно хмыкнув, сделал третью приписку, полную дерзкого бахвальства:

«Тот, кто дружбу предаст, — смерти достоин. Честью и кровью скреплено в Беркутовом Гнезде.

Донат».

«Беркутовым Гнездом» назывался большой хутор — по-местному заимка, — принадлежавший отцу Доната. «Дедовское поместье», — утверждал подросток, хотя в городе еще помнили, как его отец торговал квасом; а нажился не то на продаже опиума, не то на поставках армии, а вернее — не обошел ни того, ни другого.

Что же касается фамильного герба Рифманов, то если таковой и существовал, то радости от него было мало. Старый полковник Рифман — некогда правая рука карателя Ренненкампфа, — очутившись на пенсии, оказался плохим дельцом. Приобретенный им на Селемдже прииск давал пока только одни убытки. В этом окружении Вениамин не мог не гордиться своим папашей. Лазарь Моисеевич Гамберг, не гонясь за титулом и большими прибылями, сумел так поставить дело на своих рыбных промыслах, что гамберговские копчения и соления пользовались спросом не только в России, но и за границей.

Вениамин усмехнулся: революция и гражданская война на Дальнем Востоке смешала карты стариков и разъединила молодежь. Казалось бы, все дороги вели его в лагерь белых. Там его приняли бы с распростертыми объятиями, а он участвовал в подавлении их мятежа, партизанил. Он не бегал и не побежит через Амур. Но отчего же так ноет и болит сердце, как будто те, о ком он уже успел позабыть, пришли, сели рядом и требуют отчета?

Председательствовавший на конференции Владимир Бородавкин, крупный человек с грубоватым и решительным лицом, увидев в зале Вениамина, укоризненно качнул головой и поманил его рукой. Вениамин вскочил и, выйдя в коридор, прошел за кулисы.

— Садись в секретариат, будешь вести протокол, — шепнул Бородавкин.

— Я же с приветствием… — начал было Вениамин.

— Помню. Не мельтеши перед глазами… — И он тут же объявил: — От имени коммунистической секции Амурского Союза Молодежи слово имеет товарищ Гамберг.

Вениамин шагнул к самому краю сцены. Волна горячей крови туго ударила в виски. Щеки запылали. Перед глазами мелькнули на миг кривляющиеся рожи Рифмана и Доньки, и, будто отвечая на их молчаливый вызов, он бросил в безмолвный зал пламенные слова:

— …Все мы, юноши и девушки Красного Амура, до последнего дыхания преданы партии большевиков и докажем это не на словах, а на деле. Если потребует партия, мы вновь оставим отчий дом. Нас не остановят ни слезы матерей, ни мольбы любимых. Мы вернемся только со щитом или на щите. Пусть же слышат нас и трепещут те, кто стряхнул с ног родную землю и прячется сегодня за Амуром, мешая нам жить и мстя подленько и трусливо. Взявший меч от меча и погибнет!

Взволнованный, Вениамин отступает за кулисы и садится к столику, где его ждут перо и бумага. Он очень удивился бы в эту минуту, если бы кто-нибудь сказал, что те, о ком он только что думал и говорил, изнывая от скуки, бродят по пыльным улицам Сахаляна.

19

Алеша ускорил шаг. Обида теснила грудь. Он жестоко корил себя: нужно же было стянуть эту фотографию да еще вручать ее Гамбергу! Пустая затея. Своих забот невпроворот… Конечно, он скопит за лето малую толику денег, можно будет купить кое-что из одежды и себе, и Кольке, вон он как растет, чертенок! Но все дыры не заткнешь, по-прежнему будет являть великий соблазн всякая оторвавшаяся от забора доска или валяющаяся на дороге щепка. По-прежнему нужно будет возиться с тупоголовыми мальчишками и корпеть до петухов над собственными чертежами. А приготовление пищи, а уборка комнаты, постирушки, штопка. Все это отнимает уйму времени, обедняет и сушит душу…

Но ведь это неизбежно, он же обещал маме «вывести в люди» младшего братишку. И он сдержит свое слово, как бы это ни казалось трудно. Уходишь в рейс, а Колька остается один-одинешенек. Изредка, получив увольнительную, его навещает брат Федя. Он служит здесь же в городе, в стрелковом полку. Но что он может узнать за эти короткие посещения? А разве знает он сам, чем заполнено время подростка, предоставленного самому себе?

Мальчишка может связаться с бойскаутами и ходить по городу с голыми коленками, дразня дурацким посохом собак. Брат большевика в буржуазной юношеской организации — стыда не оберешься! Но и это еще полбеды… А вдруг Колька поведется с карманниками? Он не раз пытался побеседовать с младшим братом, как мужчина с мужчиной, но Колька все отмалчивается. Нужно будет, обосновавшись на берегу, попытаться свести его с товарищами из Союза Молодежи, хотя Устав этой организации звучит слишком уж по-церковному елейно:

«…Воспитание деятельной, животворной любви к трудовым и пролетарским массам через изучение их истории, быта и духа, через широкое ознакомление с их нуждами, желаниями и возможностями».

Здорово накручено! А что если бы автор Устава Венька Гамберг был не сыном богатого рыбопромышленника, а знакомился бы с нуждами и желаниями «пролетарских масс» на собственной шкуре? Интересно, какие бы строки полились тогда из-под его пера? Но Колька, Колька… совсем отбился от рук мальчишка! Вот о чем думалось неотступно, и эта мысль была несносна.

Председатель Амурского облревкома Степан Шилов встретил Алешу, как старого знакомого. Он не забыл, как полтора месяца тому назад этот неприметный с виду парнишка — посланец николаевских большевиков переступил порог его кабинета и толково изложил замыслы и планы анархистов. Облревком принял тогда срочные меры: в Норском Складе создана комендатура, ведающая всеми делами прибытия и отправки эвакуированных, а это довольно частое сито. Попасть в Свободный Тряпицыну теперь будет не так-то просто.

Алеша не успел и рта раскрыть, как Шилов закричал:

— Понимаешь, паря, атаман Семенов сдрейфил и перед японским наследным принцем слезу пустил. Пишет ему: «…прошу повергнуть к стопам его Величества, Вашего Державного родителя, императора Великой Японии мольбу об отсрочке эвакуации японских войск хотя бы на четыре месяца…» Ха! — Высокий, черноволосый, он вскочил и зашагал из угла в угол большой полупустой комнаты с выдвинутым на ее середину массивным письменным столом.

— Чует кошка, чье сало съела! — продолжал он, ероша свои густые волосы. — Знает, что Чита не сегодня-завтра откроет семафор и «защитнички» зададут лататы. Вот уж верно, что верно: «Как пирог с грибами, так все с зубами; а как кнут с узлом, так и прочь с кузлом». А куда ж денешься, голубчик?! Ах, сукин сын, пардона запросил, к стопам повергается! Туфлю микадо… туфлю, без зазрения совести, готов лизать, подлец. Тьфу!..

— Японцу кланяться — станет пуще чваниться, говорят наши речники, — сказал Алеша, неловко примостившийся на краю широкого кожаного кресла, и порозовел, приподнимаясь, как школьник, перед быстро шагнувшим к нему Шиловым. Тот захохотал, положил ему на плечи свои крупные руки и, как-то вдвинув его в глубину кресла, опустился на стоявший рядом стул. Перестав смеяться, он заговорил уже более сдержанно и спокойно о временном прекращении военных действий в Восточном Забайкалье, о переговорах, которые должны закончиться не сегодня-завтра и не сулят ничего хорошего ни Семенову, ни его покровителям-японцам.

— Вот так-то обстоят дела, брат Алеха, чуешь?

Алеша молча смотрел на него широко распахнутыми серыми глазами и, казалось, — не слыхал вопроса. Сложность обстановки поразила его воображение своей неожиданностью и новизной. Если так пойдет и дальше, то скоро Федор и Евгений… Не получив ответа, Шилов недовольно хмыкнул и потянул из кармана яркий кашемировый кисет. Его собеседник тут же спохватился, щеки его снова полыхнули румянцем.

— Да они уйдут, Степан Самойлович, уйдут японцы- то! — воскликнул он, по-мальчишечьи ликуя. — Тут уж Семенову никакие мольбы не помогут.

Шилов тронул руку Алеши своей горячей рукой:

— Уйти-то они уйдут, это ясно! Только уйдут, обобрав жителей до нитки, а рабочий люд в Забайкалье мрет с голодухи и теперь. Сегодня ночью, паря, на внеочередном заседании облревкома было решено: как только освободится Сретенск, незамедлительно послать туда пароход с провиантом. — Он сверкнул глазами: — Николаевцам мы помогаем крепко и сретенцам поможем! От себя оторвем, а пошлем им и муку, и рыбу, и кирпичный чай, и круп… да хоть немного сахара и подсолнечного масла. Надвигается зима. Понимаешь? Родное Забайкалье…

Кровинка истого забайкальца сказывалась во всем облике Степана Шилова и повадке: в здоровой смуглоте темнобрового и яркого лица, в буйной копне смоляных кудрей, в мятежном огоньке, вспыхивавшем то и дело в глубине его узковатых и жарких глаз. Алеша понимал, что, говоря и думая сейчас о Забайкалье, Шилов вызывал в памяти не бездушный пейзаж, а своих земляков: стойких и отзывчивых, мужественных и сердечных, в чьих жилах мирно уживалась кровь кандальников и варнаков с кровью беззащитных и покорных воле случая бурят и дауров. И, зная этих близких ему по крови людей, Шилов живо представлял, что несет им суровая зима, когда только и остается, что сидеть у пылающей печки да потягивать густой сливан из старой, выщербленной, — здесь умеют беречь вещи — еще дедовской чашки. Вот почему и не видя земляков, а только чувствуя каждым ударом своего большого сердца их нужды, председатель Амурского облревкома заранее решал, как лучше сделать то, что предстоит делать, быть может, в ближайшие же дни. И он не мог при этом не думать о своем младшем брате Дмитрии, командующем Забайкальским фронтом, который гнал в три шеи с родной земли интервентов.

— Родное Забайкалье, — повторил, как бы подытоживая его и свои мысли, Алеша, который и сам родился в Верхнеудинске, и улыбнулся.

— Груз-то дороже золота! — засверкал ответно глазами и улыбкой Шилов. — Соль, спички, сарпинка, дрель, даба… — Улыбка скоро сбежала с его лица. Он загибал один за другим смуглые до черноты пальцы, озабоченно поясняя: — Кожа там для ичиг… Ребятишки-то осенью в школу побегут. Одеть, обуть надо, накормить! А капитан у вас надежный? — спросил он без перехода, снова проводя рукой по своим хмелем вьющимся волосам. — Как ты думаешь, Гертман, не перемахнется он на ту сторону, а?

— Да нет… Савоськин вроде бы человек ничего… Выпить, правда, любит, но хозяева с него за это не взыскивают, — тщательно подбирая слова, ответил Алеша, крайне польщенный тем, что с ним советуются в таком щекотливом деле. — Я с этим капитаном уже больше месяца плаваю. Ничего… — хмурил он для солидности светлые мальчишеские брови.

— Ссадить твоего Савоськина мы не имеем права, судно-то частновладельческое, — развивал свою мысль Шилов, — доверять ему тоже нет оснований: ничем он своей лояльности к большевикам не проявил. А суденышка с такой осадкой, чтобы проскользнуло вверх по мелководью, кроме вашей «Кометы», нет!

— Да. В верховьях Амура нужен глаз да глаз, — солидно согласился с ним Алеша. — Чуть что — окажешься на мели.

— И этим глазом будешь ты! — торжественно изрек Шилов. — На Верхнем Амуре на такую мель можно напороться — концы в воду, и поминай как звали. Понял?

— Понял, — подтвердил Алеша, только сейчас начиная догадываться, зачем его позвали.

— Вот и хорошо, паря, что не нужно тебе разжевывать да в рот класть. Ты там единственный коммунист. С судна, понимаешь, ни на шаг. Присматривайся к команде. Уясняй, на кого бы ты мог опереться в трудную минуту. Изучай лоцию, астрономию там, если потребуется, — пряча в глазах смешинку, поучал Шилов, — но дело чтобы было сделано так: комар носа не подточит!

Алеша ушел из облревкома поздно, преисполненный сознания собственной значимости, полностью уяснив, что предстоящий рейс по обмелевшему Амуру является не совсем обычным рейсом. Он благодарил судьбу, забросившую его на старенькую «Комету», — по причине своей дряхлости не национализированную у взбалмошной барыньки мадам Поповой, — ничем не примечательное суденышко с малой осадкой, ползавшее по здешним водам без малого полвека.

Захваченный этими мыслями, он не замечал ни тенистых аллей бывшего губернаторского сада, ни узкой пыльной набережной, ни длинных оцинкованных пакгаузов. Но стоило ему взлететь по скрипучим сходням на пароход, как мысли его тотчас же «легли совсем в другое русло».

Отправляясь в облревком, матрос, разумеется, обязан был доложить об этом капитану. Но он и не подозревал, что Савоськин в свою очередь пошлет с этой вестью нарочного к самой хозяйке.

— Какая наглость! — воскликнула мадам Попова, прочитав наспех набросанную записку. — Два парохода конфисковали и ведут подкоп под третий! Ну погодите же…

— Не посмеют, окаянные, хоть и креста на них нет, — горячо заверила хозяйку старая Перфильевна, оставшаяся изо всей многочисленной прислуги и жившая теперь в доме «за свою». — Не кручинься, матушка, найдется и на них управа. Водицы вот испей, с лица-то стала, что твой белый плат.

— Ну погодите же… — мадам Попова задыхалась, пылая местью к ненавистным большевикам. — Отольются вам мои слезки!

Сыновей как на грех не было дома. Немного успокоившись, пароходовладелица велела позвать извозчика, тронула пуховкой лицо, накинула легкое чесучовое пальто, вооружилась кружевным зонтом и покатила на пристань. К приходу Алеши извозчик, картинный бородач в плисовой безрукавке и малиновой рубахе, обмахнув от пыли лакированную пролетку на высоких шинах и расправив щегольскую сетку на серой в яблоках кобылице, беззаботно дремал в тени, а «сама» карающей Немезидой металась по палубе и вопила, что всюду грязь и непорядок, дверные ручки не надраены, а из трюма такой запах… Хотя пахло всего-навсего, крепко и неистребимо, соленой кетой и джутовой мешковиной. За барыней, отступив, прилику ради, на два шага, шествовали седобородый Федор Андреич и весь в белом разутюженный Савоськин. Завидев Алешу, все трое разом остановились. Судовладелица поманила его пальцем:

— Где это вы гулять изволили, а?

— В облревком меня вызывали.

— В облревком? — круглые, цвета пива глаза мадам Поповой полезли из орбит. Лицо пошло пятнами. Она стукнула ручкой зонтика по бортовой сетке, еле сдерживаясь, спросила: — Значит, большевик, так?

— Да.

— А служишь-то, промежду прочим, у меня! — взвизгнула она и тут же, жмурясь на маньчжурский берег и будто черпая в этом силу, небрежно уронила: — Оно, конечно, всяко бывает… Дак об чем был разговор?

— О делах.

— Твои дела — мои дела. — Ручка зонтика еще нетерпеливее забарабанила по бортовой сетке. — Нанялся — продался! Понял?

— Не всегда! — голос Алеши прозвучал четко, раздельно. Он повернулся и зашагал в каюту. Мадам Попова уронила зонтик:

— Люди добрые, слыханное ли дело, мой хлеб-соль ест и мне же мораль читает! — Дробно отщелкивая высокими каблуками зашнурованных до самых колен гетр, она метнулась в каюту капитана и, хлопнув дверью, крикнула несдержанно, во весь голос:

— Неча сказать, дожила! Да и вы… набрали команду, молодец к молодцу!

Савоськин грустно улыбнулся в усы:

— Марь Миколавна, вы же дама понимающая… Ну что я их сам нарожал, что ли? Присылают — беру. Энтот вон, хромой черт, Померанец, в партизанах, говорят, пострадавши. Попробуй-ка, откажи… Имя у теперешних почет. Опять же полутехника возьмем энтого, ведь мальчонка видом, ему не до кого притулиться — сирота, был бы рад да рад… А мысли разве прочтешь? Может, он в тот самый облревком каждый день шастает. Эх, кабы моя воля!

Федор Андреич отчаянно затряс белой бородой, смиренно забубнил:

— Мы тебе, матушка ты наша, верой-правдой служили и служим. А что другие в безбожную коммунию ударились, налево пошли, дак за то их господь покарает, по седьмое колено включительно.

— Вижу… вижу. Понимаю! — Марья Николаевна обмахнула лицо платочком, облизнула сохнущие губы: — Прикройте-ка поплотнее двери. Или вот что: едемте ко мне. Чайку напьемся. Поговорим…

По сходням ее вели под руки медленно, как архиерея. Каблучки скользили. Заречный ветер трепал концы белого кружевного шарфа. Мадам Попова вскрикивала, похохатывала и жалась к капитану. Боцман Померанец не утерпел, схватил тальянку и заиграл «барыню». Играл лихо, с перебором. Судовладелица забрюзжала снова:

— Раздобылись хромым бесом: непоседлив, вертляв! Судно запустил. Из трюма чумой песет. Ручки не надраены…

Федор Андреич уныло соглашался:

— Эдак… эдак… эдак…

Капитан молчал, размышляя о том, как бы выпытать у парня, зачем его вызывал Шилов.

20

Доклад Дмитрия Трофимова «О деятельности облкомпарта с момента свержения власти Колчака в Амурской области» делегаты слушали, затаив дыхание. Вениамин старался не проронить ни слова. Открывалась новая страница истории; в ее создании принимает участие и он, двадцатилетний, нашедший единственно правильный путь.

— …Второй раз советская власть утвердилась в области полгода назад, но положение остается напряженным. От Советской России мы отрезаны заполонившими Забайкалье семеновцами и японцами. На востоке японская военщина, а на юге, за Амуром, вынашивают новые планы нашествий белогвардейские банды. Сегодня нам не враждебен лишь безлюдный и безмолвный север. Связь с внешним миром почти отсутствует. Случайные сообщения из Советов идут далеким и кружным путем, через радиостанцию Петропавловска-на-Камчатке. Пекинские газеты дают слабое и не всегда верное представление о том, что творится в большом и сложном мире…

Враг не дремлет: апрельское выступление японцев в ряде городов Приморья смяло регулярные революционные силы. Хабаровск вновь захватили японцы. Область опять оказалась под ударом. Страшные, не поддающиеся осмысливанию дела произошли в Николаевске-на-Амуре. Зашевелились было и семеновские головорезы на нашей западной границе. Одиночными, но меткими выстрелами напомнил о себе Сахалян…

Доклад следует за докладом. Вениамин торопится записать все с точностью стенографиста.

«…оторванные от центра, окруженные тесным кольцом интервентов, не упадем мы духом, гордо и смело пойдем навстречу любой опасности»…

«Верно! — бьется восторгом сердце, — до чего же все верно!»

— На повестке текущий момент. Слово предоставляется товарищу из Центра.

Невысокий, дочерна загорелый человек кашлянул, одернул гимнастерку. Он пришел в Амурскую область через Якутию, минуя «читинскую пробку». По таежным тропам их сюда пробиралось двое. Если бы один погиб, другой донес бы в Благовещенск голос Ленина, голос партии большевиков. Который из них говорит: Дикий или Жигалин? Не все ли равно? Это говорит партия. Слушайте ее волю:

— …Поскольку советская власть имеет боеспособную и сильную армию, поскольку ведется агитация среди пролетариата Запада, поскольку позиция ее закреплена…

Мирно поскрипывает перо. Голос докладчика крепнет:

— На Дальнем Востоке положение иное. Тут советской власти приходится сталкиваться с большими и свежими силами японского империализма. — Докладчик шагнул к школьной карте, коснулся ее загорелой нервной рукой: — Перед партией встала дилемма — или вступить в борьбу с этими силами или пойти на уступки. Так возникла идея создания буферного государства. Необходимость существования «буфера» настолько ясна, что в ЦК партии этот вопрос не вызвал горячих прений.

Вздох, вырвавшийся из многих десятков грудей, пронесся по огромному залу. Представитель Центра спокойно разъяснил:

— Буфер — явление временное. И он нужен постольку, поскольку содействует укреплению советской власти. Впоследствии, вопрос должен быть пересмотрен.

Лицо докладчика посветлело, будто озарилось изнутри. Он повысил голос:

— Запомните, товарищи, коммунистическая партия в буферном государстве продолжает так же определенно проводить свои идеи. Каждый член ее должен неуклонно выполнять все директивы ЦК. Некоторые уступки, незначительные по существу, при создании буфера будут сделаны. Но эти уступки временные. Следует разъяснить массам, что идеи буфера проводятся с согласия Советской России, по директивам ЦК партии.

Прежде чем сказать свое мнение о буфере, Карл Кошарш почему-то находит важным рассказать о себе. Пестрота его биографии никого не удивила. Обычный путь интернационалиста. Кошарш обводит зал голубыми, как подснежники, глазами:

— Я в партии с мая восемнадцатого года, — подытоживает он. — Для того чтобы иметь влияние в буферном государстве, партии нужно удесятерить свою деятельность среди широких масс населения. А Красная Армия, как оплот революции, должна оставаться под постоянным и неослабным влиянием нашей партии…

— Некоторые товарищи здесь говорили, что буфер навязывают нам враги, — негромко начал свою речь редактор «Амурской правды» Караваев. — Замечание дельное: естественно, если бы не было врагов, то никакого буфера здесь и не создавалось бы. Мы должны образовать буфер, выгодный нашей революции, в противовес семеновскому, выдвигаемому Японией. Нам необходимо выполнить директиву Центра, чтобы не сделать ошибок, не повторить николаевских и владивостокских событий.

Караваева сменяет на трибуне человек стремительный и гневный:

— Все население области против создания буферного государства, — хрипло говорит он. — Все! — Он наливает воды и выпивает ее залпом. — Но… создание буфера необходимо, — дрогнувшим голосом уточняет он, — чтобы не ослабить сил, борющихся на польском фронте.

Рука устала писать. Эти речи волнуют и жгут, но нужно оставаться спокойным. Протокол должен быть точен и правдив.

— Товарищи! — голос Трилиссера загремел и выплеснулся из распахнутых окон в золотую, пронизанную солнцем пучину дня. — Поскольку буфер дает Центру возможность укрепить советскую власть, буфер приемлем!

По огромному залу прошло еле приметное движение. Кто-то пожал рядом сидящему товарищу руку. Кто- то шепнул с внезапно заблестевшими глазами: «А как же иначе? Там знают…»

Будто звонкоголосый ливень упал на истомленные зноем травы, и они зашумели, прямясь под свежим ветром.

— Ленин, — пронеслось из конца в конец огромного зала. — Сам Ленин!..

— Да, Ленин, — спокойно подтвердил Трилиссер, — именно Ленин выдвинул это предложение. Громадные размеры разрухи в хозяйственной жизни страны требуют напряжения всех сил на борьбу за укрепление ее экономического положения. А для этого необходимо прекращение любых военных действий. — Трилиссер помолчал и закончил тихо и проникновенно: — Временно отказываясь от власти Советов на Дальнем Востоке, мы делаем дело Красной Москвы. Помните об этом, товарищи, повседневно.

Так думали, так говорили, так решали судьбу своей области испытанные — ставшие не по своей воле амурцами — большевики.

Сумрачный зал быстро пустеет. Вениамин пронумеровывает исписанные листы и, прыгая через ступеньку, сбегает вниз. В темном вестибюле еще толпятся люди.

— Нам нужно, кроме того, подумать о детях, — доносится до него прерывистый от волнения женский голос, — которым мы должны смело смотреть в глаза, и сделать из них стойких в борьбе за правду людей, я не сытых зверей…

Вениамин потеснил угрюмо молчавших делегатов и увидел седую женщину в сбившейся на сторону так не идущей ей красной косынке и тоненькую девушку, бережно обнимавшую ее за округлые плечи. Он знал обеих — старую большевичку Татьяну Исаевну Шафир и Лену Вотинцеву, работавшую вместе с ним в комфракции Союза Молодежи. Он тронул локоть Елены и сдержанно сказал:

— Старые письма мы напечатали в день похорон жертв революции. Это было уместно, но тревожить память погибших сегодня…

— Они и сегодня в рядах борцов, — воскликнула с горящими глазами Татьяна Исаевна и выпрямилась, став как будто выше ростом. — В архивах контрразведки обнаружены документы об убийстве у каменоломни. Те шестнадцать и сегодня вопиют о мести!

Она помолчала и вновь глянула в лицо Вениамину:

— Анания убили японцы под Черновским разъездом, отца зарубили в благовещенской каменоломне. А младший… — он был твоим ровесником, мой Володя, — погиб под Анучино, в Приморье. Я… я горжусь своими сыновьями и мужем — кровь Шафиров пролита за правое дело! Но уверен ли ты, что при буфере Максы и Ванечки, «усмирявшие» таких вот, как мои, не станут нам протягивать свои окровавленные лапы?

В глубоком молчании расходились по домам люди. С тем, что они сегодня услышали, соглашается разум, но еще не приемлет сердце. Так много было жертв. Еще горят и кровоточат раны. Нужно все взвесить, обдумать: для совести, для будущего своих детей, для всех тех, кто верит тебе и послал тебя сюда.

…Смятенным бродит по городу Вениамин. Она в чем- то права, эта старая женщина. Мертвые не уходят бесследно, но долго еще влияют на судьбы живущих. Кажется, не было в городе дома, где дышалось бы так легко и радостно, как у Шафиров. Яков Григорьевич любил пошутить:

— Сын и дочка — говорят в народе — золотые детки. А нам с Танюшей их отпущено вдвойне.

Он не уставал рассказывать молодежи о 3-м Всероссийском съезде Советов, делегатом которого ему довелось быть от Красного Амура. Это он создал интернациональный клуб, где находили общий язык русский и мадьяр, китаец и латыш, эстонец и кореец. Он привил Вениамину вкус к журналистике и усидчивость в изучении языков. Он и его сыновья сделали большевиками многие десятки людей и в том числе его — Вениамина.

Снова вспомнились проводы Анания. В граненых стаканах пенился игристый, с изюминкой, хлебный квас. Звенели струны гитары. Задушевно и проникновенно пели молодые, слаженные голоса:

Узор судьбы чертит незримый след.

А счастье, милый друг, так близко…

Якова Шафира арестовали ровно год спустя: 19 сентября 1918 года. А в марте следующего года… Смерть Федора Мухина была только двумя неделями отделена от расправы с его восемнадцатью соратниками, советскими и партийными работниками. Их безоружных, связанных попарно, вывели ночью за город и изрубили шашками. Только двоим из них — Повилихину и Вшивкову — удалось бежать. Остальные закончили свой жизненный путь на дне каменного карьера. Узор судьбы… Нет, они и сегодня с нами и присоединяют свои голоса к голосам живых.

21

В сыроватом трюме «Амгунца» сумрачно и прохладно. Судно покачивается на ленивой волне, как большая люлька: «Спи, Нина, спи…» Но сон бежит от усталых, воспаленных глаз. Неужели это конец? Конец смелым мечтам и надеждам? Свободненская республика… Пожалуй, было чуточку безрассудно решиться на подобный шаг. В конце концов не так уж плох и Благовещенск. Каких-нибудь полтора года назад ее, Нину Лебедеву, привечали там, как родную. С увлечением работала она тогда в подпольном Красном Кресте. Зачем вспоминается все это в такую неподходящую минуту? Ах, да… С вечера все же задремала, и приснилось ей, будто приехала в этот город. Прибежала в маленький домик и припала головой к седеющим волосам старой Шафир. «Ой, как я запуталась, запуталась, будто муха в тенетах… Помогите хоть добрым словом!»

— Растеряла я все слова, — печально ответила Татьяна Исаевна, — мужа моего и сыновей убили японцы. Ты их помнишь: Якова, Анания, Володю. — И тут тихо-тихо зазвучала заупокойная молитва: «В блаженном успении вечный покой…»

— Не надо! — закричала в испуге и проснулась в холодном поту. — Не надо… не надо такого покоя.

«Мы — солдаты революции»… как часто и бездумно произносились эти ни к чему не обязывающие слова! Мы — солдаты… но почему же шесть дней тому назад, когда пришли их арестовывать, она взяла в руки не лежавший на столе браунинг, а карманное зеркальце? Мы — солдаты революции… пустой и бессмысленной кажется теперь эта декларация. Фраза, только фраза…

Да неужели это не сон, что их заперли в сыром, пропахшем соленой кетой трюме и будут судить завтра, нет, уже сегодня, народным судом? Ее и Якова будут судить сто три человека. Сто три! А может, и хорошо, что судей так много. Если пятьдесят два выскажутся в ее пользу, то ее оправдают и она начнет совсем иную, хорошую и светлую жизнь. Ведь в двадцать пять лет это совсем не поздно… Ее, несомненно, оправдают. Да в чем, в сущности, она виновата? В том, что тринадцатого марта — после того как погиб Наумов — стала начальником штаба, ничего не смысля в военном деле? А третьего июля их уже арестовали. А скитания по тайге, разве не зачтутся все эти мучения, когда сама жизнь висела на волоске? Мы — солдаты революции… Пустое. Она всегда была только женщиной, и, если быть правдивой до конца, слабой и безвольной женщиной. Правда, за последнее время вокруг стало слишком много трупов. Гибли командиры партизанских отрядов и депутаты Советов. На Орских приисках опять две жертвы — Комаровы. Еще до этого Яков открыто застрелил за пустячную провинность партизана. В тайге тоже терялись люди. Может, их попросту пристреливали?.. И даже здесь, в Керби, убиты начальник радиостанции и его жена. Но к смертям в конце концов и привыкают.

Сожжен дотла Николаевск. Этого не следовало делать. Но не она же поджигала город, к которому не успела даже привыкнуть. Нет, самым правильным будет отрицать все обвинения. Все до единого отрицать! Ах, как она устала, как смертельно устала. «…Не пылит дорога, не дрожат листы. Подожди немного, отдохнешь и ты…» С гимназических лет полюбились эти лермонтовские строки. Где же он, где этот давно обещанный отдых?

Приносят завтрак. В трюм проскальзывает солнечный луч, и на шпангоутах пляшет веселый зайчик. День будет томительный и жаркий. Щебечут птицы. Нет, это звенят детские голоса. Где-то совсем близко купаются ребятишки. Странно слышать их из этой проклятой темницы.

— Нина! Ты спишь, Нина? Вставай, будем есть. Скоро придут за нами.

Она лежит, накрывшись с головой желтоватой бязевой простынкой. Тряпицын отодвигает нетронутую еду. Ему очень сейчас одиноко. Обменяться бы хоть единым словом. Но о чем говорить? Кажется, обо всем уже переговорили.

— Подсудимый Тряпицын, выходите!

Снова заплясал по трюму озорной солнечный зайчишка, тронул щеку, запутался в волосах. Какой неосторожный этот Яков, уронил что-то. Кажется, и ронять- то здесь нечего. Говорит нарочито громко:

— Сейчас выйду! — Наклонился, горячее дыхание обжигает щеку. — Ты спишь, Нина?

— Нет! — Открыла лицо, глянула в косящие глаза, слабо улыбнулась. Взяла его руку, прижала к щеке. И вдруг будто током ударило: «Если я ни в чем не виновата, значит во всем виноват он один? Почему же один? Будут судить многих. Эти многие и будут вместе с ним виноваты. Я одна-единственная женщина среди подсудимых. Пусть же судьи поймут и осознают это». Слегка пожав, оттолкнула руку. Губы все еще улыбались: — Иди.

Тряпицын спускался по скрипучим сходням. Солнце слепило глаза после полумрака трюма. Свежий ветер с Амгуни холодил лицо и путал волосы. Пробегавший внизу мальчишка в закатанных выше колен штанах засмотрелся на него, споткнулся, уронил нанизанных на тонкую хворостинку гольянов. Вспомнилось свое босоногое детство, широкая и плавная в низких зеленых берегах Ока… Он замедлил шаг: вот так же скрипели и гнулись сходни, когда работал грузчиком во Владивостокском порту и таскал на плечах тяжелую кладь в трюмы океанских пароходов. А потом была безрассудная удаль в боях, была шумная Анастасьевская конференция, была слава и вот…

— Поторапливайся, подсудимый Тряпицын, — слышит он, как сквозь сон, голос конвоира. — Народ ждет, томится.

— Тряпицын! — ахнул мальчишка. — Сам Тряпицын!.. — И, ухватив своих гольянов, побежал прочь так быстро, что засверкали пятки.

На площади, у самого большого здания поселка — школы, волновалось море голов; сотни, тысячи людей. Анархист увидел суровые лица. Его поразило тягостное молчание, как перед лицом чьей-то смерти.

— Что это? — спрашивает он, невольно коснувшись рукой пояса, где еще так недавно болтался маузер. — Чего все всполошились? — И вдруг светлеет догадкой: вот они собрались, ждут и сейчас бросятся, чтобы освободить его из-под стражи.

— Чего они хотят? — голос Тряпицына звучит по-прежнему властно. Он вновь чувствует себя сильным той несгибаемой силой, что влекла и покоряла людей.

— Подойдешь — узнаешь, — нехотя бросает один из конвоиров.

— Народ потребовал; чтобы судили тебя гласно, — поясняет другой. — А куда их вместишь, этакую-то прорву людей! Вот и будут стоять у открытых дверей и окон.

— Сбежались на даровой спектакль, — горько усмехнулся Тряпицын и увидел осуждающие, уже осудившие глаза. И впервые за все эти дни ему становится не по себе. Нет, даже страшно.

…Сначала идут общие вопросы: фамилия, имя, отчество, возраст, место рождения, партийная принадлежность? Тряпицын отвечает быстро, уверенно, звонким, слышным далеко за пределами школы голосом. Но вот спрашивают уж не о нем самом, а «по существу состава преступления».

— Скажите, подсудимый Тряпицын, почему и по чьему распоряжению был сожжен город Николаевск?

— По распоряжению реввоенштаба и согласно телеграммы из Центра.

— Вы помните содержание этой телеграммы? Можете его огласить?

— Текст телеграммы? — на миг анархисту изменяет выдержка. Он стискивает дрогнувшие руки: Густые брови сливаются в одну линию, и серые косящие глаза смотрят в сторону, в какую-то одному ему видимую точку.

— Текст телеграммы был такой: «Вы должны во что бы то ни стало удержать город Николаевск. Этим вы оказываете неимоверную услугу Советской России. В противном случае ответственность падает на вас». — И впервые до него доходит, что текст этот нужно было расшифровать иначе: удержать — не означает уничтожить. Он сознавал это давно, но только сейчас, когда уже ничего не исправить, не изменить, понял, как сурово за это с него спросят. Его допрашивают, как ему кажется, бесконечно долго. Судьи устали. На побледневших лицах бисеринки пота, покрасневшие, мученические глаза.

Зачитываются документы со штампом Военно-революционного штаба, от 24 мая 1920 года. Один из них, предписание командиру минной роты, гласит:

«Штаб Округа предписывает Вам расстрелять указанных т. Молодцовым двух партизан вверенной Вам роты, фамилии которых неизвестны. Об исполнении донести.

Командующий Красной Армией Николаевского Округа Тряпицын.

Начальник штаба Лебедева».

— Это ваше предписание?

— Мое.

— Это ваша подпись?

— Не отрицаю.

Июльское солнце палит нещадно. Губы Якова Тряпицына пересохли, но он отвечает все тем же звонким, слышным в самых дальних концах площади голосом:

— Да, я не отрицаю, что был диктатором, что не шел по программе большевиков. Но прошу объяснить: обвиняюсь я как революционер или как контрреволюционер?

— Вы обвиняетесь как диктатор, — отвечает спокойно и глуховато председатель суда Воробьев, — уклонившийся от основ советской власти, как виновник уничтожения мирного населения, как виновник сожжения города, расстрела советских деятелей Будрина, Мизина и других.

Бывший командующий не нашелся, что возразить, и, когда его уводили, шел сквозь расступающуюся толпу не спеша, припадая на раненую ногу, и пристально вглядывался в лица, ища сочувственного взгляда. Но лица мужчин были непроницаемо суровы, а женские глаза блестели слезами ненависти и гнева.

Саня Бородкин, знавший Лебедеву около полугода, был поражен ее видом. Она предстала перед судом «ста трех» с исхудалым лицом и померкшим взглядом. От глаз к вискам протянулась тонкая сеточка морщинок, горькие складки опустились от носа к уголкам побледневших губ. Даже ее густые и блестящие природно вьющиеся волосы как-то поблекли и висели прямыми тускло-коричневыми прядями. Лебедева была в своем лучшем, отлично сшитом костюме, но и он сидел теперь на ней мешковато. Она задыхалась от жары, и все ее движения были скованны и неловки.

На вопросы председателя суда Лебедева отвечала отрывисто и кратко, но, пытаясь держаться с достоинством, скоро стала сбиваться с тона, и голос ее стал трескучим и ломким. Это была уже совсем не та самоуверенная, упивавшаяся собственным красноречием женщина-трибун, какой знали ее в Николаевске. Сейчас Лебедева, и довольно неискусно, прикидывалась малоопытной, ничего не смыслящей в делах канцеляристкой.

— Когда я защищала кого-нибудь, мне говорили, что я защищаю потому, что я женщина, — сказала она плаксиво. Женщина… женщина… женщина… Это звучало назойливо. Не слишком ли она злоупотребляла этим словом?

Снова листаются свежие, еще не успевшие пожелтеть документы, и один из них, без даты, за № 205, громом звучит среди ясного безоблачного неба:

«Орские прииска Комарову.

Предписание о расстреле контрреволюционного элемента на приисках…

Комармией Тряпицын.

Начштаба Лебедева».

Вот так — без суда и следствия, по одному только подозрению, а за неисполнение… смерть.

— Вообще не понимаю, в чем меня обвиняют и за что я подвергаюсь оскорблениям? — Это были последние слова начальника штаба партизанской армии. Последняя вспышка. И уходила она из суда с низко опущенной головой, подавленная и жалкая, потерявшая и тех немногих сочувствующих и друзей, что у нее были до этого часа.

— Оцевилли-Павлуцкий… — Толпа содрогнулась. Из конца в конец огромной площади пронесся шепот: Ангел смерти. Он!

…Его именем матери пугали детей. День и ночь рыскал этот человек по Николаевску, выискивая «гадов-соглашателей», которых нужно «коцать». А таким мог оказаться каждый, кто вздумал бы ему перечить. Это он, Оцевилли-Павлуцкий, ознаменовал свое появление в городе тем, что вывесил в одном из общественных зданий черное полотнище, кричащее мертвенно-белыми полуаршинными буквами: «Долой культуру!» Это он, выступая публично, призывал партизан и всех граждан Николаевска «идти на Токио и сбросить японцев с островов». И это он же, не моргнув глазом, убил отважного командира Первого Амгуно-Кербинского горного партизанского полка, коммуниста и члена исполкома Будрина. И опять-таки он, беснуясь от радости, поджигал и взрывал и лучшие здания Николаевска, и обывательские домишки и справил кровавую тризну на Орских приисках.

— Страшными в своей обнаженности явились откровения этого бывшего шахтера. Худой, черный и мрачный человек, чем-то неуловимым напоминавший Тряпицына, — хотя скорее всего это было не внешнее сходство, а чисто духовное родство, сходство характеров и убеждений, — ни в чем не раскаивался и ничего не отрицал. Многое в речах Оцевилли-Павлуцкого звучало как бред безумца, и хотя после ареста он на нервной почве потерял голос, его жуткий полушепот вызывал ужас и леденил кровь у сидевших вблизи от него членов суда. Кровавые убийства и массовые поджоги — все, по его мнению, было правильным и закономерным. Черным вихрем промчится по земному шару анархия и, разрушив все до основания, из руин и пепла воссоздаст новый — свободный от общечеловеческих устоев и традиций — жизненный уклад и взаимоотношения избранных.

Таково было кредо этого страшного человека, не ведавшего, что творит, и обнародовавшего это в своем последнем слове. С горящими ненавистью глазами он утверждал, что жил как подлинный, революционер и, слепо выполняя самые бесчеловечные поручения Тряпицына, действовал во имя свободы и счастья.

Бывший председатель исполкома Федор Железин заявил, что считает суд «ста трех» скоропалительным и несправедливым. Он не отрицал, что знал о зловещей роли в делах Тряпицына бывшего командира отряда лыжников Лапты — провокатора, выдавшего калмыковцам членов Хабаровской подпольной организации большевиков, и деятельного участника допросов в «вагоне смерти». Живыми из этого вагона не выходили, но Борису Жданову удалось бежать, и, боясь разоблачений, провокатор Лапта кинулся в низовья Амура, где и стал вершителем судеб многих и многих людей, а потом скрылся снова.

— Поступало ли из Центра распоряжение об уничтожении Николаевска? — спросил Железина председатель суда.

— Я ничего об этом не знаю, — торопливо заверил бывший председатель Николаевского исполкома. Он оперся обеими руками о школьную парту и горячо и сбивчиво пояснил: — Фактической связи с Советской Россией я не имел. Не имели и другие члены исполкома. — Он подумал и уточнил: — За исключением Тряпицына и, быть может, Лебедевой. Я прошу учесть одно… — голос Железина дрогнул, — что бы я ни делал, я верил в правоту этого дела. Я был честен… — Он закрыл лицо руками и заплакал.

В верхних стеклах распахнутых настежь окон бьются жирные зеленые мухи. Ни дыхания ветерка. Молчаливой стеной стоят под палящим солнцем люди. И никогда еще не было у них такого ясного сознания, что долгие дни они жили и действовали, как в гипнозе, не зная и не понимая, чего от них ждут и хотят. Все взрослое население поселка было взволновано до предела, и это нервное возбуждение каким-то таинственным образом передавалось и детям. Судил народ и в гневе своем был ужасен. И хотя этот суд был далек от нашего теперешнего представления о суде — в нем не было ни прокурора, ни защитников, а следствие проведено в неслыханно короткий срок — все же ему была свойственна и большая гуманность. Семнадцать человек были приговорены к расстрелу. Пришло возмездие к тем, кто во зло обратил свою волю и данную им самим народом власть. Многие были осуждены на различные сроки заключения, но многих и оправдали. И каждый день зачитывался приводился в исполнение приговор…

Был теплый и ласковый вечер, когда первая партия осужденных, в которую входили Тряпицын, Нина Лебедева, Оцевилли-Павлуцкий, Железин и еще трое, приговоренных к высшей мере наказания, вышли из трюма «Амгунца» и в сопровождении конвоя направились в подступавший к самому поселку трепещущий свежей листвой молодой березовый лесок.

Говорить им было уже не о чем, но, как всегда бывает, когда человек освободится от житейских мелочных забот и предоставлен самому себе, все чувства их были обострены до предела. В распахнутые окна домишек было видно, как семьи усаживались за накрытые к ужину столы. Пахло парным молоком и смолистым дымком от разожженных сосновыми шишками самоваров. На противоположном берегу Амгуни в голубоватом сумраке надвигавшегося вечера разгорался небольшой костер. Он то вспыхивал, то угасал и вдруг выметнул к загоравшимся в вышине звездам золотисто-червонное пламя. Вниз по течению скользили две лодки. На веслах сидели девушки в светлых кофточках и венках из полевых цветов и, смеясь, перекликались друг с другом. Слышно было, как в одном из балаганов мать, укачивая ребенка, напевала бездумно песенку про серенького котика-уркотика.

Эта песенка растрогала Лебедеву до слез. Стало вдруг больно за свои неумело и нескладно прожитые годы, за то, что ее маленькие — которыми она так гордилась — руки омыты чужой кровью и что скоро не станет и ее. Это было так горько, что она обернулась памятью к своему беспечальному детству, не самому раннему, а подростковому периоду, когда становились осознанными и желанными радости привилегированного круга, к которому принадлежала их семья. Вспомнилось, как ее мать, искусно гримирующаяся темнобровая и нарядная дама, собравшись как-то на близлежащий курорт, прихватила с собой и ее, Нину, голенастую девчонку в коротеньком платьице и с прозрачным бантом в кудрявых волосах. На курорте было превесело. А однажды приехал отец и вечером повез их на длинном, с откидным парусиновым верхом автомобиле в березовую рощу.

— Слушайте, кукушка… — шепнул Оцевилли-Павлуцкий и горько усмехнулся: — Считай не считай, больше получаса не прожить.

И тогда, в той березовой роще из далекого детства, так же звонко и отчетливо куковала кукушка. Нина, устав считать напророченные ей долгие годы жизни, побежала в чащу, чтобы рассмотреть вещую птицу, а мать сердилась и кричала, что от росы испортятся новенькие, только что привезенные отцом туфельки.

— Здесь, — брякнули ружьями остановившиеся конвоиры. И сразу же за полосой измятой травы Лебедева увидела желтые осыпающиеся холмики песка и длинные узкие ямы и, вздрогнув от ужаса, осознала, что одна из этих ям скоро станет ее могилой. Старательно, будто подытоживая длинный счет недожитых всеми ими лет, опять закуковала совсем уже близко кукушка.

«Не мне, — подумалось с болью и тревогой, — не мне…»

Тряпицын, со сведенными в сплошную линию большими бровями, глядя в какую-то одному ему видимую точку, сказал взволнованно и громко:

— Что ж, видно, отвоевались. Не думалось, что так скоро… — он обнял Лебедеву за плечи, не склоняясь, подтянул до высоты своего огромного роста, коснулся горячего лба губами и поставил ее на землю: — Прощай… Прощайте и вы, соратники, друзья!..

22

На шестой день работы партийной конференции был принят Устав Амурской областной организации Российской компартии, и в тот же день, скромно потупив горячие глаза, Вениамин Гамберг зачитал резолюцию секции по работе среди молодежи:

«Принимая во внимание все возрастающую потребность советской власти в новых сознательных борцах за идеи коммунистической рабоче-крестьянской революции и то, что многие испытанные товарищи сложили свои головы на многочисленных фронтах Советской республики… В это ответственное время на долю пролетарской и крестьянской молодежи выпадает тяжелая, но благороднейшая задача — принимать все более активное участие в строительстве народной жизни и готовиться к успешному проведению в жизнь принципов коммунизма. Учитывая все это, Первая Амурская областная конференция партии коммунистов постановляет: все существующие в области союзы молодежи переорганизовать по примеру Российского Коммунистического Союза Молодежи…»

Долго, нарочито медленно, Вениамин складывает в стопку мелко исписанные листы. Его о чем-то спрашивали. Он отвечал невпопад. В зале погасили свет. Делегаты конференции делились табачком, весело перекликались:

— Тыгдинцы, черти! — кричали в коридоре. — Товарищи, кто видел тыгдинских делегатов?!

— Бачьте, хлопцы, це ж наш Кошуба! Как живешь-можешь, Лука Викентьевич? Как тебе комиссарится на той почте-телеграфе?

— Ходим до мэнэ, побачите! Без вас меня Раечка и на порог не пустит.

Голоса удалялись, снова возникали под окнами, невнятные, заглушаемые шагами. И вот все стихло. Неясно, как далекая звездочка, мерцала на хорах забытая лампочка. Вениамин остался один во всем огромном здании. Сердце вдруг защемило, будто он остался один во всей вселенной.

Внизу, в углу маленькой передней, все еще белели на полу притрушенные пылью клочки изорванной им фотографии. Он покосился на них и рассмеялся: «Призраки прошлого, вы не страшны тому, кто живет с открытым сердцем!» — Внезапно он остановился: «А что если судьба вновь сведет с Рифманом или Беркутовым? Ну что ж, постараемся не разминуться!» — Он пронзительно свистнул, толкнул дверь и выбежал на улицу.

Улица была пустынна.

Идти домой не хотелось. Он устал видеть молчаливый упрек в глазах отца: они не разговаривают уже полгода. Если бы не мать, он ушел бы из дому совсем, и ему стало бы легче. Бедная мама… Задержись он до полуночи, и она не ляжет спать, будет скользить легкой, неслышной походкой от черного крыльца до калитки и обратно, тоненькая, с огромными печальными глазами. Увидит его, и все в ней оживет. Рассияется всеми морщинками рано увядшее лицо, блеснут, как вспышка молнии, зубы. Коснется невесомой ладонью его руки, и зажурчит ее ласковый голос:

— Беня, Бенечка… ты пришел, сынок! А я ужин собрала тебе. Там, на кухне… Папа и дети легли. Ты уж, милый, потише. Ладно?

Он вымоет руки, съест все, что стоит на столе, и уйдет в свою комнату. С матерью говорить ему почти не о чем, хотя любит ее крепко. Разве она поймет, если ей сказать, что ему поручили организацию Коммунистического Союза Молодежи?

— Беня, — всплеснет она сухонькими ручками, — Беня, детка моя, да зачем тебе это? А если папа узнает, Беня? Ведь если бы не большевики, то наши рыбалки… Не водись с ними, Беня, они сделают тебя коммунистом!

А он давно уже коммунист. «Если папа узнает…» Вениамин горделиво вскидывает красивую голову. Все равно рано или поздно узнает и, всего вероятнее, завтра, если прочтет газету. Пусть узнает. Пусть… Нужна же какая-то разрядка.

Его вдруг неудержимо потянуло на Амур. Искупаться, освежиться, — сбросить усталость, чтобы снились легкие, волшебные сны!

Он ничуть не удивился, столкнувшись на спуске к Амуру, за кафедральным собором, лицом к лицу с Алешей, и радостно воскликнул:

— Лешка, ты?! Здорово!

— Здравствуй, — сдержанно ответил Алеша. Вид у него был измученный, под глазами тени. Мадам Попова проявила-таки хозяйскую власть и заботу: «старую посудину» вычистили и обмыли от трюма до капитанского мостика. Нет, хватай выше, включая и трубу. Бездельничать судовладелица не любила.

— Очень домой торопишься? — спросил Вениамин.

— Да нет, — ответил с заминкой Алеша. — Ждать- то меня некому.

— Тогда пошли, — не выпуская Алешиной руки, Вениамин повлек его к слабо мерцающей маслянисто-черной воде. У самого берега скрипел и покачивался огромный плот. Пылающими столбами отражались в реке огни Сахаляна. С пристани доносился неясный гомон: только что пришел снизу пароход.

От воды тянуло запахом тину и въедливым холодком. Алеша зябко повел плечами и предложил подняться на «Комету» за курткой.

— Хорошо у тебя здесь, Алексей, — вздохнул Гамберг, усаживаясь на палубную скамейку. — Река, огоньки и даже музыка…

Из стоявшего на набережной дома с распахнутыми неосвещенными окнами доносились приглушенные расстоянием звуки рояля. Музыка казалась пленительной и нежной. Это была песня, впервые прозвучавшая в этом городе более двадцати лет назад. Уловив знакомый мотив, Вениамин стал вполголоса напевать:

…Перестаньте играть, эта сила огня,

Эти нежные, страстные звуки,

Как ребенка, рыдать заставляют меня,

Вызывая забытые муки…

Алеша тоже любил эту песню. Но сейчас ему, усталому и голодному, показалось, что Вениамин держится на «Комете» слишком развязно.

— Ты только затем и позвал меня, чтобы развлекать, или у тебя дело? — спросил он не очень дружелюбно.

— Конечно, дело, — ответил, вставая, Вениамин. — Да я тебя, если хочешь знать, уже несколько дней ищу!

— Мы в рейс ходили, недальний, потом дровами запасались в Купеческой протоке. Чистились в Бурхановском затоне, — сдержанно пояснил Алеша.

— В общем-то я, как говорится, в курсе… Хотелось потолковать с тобой по душам.

— Ну что ж, если явилось такое желание. Мне скажут «иди», я иду. Скажут «стой» — стою. — Разговор принимал нежелательный оборот. Вениамину стала вдруг смешна задиристость Алеши.

— Вот чилим-то! — воскликнул он сквозь смех. — Вот орешек-то водяной, отовсюду, где ни тронь, колючки торчат. А нам, брат, вместе шагать да шагать, быть может до самого смертного часа!

— Ты так думаешь? — улыбнулся и Алеша. — Ну ладно, выкладывай, что за важное дело по ночам тебе спать не дает.

— Я к тебе как к коммунисту обращаюсь, — ответил после небольшой паузы Вениамин. — Партийная конференция постановила: «Все члены РКП (б), до 20 лет включительно, должны облкомпартом и местными организациями откомандироваться в Российский Коммунистический Союз Молодежи для участия в его работах». Ну а ты, как ни быстро растешь, из этого возраста еще не вышел. — И он стал увлеченно рассказывать, что теперь вся огромная территория от Байкала до Тихого океана будет объединена в единую Дальневосточную республику.

Вениамин притянул Алешу к себе:

— И борьбой за освобождение этой республики от белогвардейцев и интервентов станет руководить Дальбюро ЦК РКП(б). Необходимо начать работу с молодежью и в освобожденных от семеновцев городах Забайкалья. В первую очередь нужно будет организовать Коммунистические Союзы Молодежи в Сретенске и Нерчинске. Вот такие дела, братуха! Везет тебе, как ты ни прибедняйся.

— Так ты уже знаешь, что я еду? — воскликнул удивленно Алеша.

— Дитятко, я знаю многое такое, что и не снилось древним мудрецам, — с напускной важностью провозгласил Вениамин. Он закурил и протянул коробку «Лопато» Алеше. Тот взял папиросу, прикурил от огонька, неумело затянулся.

— Вот ты говоришь — «буржуята», — протянул насмешливо Гамберг. — Да мы здесь такие дела развернем, чертям в аду станет жарко, а не то что белякам за Амуром. Мы им покажем, всем этим фонам и баронам! Но это все. прелюдия: дела же у тебя в Сретенске предстоят такие…

Они ушли с «Кометы» за полночь. В доме на берегу были закрыты все ставни. Сухо пощелкивала под ногами галька. В реке всплескивала рыба. Маленький пароходик на приколе пыхтел, будто лез в гору, и окутывался облаками пара. Алеша уже не жалел, что ему повстречался Вениамин.

23

Собираясь на свою Первую конференцию, амурские большевики едва ли знали, что неделей раньше в Сахаляне состоялся, тоже первый на Дальнем Востоке, белогвардейский съезд. Одним из участников съезда это казалось чистой случайностью. Другие считали, что тут принято во внимание стратегическое значение городка: в хороший цейс можно рассмотреть «большевистский рай» — Благовещенск. Мысль же о том, что в данном случае оказалась притягательной фигура обосновавшегося там Гамова, не приходила в голову младшим по чину, старшие же об этом попросту умалчивали. А между тем этот не старый еще казак, сумевший утянуть из Благовещенского казначейства тридцать семь миллионов золотом, и был гвоздем всей программы. Заставить его раскошелиться «на дело спасения родины» — этак на пять-шесть миллионов — вот была цель, ради которой и затевалась вся эта кутерьма. Злые языки утверждали, что Гамов крепко не поладил с генералом Сычевым, который не единожды высказывался в том духе, что «знаменитое» гамовское восстание было затеяно с единственной целью — грабануть казну. На самом же деле, зная об этих разговорах, Гамов относился к генералу терпимо, хотя и считал его выскочкой и зазнайкой. «Деньги не пахнут» — эту истину экс-атаман усвоил давно и не считал нужным вступать в пререкания с теми, кто не имел их вовсе. Не беспокоило его и то, что все меньше находилось желающих завернуть к нему «на огонек», и некогда торная дорога к каменному особняку в тупике «Вечного Блаженства» постепенно зарастала травой. А званых обедов за последние полгода не было совсем. Вот почему Гамов крайне удивился, когда «сам Сычев» — командующий белогвардейскими частями, расквартированными но среднему Амуру, — нанес ему визит и без обиняков предложил устроить обед в честь генерала Сахарова.

Гамов попытался было сослаться на занятость и нездоровье. Кругленький, с жиденькими желтыми бачками Сычев округлил выпуклые глаза, хлопнул его по коленке, до смерти напугав примостившуюся там серую ангорскую кошку, многозначительно хохотнул:

— Знаем мы, батенька, ваше нездоровье, знаем, знаем…

Тогда Гамов стал мотивировать отказ тем, что не держит китайского повара, довольствуясь незатейливой стряпней жены. Сычев схватил его руку их сочувствием потряс, горячо заверяя, что это как раз то, что и нужно. Разве у белого офицерства, в каких бы стесненных обстоятельствах оно ни оказалось, не найдется средств, чтобы по русскому обычаю попотчевать дорогого гостя? Правда, Сахалян дыра, но и здесь есть неплохие рестораны, где смогут приготовить и зеленый черепаховый суп, и утку по-пекински, а на десерт подадут и сыр «рокфор», и самбук из свежих абрикосов. Или у Чурина не найдется доброго вина? И вино будет, старое, выдержанное вино…

— Друг мой, да не в этом ведь счастье! Не пойми, Иван Михайлович, превратно, не набиваемся мы на гостеприимство. Отнюдь нет!.. Все мы люди, все мы человеки, все мы патриоты своей несчастной отчизны и скитающиеся на чужбине солдаты. Спим мы на походной коечке, забыли о теплом рукопожатии, о женской ласке, о милых сердцу глазах. Что нам парадность, лакеи во фраках, все эти масседуаны и консомэ?! — Сычев как будто искренне расчувствовался, полез за носовым платком.

— Русских штец похлебать хоцца! — воскликнул он горестно. — Кулебяки, расстегайчиков, блинцов с икоркой отведать. Да чтоб не порциями было отмеряно, а лежало славной горкой да плавало в маслице, как бывало у маменьки родной! — Губы генерала стали маслеными, голос смиренным и просительным, что странно противоречило настороженному, колючему взгляду, в котором явственно читалось: «А ну-ка попробуй откажи…»

И Гамов сдался.

— Оно, конечно, — сказал он после недолгого раздумья, — только хлопотно очень, да и боязно: такая персона, вдруг да не угодишь…

— А чего тебе угождать-то, Михалыч, — шумно обрадовался Сычев. — Карьеры ты, слава богу, не делаешь и не собираешься! Живешь, как тебе бог на душу положит. Отдыхаешь на покое… Может, ты расходов боишься? Так скажи прямо. Я плачу!

Гамов замахал обеими руками, заклялся, забожился, и вопрос был решен. Они еще немного побеседовали, и, повздыхав: «Будь здесь моя старушка, разве стал бы я так навязываться», — Сычев вручил хозяину каллиграфически выписанный на золотообрезном картоне пригласительный билет на съезд и отбыл восвояси. И когда настало время, Гамов пошел на съезд представителей белогвардейской рати просто так, из любопытства: «Сахаров с приветом от Вильсона. Что ж, послушаем, куда теперь ветер дует…»

Никогда еще старенькое казино, стоявшее на одной из тихих, мощенных булыжником улиц пограничного городка, не видало в своих степах более изысканного общества, чем в это июльское утро. Белогвардейцы съехались в Сахалян со всего Дальнего Востока. Здесь были офицеры всех мастей и расцветок и всех видов оружия: от сумрачных и поджарых, с математически ясным умом артиллеристов и вытанцовывающих, как балерины, пехотинцев до седенького, давно уже разучившегося возводить какие-либо укрепления отставного фортификатора и грузного адмирала.

Это сборище казалось испуганным сахалянцам нашествием саранчи. Бегали и искали у Чурина и Ти Фантая анчоусов и сухих вин вышколенные денщики. Резались в карты и жаждали приключений молоденькие адъютанты. Не все было скромно, не все пристойно, но никто не жаловался на гостей. Любой урон с лихвой возмещался деньгами, ссориться с сахалянским населением белым было не с руки.

Возвратившийся недавно из Вашингтона генерал Сахаров не скупился на расходы и был шокирован фривольностью обстановки, в которой ему предстояло сообщить о результатах своей миссии. Эти резвящиеся на сиреневом потолке нимфы, эти шелковые ширмочки на окнах и огромное, во всю стену, трюмо, мутно отражающее все, что происходит в зале, действовали ему на нервы.

Высокий и статный генерал то и дело подносил к носу батистовый платок и окидывал собравшихся быстрым взглядом карих с прозеленью глаз. Тонкий с горбинкой нос, широкие и редкие, тронутые сединой и смыкающиеся над переносьем брови, высокий гладкий лоб, вьющиеся волосы делали лицо Сахарова незаурядным и запоминающимся с первого взгляда.

Сахаров, сняв белые замшевые перчатки, аккуратно складывает носовой платок, округлым и заученно-красивым жестом берет графин и наливает в стакан воду. Спокойствие… спокойствие… Лучше помолчать лишнюю ми- нуту, чем сказать то, чего не следует говорить. Какое ожидание написано на этих истомленных духотой и жизненной усталостью лицах! Что это там, на боковом панно? Орфей в аду? Очень хорошо. Он охотно возьмет на себя роль Орфея. Успокоить их, зачаровать, усыпить… И в разрисованный с тусклой позолотой зал полетели слова успокоения и надежды:

— Господа офицеры! В Белом Доме президент Вильсон горячо меня заверил, что Америка не остановится на полпути и станет помогать нам до тех самых пор, пока русскому дворянству не будут возвращены все его привилегии и утраченные материальные ценности. Именно это он и просил передать вам, господа. — «Черта с два, — копошилась где-то на задворках сознания предательская мыслишка. — Вильсон менее всего намерен рисковать. Эта ходячая добродетель откровенно заявляет, что Дальний Восток на данном этапе не может рассматриваться как плацдарм для похода иностранных и белогвардейских войск в Сибирь и за Уральские горы. Средства для дальнейшей борьбы с большевиками нужно изыскивать нам самим».

Но вслух Сахаров произносил нечто совершенно противоположное своим мыслям: ласкающее слух и убаюкивающее, как сказка: о симпатиях и антипатиях правящих кругов Америки, о надеждах, возлагаемых «самой демократической страной в мире» на свободную Россию… Он берет наполненный до краев водой хрустальный стакан, поднимает его и как бы в задумчивости продолжает:

— Мы сидели с президентом на веранде его загородной виллы за чашкой кофе. Президент Вильсон сказал: «Война между Японией и Советской Россией неизбежна…»

— Дай-то бог, — шумно выдохнул кто-то в зале.

— Бог этого не даст, — вкрадчиво сказал Сахаров, поставил стакан и возвысил голос: — Господа офицеры, прославленные полководцы, заслуженные генералы и вы, надежда империи, еще ничем не отличившаяся золотая молодежь! Сейчас США более чем когда-либо готовы протянуть нам руку помощи, в чем бы она ни выражалась: в теплом обмундировании или в консервированном беконе, в долларах или в живой силе. Слово, данное в Белом Доме, не прозвучит впустую. Это перст судьбы, и судьба ваша в ваших руках, господа! Вы, священная белая рать, должны сделать все от вас зависящее, чтобы война Японии с Советской Россией началась как можно скорее. Война приведет к ослаблению обеих сторон, и вот тут-то в решающий момент Америка и наложит свое «вето». Я зову вас в бой, господа, в бой до последнего дыхания. И родина-мать увенчает вас лаврами!

— В бой! — экзальтированно выкрикнул толстый лысоватый полковник и вскочил, громко рукоплеща мягкими ладонями. Все встали, гремя стульями и бряцая шпорами. Воинственные клики потрясли пыльные портьеры. Молодежь ринулась на сцену покачать вновь явленного пророка, но виновник торжества сделал протестующий жест и отступил в глубь эстрады. Ретивые почитатели ораторского искусства Сахарова, опрокинув стакан с водою и подмочив лежавшие на столе листки с набросками доклада, попрыгали обратно в зал.

Сделав легкий полупоклон и мелодично позванивая шпорами, генерал сошел с золоченой эстрады, с которой обычно увеселяли публику заезжие шансонетки, в охваченную ликованием толпу. Ему жали руки, кто-то предложил хранимое рядом с собой кресло, а он шел по истертой ковровой дорожке, показывая в широкой улыбке зубы, к дальней ложе, где ждал его адъютант. Когда Сахаров уселся, председательствовавший на съезде генерал Сычев хитренько улыбнулся и сказал с едва заметной ехидцей:

— А сейчас, господа офицеры, я предлагаю с глубочайшим вниманием выслушать мнение аборигена здешних мест, главы войскового правительства Ивана Михайловича Гамова.

Вздремнувший было под шумок Гамов крякнул, провел рукой по редеющим волосам и кинул недобрый взгляд на Сычева. Он никак не ожидал такого подвоха: попробуй тут выкрутись, когда продремал добрую половину доклада. «Стукнуть розовую ехидну по плеши или оттягать за реденькие бачки, чтобы не выставлял дураком», — подумал нерассудливо Гамов и глянул исподлобья вокруг.

Он увидел приветливые лица. Все улыбались. Сахаров привстал с кресла в своей ложе и, снисходительно похлопывая ладонями, пропел своим звучным баритоном:

— Просим, наказного атамана, нижайше просим!..

Незаметным движением водворив на место верхнюю пуговицу парадных касторовых с желтыми лампасами брюк и поскрипывая мягкими сапожками, экс-атаман ленивой поступью направился к золоченой эстраде. Улыбающийся Сычев розовым амуром подлетел к ее краю, протянул ему руку и почти втащил по узенькой лесенке наверх.

— Смелее, смелее… — свистящим шепотом задышал он в ухо. — Мы все вас любим и ценим. Нужно же сделать кому-нибудь великий почин!..

Гамов приосанился, прижмурил светлые глаза. От него ждут речи. Что ж, он произнесет ее, как произносил уже однажды по ту сторону Амура, б то время она была неплоха, а теперь, два года спустя, так неожиданно предоставился случай ее повторить, к тому же никто из сидящих в зале ее и не слышал. Это, пожалуй, даже к лучшему, что он не собирался сегодня говорить, не ломал голову над чем-либо новым. Лучше не придумаешь, ей-богу, нужно изменить форму обращения и только. И как тогда, в марте восемнадцатого, когда он звал благовещенских реалистов под знамена затеянного им мятежа, Гамов шагнул вперед, обласкал взглядом тесные ряды офицеров, картинно поклонился и начал:

— Дорогие соратники, дорогие гости! Век наш — век мрачного пессимизма! У современного передового человека нет ни счастливых грез, ни веры в высокое; его оставили идеально-чистые мечты, которые вели людей великих к славе бессмертных подвигов…

Речь, видимо, производила впечатление: по залу пронесся шелест голосов. Экс-атаман возвысил голос:

— Невыносимо тяжело должно быть нравственное состояние человека, который не утратил еще веры в то, что он — образ и подобие бога. Представьте себе юношу, окончившего курс наук; у него много знаний, перед ним широко открыты двери к разносторонней, полезной для отечества деятельности…

— Ну, уж это слишком! — гневно перебил его темноволосый, сидевший во втором ряду офицер, вскидывая смуглое скуластое лицо и рубанув рукою воздух. Он вскочил, бесцеремонно двинув своего соседа, шагнул к эстраде и повернулся лицом к сидящим в зале. Темные глаза его пылали.

— Ваше превосходительство, — обратился он, не забыв при этом щелкнуть каблуками, к генералу Сычеву. — Не мне указывать вам, старшему по чину, как вести столь ответственное собрание, к тому же мы все ваши гости, но то, что сказал здесь атаман Гамов, не вселяет в наши сердца бодрости и… простите… звучит несколько экстравагантно, если не сказать больше! Такие речи на съезде белого офицерства явно неуместны. Мы не мальчишки! И даже те из нас, кто сидел год-два назад на школьной скамье, оросили своей кровью не одну пядь родной земли, прежде чем перешли Рубикон и стали скитаться по чужим городам и весям. И Маньчжурия для нас — сторонушка не дальняя да печальная! Там, за Амуром, мы оставили все, что нам дорого. Не вернуть этого — значит пулю в лоб! Каждому… каждому, кто сидит в этом зале. И нет иного выхода, и не будет!

— Кто это? — спросил Сахаров у адъютанта. В его холодных глазах блеснуло что-то похожее на любопытство, но он тотчас же опустил их и стал внимательно разглядывать свои крупные белые руки.

— Это представитель ставки Семенова, ваше высокопревосходительство, — почтительно привставая, ответил вполголоса адъютант, — поручик Беркутов.

— Вы с ним знакомы, Городецкий?

— Так точно, — краснея от удовольствия, подтвердил синеглазый и румяный адъютант. — Мы с ним учились в Благовещенской…

— Отлично! Вы его мне потом представите. Умница! Как он отчитал этого… этого… — Не найдя нужного слова, генерал Сахаров весь подался вперед и стал самым внимательным образом смотреть и слушать.

Беркутов пренебрег раззолоченной эстрадой. Он стоял внизу — там, где обычно сидели музыканты, — подтянутый и строгий, сверля своих слушателей напряженно-острым взглядом небольших, глубоко посаженных глаз, и после коротенькой паузы заговорил уже более спокойно, без жестов, с вытянутыми по швам руками.

— Да простит мою дерзость наказной атаман Гамов, — а он должен меня простить, — мы с ним земляки и оба скорбим о судьбах земли амурской, — но ни я, ни присутствующие здесь молодые офицеры, мы не можем с ним согласиться. «Широко открыты двери к разносторонней полезной деятельности», — проскандировал он с едкой усмешкой. — Вы слыхали? Это на чужой- то стороне, где и сокола зовут вороною?! Нет… у нас иная дорога! Мы, двадцатилетние, посвятили свою жизнь оружию и мщению!

— Верно, Донат! Молодец, Беркутов! — раздалось в зале. Несколько человек вскочили на ноги, кто-то прокричал «Ура!»

— Слава творцу! — поручик поднял руку, глаза его сверкнули. — В наших рядах нет двурушников, я могу говорить откровенно, не боясь, что выдам военную тайну…

Лица сидящих в зале отливали тусклой бледностью мертвечины, но глаза жили. Многие из них, как палые листья, подхваченные октябрьским вихрем, докатились до берегов Тихого океана от Балтики и от Черного моря, питаясь скудной надеждой на победоносное возвращение в рядах интервентов. Изгои… Они всюду были теперь пришельцами, и Дальний Восток был только этапом на их непродуманном пути.

А молодые… Беркутов знал, как в застенках контрразведки они воспитывали в себе храбрость. Они вырезывали на спинах истязуемых кровавые звезды, меланхолично напевая: «По небу полуночи ангел летел». Они срывали у своих жертв ногти. Они закапывали людей живыми в землю… Вот сидит двадцатичетырехлетний прапорщик Пономаренко. Волосы встанут дыбом, если он поведает, как взял из Благовещенской тюрьмы «комиссаров», шестнадцать из которых были потом зарублены у брошенной каменоломни.

Беркутов понимал, что от него зависело, выйдут ли они сегодня отсюда с верой в себя или, трезво глянув на дно своей могилы, потихоньку отойдут в небытие.

Он рванул из-за борта мундира руку, поднял ее, как для присяги:

— Господа офицеры! Мне посчастливилось быть полномочным представителем атамана Семенова в Токио. И я беру на себя смелость утверждать, что, ведя лирические собеседования с «товарищами-большевиками», японское командование неослабно и тайно готовит удар.

Раздались дружные рукоплескания. Беркутов пожал широкими плечами, низко поклонился. Темные гладкие волосы упали ему на глаза. Выпрямляясь, Донат резким движением откинул их назад и стал спокойно излагать, каких уступок ждут японцы от ДВР. Потом, зорко вглядываясь в лица, зашагал в дальний конец зала. Он сделал всего несколько шагов, когда к нему подскочил Городецкий.

— Пойдем со мной, друже, — шепнул, обнимая Беркутова за плечи, адъютант, — мой патрон горит желанием познакомиться с тобой.

Чтобы скрыть охватившее его ликование, Беркутов взъерошил светлые кудри своего бывшего однокашника и спросил на ухо:

— Мед пить или биту быть, Игорек?

Городецкий не успел ответить. Генерал Сахаров шагнул им навстречу и, как равному, протянул Беркутову обе руки.

24

Тщательно выбритый, благоухающий и свежий, Гамов встречал гостей у садовой калитки, приветливо улыбаясь, жал руки, проводил в гостиную. Когда все оказались в сборе, пригласил откушать:

— Прошу, господа, прошу… — гостеприимно возглашал он, распахивая дверь в прохладную, со спущенными жалюзи, столовую и пропуская вперед себя «цвет русского оружия». — Я рад, душевно рад, — приговаривал он, рассаживая вокруг большого овального стола офицеров.

— Не обессудьте, дорогие гости, китайского повара мы не держим: прихоть жены, она у меня брезглива, как кошка. Впрочем, по кухонной части она кое-что маракует, в этом вы сейчас убедитесь. — Усадив последнего гостя, Гамов подошел к ведущим во внутренние комнаты дверям, сложил руки рупором и крикнул: — Марина, Мариночка, где ты запропала, ау?!

Дверь распахнулась, и в ее проеме, как в раме, показалась экс-атаманша. Несмотря на жаркий день, она была в черном, наглухо застегнутом платье, с маленьким аметистовым кулоном на груди и бледной розой в высоко поднятых густых и тонких волосах.

— Моя супруга Марина Михайловна, — представил ее Гамов.

Марина молча улыбнулась, молча поклонилась. Лицо ее слегка порозовело, пухлые губы остались полуоткрытыми, за ними белели ровные зубы. Несмотря на перенесенные житейские передряги, Гамова казалась все еще молодой и привлекательной.

Гости вскочили и стали прикладываться к ручке. Первым после положившего начало этой церемонии Сахарова подлетел к Марине толстенький и коротконогий Сычев. Последним склонился перед нею тощий седой полковник Краевич. Глядя на него сверху вниз, Марина жалостливо, по-бабьи, подумала: «А этот куда? Сидел бы дома, качал бы внуков».

Марина села за стол и, улыбаясь все той лее немного смущенной и растерянной улыбкой, попросила «не побрезговать и отведать хлеба-соли». Гости приступили к закускам, расставленным вперемежку с винными бутылками и графинчиками разноцветных настоек.

Зернистая икра перекочевывала из двух фарфоровых бочоночков на тарелки. Сахаров взял полупрозрачный, истекающий жиром ломтик лососины. Сычев придвинул к нему маринованные груздочки и затейливый салат из крабов.

— Не правда ли, ваше превосходительство, все очень мило?

Сахаров благосклонно улыбнулся. Серебряные чарочки, до краев наполненные «Зейскими брызгами», звякнули, опустошились и стали на место.

— Чем бог послал, чем бог послал… — потирал руки радушный хозяин. — Черри-бренди, джип… все это чепуха, доложу я вам, господа!

— Можно подумать, что, живя в Сахаляне, вы теперь всему предпочитаете ханшин, — засмеялся Беркутов.

— О, нет, Донат Павлович! — улыбнулся ответно Гамов. — Вкусы мои остаются неизменными. Еще по стопочке горного дубнячка, господа!

— Мне все равно. Веселие Руси есть пити, — блестя темными глазами, усмехнулся Беркутов, принимая очередную чарку.

— Наша дань матушке Рассее, — нарочито растянув последнее слово, поддержал его Сахаров. — Помянем ее добрым словом и на чужбине.

Он поднял рюмку и потянулся через стол к хозяину. Гамов вскочил и, расплескивая вино, бросился к нему по скользкому паркету.

Гости шутили и смеялись, хвалили равиоли из рябчика и осетрину в белом вине с шампиньонами и лимоном, пили за утраченную родину, за здоровье хозяйки и, быстро захмелев, просили туфельку.

Марина дать туфельку отказалась. Она чокалась со всеми и пригубливала рюмку, но пила мало.

— Скушно что-то, — сказала она громко. — Вы бы, молодые, песню какую, а?

— Браво, Марина Михайловна! — воскликнул Сычев. — Слышишь, Саша, нужно уважить даме, — обратился он к своему чернявому адъютанту Рифману. — Ну-ка, нашу застольную!

Рифман немного поломался и вдруг запел с бесшабашной удалью:

— Разольем, друзья, по жилам

Золотую кровь Шампаньи…

Он повел пушистой бровью в сторону Беркутова и Городецкого, и они тут же подхватили:

Чтобы головы вскружило

Безрассудностью желаний…

Гамов подмигнул жене. Марина вышла, и сразу внесли шампанское.

Сахаров не стал есть последнего блюда, потыкал вилкой и задумчиво катал зеленую горошину из гарнира.

«Скучает, — думал, поглядывая на него с опаской, Сычев. — Чем бы его развлечь? Эх, не догадались подсадить в беседку музыкантов!»

Гамов подливал себе вина, уже забывая о своих обязанностях хозяина. Обычно он пил мало, но его клонило в сон; он привык спать в это время и теперь искусственно возбуждал себя.

В квадратной столовой становилось душно. Жалюзи были подняты, и окна распахнуты в сад. Слабый ветерок колыхал плотные чесучовые шторы. Тускло поблескивал хрусталь. Грязным пятном возле каждого прибора выделялась на белой скатерти скомканная салфетка. Даже цветы в высоких и хрупких вазах поникли.

«Не нужно было смешивать ландыши и розы, — устало думала Марина. — Они убивают друг друга». — Ей нужно было пойти распорядиться, чтобы десерт подали на веранду, но лень было сдвинуться с места. Бойка- китайчонок спросил ее о чем-то. Марина, не расслышав, утвердительно кивнула головой. Внесли землянику со взбитыми сливками. Крупные, сочные ягоды в белоснежной пене. Все обрадовались, как дети.

Никто и не заметил, как в комнату бочком просунулся семилетний Мишенька. Смотреть со стороны — дитя как дитя. А он подкрался к столу, схватил лежавший с краю первый попавшийся кусок, запустил в него белые зубы, да вдруг шваркнул кусок об пол и завыл дурным голосом:

— Мня… мня… мня…

Марина Михайловна побледнела, вскочила со стула и, схватив за руку, потащила упиравшегося сына вон. Сахаров вздрогнул, торопливо достал платок и стал вытирать лицо. Все переглянулись, стало отчего-то неловко. Сквозь неплотно притворенную дверь было слышно, как хозяйка дома выговаривала кому-то:

— Все Мишка поел, говоришь? Нет, тут уж не иначе твоя рука приложилася! Я ж тебе, зараза, по-хорошему говорила… — сердитая речь прервалась звонкой пощечиной и чьим-то приглушенным плачем. — Земляничка-то, она скусная ягодка, на даровщинку-то… Скусная, а?

Гамов побагровел, быстро встал и прихлопнул дверь. Никто не притрагивался к землянике. Экс-атаман распахнул двери на веранду и предложил освежиться сигарами и кофе.

На веранде под защитой полосатой маркизы было прохладно и тихо. От недавно политой клумбы тянуло мятной свежестью и резедой. Полукруглые ступени вели в запущенный, сбегающий к Амуру сад. На шестигранных столиках топорщились туго накрахмаленные скатерки, вокруг них теснились светлые плетеные кресла.

Пожилой лакей с помятым лицом, задыхающийся в своем черном фраке и размякших воротничках, и шустрый бойка в свежей курточке, с тонкой косичкой на затылке, видимо только что умывшийся, румяный и круглоглазый, внесли лакированный с крохотными фарфоровыми чашечками поднос, большой серебряный кофейник и корзинку с сухариками и пирожными «Микадо». Появились пузатенькие зеленые бутылочки с бенидиктином. Извинившись за все еще отсутствовавшую жену, Гамов неумело принялся разливать кофе.

Молодежь, гремя шпорами, ринулась в залитый клонящимся к западу солнцем сад. Белокурый адъютант Сахарова Игорь Городецкий подбежал к качелям, вскочил на них с размаху и стал раскачиваться, заливаясь счастливым смехом. Два других офицера, тоже хохоча во все горло, пытались стащить его за длинные ноги и болтали, как скворцы, пересыпая свою речь английскими фразами, что считалось большим шиком, — по-английски говорили американцы и свободно изъяснялись союзники-японцы.

«Жеребцы стоялые, — подумал с внезапным раздражением Гамов, — жируют от безделья. Я в их годы сено косил, коня сам ковал, в лес за дровами ездил на утренней зорьке. Эх…» И внезапно до боли захотелось вернуть то далекое время, и все, казавшееся когда-то будничным и трудным, вдруг растрогало и умилило до слез.

Генерал Сычев, примостившийся со своей чашкой на широких перилах, задумчиво прихлебывал обжигающе-горячий кофе.

Сахаров шагал по уставленной карликовыми деревцами в кадках веранде. Было отвратно сознавать, что здесь, в благополучном гамовском доме, он, как в осколках разбитого зеркала, вдруг увидел карикатурное изображение собственной судьбы. Он тоже пытался организовать восстание в Муроме — когда был еще всего- навсего подполковником — и потерпел фиаско. С тех пор он сделал блистательную карьеру, но слава главаря неудавшегося мятежа сопутствует ему повсюду. Что и говорить, Гамов не гнался за чинами. Этот казак оказался дальновиднее: он разбогател на своем мятеже и при первом удобном случае отошел от дел. Живя в довольстве, Гамов и не подозревает о том, что существует еще нечто, роднящее их обоих. И у него есть шестилетний сын, Борис, единственный наследник его сомнительной славы. Все, как у Гамова, все… И даже хуже! Неизмеримо хуже. Сахаров вдруг заговорил хрипловато и гневно:

— Я ехал из Америки окрыленным, но что же я увидел по возвращении? Ведь это, господа, преступно! Преступно в отношении самих себя! Я ждал здесь на съезде от людей, умудренных опытом и годами, мудрых, проникновенных речей, а услышал детский лепет. Признаюсь, только речь поручика Беркутова меня искренне порадовала и взволновала. В этом юноше бьется сердце истинного патриота. Расшевелить и заставить мыслить мозг погруженного в Нирвану морфиниста или кокаиниста — подвиг. Но подвигом вдвойне было бы расшевелить вас, господа.

Осторожно поставив на пригретые солнцем перила пустую чашку, генерал Сычев соскочил на пол.

— Я вас, ваше превосходительство, не совсем понимаю, — жалобно протянул он. — Наши люди в состоянии полной депрессии. Чем тут поможешь? Да пусть… пусть американцы берут себе Камчатку и Чукотский полуостров, пусть отторгнут Сахалин, ну… даже часть Приморья.

Сахаров презрительно фыркнул и повернулся к Гамову. Экс-атаман машинально приподнялся, изо всех сил втягивая выпиравший живот.

— Вот вы, атаман Гамов! — крикнул Сахаров, уже не владея собой. — Вы, сильный и волевой в начале любого дела, пасуете перед малейшими трудностями. Вас ничему не научили ни Дума, ни большевики! Вы забились в тихую заводь, спрятали голову под крыло и решили отсидеться, не так ли? Что ж, если вы боитесь снова быть битым, так не пожалейте хоть на святое дело денег. У вас миллионы, а вы трясетесь над ними, как Гобсек! Одумайтесь, пока не поздно, иначе не видать вам России, кроме как отсюда, с правого берега Амура! — Все уставились на Гамова. Прищурив светлые глаза и выпятив нижнюю губу, он, казалось, всем своим видом говорил: «А мне и так хорошо. Да, мне чертовски повезло. Что ж, ищите и вы свою удачу». Он не обмолвился ни словом.

«Хам, — подумал обиженно Сахаров, — педагогусь… урвал жирный кусок и доволен. Правильно заметил Беркутов, что эта ворона нам не оборона!» — Генерал уже жалел, что дал волю своим чувствам, и стал натягивать перчатки. Задвигали стульями и остальные. В это время за садом раздались выстрелы и какие-то крики.

Молодым офицерам вскоре прискучили качели. Они пошли по едва заметной дорожке в тенистую, расступающуюся с каждым шагом глубь запущенного сада. Горьковато пахло черемухой и омытым недавним дождем серебристым тополем. Над усыпанной одичалой ромашкой куртиной гудели пчелы. Дальше, до самой каменной стены, замыкавшей сад со стороны Амура, тянулась лужайка, испестренная колокольчиками и сараной.

Смуглый до черноты Рифман и нежнолицый, как барышня, не поддающийся загару Городецкий, бросившись наперегонки, легко перемахнули низкую стену и скатились по зеленому откосу к реке. Беркутов шел за ними не спеша и улыбаясь с чувством явного превосходства, снисходительно и нагловато.

Они все трое были оттуда, из-за Амура. Гамовский мятеж был их боевым крещением: они вместе бежали сюда в марте восемнадцатого и вернулись в Благовещенск в сентябре. И все же он был неизмеримо выше их обоих: Рифман откровенный садист, без совести и чести, он не внушает даже простого доверия. А Городецкий… Городецкий еще опаснее и хуже: он колебался. Жизненный же путь Доната предопределен раз и навсегда.

Беркутов присел у самой воды на широкий и плоский, горячий от солнца камень. Сцепив на коленях руки, он стал вглядываться в русский берег, узнавая — и почти не веря в это — очертания знакомых зданий. Трехэтажная гостиница «Россия», каменные особнячки…

Амурские волны бьются о камень и обдают лицо и руки водяной пылью. Река вспыхивает бликами всех оттенков- перламутра, отливает эмалевой синевой. Если переплыть… если идти прямо-прямо по деревянным мосткам тротуара, то всего четыре квартала — и отчий дом… В сущности это пытка! Мучительная, изо дня в день повторяющаяся пытка: смотреть вот так и не быть в состоянии что-либо предпринять. Да, радость, с которой он ехал на съезд, давно померкла. Он не узнал ничего нового об оставшихся на той стороне, ни о мачехе — она была такая добрая, заботливая, — ни о Маргарите, которая по какому-то молчаливому сговору вот уже годы, как считается его невестой: «вот только бы прогнать большевиков…» А большевики гонят их самих все дальше, вместе с союзниками-японцами. Тут уж не до свадеб! Сначала он обрадовался встрече с Игорем, но тот или не догадывается о его чувствах к сестре или не хочет их понять.

Рифман и Городецкий лежали на серебряной косе, подставляя высоко подстриженные затылки солнцу. Сашка черен, как негр. Нет, как его душа. Тело Игоря тепло розовеет на песке. Наверное, такое же тело у Маргариты. Как странно, что она все еще в том городе, где диктуют свои законы большевики. Донат вымыл руки. Вода была теплая. Он любил купаться в Амуре, но сейчас он боялся, что если войдет в воду, левобережье притянет его, как магнитом притягивается иголка.

На том берегу купаются ребятишки, оглашая воздух доносящимся до Маньчжурии визгом. Здесь же пустынно и тихо, только у еле приметной ведущей в гамовский сад калитки маячит часовой. Он тоже загляделся на ребятишек. Может, они напомнили солдату его собственное детство?

Впоследствии Донат и сам не мог вспомнить, как очутился он возле часового и протянул руку к ружью. Солдат был невысок и плотен, с широким лицом и коротким тупым носом. И ружье он держал неуклюже, вцепившись в него обеими руками.

— Не положено, — испуганно залепетал часовой, — ваше… это самое, не положено… Уйдите, стрелять буду! — крикнул он отчаянно. — Не велите греха на душу брать!

— Никто и не узнает, дурашка, — сказал Беркутов почти ласково. — Дай-ка я пугну этих шельмецов! — Он потянул к себе винтовку. Солдат выпустил ее почти без сопротивления. В глазах его стояли слезы. С ружьем наперевес Донат метнулся к берегу.

— Эй вы там, — крикнул он лежащим на косе, — смерти или живота? — Это должно было напомнить им то безмятежное время, когда все они бегали в коротеньких штанишках и играли — только играли — в войну. — Сдаетесь? Руки вверх!

— Сумасшедший, — донеслось до него с косы. — Вот быдло! — Шутка, видимо, не понравилась. Рифман и Городецкий разом очутились в воде. Беркутов выстрелил в зыбкую рябь реки, и белый бурунчик пены взметнулся около пловцов. Рифман нырнул, а Городецкий, смеясь, перевернулся на спину и отдался течению.

Игры не получилось. Внимание Доната вновь привлек противоположный берег: там все еще копошились дети. Лет семь-восемь назад и он сам, и его друзья почти на том же самом месте- играли в индейцев, сокрушаясь лишь о том, что в Амуре нет ила для раскраски тел. А теперь сердце полно горечи и пепла несбывшихся надежд. Чужая земля и… чужая земляника. Считанные ягодки… А там все по-прежнему. Прыгают, веселятся, как черти. Жрать нечего, а веселятся. Натощак, а пляшут! Ах, так… — Хмель ударил ему в голову. Донат вскинул винтовку, прицелился и… почти сразу же увидел, как на том берегу, нелепо взмахнув руками, упала одна фигурка.

— Допрыгались, большевистские отродья! Получайте еще, нате!.. — Теперь Беркутов прыгал сам и хохотал, как белозубый дьявол. — Заметались?! Только двух подстрелил! Кто там следующий?

— Что ты делаешь, безумец?! Это же дети! — Городецкий повис на его руке.

— Ваше благородие, ваше… — плакался тут же, по-бабьи закрывая лицо руками, белобрысый часовой.

Рифман не спеша оделся в сторонке и подошел к ним, приглаживая расческой влажные, лаково блестевшие волосы.

— Да уймись ты, быдло! — прикрикнул он на солдата. — На, возьми свою игрушку и чтоб духу твоего здесь не было! — Он вырвал у Беркутова винтовку и отдал ее солдату. — Разиня, сам себя под расстрел ведешь, — буркнул он сквозь стиснутые зубы.

— Это неслыханная жестокость! Это злодейство… — трясся в нервном ознобе Городецкий. — Это преступление!..

— Ты смешон! — Рифман смерил его взглядом, улыбнулся и брезгливо передернул плечами: — Смешон и неприличен! Сначала оденься, пай-мальчик, а потом уже пускай пузыри. — И обернулся к Беркутову: — Дай-ка я тебя поцелую, Дон, — сказал он, глядя своими непроницаемыми глазами в брызжущие бешеным весельем глаза Беркутова. — Так их и надо: всех, от мала до велика, под корешок! — И, расцеловав Беркутова в обе щеки, бережно обнял его за плечи и повел к садовой калитке.

Генерал Сычев сердито пробежался по заросшей дорожке. Дразнить большевиков из Сахаляна глупо и недальновидно. Беркутов, да и другие, не сегодня-завтра уберутся отсюда, а ты как-никак здесь живешь. Мало того, что подрывается престиж белой армии, так рукой подать и до международных осложнений. Найдутся писаки, раззвонят по радио-телеграфу… Остановившись перед Беркутовым и приподнимаясь на цыпочки, генерал сердито забубнил ему в лицо:

— Дорогой Донат Павлович, не ожидал от вас, честное благородное слово, не ожидал! Ну добро, нанесли бы вы врагу непоправимый урон, а то курам на смех: подстрелили оборвыша или сопливую девчонку, а зачем — и сами не объясните толком. Рукоблудие!.. Озорство!

Беркутов недобро усмехнулся: сделанного не поправить ни длинными нотациями, ни жалостливыми словами. Чего же от него ждут? Чтобы он вытянул руки по швам и, склонив голову, смиренно попросил: «Простите меня, я больше не буду?..»

Горят хищническим пламенем глаза у Сашки. Рифман пойдет теперь за ним в огонь и воду. Он и восхищается, и завидует. А Игорь плачет где-нибудь под кустом. Донат тряхнул головой и глянул на Сахарова. Тот откровенно любовался молодым офицером, но, встретившись с ним взглядом, приличия ради счел нужным его пожурить.

— Беды… да мы что, доктора?! — грубовато вмешался Гамов. — Видели убитых? Шумим-шумим не знай из- за чего, а те, может, давно дома. Аж в горле пересохло, ей-богу! Пойдемте-ка, господа, чего-нибудь выпьем.

25

Сразу же после партийной конференции в Благовещенске начался IX Чрезвычайный съезд трудящихся Амурской области, на котором вовсю распоясались анархо-максималисты.

— Не надо нам никакого буфера! — надрывался один из лидеров.

— Товарищи, вы все обмануты: большевики хотят нас сдать японцам, — вторил ему другой.

Хозяйственные амурские хлеборобы слушали всех «орателей» и в коридорах под шумок обменивались мнениями. Идти под «японца» никому не хотелось. Еще не заросли в деревнях травой пожарища и могилы убитых и сожженных заживо людей. Не верилось, что те самые большевики, которые истребили тысячи интервентов, а остальных прогнали с амурской земли, стали бы вдруг с ними якшаться.

Обнаружилось, что анархо-максималисты успели склонить на свою сторону интернациональный полк, добровольно вступивший в ряды Красной Армии и уже готовый к отправке на Восточный фронт.

— Отправляйте нас на запад, — заявили интернационалисты. — Мы поедем только домой. — Им пытались растолковать, что Семенов не пропустит поезд через Читинскую область.

В ответ раздались выкрики:

— Прорвемся силой! Семенову не до нас!

Находились и такие, что хладнокровно заявляли о готовности договориться с атамановцами.

Самым же тревожным в этой истории было то, что полк имел на вооружении четыре танка. Родиной этих танков была Франция. Мильерановское правительство в свое время направило их в дар адмиралу Колчаку. Но не успел дорогой подарок доплыть до Владивостока, как судьба Колчака была решена. История же танков только начиналась. Едва они очутились во владивостокском порту, как ими заинтересовались японцы и попытались прибрать к рукам.

Владивостокские железнодорожники, затеяв очень сложные маневры, перегоняли платформы с танками из одного тупика в другой и однажды ночью погнали их на Хабаровск. После апрельского выступления японцев хабаровские большевики переправили танки в Амурскую область, и здесь благовещенцы передали их интернациональному полку. Теперь анархо-максималисты склоняли полк к вооруженному восстанию, разъясняя, что большевики заключили договор с японцами о передаче всей власти буржуазии, а бывших военнопленных — белогвардейцам. Свою пропаганду они подкрепляли рассказами о расстреле атаманом Калмыковым венгерских музыкантов в Хабаровске.

В тот же день интернационалисты перебрались из здания духовной семинарии на дачи, беленькие, словно кораблики, домики, разбросанные по обнесенной высоким забором роще, напротив недостроенного собора.

Меж тем местные финансовые тузы, узнав о близящемся «перевороте», окружили вниманием будущих «защитников». С винокуренного завода привезли в рощу бочонок спирта. Владелец табачного магазина прислал ящик отменных папирос. Пивовар Залесский и кондитер Чакальян тоже внесли свою лепту, не ударили в грязь лицом и другие. Налетели девицы не весьма высокой добродетели. Заиграла музыка. На полянках под дубками закружились пары.

Пробравшиеся в Благовещенск тряпицынские выученики уже потирали руки.

…Внеочередное заседание облревкома заняло не более десяти минут. Трилиссер, не вставая с места, зачитал решение:

«1. Принять срочные меры по обеспечению в городе революционного порядка.

2. Предотвратить выступление анархистствующих элементов.

3. Вывести без кровопролития с территории, занятой мятежным полком, танки».

Он помедлил и спросил:

— Но, может быть, прежде чем приступим к практическим шагам, попытаться договориться мирно, разъяснить интернационалистам суть буфера? Как смотрите, товарищи?..

Решение было единогласное: организовать митинг, воззвать к пролетарской совести интернационалистов, растолковать им идею буфера.

В отличие от прежних митингов — шумных, полных истерических выкриков анархиствующих молодчиков, на этот раз мадьяры слушали оратора с огромным вниманием. Говорил Трилиссер, которого они знали как стойкого большевика. Рядом с ним находились посланцы партии из Москвы.

Трилиссер говорил спокойно, не давая воли своему темпераменту, чтобы переводчик мог продублировать его для тех, кто плохо понимал русский язык. Буфер — идея Ленина. Буфер — временная уступка, чтоб избежать войны с Японией и дать окрепнуть Советской России…

Ленину мы верим, — заявили интернационалисты. — Нашими руками буржуазия не воспользуется. Мы защищали Советскую власть, и останемся ей верны…

Зарождавшийся конфликт был ликвидирован, попытка анархо-максималистов использовать венгров в своих черных целях потерпела провал.

26

Анархо-максималисты, узнав о состоявшемся митинге, утратили интерес к интернациональному полку. Девятый Чрезвычайный съезд единогласно голосовал за буфер. Отрезвившиеся интернационалисты выехали на Восточно-Забайкальский фронт бить Семенова.

В городе появилась первая книга Ленина «Детская болезнь левизны в коммунизме». Ее неотразимая полемика с левацкими заскоками развеяла все сомнения амурских большевиков, помогала им разрешать самые сложные вопросы. Книгу читали по ночам, устраивали громкие читки в организациях, но это был единственный и уже обветшавший экземпляр. Жить ему оставалось недолго.

— Эту книгу должен прочесть каждый, — сказал Вениамин, наблюдая, как бережно укладывает ее на верхнюю полку несгораемого шкафа редактор «Амурской правды» Караваев. — Нужно ее переиздать.

— Если бы у нас была хорошая бумага, — грустно улыбнулся старый большевик.

— Издадим на оберточной! — пылко воскликнул Вениамин. — Потомки с нас за это не взыщут.

На другой день ему поручили переиздание и редактирование книги. А вскоре стало известно, что нужно послать представителя амурской молодежи на Третий съезд комсомола в Москву. Вениамин нервничал, ему казалось, что не найдется достойного парня. О девушке и говорить не приходилось, любой не по плечу предстоящая дорога. Но на заседании Оргбюро Амурского комсомола отпали все сомнения: решено было послать Петра Мацюпу. Мацюпе выдали мандат, в котором значилось: «Постановили: принимая во внимание, что с экспедицией, которая едет на днях в Верхнеудинск, предоставляется возможным послать тов. на 3-й Всероссийский съезд молодежи в Москву… Представителем не выборным, а по назначению Оргбюро решено послать тов. Мацюпу Петра».

Вшивая в подкладку пиджака многократно сложенную бумажку, ширококостный и медлительный в движениях парень неожиданно для себя разволновался. Отдавая его в духовную семинарию, — пристроить сына в другое учебное заведение мужику не представилось возможным — отец заявил ему напрямик:

— И в мыслях не держу видеть тебя долгогривым попом. Кончишь нужные классы — и в деревню учителем.

— Хорошо, батя.

— При школе всегда клочок земли найдется. Сад посадишь. Пчел разведешь. Земля наша амурская щедра безмерно. Худо то, что народ здесь все пришлый, все оглядывается назад: «У нас в Рассее, да у нас в Рассее…» А пора бы про это уже и забывать! Волковские вон казаки вздумали было вернуться на Терек, а он их не принял. Переболели все трясучкой — которые даже померли там, — а остальные снова на Амур вернулись. Наша родина теперь здесь, ее и надо украшать. Нет вольготнее здешних мест!

В апреле восемнадцатого отец заявился к Мухину и сказал, что на берегу Бурей облюбовано иркунскими мужиками большое земельное угодье, и они намерены создать сельскохозяйственную коммуну.

— Что ж, дело задумано хорошее, — ответил председатель Совнаркома. — Разрешение дать тоже нетрудно. А что вы там, на голой земле, голыми руками станете делать?

— Да мы не голыми руками за землю хватаемся, — прищурил Семен Мацюпа лукавые хохлацкие глаза. — То ж кулацкий хутор, и там такая справа! Хозяин его добре запоганил себя в гамовском мятеже и как сиганул на китайскую сторону, так о нем и доси ни слуху ни духу. — Разрешение на организацию коммуны было получено, и отец направился в семинарию.

— Учишься, сынок?

— Учусь, батя.

— А не думаешь ли ты, что твоя наука могла б теперь на доброе дело сгодиться?!

В тот же день они выехали к себе в Иркун и деятельно взялись за организацию коммуны. К ним примкнула деревенская беднота. Богатеи посмеивались в бороды, но ни с осудой, ни с помощью не вязались. Просуществовала же коммуна только до середины сентября. Хлеб еще стоял в суслонах, когда обоим Мацюпам пришлось взять винтовки и уходить в тайгу, партизанить. Обмолачивал богатый урожай уже вернувшийся из Маньчжурии «хозяин».

Как бы рад был сейчас старый Семен Мацюпа, как бы он был рад! Но отъезд в Москву был так неожидан и скор, что даже нет времени написать родным письмо.

Теплый южный ветер врывается в распахнутое окно бревенчатого, из нетленной лиственницы, гамберговского особняка, шелестит исчерченными размашистым почерком гранками будущей книги. Уронив на руки голову, спит у стола Вениамин… За стеной, ворочаясь на осевшем под грузным телом пуховике, тяжко вздыхает Лазарь Моисеевич: «Был сын маленьким — спать не давал, вырос сын — сам не засну».

Босая, с повязанной белым платочком головой, проскальзывает в комнату своего любимца Лия Борисовна, захлопывает окно и гасит свет.

…Тяжело шлепая плицами, поднимается вверх по Амуру «Комета». Гаснут звезды и в воде, и небе, будто кто-то снимает их одну за другой, как цветные игрушки с рождественской елки. Ветер перебирает светлые волосы Алеши, раскачивает высокие черемухи в хуторе Верхне-Благовещенском, стучится в забитые окна покинутого гамовского куреня.

…Вооруженные винтовками и наганами, выходят из вагона на маленьком таежном полустанке трое. Отправив поезд, начальник полустанка опасливо покосился на приезжих и, не обмолвившись и словом, поспешно прошел в здание. Свои ли, чужие, кто их разберет? А время тревожное — излишнее любопытство может стоить головы.

— Ну вот… — неопределенно протянул стройный парень, в котором, несмотря на немудрящую одежонку, все же угадывался военный. — Вроде бы приехали.

— Сядем. Покурим, — предложил другой, темноволосый и синеглазый. — Развидняется, зашагаем дальше.

Петр Мацюпа в синей, из китайской дабы, туго подпоясанной и топорщившейся на спине рубахе промолчал и, сняв с плеча винтовку, присел на лежавшие грудой старые шпалы. Оба спутника последовали его примеру, блаженно вытянув ноги в тяжелых, с обмотками, солдатских ботинках.

Из-за желтого станционного здания вышел коренастый человек в брезентовом дождевике и лихо сдвинутой на затылок мохнатой бараньей папахе. Подойдя к приезжим, он поздоровался, будто нехотя спросил:

— Откуда путь держите? — И услышав короткое «из Благовещенска», сделал знак следовать за собой. Мацюпа глянул на своих спутников. Они посмотрели на него, потом все трое разом взглянули на незнакомца.

— Может, тут кто к теще на блины приехал, — сказал тот, гася в узковатых глазах усмешку, — тогда звиняйте, что обеспокоил. Я только по тайге… проводник. — Он повернулся к ним спиной и, неслышно ступая обутыми в мягкие ичиги кривоватыми и крепкими ногами, пошел к шумевшему на предрассветном ветерке лесочку. Тогда они, все трое, тоже вскочили и пошли за ним. Раздвигая руками росистые ветки, незнакомец вывел их в низинку, где паслись стреноженные кони. Расстегнув волосяные путы, проводник аккуратно повесил их на ближний куст, раздал всем поводья.

— Ну, по коням, что ли? — Его немолодое, тронутое оспой лицо стало на миг грустно проникновенным. — Дай бог благополучно начать и счастливо завершить. Чтобы кому в первый раз, да не в последний…

Петр Мацюпа вдруг ощутил сильное волнение, только сейчас осознав, какой им предстоит долгий и опасный путь. Прощай, родная сторона!

27

По унылой Северной Маньчжурии мчался поезд, тесные купе которого были до отказа забиты «спасающимися от большевистских зверств» небрежно одетыми дамами, капризничающими без нянек детьми и одуревшими от вина и скуки семеновскими и каппелевскими офицерами.

Из опущенного окна пахнуло угарным дымом, посыпались мелкие, как манна, крупинки угля, запорошили руки и книгу, которую читал лежавший на верхней полке тоненький русоволосый юноша в штатском. Он машинально закрыл окно и глянул вниз синевато-серыми, обметанными тенями из-за дурно проведенной ночи глазами.

Примостившие к откидному столику свои чемоданы и игравшие в преферанс офицеры шумно выразили неодобрение, но тут же успокоились, приняв его объяснения, и загалдели снова. Впрочем, они галдели всю ночь, в конце концов к этому можно было и привыкнуть. Подперев голову руками, юноша стал смотреть в окно. За тусклыми запылившимися стеклами мелькали — стяжавшие себе горькую славу — сопки Маньчжурии.

Пусты, голы и утомительно однообразны эти волнистые цепи, сплошь покрытые приземистым монгольским дубняком. Нищенски убоги стайки глинобитных фанзушек, лепящихся по берегам речек и озер. Чисты, будто причесаны гребенкой, четкие прямоугольники влажно поблескивающих, уже убранных рисовых и гаоляновых полей.

Разразившийся внизу скандал прервал его наблюдения. Свесив голову, юноша пытался сквозь облако папиросного дыма уяснить себе, что же там произошло. Однако разобраться в этом было совершенно невозможно: не то кто-то кого-то оскорбил, не то была передернута карта, а скорее всего имело место и то и другое.

Белокурый красавец в распахнутом на груди мундире стоял с трясущимися губами, сжимая в руке маленький, как игрушка, дамский браунинг. И опять было непонятно, хочет ли Он всадить пулю в кого-то из присутствующих или же намерен застрелиться сам.

Пожилой низенький и желтолицый, смахивающий на японца капитан удерживал его руку и примирительно твердил:

— Поручик Городецкий! Умоляю вас, поручик… Ей- богу, вам это просто почудилось, поручик…

— А ну вас к черту! — басовито сказал кто-то и ушел, сильно хлопнув дверью.

— Почудилось?! — повел плечами Городецкий. — Все может быть… Башка трещит. Двое суток не спал! — воскликнул он и сел, уткнув лицо в раскрытые ладони.

— Давайте кутить, господа, — предложил третий, сгребая карты и насмешливо поблескивая из-под густых бровей умными, широко расставленными глазами. Перехватив взгляд пассажирах верхней полки, он улыбнулся и жестом пригласил его спуститься вниз.

— Кутить так кутить! — обрадовался капитан, потирая свои короткопалые ручки, и потянул стоявший верхним желтый, довольно легковесный чемодан.

— Накурили, хоть топор вешай, — поморщился Городецкий и шагнул, пошатываясь, к двери. Распахнув ее, обернулся: — Я сейчас, — и исчез в проеме.

— Капитан Саханов, что вы думаете о Городецком? — спросил инициатор кутежа, шаря в кармане френча с погонами поручика, и, найдя перочинный нож, стал откупоривать плоскую жестянку сардин.

— Что я думаю о поручике Городецком? Эк, батенька, куда вы хватили! — Глаза капитана спрятались за набрякшими веками. Он противно захихикал. — Я, в данном случае, пас.

— А все-таки? — бесстрастно уточнял его собеседник.

— Как говорится, не смею сметь свое суждение иметь… — приглаживая встрепанные седеющие волосы, жеманничал капитан.

— Да? Любопытно, почему?! — глянув мельком на капитана, поручик щелкнул ножиком и спрятал его в карман.

— Видите ли… — посерьезневший капитан, видимо, колебался, но тут же махнул рукой. — Э, да все равно! Надеюсь, Донат Павлович, вы не сочтете за бахвальство, но генерал Сахаров мой, так сказать, однокашник по кадетскому корпусу, а мнение его об этом юноше… Словом, он возлагает на поручика Городецкого большие надежды. Игорь Александрович отлично воспитан, скромен, как институтка, красив, как Нарцисс! Так что, мой дорогой, я лично… — он развел руками.

— Я так и предполагал, — успокоил его Донат. — Говорите, генерал Сахаров вам близок? Любопытно!..

— Как же! Я ведь у них Бореньку крестил, — самодовольно усмехнулся капитан. — Генеральша-то, Мария Андреевна, только кумом меня и зовет.

— Ну я от этого испытывал бы только неловкость, — вернувшийся Городецкий поставил на откидной столик бутылки с вином и уселся на перевернутый чемодан. — Ведь Боренька-то, между нами говоря, под стать гамовскому Мишеньке, кретин.

— Ребенку шесть лет, — смутился капитан. — Может…

— Ваше «может» тут не поможет, — убежденно заявил Городецкий и стал откупоривать бутылку. — Что ж, господа, приступим!

— А вы, молодой человек?! — вспомнил про молчаливого попутчика Донат. — Забились наверх и сидите, как сыч на суку, слушаете наши скучные разговоры. — Он вскинулся, как пружина, и выпрямился во весь свой высокий рост. Теперь его глаза, темные, с голубоватыми белками, испещренными сетью кровавых жилок, смотрели в упор в спокойные-глаза незнакомца.

— Разделите с нами трапезу, — пригласил он и без тени улыбки пояснил: — Если вы добрый человек.

— Благодарю. Я не привык есть так рано.

— Охотно вам верю. Жаль, очень жаль. — Офицер скользнул взглядом по измятому костюму юноши. — Вы человек штатский, можете жить сообразно своим вкусам. А, собственно, почему вы штатский? — взгляд его стал напряженно-колючим. Он понизил голос: — Может, вы путешествуете инкогнито? Или, мягко выражаясь, дезертируете от военной службы?

Юноша спокойно выдержал этот взгляд и, улыбнувшись одними уголками рта, пояснил:

— Годы мои не вышли. Вот в мае будущего мне, может…

— В мае будущего года?! Что ж, вашими устами да мед… — поручик явно обожал русские пословицы. Он находил им применение по любому поводу, но тут осекся. Получилась неловкая пауза, неприятная вдвойне, потому что ее причины были понятны им обоим.

— Поручик Беркутов всегда к вашим услугам, — тут же нашелся офицер и протянул незнакомцу смуглую, с тщательно отделанными ногтями, руку. Его собеседник неловко приподнялся и не подал, а только показал свою худенькую, измазанную углем ладонь.

— Булыга.

— Простите… как? Я не расслышал.

— Александр Булыга. — Чуть помедлив, он пояснил: — Еду в Айгун. Там у меня…

— Слушай, Городецкий, у тебя тут попутчик объявился, — смеясь, перебил его Беркутов. — Ты его по дороге обработай! Он, видишь ли, не желает добровольцем. Ждет своего дня и часа.

— А ну его к дзяблу! Правильно делает, между прочим, — не совсем твердо выговорил Городецкий и повернулся к капитану, продолжая прерванный разговор:

— Честно говоря, я не верю в реальность вербовки среди белоэмигрантской молодежи. Пустая затея! Ну кто пойдет теперь служить к каппелевцам или Семенову, когда даже японцы запросились домой, к маме. Я вас спрашиваю, капитан, кто пойдет? Кто?!

Беркутов, слегка приподняв брови, с минуту вслушивался в этот бессвязный лепет и вдруг очутился рядом с Городецким, и все купе заполнил его бесшабашно-веселый голос:

— Допустим, берем этот крюшон: он составлен по всем правилам искусства. Вы не возражаете, господа? Ха! Крюшон теплый, как помои, и ни крупицы льда!

— Нет, вы ответьте честно, капитан, — с настойчивостью пьяного не унимался Городецкий. — Верите вы в успех этой затеи?

— Какой затеи? — жмуря, как кот, масленые глаза, переспросил капитан.

— Вы меня отлично понимаете, тыкая прямо перед собой вилкой с болтающейся на ее конце обезглавленной килькой, выкрикивал Городецкий. — Не прикидывайтесь несмышленышем. Мы в своей среде, и нам незачем хитрить друг перед другом! Я лично не верю…

— Ты пьян, Игорь, и потому не веришь ни в чох, ни в смерть, ни в птичий грай, — до приторности ласково сказал Беркутов и обнял его за плечи. — Ложись-ка, сосни. Мальчику нужно бай-бай… Приляг, приляг! Я накрою тебя пледом.

Тяжелые винные пары, вперемешку с папиросным дымом, поднимались вверх и теснили дыхание. Булыга вновь опустил окно. Резковатый порыв ветра ударил ему в лицо, напомнив свежее дыхание тайги и всю прелесть ночевок под открытым небом. Брови его сошлись к переносью. Глаза закрылись. Верхняя губа четким треугольничком выделилась над нижней, будто припечатывая ее и обрекая хранить молчание.

— В сущности, я чуждаюсь политики, — плавно поводя рукой и расплескивая содержимое расписной маньчжурской чашки на синие диагоналевые брюки, разглагольствовал внизу капитан. — Я в душе поэт. И как поэт я радуюсь, что мне выпало счастье общаться с высококультурными союзниками-японцами. Я имел возможность постичь… э-э… так сказать, из первых рук, пленительную свежесть японской танки.

На черном шелке самураи,

На черном шелке — шелковое солнце.

И крылья чаек изогнуты, как брови.

Надломлены,

Как брови у японца…

— Правда, прелесть? — Саханов потянулся за пузатой бутылкой с ямайским ромом. — Выпьем за наших союзников…

— А я с вами не согласен, — грубо оборвал его притихший было Городецкий. — Японские стишки. Японские вышивки. Все это ширма! А натурально они еще в минувшую зиму грелись у догорающих русских изб! — выкрикнул Городецкий. — И русские партизаны их здорово колошматили и вымораживали из области, как тараканов!

— Прекрати, Игорь, ты пьян как сапожник, — угрожающе тихо произнес Беркутов.

— Да, я пьян, но на вещи смотрю трезвее многих, — наклонил к нему побелевшее от гнева лицо Городецкий. — И уж если нам поручено умасливать и вербовать в притонах Харбина и Айгуна всякую шушеру, значит, дело белой армии швах и песенка ее спета!

— Твоя-то, во всяком случае, да, — отрезал Беркутов. — Я не пожалел бы на тебя пули у первого же придорожного столба!

— А я разрядил бы в тебя свой браунинг в любую, братец, минуту, — отпарировал Городецкий, вновь вскидывая на ладони свою опасную игрушку. — Жаль только, что ничего не изменится, если одной сволочью станет на свете меньше! — Городецкий швырнул на колени капитана свой браунинг и, хватаясь за стены, вышел из купе.

— Я тебе припомню, милый друг детства, эти слова, только в более подходящей обстановке, — тихо, не меняя тона, сказал вслед ему Беркутов.

— Господи, да что же это такое?! — взмолился капитан и, подняв вверх глаза, встретился с непроницаемо-ясным взором Булыги.

Беркутов тоже глянул на него и неожиданно улыбнулся:

— Как видите, в семье не без урода! Впрочем, этот инцидент, сам не знаю почему, вселяет в меня уверенность, что мы с вами встретимся значительно раньше обусловленного срока.

— Всегда рад встретиться с вами, поручик. А теперь, надеюсь, будет тихо? Чертовски захотелось спать. — И, не сдерживая зевоту, Булыга повернулся лицом к стенке и закрыл глаза.

«Да, дела у них неважнецкие», — с удовлетворением подумал он, анализируя все, что ему довелось увидеть и услышать за проведенное в вагоне — по выезде из Гродеково — время. Так он узнал, что, когда началась эвакуация японских войск из Читы, встревоженное военное министерство провело в Токио секретное заседание и, не доверяя телеграфу, откомандировало во Владивосток специального дипкурьера, привезшего штабу Сибирской экспедиционной армии далеко не радостное сообщение. Суть его заключалась в том, что военное министерство, опасаясь объединения русских партизан и частей Народно-революционной армии, предлагает приостановить все операции против Амурской области и все же держать войска в полной боевой готовности, потому что именно Амурская область и представляет для них наибольшую опасность.

«Область, где я буду работать, — радостно подумал Булыга. — Да, немало пожгли японцы там крестьянских изб, но сейчас у них самих горит под ногами земля, и едва ли они уже вернутся туда».

Александр ехал в Благовещенск по заданию Владивостокского партийного комитета. Ехал не один: в соседних купе находились его двоюродный брат Игорь Сибирцев и Тамара Головнина. В партийном комитете их с Игорем снабдили в дорогу документами, которые вполне сойдут за настоящие даже при самой тщательной проверке. Что касается Тамары, то…

Студентка Высших женских курсов в Томске, Тамара стала партизанкой, вдоль и поперек исходила приморскую тайгу и была откомандирована штабом отряда во Владивосток для связи с партийным комитетом. На обратном пути она была арестована при посадке в поезд.

Осенью Тамару судили за «вооруженное восстание против существующей власти» и приговорили к расстрелу. На пути в тюрьму из окружного военного суда девушка бежала из-под конвоя и скрылась в пригороде «Черная речка» и всю зиму потом работала в подпольной типографии газеты «Красное знамя», мечтая продолжить образование в красной Москве. Летом Владивостокский партийный комитет дал Тамаре разрешение на выезд. Разрешение было напечатано на кусочке полотна, вшитом затем в плечико блузки. При обыске плечи, как правило, не прощупывались. Она обменила в латвийском консульстве выданный ей подпольным «Красным Крестом» паспорт и стала латышкой Амалией Мальвине Нератнис. Но для того чтобы попасть в Москву, нужно было проехать через белое Приморье, пересечь Маньчжурию, проникнуть в красный Благовещенск, обойти по тайге семеновскую Читу…

Беркутов лежал на спине, подложив под голову согнутые в локтях руки, и, скосив глаза, сверлил взглядом затылок Булыги. Ему очень не нравился этот юнец с крепко сжатыми губами, не нравилась сдержанно-вежливая форма его ответов. Было похоже, что он внимательнее, чем следовало бы, прислушивался к речам нытика Городецкого и тех двух каппелевцев, что резались с ними ночь напролет в карты, а теперь отсыпаются где- то в соседнем купе. Он сказал: «Встретимся в мае будущего года», а взгляд был проницательным и дерзким, будто он хотел сказать совсем другое. Несомненно одно: он умнее, чем хочет казаться, этот мальчишка. А что, дорогуша, если шепнуть кому следует, чтобы тебя попытали в Харбине с пристрастием? И он почти с ненавистью вглядывался в русые волосы подозрительного пассажира: спит или притворяется? Вдруг Булыга, будто почувствовав его острый взгляд, зашевелился и, резко повернувшись, глянул Беркутову прямо в глаза:

— А знаете, — сказал он негромко, — скажу вам откровенно, мне просто отвратно тащиться в этот неведомый Айгун. Невеселая, так сказать, перспектива — жить до будущей весны, держась за подол тетушки, как бы она ни была приветлива и добра.

— Да, по совести сказать, я вам не завидую, — посочувствовал Беркутов.

— Она еще, чего доброго, заставит меня картонки с шляпами по заказчицам таскать. У нее модный магазин, и дела как будто идут недурно.

Лицо Беркутова стало озабоченным. Он приподнялся и облокотился на локоть:

— Ума не приложу, чем бы вам помочь? — сказал он как бы в раздумье, не спуская глаз с лица Булыги. — Вот если бы вы знали английский, я бы устроил вас…

— Ол райт! — радостно воскликнул тот, вспыхивая румянцем. — Дайте мне свой харбинский адрес, и я буду с вами тотчас, как только вы захотите! — Все это было произнесено на чистейшем английском. Серовато-синие глаза Булыги выражали так много чисто детской доверчивости, что у Беркутова отлегло от сердца.

— А знаете, — вырвалось у него помимо воли, — я было подумал, что вы нацеливаетесь на Благовещенск. Там ведь теперь «большевистский рай», — улыбнулся он тонкой, многозначительной улыбкой. — Так вот, слово офицера, я намеревался всерьез прощупать вас в Харбине.

Булыга, пожав плечами, сделал огорченное лицо. Беркутов продолжал:

— Лежите. Молчите. Мотаете себе на ус, хотя у вас на усы еще и намека нет, все это показалось мне крайне подозрительным. Я ведь старый воробей, меня на мякине не проведешь! А большевички учат нас всегда быть начеку. Учат, черт их побери, учат!.. — Он рассмеялся, и сразу стало видно, что поручик еще очень и очень молод, хотя внутренне собран необычайно и как бы готов в любую минуту на какой-то решительный и необратимый шаг. Булыга вторил ему, сияя глазами и тоненько, по- девичьи, взвизгивая. Его густые, зачесанные на пробор волосы растрепались, над пылающими щеками ярко просвечивали крупноватые для этой мальчишеской головы и необычайно нежные уши.

«Да это ребенок, совсем ребенок и к тому же премилый… Как я мог о нем такое подумать?» — умилился Беркутов и, вырвав из записной книжки чистый листок, вывел на кем адрес Харбинского вербовочного пункта: Пекинская, 18.

— Через полчаса мы в Харбине, — сказал он, небрежно глянув на наручные часы. — Отдохнете, почиститесь и приходите. Стучите, и отверзят вам! — Он стал собирать разбросанные по всему купе вещи.

За пыльными стеклами мелькало предместье: большое и неопрятное скопище торговых помещений и убогого человеческого жилья. Наносило въедливым запахом сточных вод, гниющих отбросов и табачных фабрик.

— Вот они, дары цивилизации. Смотрите: международная клоака — Харбин! — воскликнул, появляясь в купе, Городецкий.

28

Булыга пообедал в маленьком китайском ресторане, неподалеку от вокзала. Пока он поглощал с завидным аппетитом «суп трех ароматов», в низкой комнате появился коренастый человек в сером потертом пиджаке и матерчатых туфлях на босу ногу. Он уселся за соседним столиком, развернул газету и, полузакрывшись ею, ел, не торопясь, то и дело взглядывая на Булыгу.

«Странный тип, — подумал Булыга с неприязнью. — Кажется, я его где-то видел. Что если его „приставил“ ко мне Беркутов? — От этой догадки по спине пробежал холодок, но он тотчас же себя успокоил: — Сейчас мы его проверим. Беру на абордаж».

— Вы с поезда? — спросил он у незнакомца, вглядываясь в бледное, чуть одутловатое лицо.

— Я? Нет.

«Шпик, — заключил Булыга. — Мама родная, как же от него избавиться?»

— А вы? — спросил «шпик», отодвигая пустую тарелку и складывая желтоватый газетный лист. Голос у него был грудной, приятного тембра. Глаза внимательные, но без настороженности.

Булыге опять показалось, что он уже видел эти глаза и слышал этот голос. Немного поколебавшись, — юноша воспитывал в себе спартанскую неприхотливость, — он попросил мороженого.

— Мороженое и мне, — сказали рядом.

Молодой китаец в белом, стриженный по-европейски, поставил перед ними бокальчики с мороженым. Булыге вдруг вспомнилась пьяная болтовня Городецкого о том, что в Харбине у них предстоит встреча с генералом Пепеляевым, от которого многое зависит. Что именно зависит, поручик не уточнял, да это было и не важно. «Ну погоди же… я от японцев ушел, я от Беркутова ушел, а уж тебя, „серый“, обставить проще простого!» Помешивая ложечкой в тающем мороженом, Булыга нарочито небрежно спросил:

— Вы мне не скажете, далеко отсюда резиденция генерала Пепеляева?

— Откуда мне знать, я человек пришлый. У вас к нему поручение?

— Угу, — бормотнул Булыга. — Простите, я опаздываю. — Он сунул китайцу кредитку и, не дожидаясь сдачи, выбежал на улицу.

Стремительно прошагав до первого угла, он оглянулся. Улица была пустынна. «Серый» все еще прохлаждался в ресторане. И вдруг он вспомнил, что видел этого человека в Никольске-Уссурийском, слушал его выступление на партийной конференции и что фамилия его — Жданов. Что могло привести его в этот город?

Августовский день был жарок и душен. У обочин тротуаров, как где-нибудь на окраине Владивостока, копошились в пыли пестрые хохлатки. Проехал велосипедист, русский, в чесучовом костюме и белом тропическом шлеме «здравствуй-прощай» с двумя козырьками, спереди и сзади. Увидев одинокого пешехода, он замедлил бег своего металлического коня, видимо, хотел что- то спросить, но раздумал и проехал мимо; на повороте обернулся и опять глянул на Булыгу.

«Кажется, я внушаю подозрение. Не хватает еще повстречаться с теми офицерами, они живо „забреют“», — подумал юноша и свернул в переулок. Здесь все до смешного напоминало владивостокскую Миллионку: дешевая харчевня, звучные лавчонки жестянщиков, крохотные прачечные, кустарные красильни.

Заливались на все голоса разносчики горячей снеди. Галдели ее потребители — рабочий люд, визжали ребятишки. И так же, как на Миллионке, трудились на солнцепеке уличные парикмахеры и желтолицые «доктора», дающие исцеление от всех недугов. Все-все, вплоть до воздуха, пропитанного смешанными запахами жареного бобового масла, чеснока и пота, было здесь знакомо.

При помощи трех-четырех китайских слов и выразительной жестикуляции Булыга уточнил, как пройти на пристань. Мумиеподобный кассир, закатывая глаза, разъяснил ему, когда отправляется пароход на Сахалян, и вручил билет третьего класса.

Мутноватая Сунгари плавно катила свои воды. Булыга лег на прибрежный песок, подставляя лицо щедрому маньчжурскому солнцу, и вдруг с тревогой подумал о своих друзьях, уехавших осенью из Владивостока. Живы ли и где они теперь? Где ты, черноглазый и ясный, как полдень, Гриша Билименко? Где медлительный в движениях и не по летам рассудительный Петя Нерезов? Где «славный молодой человек» — как он любил называть себя в шутку — Саня Бородкин? Все ли еще вместе «три мушкетера»? Помнят ли они еще своего верного д'Артаньяна?

Жданов дочитал свою газету, расплатился и вышел на улицу.

— К Пепеляеву так к Пепеляеву, — сказал он негромко и, щуря глаза на солнце, рассмеялся: — Забавный, однако, парнишка. Похоже, что он умеет читать чужие мысли. — Он быстро зашагал по улице, глядя себе под ноги. Бледное лицо его стало озабоченным и хмурым.

После зноя и духоты улицы зеленоватый полумрак заплетенной диким виноградом веранды был успокоителен для глаз. Впрочем, гостю даже не предложили садиться. Молодой узкоплечий генерал встал при его входе и выпрямился во весь свой высокий рост, застегивая мундир, под которым виднелась белейшая рубашка. Двое других, тоже в генеральских мундирах, с подчеркнутым вниманием склонились над шахматными фигурами. У одного из них можно было рассмотреть теперь только просвечивавшую сквозь редкие и пушистые волосы лысину; у другого — гладкий срез оливково-смуглой щеки, взметнувшуюся кустистую бровь и кончик закрученного уса. Зато скуластый поручик, стоявший чуть поодаль, посмотрел на пришельца чересчур внимательно и с недоброй усмешкой отвернулся.

«Знает, зачем я пришел, — подумал Жданов. — Э, да все равно… Только бы не прирезали потом где-нибудь в темном переулке».

Генерал Пепеляев учтиво извинился перед партнерами по шахматам, что вынужден их оставить.

— Пройдемте, — обратился он к Жданову. Тот не двинулся с места. Мгновение они изучали друг друга.

У Пепеляева было узкое с впалыми щеками лицо, тонкий нос, густые брови, внимательный и усталый взгляд темных, глубоко запавших глаз. «Сегодня его зовут Морозовым, — думал он, глядя на невысокого со спокойными серыми глазами человека. — Нелепо уточнять, как его звали вчера и совершенно непостижимо, как он станет называться завтра… Печально, что не большевики, а мы сами затеяли эти переговоры. Приходится быть и снисходительным, и терпеливым, и даже гостеприимным».

«Вы крикнули „сос!“, а теперь трусите, как нашкодившие мальчишки, — думал другой. — Посмотрим, что из всего этого выйдет».

— Пройдемте, — повторил Пепеляев и улыбнулся. Улыбка его четко очерченных губ была грустной и красивой. Она тут же погасла, и он пошел во внутренние комнаты, слегка сутулясь, не оглядываясь и не зовя за собою гостя.

— Вот здесь мы можем поговорить спокойно, — сказал генерал, распахивая дверь одной из отдаленных комнат, и отступил в сторону, пропуская посланца благовещенских большевиков. — Я ждал вас несколько позднее, — пояснил он, войдя следом и опуская на окне, в которое било солнце, штору.

Тихо. Пахнет дорогим одеколоном. На краю письменного стола в графине тонкого стекла поблескивает вода. Жданов опустился на обитый кожей с блестящими медными гвоздиками стул и окинул беглым взглядом обтянутые серым армейским сукном степы и покрытую таким же одеялом узкую походную койку. Простота кабинета нравилась ему и в то же время чем-то настораживала. Испещренная флажками карта на стене, заваленный бумагами стол, пепельница с грудой неубранных окурков — все свидетельствовало о том, что в этом доме не всегда играют в шахматы и ведут переговоры не только с благовещенскими большевиками.

— Курите… — Пепеляев придвинул к нему массивный портсигар, отодвинулся кокну и скрестил на груди белые худые руки с обручальным кольцом на указательном пальце правой. — Как доехали?

— Ничего. Обыкновенно.

— Может, рюмочку абрикотина? — генерал шагнул к видневшемуся в углу маленькому поставцу.

— Благодарствую. Не потребляю. — И, как бы продолжая давно начатый разговор, хотя виделись они впервые, Жданов спросил спокойным, чуточку глуховатым голосом: — Скажите, генерал, к какой партии вы принадлежите? И еще… это ваш брат был председателем Совета министров у Колчака и вместе с ним расстрелян?

Пепеляев медлил с ответом. Что-то давнее, полузабытое и неизъяснимо нежное шевельнулось у него в груди. Вспомнился зеленый луг, синие колокольчики, трепещущие на ветру, косой дождь и испуганные крики бегущих навстречу ему и братишке горничной и няни.

«Получил пулю в лоб», — говорят о смерти брата. — Непостижимо… Вика… — так называли его в детстве — беленький смешливый Вика обвинен в тягчайших преступлениях против своего народа, расстрелян, и его тело гниет где-то в сибирской земле. В имении, где проходило их детство, хозяйничают большевики, а он отсюда, из Маньчжурии, поторопился предложить им свои услуги. И теперь представитель большевиков в сером измятом пиджаке уже явился сюда и требует у него отчета. Непостижимо…

Пепеляев провел рукой по лбу, отгоняя тягостные воспоминания. Лицо его стало суровым.

— Я трудовик, — сдержанно ответил он, — и боролся за Учредительное собрание. Я был в оппозиции к Колчаку, тешившемуся химерой о восстановлении царского строя. А брат… брат принадлежал к партии кадетов. Да. Большевики его расстреляли. Но разве я в ответе за поступки брата? Что вас еще интересует в моем прошлом?

Он тяжело дышал. Желтоватая кожа гладкого лба блестела от испарины. Руки, несмотря на видимое усилие овладеть собой, дрожали. Жданов смотрел на него с изумлением. Как этот человек, некогда командовавший Сибирской белой армией, прочтя декрет Совнаркома, гласивший, что все белогвардейцы, не запятнавшие себя палаческой деятельностью, могут вернуться в Советскую Россию и сразу же пославший в Благовещенск для переговоров своих полковников, как он мог так взволноваться при первых же вопросах? Или он не так чист, как ему хотелось бы казаться, или же готов пойти на попятную? Это нужно выяснить во что бы то ни стало. Ему нет дела до генеральских нервов. Он обязан выполнить волю тех, кто его послал, иначе неделя пути по Амуру и Сунгари и еще более долгий обратный путь — время, растраченное впустую. Пепеляев должен ответить на все вопросы, даже если это повлечет за собой приступ генеральской истерики или с ним вдруг приключится родимчик.

— Ваше отношение к японской интервенции?

Пепеляев повернулся на каблуках и зашагал по кабинету.

— Я русский человек, — сказал он глухо, — понимаете вы — русский до мозга костей. Вот почему я разговариваю сейчас с вами, а не с ними!

Бесстрастное лицо Жданова оживилось: кажется, генерал не играет в патриотизм. Но вдруг память жестоко воскресила калмыковский «вагон смерти», и как саднило кожу рук, когда отдирал промерзшую решетку от окна вагона, и бегство в одном окровавленном белье по снежным сугробам, и выстрелы в ночи. Вот что делают генералы и атаманы, когда они в добром здравии и силе. Сытый тигр в тысячу раз милостивее их и сердечней! И он тут же упрекнул себя: расчувствовался, вместо того, чтобы выполнять задание.

— Ваше участие в подавлении Кулундинского восстания? — спросил Жданов, глядя в смятенное лицо генерала.

— Я был тогда на фронте. Я не каратель. Я фронтовик.

— Хорошо… теперь ответьте прямо: как вы относитесь к советской власти? Да бросьте вы метаться! Мне трудно разговаривать, когда не смотрят мне в глаза.

— Я сяду, если вы этого хотите. — Лицо Пепеляева было смертельно бледным, когда он сказал: — Мы несколько лет воевали с большевиками, но пришли к краху. Это сила, заставляющая думать. Мучительно думать. И я понял, что мы, в сущности, боремся за одно и то же, за единую и неделимую Россию. И вот я… мы — потому что я не один — хотим вернуться на родину и быть использованными в качестве военных специалистов. Гарантируете ли вы такую возможность?

— Я не уполномочен разрешать такие вопросы, — ответил, вставая, Жданов. — Я рядовой работник Амурской кооперации и прибыл сюда по случаю закупа… некоторых недостающих у нас товаров.

— Так зачем же вы пришли сюда? — крикнул гневно Пепеляев. — Чтобы посмотреть, как выглядит затравленный зверь в своей берлоге? Взять интервью и тиснуть в какой-нибудь большевистской листовке? — Трясущимися руками он налил стакан воды и выпил- его залпом.

Жданов пожал плечами, как бы говоря: «А это уж мое дело», и тут же задал вопрос сам:

— Имеете ли вы связь с каппелевцами и Семеновым?

— С каппелевцами связан, не скрываю, — бросил отрывисто генерал, — с Семеновым, ставленником Японии, нет и никогда! — Он взял из стоявшей на поставце резной шкатулки папиросу и торопливо закурил. — Так и передайте вашим: никогда!

— Вопрос об использовании вас на военной работе может быть решен только в Благовещенске. Но вы должны уже сейчас принять все меры, чтобы не допустить связи каппелевцев и семеновцев, — сказал Жданов, направляясь к двери.

Пепеляев бросился следом и слегка потеснил его плечом:

— Я устрою вам встречу со своим штабом. О времени и месте извещу особо. — Он опять шел впереди, не оглядываясь и широко распахивая двери.

Генералов на веранде не было. В саду бушевал ветер, настоящий тайфун, мял и рвал виноградные листья. Шахматные фигуры валялись в беспорядке, как трупы на покинутом поле боя. Пепеляев приостановился на пороге, приглаживая волосы, улыбнулся:

— Надеюсь, мы еще встретимся? Прошу вас, не уезжайте, не доведя начатое до конца.

Жданов кивнул головой и вышел на главную улицу Нового города. По ней неслись тучи пыли. Над витринами магазинов надувались, как паруса, полосатые маркизы. С визгом падали железные жалюзи. В глубине сумрачных помещений вспыхивал мертвенный свет электрических ламп.

— О черт! — выругался он. — Душно, как перед грозой. Даже в горле пересохло. — Он не хотел больше думать о Пепеляеве и почти жалел, что приехал в этот город. Впрочем, дела с Харбинским отделением Центросоюза шли значительно лучше, чем переговоры с белыми. На валюту здесь можно было приобрести и оружие и патроны для НРА.

На следующий день Жданов был снова принят у генерала. Его провели с парадного хода в большую, строго обставленную комнату, где в креслах и на стульях удобно расположилось около двух десятков военных и штатских. Нетрудно было догадаться, что одетые в штатское тоже были военными, но сочли возможным проявить известную вольность.

Неестественно оживленный Пепеляев представил им Жданова как «посланца родины и вестника мира». Никто не улыбнулся на эту шутливую тираду. Все молчали, рассматривая большевика с пристальным вниманием.

«Уставились, будто я с луны свалился», — подумал Жданов с неприязнью и, кашлянув, спросил, не будет ли каких-либо вопросов.

Вопросов оказалось много, даже слишком много. От него ждали каких-то откровений, исключая возможность спрашивать самому. Жданов записывал каждый вопрос, а ответил всем разом, слово в слово повторив то, что уже было им сказано Пепеляеву. Снова воцарилось тягостное молчание, и опять первым нарушил его Жданов, грубовато и просто спросив;

— Что ж, так и будем в молчанку играть? Вы не за других, вы всяк за себя скажите: кто едет, а кто остается? Этак дело быстрей пойдет.

— Паазвольте… этот тон… — взвился вдруг толстяк с малиновой плешью, в чесучовой тройке. — Мы не на конюшне воспитывались и находимся не в Совдепии, а у себя. Да, да, у себя!

Жданов едва приметно усмехнулся. Наливаясь кровью, толстяк прохрипел:

— Это мне напоминает… паазвольте, господа офицеры, задержать ваше внимание. Я, как вы знаете, господа офицеры, был по роду своей деятельности тесно связан с майором Такаянаги…

— Вот оно что, — протянул насмешливо Жданов. — Но таких мы и не при…

— Паазвольте, молодой человек, я вас слушал, — запальчиво перебил его толстяк. — Так вот, в связи с наступлением Нового года майору пришла идея мирно договориться с амурскими большевиками. Но, как справедливо заметил Гельвеций, все, что недоступно чувствам, непостижимо и для ума. Майор обратился к ним так гуманно, интеллигентно, и вот, извольте видеть, ответ…

Он выхватил из жилетного кармана объемистый бумажник, стал в нем рыться. Пачка банкнотов выпала ему на колени, соскользнула на пол.

Пепеляев вскочил, поднял деньги, втиснул их в руку толстяка:

— Не разбрасывайтесь, ваше превосходительство.

— Гран-мерси… Вы позволяете мне, господа офицеры?

— Сделайте одолжение, ваше превосходительство! — раздалось разом несколько голосов.

— Гран-мерси. — Далеко отставив от выпуклых старческих глаз истрепанный листок машинописной копии, он начал читать с придыханием и свистом, откуда-то с середины:

«Итак, майор Такаянага, у нас с вами разговоров будет мало: слаживать оружие мы не намерены. Разрушения железнодорожной линии не бросим, ибо это парализует движение ваших банд, и мы даем возможность вести успешнее борьбу нашим советским войскам… Наше мнение по поводу находящихся японских войск в Сибири изложено в резолюции по текущему моменту Областного комитета революционного съезда трудящихся крестьян и рабочих Амурской области, которая вручена паразиту Ямада, а поэтому излагать наше мнение на особицу вам мы считаем излишним…»

Его превосходительство закашлялся, судорожно вздохнув, прохрипел:

— Читать дальше превыше моих сил, просто как в письме турецкому султану… — и, сложив листок, сунул обратно в бумажник. — Теперь вы видите, что это за люди? — спросил он посвежевшим голосом и сам же ответил: — Ехать к ним все равно, что сунуть голову в волчью пасть. Разве нельзя было с союзниками договориться?

— Стало быть, нельзя, — ответил Жданов, — а остальное все верно: выгнали их к чертовой матери из области — и дело с концом! Такаянага ваш… — Спохватившись, не сказать бы лишнего, он встал и шагнул к двери. И тотчас же поднялись и пошли за ним молодой полковник Буров и бывший командующий колчаковской дивизией полковник Бондарев.

— С этого момента между нами все кончено! — гортанно выкрикнул сидевший в углу весь в черном, с выбритыми до синевы щеками горбоносый человек. — Вы еще пожалеете об этом, дорогуши!

— Князь Чечуа, оставьте. Выездом из Харбина ведает Гиринское бюро, — тихо уронил Пепеляев и не двинулся с места, стиснув на коленях худые руки.

После ухода Жданова и офицеров все ощутили какую-то неловкость и стали расходиться один за другим, по-английски, не прощаясь. Оставшись один, Пепеляев молча постоял посредине приемной. В дверь заглянул вестовой. Лицо у солдата было глуповато-испуганное.

— Уберешь тут, — отрывисто бросил генерал и, выйдя в коридор, легким шагом направился во внутренние комнаты.

29

Очутившись на борту «Чайны», еще недавно русского судна, запроданного китайцам бежавшим в Шанхай владельцем, Булыга и его спутники затерялись среди других пассажиров. Английские таможенники, проверявшие документы, не обратили на них внимания, но зато долго и придирчиво пытали невзрачно одетого человека, назвавшегося амурским кооператором Морозовым Павлом — хотя Булыга голову отдал бы на отсечение, что его фамилия Жданов.

При помощи переводчика, русского, средних лет, желчного господина, два крепко сбитых парня пытались уяснить, что потребовалось в Харбине этому пришельцу из чужого и враждебного им мира.

Жданов вразумительно и не спеша толковал про Центросоюз, харбинскую муку и нанкинские ткани. Желчный господин брезгливо морщился: этого нужно было ожидать, хлебороднейшие амурские земли заросли сорными травами, мужики ударились в комиссары, бабы разучились трепать лен и коноплю, а паче того прясть. Англичанам он переводил отрывисто и бойко:

— Народ на Амуре голодает, гол и разут. Большевики клянчат помощь у соседей. Это их посол.

Слушая его, англичане ухмылялись. Один из них, темноволосый, с несомненным наличием кельтской крови, жуя на американский манер резинку, небрежно уронил:

— Вид такого посла хоть у кого отобьет охоту вернуться в Советы. Вы согласны со мной, мистер?

— Ради бога… — переводчик сделал испуганное лицо. — Мои лары и пенаты преданы поруганию, а я был всего-навсего скромный интеллигент: обучал в кадетском корпусе детей да служил верой и правдой своему государю.

— Пошли, Генри, — толкнул в бок товарища другой таможенник, с глазами цвета бирюзы и мускулами боксера. — Пожелаем кэптэну, как это по-русски, а?

— Ни суха ни мокра!

Но идти к капитану им не пришлось. Квадратный здоровяк сам порхнул им навстречу с грацией раздобревшей балерины. Он был тертый калач, этот капитан, с звучной фамилией Потемкин, и переводчик сразу же ретировался, зная, что тот может изъясняться на любом языке.

— Надеюсь, все в порядке? — залебезил перед таможенниками Потемкин. — У меня всегда все в ажуре. К вашим услугам, господа, есть превосходные каюты.

Не угодно ли прокатиться до Сан-Синя или до Лахасусу?

Таможенники заржали. Генри, выплюнув на палубу резинку, пояснил:

— Служба, кэптэн, служба! А когда получишь законный отпуск, отчего и не прокатиться… только домой, домой!

Потемкин зашелся смехом. Шея его побагровела. Глаза исчезли в мягких подушечках щек:

— Шучу, сэры, я всегда шучу, — и тонко польстил — Британия — владычица морей и океанов. Спроси англичанина: где ваш дом? Он ответит — вселенная! Не так ли?

Англичане, перебрасываясь остротами, стали угощать Потемкина сигаретами. Посылая их в душе к черту, капитан с шумным радушием пригласил таможенников в каюту «раздавить по стаканчику виски». Впрочем, эта процедура заняла совсем немного времени: через двадцать минут «Чайна» окуталась густыми клубами дыма, дико взревела и отвалила от причала.

Свой первый сюрприз пассажирам, а заодно и таможне, Потемкин преподнес очень скоро: пароход ни с того ни с сего остановился под сунгарийским мостом. Пассажиры заволновались, но капитан прислал на верхнюю палубу своего помощника, который разъяснил, что ничего страшного в этом нет: просто нужно принять на борт двоих отставших. Через минуту к «Чайне» подошел частный моторный катер, и благополучно миновавшие таможню Бондарев и Буров поднялись на пароход.

Потемкин встретил их с распростертыми объятиями. О том, что накануне этого радостного события ему была вручена изрядная толика денег, он, как истый джентльмен, не обмолвился ни словом. Капитан провел офицеров в отдельную каюту, пояснил, чем и в какое время их будут потчевать, крепко ругнув англичан, докучающих в китайских водах.

— На Сунгари они чувствуют себя полными хозяевами: на больших пристанях заявляются на пароход и шныряют по каютам. Но мы сделаем так: только они нагрянут, я к вам доверенного матроса пришлю. Он вас в тыл этим сэрам-холерам и проведет. Будьте спокойненьки, ни один из них еще ни разу назад не оглянулся. Такая гордая нация, думают, умнее их и на свете нет!

По лукавым глазам капитана было видно, что откалывать такие номера ему не в диковину. Но капитан умел держать слово, если за это хорошо платили.

Вскоре обнаружилось, что Потемкин не дурак выпить, и, когда вошли в обмелевший Амур, «Чайна» раз за разом стала садиться на мель. Снимались с мели под львиный рык капитана, командовавшего: «лево руля — право руля», или «полный вперед — полный назад!» Он приводил в трепет важного китайского чиновника, везшего из Харбинского банка крупную сумму даянов. Не надеясь на свою вооруженную охрану, чиновник смертельно боялся нападения хунхузов.

Иван Иванович, как именовал себя этот важный мандарин, выбегал из каюты и метался по палубе, всплескивая пухлыми с длиннейшими ногтями руками. Облаченный, несмотря на жару, в черный шелковый халат, черную шелковую шапочку и туфли на высоченной войлочной подошве, он обмахивался бумажным веером и взволнованно твердил:

— Иссе палахода ходи, наша обязательно посадиса. Этта сталая дулака капитана, иссе водка пей, хана пей… Наша плопадайла, совсем плопадайла! — И случалось, что не успевал прорицатель закончить свои прогнозы, как пароход снова сидел на мели. Пассажиры покатывались со смеху, но Булыга и Селезнев — в документах Сибирцева значилась эта фамилия — не смеялись. Они сами недавно испытали немалый страх, а повинна в этом была их бесстрашная подружка Тамара…

На пароходе все они сторонились друг друга: провал одного мог стать гибелью и для остальных. «Амалия» уже привыкла к своему одиночеству и всей полнотой души наслаждалась красотами природы.

Девушка сидела на верхней палубе, когда сюда поднялись таможенники, и один из них стал выкрикивать по списку фамилии пассажиров «Чайны». Тамара слушала с интересом. Обнаружилось, что нервный «Иван Иванович» зовется Чен Де-ваном, пассажиры, которых приняли на судно под сунгарийским мостом, не появились вовсе, хотя не сошли ни на одной из пристаней, и наконец, долго не откликалась какая-то Амалия Мальвине Нератнис. Тамара даже оглянулась, ища ее среди пассажиров, и только тут, встретившись с умоляющим взглядом Саши, вспомнила, что это ее новое имя.

— Я! — спохватившись, крикнула она излишне громко и покраснела: — Я Амалия Мальвине…

Молодые англичане снисходительно улыбались, отнеся ее замешательство на свой счет. А Тамара и ее друзья не знали, каким богам молиться, что беседа с представителями англо-саксонской расы не была продолжена на берегу и не закончилась водворением «в тюремный замок».

Неприглядный Сахалян заговорщицки подмигнул мутными окошечками прибрежных фанз. Маленькая юли-юли завертелась на месте, рванулась вперед, в расплавленное золото реки, и понеслась наперерез волне, обдающей мелкими брызгами лицо.

«Вот она, земля обетованная», — подумал Булыга, глядя, как приближается город, и в памяти вдруг отчетливо возник насмешливый голос Беркутова: «большевистский рай — Благовещенск…»

Они предъявили «на рогатке» документы и прошли под высокой аркой — «царскими воротами», воздвигнутыми на грани двух столетий в честь приезда наследника престола. Сразу за этими воротами начинался город, и первому же встречному можно было задать вопрос: «Куда идти?»

— В облком партии — направо, а облревком — налево, — следовал неизменный ответ. Но самим пришельцам никто не задавал вопросов, так привычен здесь стал облик усталых, в пропыленной и мятой одежде людей. Город молча принимал в свои объятия всех, кто в него шел с чистым сердцем и открытой душой. Он кормил, одевал, заслонял от непогоды сотни ринувшихся в него из Приморья и нижнего Приамурья большевиков, которым там угрожали расстрелы и пытки.

Заслон — этим именем называли его все чаще и чаще, ибо Благовещенск содержал еще и два фронта, грудью заслоняя обожженную, израненную и кровью умытую Россию.

30

«Мы, молодежь города Сретенска, недавно освободившаяся от атамановщины, сегодня на общем собрании, организовав Союз Молодежи…»

Алеша сидел в президиуме улыбающийся и счастливый. Разгружали «Комету» ночью, при свете фонарей, потом его привели в этот большой, пустой и неприкаянный дом, и он рассказывал молодым сретенцам о комсомоле. И вот уже создана новая организация и спешит заявить о себе «Благовещенскому комитету партии и Российскому Союзу Молодежи». Возвращаясь на «Комету» уже на рассвете, Алеша телеграфировал облревкому, что команда справилась с заданием и получит в обратный рейс немного груза. Но вскоре случилось непредвиденное.

Савоськин «смылся» на берег еще до начала разгрузки, даже прежде чем с вверенного ему суденышка сошел последний пассажир. Без участия капитана парохода были распределены потом в сыроватом и тесном трюме несколько воздушно-легких кип верблюжьей шерсти и два-три цыбика байхового чая, который, как известно, не в чести у коренных забайкальцев и очень высоко расценивается прирожденными амурцами.

Не пришел капитан на свою «старую калошу» и когда были закончены все приготовления к отъезду. Впрочем, команда не роптала. Все развлекались как могли: рулевой Федор Андреич зачастил в молитвенный дом «к братьям и сестрам по духу» и даже принял участие в богатых похоронах, боцман Померанец зачитывался Дюма, матрос Пронька Донцов познакомился с девушкой и успел влюбиться, у другого матроса в Сретенске обнаружилась тетка, третий сам был отсюда родом. И все они скопом ходили на «барахолку», в надежде приобрести что-нибудь полезное для дома. Исключение составлял только Алеша. Он был настолько озабочен, что потерял и сон и аппетит. Наконец он решил, что только Померанец сможет дать ему нужный и толковый совет.

Боцман выслушал его внимательно и, почесывая ногтями синий контур резвящейся на его могучей груди русалки, высказал предположение, что капитан схлестнулся на берегу со своими старыми дружками и не иначе намерен пробиться в Кяхту.

— В Кяхту? — выгнулись от изумления тонкие Алешины брови. — Да зачем ему понадобилась Кяхта?

— Как зачем? А он, милок, через Монголию проберется в Китай да и станет водить собственный пароходишко по Сунгари, а то и по Амуру. В Харбине, слышь, живут его тесть и теща.

— Этого он не сделает. У Савоськина в Благовещенске жена и детишки.

— Вытребует семью — и все!

— Ну если бы он задумал такое дело, бежал бы через Сахалян. Дорога-то проторенная, как «из варяг в греки».

— А если ему там несподручно? Попадется с чем ценным — тюрьма! Я же слышал, как он вел такой разговор. — Померанец кивнул головой на берег.

— Что же ты, Филя, не сказал об этом раньше?

— А что бы ты с ним исделал?

— Это верно, улик-то у нас никаких. Что же делать?

— Тю на тебя! А то и делать, что подождать еще денек-другой. Авось у Савоськина это дело не выгорит.

— Держался авоська за небоську, да оба в воду и упали, — вспылил Алеша. — А если выгорит? Значит, в обратный рейс мы пойдем без капитана да и зазимуем где-нибудь на плесе.

— Беды! — оживился боцман, и по его сумрачным глазам будто проскакал веселый солнечный зайчик. — С голодухи не помрем: чай есть! Да я такие лыжи смастерю — и в станицу какую и в китайскую ямынь доберемся. Муки раздобудем, чумизы. Станем рыбку — помнишь, как на Зее, — ловить. В сопки охотиться пойдем. Косуль по Амуру тьма-тьмущая. А фазаны! Фр… так из- под ног и взлетают. Красота! Опять же на зайцев силков понаставим, жратвы будет!..

— Мне хоть пешком, но до Благовещенска нужно, — перебил его Алеша. — Хоть пешком, — повторил он тоскливо.

— Домой торопишься, — вздохнул Померанец и оглядел Алешу с головы до ног. — Невеста, поди, ждет?

— Ну вот, ты скажешь… В ученье я отстану. Понял?

— В ученье, — вспыхнули опять глаза Померанца, и весь он будто осветился изнутри какой-то новой и яркой мыслью.

— В будущем году кончать, а теперь вот… — безнадежно махнул рукой Алеша.

— Ай, ай, беда! Зря я тебя в наше дело ввязал. Сидел бы ты на берегу, в школу бы с книжками бегал.

— А Колька? Кто бы его стал кормить?

— Ты вот что, парень, ты не горюй! — оживился после недолгого раздумья Померанец. — Филя-то я Филя, да не простофиля! — Он запахнул на груди бушлат, нахлобучил старенькую, затрепыхавшую на ветру ленточками бескозырку и стал торопливо зашнуровывать ботинки. — Я счас, счас его приволоку… — и живо обернулся, услышав, что Алеша ведет с кем-то негромкий, деловитый разговор.

— Он теперь у Матани озорует, — пояснял широколицый, с носом кнопочкой, паренек. — А мы этот вертеп давно уже на прицеле держим.

— Мы как узнали про твово капитана, сюда бегом, — захлебывался словами другой, в очках и пышноволосый. — Нечистое, ой нечистое дело! Добрые-то люди тот дом за версту обходят.

— Вот что, Филипп, — твердо сказал Алеша, — оставайся тут, а мне ребята помогут. Станет Савоськин сопротивляться, найдем на него управу! — крикнул он, уже сбегая на берег, и помахал боцману рукой.

Шел третий час дня, но с юго-востока дул отвратительный пыльный ветер, наносивший громоздкие, черные тучи, и было так пасмурно, и бесприютно, будто уже наступает ночь.

«Вертеп» находился в глубине большого, без деревца и травинки, двора. Был он низок и непригляден с виду, но уже в сенях пахло жареным и пареным, а в распахнутую дверь была видна под образами широкая скамья, покрытая свисавшим до пола ковром таких ярких красок, что рябило в глазах. На ковре возлежал собственной персоной Савоськин и нескладно тянул:

Корабель идет,

Аж волна гудет.

Ширококостная баба с черными пронзительными глазами расставляла на столе посуду; другая, помоложе, с маленьким узкогубым лицом, в наброшенной на голые плечи шелковой малиновой шали гадала на картах.

— Любовь будет… совет будет, — гортанно, подражая цыганкам, прочила она толстухе. — Дорога дальняя, известие из казенного дома. Все у тебя, тетка Матаня, лыко к лыку вяжется. Удачливая!

Она стала тасовать колоду карт. Матаня уперла руки в бока:

— Путаешь, милка моя. Кака-така дорога? Да ни в жисть… Ты на короля мне кинь, на трефового короля. — Увидев комсомольцев, она ловко метнулась и прикрыла дверь в горницу. Алеша все же успел заметить, что там, на высокой постели, кто-то утонул головой в груде развороченных подушек.

— Ой, до чего ж я испужалася, — заулыбалась Матаня. — Сердце трепыхается, как телячий хвост. Нервенная стала я, пужливая, страсть. Все японец, треклятый, наделал. Теперь бы при своей трудящей власти вздыхнуть, ан неможется пуще прежнего.

— Ладно, ты нам зубы не заговаривай. Ты и при японцах как сыр в масле каталась, — сказал один из сретенцев.

— А нынче по какому случаю пир? — поинтересовался его товарищ.

— Ну уж и пир, — поджала губы баба. — Брат двуюродный как с неба упал, племянница-беженка. Вот собрались: сродников помянем, по-семейному посоветуемся, как да чо… А вы, не знай, как звать-величать, каким ветром сюды задунуты?

— Это который же двоюродный брат? Тот, что в горнице прячешь, или этот вот певень?

— Тихон Игнатьевич, я за вами. Пойдемте на пароход.

Савоськин с минуту рассматривал Алешу, потом повернулся лицом к стенке.

— Не желаю, — изрек он. — Всякая козявка будет мне указывать. Петь хочу. Гулять хочу! А ну кыш отседова!

— Нет, вы пойдете. Так нужно.

— Матаня, гони их метлой и закрой ворота, — гаркнул Савоськин, приподнимаясь на локте. — Девка, чего пригорюнилась? Бери таз, играй походный марш гостям незваным! И-их, и пить будем, и гулять будем, а смерть придет — помирать будем…

— Ах ты гад ползучий, — тихо произнес кудрявый сретенец, — долго ты над людьми изголяться будешь? А ну, живо! И вы, красавицы, собирайтесь, — обратился он к женщинам. — Забирайте свои разносолы, пообедаете в каталажке.

Баба всплеснула толстыми руками, запричитала. «Племянница» огрызнулась:

— А я чо? Я его держу, энтого борова, чо ли? Да пущай он катится на легком катере к чертовой матери.

— Давай-ка, хозяйка, веревку, — засмеялся парень с носом кнопочкой. — Мы его, как бычка, на веревочке поведем. То-то смеху будет в городе!

— Тихон Игнатьевич, вам придется подчиниться, — сказал Алеша. — А о вашем безобразном поведении будет разговор в Благовещенске. В этом я вам ручаюсь.

— А я тебя еще до него семь раз в ложке воды утоплю, — буркнул Савоськин, но полез под лавку за обувью.

— Отдавай команду! — потребовал Померанец, едва изрядно помятый капитан очутился на палубе «Кометы». — Да живо шевелись, а не то пришью на месте и отвечать не буду. Саботажник! Гнида!

— Это за что же такоича? — спросил оторопело Савоськин.

— А вот за это за самое. Чтобы не шкодил и тому подобное!

Капитан благоразумно промолчал и, косясь в сторону воинственно настроенного боцмана, приказал поднимать пары. Шепнув Алеше, что сейчас вернется, он побежал в каюту переодеться. Алеша поблагодарил молодых сретенцев за помощь:

— Приезжайте к нам, ребята! — крикнул он им вдогонку. — Нам такой народ нужен!

Они тоже что-то крикнули и помахали руками, но порыв ветра отнес в сторону голоса. Белозубые улыбки осветили по-осеннему мрачный день.

Очутившись на борту парохода без капли спиртного, Савоськин держался молодцом. К Алеше он решил не придираться по-пустому. Парнишка пичуга малая, а коготок востер. Пообломают ему коготки, пообломают и без нас. Рулевой Федор Андреич ходил мрачнее тучи и поглядывал на Алешу осуждающе, а с капитаном имел секретный разговор:

— Выходит, мы, Марь Миколавну обманули. Здря она нам доверилась, так, что ли? Сурьезней, ой сурьезней надо было вести себя, Тихон Игнатьич, а у тебя душа взыграла! Как мы теперь в ее глазыньки поглядим?

— Скоро только сказки сказываются, — поскреб Савоськин небритый подбородок. — Да вот вешают еще: голову в петлю сунут, скамейку из-под ног вышибут — и готов! Такие ли мы дела обделывали? А и тут… все было на мази. Вдруг приходют, вдруг требуют, вдруг ведут, как арестанта. Нет, я к такой жизни непривычный.

Покрутив бородой, Федор Андреич не мог с ним не согласиться:

— Эдак… эдак… эдак!

А вскоре среди бела дня едва не наскочили на мель. И повинен был в этом сам капитан, изрядно хлебнувший из жестяного банчка, пожертвованного ему на стоянке за какую-то давнюю услугу знакомым контрабандистом. Словом, вздремнул Тихон Игнатьич у штурвала, и, если бы не расторопность команды, не видать бы ему до новой навигации ни пригожей жены, ни любимых деток.

Боцман Померанец, сверкая глазами, заорал, что из- за этого растяпы путь от Сретенска до Благовещенска стал втрое длинней, чем весной или летом. Его дружно поддержала вся команда:

— Ведь не супротив течения, а по воде! По воде…

— Нас, поди, семьи ждут, а мы за трех дурных чертомелим!

— Сменить капитана! Савоськин нам боле не указ! — крикнул озорно Пронька.

— Нянькаемся с ним, как при старом прижиме, — подытожил кочегар. — Ссадить его на остров, чтоб в другой раз было неповадно!

Савоськин попытался было проявить свою власть, ждал поддержки от Федора Андреича, но старик предпочел отмолчаться. Бачок с недопитой «ханой» полетел за борт, а капитан очутился в своей каюте под домашним арестом. Он грохал кулаком в дверь, кричал про бунт и самоуправство, но вскоре затих, видимо, завалился спать. По единогласному решению команды власть на судне перешла в руки Алеши, смущенного и далеко не обрадованного выпавшей на его долю честью.

Этот последний рейс «Кометы» был не только трудным, но и опасным. Опасность таилась в свинцовых водах Амура, прятавших под собой длинные песчаные косы и бешена бурливших на перекатах, в густых и липких туманах, наползавших под вечер в русло изменчивой и непостоянной с верху до низу реки.

Ночами стояли в туманной мгле, и все это время почти без перерыва, хрипло, как раненый изюбр, надрывался пароходный гудок. Мало ли кому могло взбрести в голову шарить об эту пору но Амуру. Лодка ли спиртоносов, таможенный ли катер наскочит в ночи — горя не оберешься. Но всего страшнее, что идут по реке днем и ночью, боясь обледенения, грузные плоты. Плывет такая, в полверсты длиной, махина, а плотогоны, бывает, что спят вповалку. Протаранит корпус судна бревнышком в два обхвата или врежется плот в корму и располосует ее, и тогда амба, каюк и точка! А кому ж охота пойти на откорм ленивым усатым сомам?

Изматывали немногочисленную команду долгие ночные вахты, но днем «Комета» неустанно стремилась вперед и вперед, к родному городу.

А в это же самое время Мацюпа и его спутники уходили от него все дальше и дальше на запад.

Проводник вел их без тропы. Он был в тайге как у себя дома, но то и дело вытаскивал из ножен шашку и с каким-то недобрым старанием тесал сосну за сосной.

— Зачем ты портишь деревья? — не удержался от вопроса Петр.

— Подрастешь — узнаешь, — усмехнулся проводник и неутомимо продолжал свою работу.

К вечеру их обстрелял рыскавший по тайге конный разъезд белоказаков. Проводник велел всем спешиться, нырнул в чащобу с лошадьми и, появившись снова, увел всех на вершину кудрявой сопки.

— Ничего, — сказал он беспечно, поглядывая вниз из-за плоского каменного уступа, — бросились догонять по затесам. Пускай ловят ветра в поле! А я вас таким буреломом проведу, леший ногу сломит, не то что человек.

Август был на исходе. В тайге еще стояли душные, по-летнему томительные дни, но уже холодало по ночам. Ярко румянели среди поредевшей листвы дикие яблочки и боярка. Осыпалась в траву перезрелая черемуха. Похрустывали под ногами в прелой листве белотелые грузди. А в одну безлунную ночь налетел ветер, закачал, исхлестал деревья, засыпал все вокруг ржавой, отжившей свое время листвой. К утру хлынул дождь и промочил всех до нитки. Стало очень холодно — это был район вечной мерзлоты, — дрожали, как в ознобе, а дождь все лил и лил. И нельзя было развести костер, чтобы обсушиться.

С наступлением дня проводник решил попытать счастья на одинокой заимке. Засев в волглых кустах, они долго присматривались и, только убедившись, что на заимке один хозяин и нет посторонних, решились зайти.

Их снаряжали в путь дальновидные люди. В дорожных мешках у ребят были и «николаевки», и «керенки», и «амурские боны», и даже японские иены и китайские даяны. Плотно пообедав, они предложили немногословному хозяину оплату на выбор. Мельком глянув на деньги, тот усмехнулся в седоватые усы и, ткнув пальцем в их скудную поклажу, дал провианта и на дорогу. Таков неписаный закон тайги: ни о чем не расспрашивай, накорми, обогрей и в дорогу снаряди.

Чем ближе к цели, тем опаснее становился путь. В Читинской области группу несколько раз обстреливали семеновцы. Один раз погоня длилась около четырех часов. Выручили добрые забайкальские лошадки. Провизия кончилась. Два дня питались ягодами. Все приуныли.

— На грибках да на ягодках фронт не перейдешь, — сказал угрюмо проводник. Ему никто не ответил. Он отошел и исчез в кустах. Бросил?

В дальней пойме грянул одинокий выстрел. Камнем пала, рассекая свистящий воздух, тяжелая, отучневшая на вольных кормах птица. Метнулся к ней человек, поднял трясущимися от азартного волнения руками, подул в тугие глянцевитые перья, в невесомый под ними пух, обнажив кожу, под которой просвечивал нежно-желтый, как сливочное масло, жирок.

Поужинали гусятиной, хотя и без хлеба. Но тревожить таежную тишь выстрелами было небезопасно. Приходилось опять, соблюдая предосторожности, наведываться на одинокие заимки и хутора.

Из тайги вышли, когда Чита осталась далеко позади. Проводник довел амурцев до станции Петровск-Забайкальский и усадил в поезд. И только отоспавшись в тепле, кто-то из них спохватился, что они так и не узнали его фамилию. Звали проводника Иннокентием, но это имя так распространено среди сибиряков, что найти человека уже почти не представлялось возможным.

В Иркутске Мацюпа сердечно распрощался со своими спутниками, Сергеем и Николаем.

31

В эту ночь беженцы из Николаевска перевалили высокий горный хребет Эзоп и в полном изнеможении расположились у его подножия на отдых. Руководивший переходом Бородкин чувствовал себя неважно. Его то кидало в жар, то знобило, но сознание ответственности за всех этих людей — главным образом женщин и детей — давало ему силы «не распускаться», как думал о себе он сам, или «забывать себя», как мыслили о нем другие. Когда была разбита последняя палатка, Саня не нашел в себе сил подойти к костру, вокруг которого сгрудились немногочисленные в этой партии мужчины, и растянулся перед палаткой на загрубевшей к осени траве.

Ему хотелось сразу же заснуть, чтобы, набравшись во сне сил, не показаться утром растерянным и слабым. Этого он больше всего боялся в свои неполные двадцать лет и никогда не простил бы себе, если бы такое случилось на самом деле. Но сон не пришел к нему, так велика была его озабоченность и почти нечеловеческое напряжение всех духовных и физических сил. «Славный молодой человек» — как любил он называть себя в шутку — лежал, закутавшись в шинель, с закрытыми глазами, а ему казалось, что он все еще в движении, что нужно преодолеть еще какое-то препятствие, и тогда он уже сможет дышать полной грудью и отдыхать. Вдруг он осознал себя совсем в другой обстановке и не удивился ни тому, что его окружало, ни тому, что он услышал и увидел.

С чуть отсвечивающего в темноте залива налетал порывами влажный ветер, обдавал лицо мельчайшими холодными брызгами, а под нависшим обрывом было совсем по-домашнему славно и тепло. Смутно белели юные, совсем юные — это угадывалось даже по чистоте дыхания — лица. Вспыхивали яркие улыбки, блестели не омраченные житейскими невзгодами глаза. Стоило только протянуть руку, чтобы ощутить пожатие тонкой девичьей или мужественной и крепкой руки друга, но было просто лень сделать даже это незначительное движение или произнести хотя бы слово.

А может, это и было наивысшим счастьем — молчать и мечтать, мечтать и молчать в тесной дружеской среде? Может, такого и не случится больше? Кто знает, по каким дорогам поведет их дальше «великая разлучница жизнь», — как сказал однажды Саша Фадеев — милый д’Артаньян!

— Ах, Саня, кого вы мне сейчас напомнили, Саня? — Близко-близко склонилось девичье лицо, что-то и тревожное и грустное было в этом голосе, полнозвучном и трогательно нежном. Он радостно улыбнулся, узнав этот голос.

— Зачем вы сказали это, Ася? — не только подумалось, но и вымолвилось вслух. И ушла, отступила вспугнутая тишина, зазвенели высокие девичьи и срывающиеся на басок юношеские голоса, посыпались прерываемые смехом шутки. Полетела на легких крыльях негромкая, убаюкивающая песня:

Не плачь, Саня, не плачь, маленький.

Купит мама, купит сыну валенки.

Баю-баю-баю, сына я качаю.

Баю-баюшки-баю, у Эзопа на краю.

Баю-баю-баю, сына я качаю…

Сон мешался с явью. Кто-то спрашивал нетерпеливо:

— Интересно, что сказал бы в данном случае Эзоп?

— Язык мой — враг мой: все ему доступно,

Он обо всем болтать привык…

— Ах оставьте ваш «эзоповский» язык! Клянусь, великий раб разразился бы здесь еще одной чудесной басней!

— Слушайте, друзья, я горжусь, что наш Эзоп отродясь тутошний: водораздел Ниманской и Селемджинской систем…

«И все же мы одолели этот хребет. Добрались но каменьям до вершины и спустились вниз. Великан склонил голову перед упорством и мужеством женщин и детей». — Это было радостно сознавать даже и во сне.

— Ой, да тут товарищ Бородкин! — раздался над самой головой прерывистый шепот, заглушаемый отчаянным детским плачем. И тревога, всюду сопутствовавшая Сане в эти труднейшие месяцы его жизни, подняла его на ноги. Он увидел прямо перед собой молодое испуганное женское лицо. Темные вишни-глаза и виноватая улыбка смутили и растрогали его одновременно. Небо уже светлело, и было видно, что на одной руке женщина держит завернутого в стеганое одеяльце ребенка, а другой торопливо застегивает пуговки на смятой ситцевой кофтенке. Видимо, она только что кормила грудью, напевая при этом бесхитростную песенку, которую он слышал сквозь сон. Бородкин еще более смутился, отвел от нее глаза и улыбнулся ребенку, тотчас же показавшему в ответной улыбке четыре белейших зуба и малиновые, еще не заполненные десны за ними. Было просто удивительно видеть, как этот отчаянно оравший минуту назад человечек тянул к нему пухлые ручонки и смеялся. Мать, опустив ресницы, сбивчиво объясняла:

— В палатке так душно. И блохи… А тут, на ветерке-то, гляньте, он сразу посвежел!

Сколько ему могло быть, этому карапузу, — год, полтора? Теряясь, Саня спросил об этом у матери. Она вся рассиялась от гордости.

— Ему только девятый месяц пошел. Но он решительно все понимает! — воскликнула женщина с наивным тщеславием молодых матерей и тут же усомнилась в искренности Бородкина: — А он в самом деле показался вам таким большим?! Смотрите, как он к вам потянулся. Саня, хочешь на ручки к дяде? — обратилась она к сыну. — Дядя Саня хороший. Смотри, какой нака дядя!

Ребенок по-прежнему тянул к Бородкину ручки и смеялся. Что-то ребячье мелькнуло и в синих глазах юноши, мягко светившихся под густыми, темными бровями. Губы его снова раскрылись в ответной улыбке, теперь уже и матери и сыну:

— Что ж, давай познакомимся, малец! — Снова чувствуя себя здоровым и сильным, он принял на руки ребенка, бережно прикрыл его поверх одеяльца полой шинели и пошел по росистой траве, сбивая искристые брызги и оставляя за собой широкий темный след. Он шел в сторону от привала, левее и выше, туда, где сквозь лиловый туман проступали контуры величественного хребта. Гладкая каменная плита, будто нарочно кинутая у вертлявого, как серебряная змейка, ручейка, привлекла его внимание. Саня опустился на эту плиту, покачивая доверчиво прильнувшего к нему ребенка.

Ночевала тучка золотая

На груди утеса-великана…

Эту песенку часто пели там, в городе его юности — Владивостоке. Ее очень любил д'Артаньян и они — «мушкетеры». Ее пели хором. Лия аккомпанировала на рояле. Потом она уехала в Америку, а они стали подпольщиками, партизанили, скрывались, наконец уехали на Сахалин, оставив во Владивостоке Сашу. События последних месяцев разлучили и «трех мушкетеров». Где- то позади, может еще в приамгуньской тайге, ведет такую же партию беженцев Гриша. А Петя Нерезов забежал далеко вперед и поставлен комендантом Норского Склада. Саня достал из кармана и перечел в свете разгорающегося утра полученную накануне с оказией записку:

«Работаю, как вол. С одними пароходами что стоит повозиться: „Таежник“, „Тарнах“, „Якут“, злосчастный „Якут“… 13 июля ездил в Благовещенск. На следующий день по приезде в город узнал о перевороте в Керби. Как громом поразило».

Друг мой Петро, тебя только «как громом поразило», а нам пришлось труднее: мы смывали эту накипь. Не все ли равно теперь, чем, подписывая ли смертный приговор или приводя его в исполнение?.. И ты еще не знаешь, что до нас с Гришей дошел слух о Саше. Он был ранен в бою под Спасском, во время апрельского выступления японцев. Жив, но след его снова затерялся…

Сквозь навевавший дремоту звон ручья было слышно, как где-то в редколесье, всхрапывая и позванивая железными путами, пасутся стреноженные кони. Опустив на бледные щечки длинные ресницы, спал под влажной от росы солдатской шинелью ребенок, маленький сгусток человеческого тепла и боли, доверчиво и нежно прильнувший к своему большому тезке.

…Утром вдаль она умчалась рано,

По лазури весело играя…

Повседневное, обыденное, живое вытеснило воспоминания и оборвало песню на полуслове. С плоского камня хорошо были видны поседевшие от росы палатки еще сонного лагеря. По ночам уже подмораживает. Север дает себя знать. Трудно приходится тем, кто в дождевиках. Хорошо, что у Норского Склада их ждут присланные из Благовещенска пароходы. Там теплая одежда, там провиант и даже коровы. Детям нужно молоко. Все они бледненькие, искусанные таежным гнусом; ведь только первые заморозки и убили эту нечисть.

Истомленные трудным переходом, люди спали тяжелым и тревожным сном. Бодрствовала только охрана лагеря да обремененные большими семьями матери, уже тащившие охапки сушняка, чтобы готовить завтрак вечно голодной и крикливой детворе.

Постепенно лагерь у подножия Эзопа просыпался. Дымили костры. Плескалась вода. Звенели котелки. Надрывались в плаче ребятишки, чьи колыбели были преданы огню, отцы убиты, а матери были готовы умереть, но не приняли бы и крохи из рук поработителей-интервентов. Они знали, что в Приморье власть находится в руках земской управы, что в Чите еще властвует атаман Семенов. На красный Амур несли они по таежному бездорожью своих детей, лечили их отварами из трав и кореньев, а подчас и хоронили у каменных отрогов в безымянных могилах, к которым уже никогда не найдут дороги.

В фиолетовых облаках со светящимися каймами затрепетало красное солнце. Саня сбежал вниз, крепко прижимая к груди спящего ребенка, и, отдав его матери, направился к телегам проверить их готовность к пути, поудобнее устроить больных, приткнуть ребятишек и направить отдыхавших ночью мужчин на расчистку пути от камней и бурелома.

…Бескрайняя тайга выступала из тающего тумана причудливым сплетением коричневых стволов, оранжево-желтой листвы, изумрудной хвои и контрастных светотеней. Она дышала испарениями земли, устланной сухими иглами и гниющей листвой. Манила кроваво-красными ягодными полянами и отпугивала топкими марями и болотами, где вместо человека остается лишь трепетный блуждающий огонек.

Да не такое ли гиблое место осветил своим пылающим сердцем Данко?!

32

К задней стене кабинета примыкала небольшая комната, у которой не было названия, и единственное, выходившее в сад окно было замуровано по приказанию генерала.

Пепеляев чиркнул спичкой и зажег в высоких подсвечниках толстые витые свечи. Трепетное пламя осветило обтянутый темной материей аналой, серебряное распятие, ковер на полу и скамейку с грудой тяжелых, в кожаных переплетах с застежками книг. Генерал опустился на колени и закрыл лицо руками.

— Господи, владыко живота моего, в минуту скорби к тебе прибегаю. Осени меня своим святым покровом, даруй мне силы… — Слова звучали страстным заклинанием, и знакомое с детства умиление, заполонив разум, обволакивало тело и укачивало на невесомых волнах. Он был так близок, этот чудный миг полного отрешения от действительности, когда стирались грани между грешной землей и небесами и с богом можно было беседовать, как с самим собой…

Скрипнула половица. Пепеляев недовольно обернулся. В незакрытых дверях стоял смеющийся бес отрицания — Беркутов.

— Простите, — шепнул он, делая скорбное лицо, — здесь было открыто. Еще раз простите… — Он попятился и прикрыл за собою дверь.

Близости к богу как не бывало. Пепеляев вскочил на ноги и крикнул:

— Дон, не уходите, вы мне очень нужны!

Дверь снова распахнулась.

— Я слушаю вас, мой генерал, — сказал, появляясь на пороге, Беркутов.

Потом они сидели в соседней комнате на низком турецком диване и молчали, думая об одном и том же. Вернулась «Чайна». Бондарев прислал с нею короткое письмо, в котором сообщал, что в Благовещенске их приняли хорошо, и просил генерала еще раз пересмотреть свое решение остаться за границей. И в сотый, а может в тысячный раз, память обоих перемалывала то, что предшествовало отъезду офицеров.

Спохватившись, что Городецкий, встретив на пароходе единомышленников, не останется в Айгуне, а поедет на родину, Беркутов прибежал тогда в этот дом, решив сделать все, чтобы не допустить отъезда друга. Он хотел, как всегда, щегольнуть заранее отточенной фразой:

«Ваше превосходительство, от вас всецело зависит, чтобы одним падшим ангелом было меньше», — но она не пригодилась. Несмотря на ранний час, Пепеляев был уже не один. На затемненной веранде, отделенные от хозяина хрупким столиком для шахматной игры, сидели Бондарев и Буров. По их напряженным лицам было видно, что забрели они сюда неспроста. Пепеляев в белой, заправленной в чесучовые брюки рубашке и парусиновых туфлях, с длинным прозрачным мундштуком в зубах казался еще. более молодым, чем на самом деле. Увидев Беркутова, он весело расхохотался:

— Поздравьте их, Дон! Нашего полку прибыло: друзья раскаялись в своих прегрешениях и остаются с нами.

Беркутов посмотрел на полковников долгим, непроницаемым взглядом.

— В единении сила, — сказал он веско. — Поздравляю, если это раскаяние всерьез и надолго!

— Все мы люди, все мы человеки… — Пепеляев отвел руку с мундштуком, стряхнул пепел и грустно улыбнулся. — Только зачем же было так резко, господа, рвать все нити? В Гиринском бюро в визе на выезд им отказали, — пояснил он Беркутову. — Что ж, этого следовало ожидать.

— И поделом, — не удержался Беркутов. — Дурные примеры заразительны. Наш долг остеречь от подобной ошибки и других… Но склонны ли вы сами, ваше превосходительство, миловать ренегатов?

— Я? Диктатором я не был и, надеюсь, не стану. Штаб принял решение: все должны ему подчиниться. Пусть скажут свое слово остальные офицеры и, если нужно, судят судом чести!

Воцарилось неловкое молчание. Бондарев и Буров переглянулись, встали и откланялись. Когда они вышли, Пепеляев сказал:

— Извините меня, Дон, что я принимаю вас неглиже, но эти молодцы явились чуть свет и едва не подняли меня с постели.

— Это вы должны меня извинить, что я ворвался следом за ними, — поспешил ответить поручик. — Но меня тревожит судьба Городецкого. Мы с ним, как братья! Но…

Пепеляев быстро глянул на молодого офицера, тот поспешил закончить:

— Но… как вы уже знаете, в приказе генерала Оой от второго августа командующему четырнадцатой японской дивизией говорится, что наступление на Амурскую область должно быть начато не позже конца августа этого года.

— Это вас тревожит? — вскинул брови генерал.

— Даже брату… даже родному брату я не доверил бы столь радостное известие, но порой мне кажется, что Городецкий все уже знает и не это ли обстоятельство толкает его на такое безрассудство?

Они долго тогда беседовали и нашли способ удержать Игоря от рискованного шага, однако упустили Бондарева и Бурова. И вот результат…

Молчание длилось слишком долго, и ни один не пытался его нарушить. Только когда Пепеляев поднял опущенную голову и потер бледные щеки ладонями, будто пытаясь вызвать на них румянец, Беркутов спросил безразличным тоном:

— И к какому решению пришли вы, мой генерал? Или сие есть тайна великая? — Его умные желтовато-карие глаза светились лукавством. Он понимающе усмехнулся: — Молчу. Молчу…

— Нет, отчего же… — И Пепеляев вдруг, дивясь самому себе, передал этому бывшему семеновцу не только содержание полученного письма, но поделился и вновь охватившими его сомнениями.

— Знаете, Дон, — сказал он в заключение с несвойственной ему искренностью и теплотой, — голова идет кругом. Вы… как бы это сказать? Ну моложе, что ли, да и нервишки у вас покрепче. В общем, мне интересно знать, как воспринимаете сложившуюся обстановку вы? Я просто запутался. Ответьте прямо: есть у нас какая- нибудь надежда?

— Вне сомнения! Подумаешь, Бондарев и Буров поплыли против течения, сумев обвести вокруг пальца и нас самих и англичан. А есть ли гарантия, что они вновь не прибегут сюда с покаянием, бия себя в грудь и посыпая власы пеплом? Простите, ваше превосходительство, но мне горько видеть вас колеблющимся, как тростник.

— «Человек хрупок, как тростник, но человек — это мыслящий тростник», — процитировал со своею грустной улыбкой Пепеляев. — Вы не помните, Дон, кто из древних сказал это?

— Древние много чего наболтали, — сморщив лоб, будто собираясь чихнуть, уклонился от прямого ответа Беркутов. — А большевички, не тратя лишних слов, берут быка за рога! Сдавайтесь, мол, пока цела шкура, а не то заарканим и освежуем. А что они, в конце концов, могут нам предложить? Снизиться вместе с ними до уровня первобытного дикаря?!

Пепеляев поднял обе руки ладонями вперед, будто защищаясь:

— Дон, я рассчитывал на вашу поддержку, по вы все воспринимаете в таком гротесковом плане.

Беркутов вскочил и щелкнул каблуками:

— Прошу прощения, если я позволил себе забыться. Не я так воспринимаю, мой генерал; так все обстоит на самом деле. Идти на поклон к большевикам?! Жрать, извините, с ними японские туки и строить «новую Россию»?! — Он расхохотался: — Я бы пошел к ним! Клянусь, я бы пошел… с единой мыслью заложить, куда следует, бикфордов шнур, и пускай летит все в тартарары!..

Пепеляев подавленно молчал. Донат взял с журнального столика толстенький томик в сиреневом переплете.

— О, мой любимый Анри де Репье! — он перелистнул несколько страниц:

Вся наша жизнь — лишь горсть

Песчинок золоченых,

На время взятая

У вечных берегов…

Беркутов захлопнул книгу и поднялся.

— Нет, чечевичной похлебкой им нас с вами, познавших тончайшие наслаждения ума и чувств, не прельстить! Думали ли вы когда-нибудь, ваше превосходительство, о Якутии? — спросил он без перехода. — Это же блаженная страна: оттуда большевикам можно и солить и перчить! Мой совет: подумайте об этом.

Беспечно напевая себе под нос, он спускался по широким ступеням ярко освещенного подъезда и вдруг, завидев темную фигуру, отделившуюся от круглой тумбы для наклейки афиш, метнулся обратно.

— А ты, оказывается, не из храбрых, — раздался насмешливый голос Городецкого. — Снова под генеральское крылышко, дарлинг?!

Беркутов презрительно свистнул и сбежал на панель.

— Просто я тебя не узнал, Игорь! А для рыцарей темной ночи я имею в кармане вот это! — Смеясь, он показал свою правую руку, на полусогнутых пальцах которой темнели какие-то странные шипы. — Стальная перчатка, видишь? Вряд ли кому захочется отведать этого всерьез! А у тебя что за маскарад? В шинели… И выглядишь ты, братец, как… взъерошенный воробей.

— Пусть… — Городецкий тоже засмеялся: — Не гулял с кистенем я в дремучем лесу, а был… Угадай, что это?

Улица была пустынна и темна. Беркутов лениво уронил:

— У меня не кошачьи глаза. Какая-то Дульцинея Харбинская назначает тебе рандеву? А я и не предполагал, что вопросы любви могут здесь решаться при помощи бумажных цидулок и без звонкой монеты. Впрочем, тот, кто красив, как Нарцисс…

— Ладно, ладно, старый циник, ты прекрасно узрел, что это пароходный билет! Слава аллаху, уж завтра-то «Чайна» увезет наконец меня от этих гнусных берегов и навсегда избавит от твоих пошлых острот.

— Опять проклятая «Чайна»! Ты, Игорь, бредишь, или я ослышался?

Сырой, вязкий сунгарийский ветер расхлестывал полы шинели Городецкого. Он зябко передернул плечами и поднял воротник.

— Нет, ты не ослышался, хотя я, кажется, схватил здесь желтую лихорадку или инфлюэнцу. Скажи, Донат, это бывает летом?

— Бывает, все бывает! — с наигранным смехом хлопнул его по плечу Беркутов. — Ясно, как апельсин, со здоровой головой никто не сунется в большевистскую петлю!

Некоторое время они молча шагали длинным и узким переулком. Донат обдумывал услышанное, потом, слегка коснувшись руки Городецкого, сказал тоном, не допускающим возражений:

— Агенты Гиринского бюро задержат тебя при посадке. Сдай билет, пока не поздно, Игорек, иначе плакали твои денежки, а их у тебя не так-то уж много.

— Гиринское бюро — чепуха! Мы ведь здесь не приписаны, — напомнил Городецкий.

Низкие, кособокие домишки кончились. Потянуло болотной сыростью. Где-то совсем близко плескалась вода. Темные деревья простирали к ним обломанные ветви.

— Фу, дьявол! — Донат круто остановился. — Куда это мы забрели в своем дурацком споре? Слушай, Игорь, в последний раз предупреждаю: выбрось эту дурь из головы. Давай поскорее выгребать к городу. Поужинаем где-нибудь — и в постели.

И вот тут-то, в этом страшном, незнакомом месте, между ними и разгорелся костер взаимной ненависти и вражды, искра которого начала тлеть еще в поезде и была только на время притушена желтыми ручками капитана.

Беркутов вернулся в гостиницу, где занимал номер вместе с Городецким, в исходе двенадцатого ночи. Смуглое лицо его, с обтянутыми скулами, казалось усталым и постаревшим. На высоких сапогах желтел такой толстый слой пыли, будто он исходил весь город и часть округи в придачу. В квадратном холле, заставленном широкими и низкими креслами, было тихо. Спрятавшись за высокую конторку, тощий портье клевал носом, то и дело вскидывая узкие петли век. Завидев офицера, он вскочил, изогнулся и, угодливо осклабившись, протянул ему номерной ключ.

— Разве офицер еще не вернулся? — спросил Беркутов хрипловато и удивленно. — Странно… — протянул он, вертя на пальце ключ, — очень странно!

— Его молодой… туда-сюда ходи, барышня мала-мала провожай, — осторожно, страшась быть назойливым, высказал свои соображения портье.

— Барышня? Да, возможно. Вполне возможно… Когда мой друг придет, скажи, чтобы он там потише. И утром чтобы меня не будил. Понял?

— Поняла, капитана, ошень поняла. Моя скажу, капитана.

Тяжело передвигая ноги, Беркутов поднялся по широкой, устланной ковровой дорожкой лестнице на второй этаж. Его сопровождал китайчонок-бойка.

— Да, вот что, Мик… — Беркутов шагнул к нему и пытливо поглядел в глаза. — Когда придет тот, другой офицер, сними ему сапоги в коридоре. Скажи, я так велел. Скажешь?

Мик закивал головенкой, как болванчик, заулыбался:

— Моя все скажу, капитана. Моя все понимай: капитана сыпи-сыпи мала-мала…

Войдя в номер, Беркутов повернул в двери ключ, постоял, к чему-то прислушиваясь.

Конечно же, во всем виноват сам Игорь. Зачем он вдруг стал кичиться своим всезнайством. Сашка Рифман, видимо, спьяна, сболтнул ему про землемера, что снимал их в детстве, а потом оказался большевиком. В восемнадцатом он нарезал беркутовские земли белогорским и ново-троицким мужикам. Зорил «Беркутово Гнездо»! Что же, с ним было цацкаться, когда он попался в руки? Потом эти ребятишки… Он и прапорщика Пономаренко помянул, стал пророчествовать: таких-де, как вы, не примет амурская земля.

А какое ему до этого дело? Не каждому дано пройти по земле с чистыми руками. Может, только у труса и не капала с пальцев чужая кровь.

Беркутов подошел к окну и отодвинул тяжелую штору. Пустынная улица была залита призрачным лунным светом.

Утро застало Беркутова в табачном дыму с покрасневшими от бессонной ночи глазами, но рассудочного и трезвого, со стиснутыми, до желваков на скулах, зубами. Он отпер дверь и позвонил. Пушинкой влетел робко улыбающийся бойка.

— Капитана? — китайчонок весь изогнулся в вопросе.

— Воды для бритья. Постой… Офицер не приходил? — спросил он строго, косясь на несмятую постель Городецкого.

— Миюла, — вздохнул бойка. — Ночью его не приходи. Моя не спала. Его не приходи.

— Ладно, не спала… Неси воду для бритья.

В этот ранний час утра в полицейском участке было тихо. Два полицейских дремали на широких лавках. Третий, с широким, как блин, лицом пытался играть на мандолине.

В кабинете начальника зазвонил телефон. Пускай звонит. Только дурак может звонить в такое время. Начальник приходит в шесть утра и сидит до десяти. Потом он приходит в шесть вечера и опять сидит до десяти. В это время ему и нужно звонить.

Размышления были прерваны появлением тучного и неповоротливого начальника участка. Полицейские вскочили и отдали ему честь. Появился еще один полицейский и пронес в кабинет начальника свежезаваренный зеленый чай. В это самое время порог участка перешагнул молодой русский офицер. Его тотчас же провели в кабинет.

Тучный начальник привстал, чуть не опрокинув чашку с чаем, и, сложив руки ладонь к ладони, сказал тонким голосом, почти без акцента:

— Прошу садиться, очень прошу садиться. Чем могу служить господину поручику?

Оба сели и помолчали. Тучному начальнику нужно было отдышаться. Поручик заметно волновался. Наконец он сказал:

— У меня случилось несчастье.

— Вас обокрали? — спросил начальник учтиво. Офицер покачал головой.

— У меня случилось несчастье, — повторил он. Рука офицера, державшая на колене фуражку, слегка дрожала, на лбу выступили бисеринки пота. — Я потерял друга, — пояснил он, несколько овладев собою. — Всю ночь не спал. Что с ним могло случиться?

— Харбин — веселый город, — начальник участка улыбнулся. — Молодые люди часто не ночуют дома, а утром появляются свежее чайного цветка.

— Это исключено. Ему еще нет двадцати. Поверьте, мы были как братья. Я очень обеспокоен, иначе не стал бы тревожить вас.

Чай, конечно, уже остыл. Может, офицер волнуется совсем не напрасно? И потом, по его лицу видно, что, выйдя отсюда, он поднимет на ноги весь город. Тучный начальник сменил маску: лицо его стало озабоченным и печальным.

— Скажите, когда вы видели своего друга в последний раз? — спросил он, уже кладя руку на телефонный аппарат.

— Вчера перед вечером. Видите ли… сегодня он должен был уехать на «Чайне». Вчера я засиделся у генерала Пепеляева. Поручик Городецкий должен был зайти за мной, мы с ним условились поужинать в одном из ресторанов, но не зашел. Я прождал его до десяти часов, потом вернулся в гостиницу. Окна нашего с ним номера не были освещены. Я пошел его искать. Обошел почти весь город…

Начальник яростно крутил ручку телефонного аппарата. Его долго не соединяли. Он швырнул трубку, но тут же схватил ее снова и заговорил по-китайски, повелительно и властно. Он, видимо, кого-то распекал. Голос его звенел на высокой ноте, в углах рта вскипала пена. Наконец, забыв о посетителе, он выругался зло и непристойно, после чего стал слушать сам.

Положив трубку, китаец помолчал, хрипло и натруженно дыша. Беркутов весь подался вперед, но не прерывал тягостного молчания. Начальник облизнул пересохшие губы.

— Ваш друг, — сказал он после длительной паузы, — к сожалению, не сможет отбыть на пароходе «Чайна». Он никуда не поедет. Ваш друг, к сожалению… убит.

Черт бы побрал эти китайские церемонии: он начал выражать свое сочувствие, как будто от этого могло что- нибудь измениться. Беркутов почти с ненавистью смотрел на его длинные желтые ногти.

Трудно поверить… Может, это все же ошибка? — Он глянул в глаза своего собеседника. — Невероятно трудно поверить!

Тот привстал в своем венском кресле:

— Крайне прискорбный случай. Убит кастетом сзади. Разбита вся затылочная часть.

— Ограбление?! — быстро спросил Беркутов.

Китаец отрицательно мотнул головой:

— К сожалению, — при чем здесь сожаление? — все как будто цело. Часы и деньги остались при покойном. В отношении гм… всего остального вы сможете убедиться в городской мертвецкой.

— Как это ужасно, — простонал Беркутов и встал со стула. — Благодарю вас за хлопоты. Он вопросительно глянул в лицо начальника. Тот поднял обе руки:

— Это наш долг… долг… долг! Несчастный юноша… — вздыхая и бормоча сочувственные фразы, он проводил Доната до дверей и потребовал, чтобы принесли свежего чаю.

— Друг мой, ваше чуткое сердце вам подсказало, что я в большом смятении. Я так рад вас видеть! Садитесь вот сюда.

— Ваше превосходительство, — ответил поспешно Беркутов, — я счастлив, что смогу быть вам полезен, но если кому-нибудь и нужно сегодня утешение, так это мне.

— Я вас слушаю, Дон, но предупреждаю, — Пепеляев весь окутался душистым облаком голубоватого дыма, — если вы вздумали менять свои позиции, разрешите вам не поверить!

— Городецкий убит! Понимаете… накануне своего отъезда туда. Гиринское бюро было ему не помехой. Помешал кто-то другой. Кто?! Я, кажется, сойду с ума, если не разгадаю эту тайну. Мы были с ним, как братья… — Беркутов скрипнул зубами.

Пепеляев тронул его руку своею узкой, с виду бессильной, рукой:

— Не сокрушайтесь, что не смогли уберечь. Все мы солдаты, но не всем суждено пасть в открытом бою. Гибель возможна и от руки проходимца. Возьмите себя, мой друг, в руки и не поддавайтесь скорби. — Он опять окутался папиросным дымом и сказал уже совсем другим, чуточку насмешливым тоном:

— Живите, живые, живее, как взывал один непритязательный философ. На вас лица нет, идемте-ка позавтракаем вместе.

Когда они проходили через скудно обставленную, залитую солнцем гостиную, Пепеляев указал на низкий турецкий диван:

— Отдохните здесь. Я пойду распоряжусь. Когда все будет готово, пришлю за вами.

Откинувшись головой на спинку дивана, Беркутов закрыл глаза. Свершилось! Боже мой, свершилось… Это еще страшней, чем с тем землемером. Кровавую тризну справили они тогда в разрушенном «Беркутовом Гнезде» и омыли в прозрачном студеном ручье свои окровавленные руки. Там девочка, лесникова дочка, мелькнула или померещилась в лесной чаще. Черт бы ее побрал, ундину эту, если она все видела! Это она стояла перед глазами, когда стрелял в ребятишек на том берегу.

Кровь… всюду кровь, и все в кровавом тумане…

— Вы, кажется, вздремнули, Дон? Мой разиня денщик потоптался у двери и не решился вас обеспокоить. Пришлось идти самому.

Пепеляев успел переодеться. Его светлые волосы были тщательно причесаны. Он взял Доната под руку и повел в столовую.

Только взглянув на поджаренную грудинку, Беркутов ощутил вдруг чудовищный аппетит и вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего обеда. Взяв хлеба, он, сдерживая нетерпение, потянулся за горчицей.

— Хочется остроты, — улыбнулся Пепеляев, придвигая к нему горчицу, — но не злоупотребляйте этим. У меня есть отличные маслины, сейчас их подадут. — Он позвонил и распорядился, чтобы принесли маслины. Беркутов, взглянув на генерала, впервые за все утро улыбнулся и приступил к еде. Вскоре то, что произошло ночью, стало казаться ему далеким и неправдоподобным сном.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Сдвинув на затылок бескозырку, Померанец стоял у штурвала.

Алеша спустился на палубу. Старая вертушка «Комета» лениво шлепала плицами по обмелевшему плесу верхнего Амура. Багровое солнце лежало где-то там, за Маньчжурией, на вершине широкой и плоской горы, и Алеше казалось, что оно, довольно ухмыляясь, озирает пройденный за день путь. Уходя на покой, оно превращало в поток расплавленной лавы темные воды Амура, а островерхие сопки — в скопища розового хрусталя. Даже старая, потрепанная «Комета» сейчас со стороны выглядит, наверное, как нарядная прогулочная яхта. В густом сплетении прибрежного орешника и монгольского дубняка уже шло едва приметное движение: закипала И всклубливалась ночная темь.

Зачарованный неповторимостью этих мгновений, Алеша не заметил, как скатилось с плоской горы солнце. Но от посиневшей воды дохнуло резковатым холодком, и, будто в чем-то обманувшись, вспенились и заплескались волны. Все вокруг поблекло, посерело, и разом, без сумерек, без перехода, наступила томительно-длинная и тревожная сентябрьская ночь.

Корпус «Кометы» судорожно вздрогнул, загремела за тонким бортом грузная якорная цепь, и взмывший к вызвездившему небу тоскливый голос сирены покатился вдоль реки, надрывно предупреждая: «Эй, берегись… берегись… берегись!..» и будя в сопках эхо, похожее на отдаленный волчий вой.

Над капитанской рубкой вспыхнула электрическая лампочка. Красная, в полнакала, спиралька в узком стеклянном пузырьке не разгоняла ночную тьму, а только робко предупреждала, что здесь, на «Комете», в вынужденном безделье томятся люди.

Алеша зябко повел костлявыми плечами, сдвинул на затылок фуражку, открывая свежему ветру высокий, гладкий лоб и, не касаясь рукой холодных поручней трапа, сбежал в узкую каюту, пахнувшую в лицо — едва была открыта дверь — сухим и терпким, отдающим масляной краской теплом. Не зажигая света и не раздеваясь, он растянулся на жесткой постели. Было отрадно сознавать, что трудная вахта осталась позади, что можно до хруста костей потянуться и, глотнув остывшего чая, крепко заснуть до самого утра.

За тонкой переборкой в тесном и жарком помещении кубрика бузила, громыхая тяжелыми сапожищами и взрывами безудержного хохота, матросская братва. Коноводил, как всегда, неустанный враль и хвастунишка Пронька Донцов.

Алеша представил себе светлые, прозрачные до самой глубины Пронькины глаза, кудрявый чуб, падающий на пшеничные брови, большой улыбчивый рот с отлично подвешенным языком, улыбнулся сам и невольно прислушался. Парень упоенно выкрикивал:

— А как подбегал я к кладбищу, то и вовсе стемнело, а они все бегут за мной, все бегут, и слышно — настигают. И тут я под ноги уже не смотрел, и ничего не разбирал, и прыгнул на какой-ся бугор, и сиганул в какею-то яму, и схватился рукой за какеи-то волосья…

Алеша уже не раз слышал эту длинную маловероятную историю о побеге из белогвардейской предварилки, ведущими персонажами которой являлись находчивый Пронька и рогатый козел, волею случая очутившийся в одной и той же свежевырытой могиле.

Он приподнялся на койке и стукнул кулаком в гулкую деревянную переборку. Пронька ругнулся сквозь зубы и умолк ненадолго, потом снова заговорил вполголоса, подчеркнуто беспечно:

— А то вот еще, братцы, был в моей жизни случай…

Но его уже не слушали. Поднялась возня, видимо, укладывались на ночь. Скрипнула дверь. В каюту вошел Померанец. Невидимый в темноте, припадая на раненую ногу, он добрался до своей постели и, присев на край койки, стал стягивать сапоги.

— Гертман, спишь? — спросил он негромко.

Алеша не ответил, но, когда копошившийся рядом и все вздыхавший боцман наконец угомонился и задышал ровно и спокойно, он потихоньку выскользнул на палубу к вахтенному:

— Вдвоем будет веселее!

После полуночи разыгрался ветер. Алеша поднял воротник. Серая стена тумана уползала вниз по течению, и вдогонку ей свивались и выравнивались кольца могучего Амура.

Под надрывный пароходный гудок, как в большой качающейся люльке, спала вся команда, а ему думалось почему-то о «трех мушкетерах». Где они, что с ними теперь?

Осыпается по низинам голубика. Шуршат прелой прошлогодней листвой продирающиеся на свет божий рыжики и сыроежки. Алеет брусника. И веет от всего этого тревожным и терпким дыханием осени.

Улетают в теплые края птицы. Забиваются в норки, устланные сухой травой и пухом, зверюшки. И только люди да увязавшиеся за ними две-три верные лайки, не покидающие их, несмотря на все лишения и невзгоды, все еще скитаются по тайге.

Крепчают утренние заморозки. Студеной и синей, вся в серебряных блестках, стала ручьевая вода, и плывут по ней разноцветные прозрачные — листья. Поздняя осень настигла в пути николаевских беглецов.

Еле передвигают ноги тощие кони. Ползут по бездорожью, ныряя в ухабы, скрипучие телеги. Плачут под ненадежными завесами из дерюг дети. Пробивает насквозь изношенную одежонку мелкий, въедливый дождик. Хлещет по лицу ветер. Спотыкаясь о пни и кочки, как слепые, бредут люди, отчаявшиеся, ничего не ждущие впереди и страшащиеся оглянуться назад. Там, позади, пепел родного города, кровь, и слезы, и длинные ряды страшных, безвременных могил…

Утро пролило золотой дождь солнечных лучей, раздвинуло синие дали, пригрело берега. Небо было безоблачным, посветлевшая вода холодной и спокойной. Продрогший за ночь Алеша отогревался в кочегарке. Работа была чистая и приятная: топили березовыми дровами. В капитанской рубке опять хозяйничал Померанец. Савоськин спал в своей каюте, а болтавшийся без дела Пронька принял на борт пассажира и сломя голову помчался докладывать об этом чрезвычайном происшествии Алеше.

— Двое их на лодке было. Гребутся незнамо куда и, видать, пристали крепко. Как завидели «Комету», зачали руками махать и кричат — не разберешь что. Подумалось, бедствие терпят, я и кинул им конец. Один сразу за него ухватился и подтянулся на руках, груза-то у него ни шиша, а другой к берегу зачал грести. Вот так оно нашего полку, значит, и прибыло, — философски заключил Донцов.

— Нужно было поначалу мне сказать, — укорил его Алеша. — Наберете с бору да с сосенки бог знает кого, а я буду в ответе. Что за пассажир, что он собой представляет, ты хоть этим поинтересовался?

— Пассажир? — захлопал белесыми ресницами Пронька. — Да так, парнишка, навроде нас с тобой. Пассажир как пассажир… кричит: «Возьмите, христа ради!» Ну я и взял. А если что не так, можно и ссадить. И ссадим! Мне-то что, я свой долг завсегда сполню.

Слушая такие безответственные речи, Алеша сплюнул в рубиновые угли: ссадить человека в пути! Дело было не в случайном попутчике, а в том, что Пронька нарушил дисциплину. Если так пойдет и дальше, добра не жди. Кинув Донцову: «Пошуруй-ка здесь!» — Алеша поднялся наверх.

Пассажир не замедлил ему представиться. Был он высокий и тоненький, большеухий, с узким обветренным лицом и пытливым взглядом серовато-синих глаз, показавшихся Алеше знакомыми.

— Так это ты и есть «пятнадцатилетний капитан»? — спросил пассажир как-то очень по-свойски, прислоняясь к борту и небрежно помахивая снятой с головы старенькой фуражкой.

Алеша досадливо поморщился. Покрасневшие от бессонных ночей глаза жгло и резало ярким светом. Он прикрыл их ладонью. Пассажир больше не шутил. Он смотрел на осунувшееся лицо, на загрубелые от непосильной работы руки и терпеливо ждал вопросов сам.

— А тебя, — спросил после затянувшейся паузы Алеша, — каким ветром к нам занесло?

— Как бы это тебе объяснить? Словом, я из оргбюро РКСМ и это мой район. Двести пятьдесят верст пришлось на лодке отмахать. Устали как черти, и если бы не ваш воздушный корабль… А места-то какие сказочные, посмотри!

— Насмотрелся я, — ответил Алеша. — Значит, в Благовещенск путь держишь?

— Да хотелось бы, если не ссадите на тот вон остров! — Этой шуткой безбилетный пассажир окончательно расположил к себе Алешу. А тот, уже посерьезнев, пояснил: — До Джалинды я с вами. Там железнодорожная ветка на Рухлово, а мне еще в несколько мест заглянуть. — Он пытливо посмотрел в глаза: — Сам-то ты в комсомоле состоишь?

Алеша ответил утвердительно. Рассказал об организации комсомола в Сретенске, приведя по памяти текст посланной в Благовещенск телеграммы.

— «Ближайший орган по культурно-просветительной работе…» — повторил его собеседник. — Узковато понимают ребятки задачи организации. Комсомол — это ступенька к партии большевиков. Время покажет, на что мы годимся.

— Я партийный, через это мне и доверие такое. — Алеша вдруг застеснялся, что сказал лишнее, и грубовато спросил: — Да ты ел ли что? Пойдем в каюту, я тебя напитаю. А потом ложись на мою койку и дрыхни до самой Джалинды. Пошли, брат, пошли!

…До конца пути оставалось совсем немного. Алеша, стоя у штурвала, то и дело взглядывал на хутор Верхне-Благовещенский, пытаясь разглядеть в кущах оголившихся деревьев школу и рядом с нею дом бывшего атамана, когда тяжелая рука панибратски хлопнула его по плечу. Обернувшись, он увидел развеселые глаза Савоськина, глядевшие из своих подушечек ну прямо в душу.

— Иди-ка, хлопче, в мою каюту да пропусти рюмашечку рома для сугрева, — сказал беспечно капитан, — а я и без тебя как-нибудь управлюсь.

— Не пойду, — сдержанно ответил Алеша. — Идите, догревайтесь сами. Семь верст до города осталось.

— Ты что же это, бунтовать? — тихо спросил Савоськин. Глаза его сузились. Мохнатые брови встали торчком. — Да ты посмотри, на кого ты похож! — отчеканил он раздельно. — Красноглазый, будто кролик с перепоя. Стыдобушка моя за такую команду!

— Постыдитесь за себя, а мы не ваша печаль.

— Нет врешь, моя! Кто в ответе за судно перед хозяйкой? Я! — Савоськин стоял чисто выбритый, уверенный в себе, строгий. — По какому такому праву меня лишили власти? — допрашивал он. — Ударил я кого? Надерзил? Да ежели такое дело было, у вас должны быть факты. У вас должон быть протокол!

— Факты есть: вы задержали «Комету».

— Ну задержал. Что ж из того? — Савоськин привалился к Алешиному плечу и жарко задышал в ухо: — У меня причины были, да-с! И не тебе, сосунку, я ответ держать буду. У меня хозяйка есть, Марь Николавна. Я у ей из доверия не вышел. Ей и доложу. А теперь сыпь отседова, покапитанничал, хватит. Судно-то частное, понял? Меня капитаном хозява поставили, я и приведу!

В рубку, кряхтя, влез Федор Андреич и заполнил все тесное помещение. Стало нечем дышать.

Глядя на Алешу неприязненно и удивленно, старик забубнил привычное:

— Эдак… эдак… эдак!

— Товарищ рулевой, — обратился к нему Алеша, — попрошу вас выйти. Займитесь делом и не мешайте работать мне.

— Ай, зубастый какой!. — изумился Федор Андреич. — Ай, перец ядучий! — Однако не посмел ослушаться, выбрался на волю и плотно прикрыл за собою дверь.

— Здря ты так с почтенным человеком, — отечески пожурил Алешу Савоськин. — Кабы не он, сидеть бы вам всем на косе да просить у добрых людей «соску».

— Это вы кричали бы «сос»! Вы едва не посадили «Комету» на мель.

— Да не посадил же, дурачок. Здря ты Померанца слушал, — басил Тихон Игнатьевич, потихоньку оттирая Алешу плечом. — Парень на мое место метил, да просчитался, мозгами хлипок! Я его еще по весне собирался на берег списать, да пожалел на свою голову хромого черта! Ты посуди: двадцать пять годов по Амуру плаваю, каждый камушек на ем знаю, а вы с Померанцем меня отстранять! Да ведь это же курям на смех! Несмотря на развязный тон, Савоськин поглядывал на Алешу испытующе, проверяя, какое впечатление производят его слова. Матерый волк не прочь был теперь прикинуться и кроткой, безобидной овечкой.

— Смейтесь вместе с ними, — сказал Алеша, — смейтесь, если вам от этого становится легче, по управлять пароходом я вас не допущу. И в городе расскажу, кому следует, о ваших художествах.

— Вали, вали! — развеселился Савоськин. — Футы ну-ты — ножки гнуты: приехала баба из города, привезла вестей три короба. А к Степке-то Шилову не побегишь, нетути его в Благовещенском! Смылси! Ха-ха- ха!..

И по этому раскатистому хохоту Алеша безошибочно определил, что на душе у капитана тревожно и он дорого бы дал, чтобы все оставалось по-прежнему.

— Поди… почисть перышки-то, чтобы невеста не испугалась, — глумился Савоськин. — Скажет: миленком моим пароходскую трубу чистили али вместо обтирки жгутиком его скручивали…

— Послушайте, — оборвал его Алеша, — вы… вы… — от негодования он не мог подобрать нужного слова. Хотел сказать, что нет у него никакой невесты, но передумал и в свою очередь потеснил Савоськина.

— Ах, так! — капитан замахнулся, но дверь неожиданно распахнулась, и они увидели чуть ли не всю команду, видимо, давно уже слушавшую их словесный поединок. Вобрав голову в плечи и с опаской поглядывая на сгрудившихся у входа в рубку людей, Савоськин крякнул, отвалился от Алеши и, вытирая взмокший лоб платком, молча сошел в свою каюту.

Деревянные домишки спешили навстречу пароходу. Из-за высоких тополей горделиво кивнула круглая башня рогатки. Оранжевая листва взметнулась над городским садом. С черного мола замахали белыми платками истомившиеся в ожидании женщины и дети…

«Комета» дала гудок, радостный, призывный. Встречающие кинулись к причалу.

Как и в Сретенске, Савоськин сошел на берег первым, даже не оглянувшись на судно. Его встречали разодетая жена и дети. Перецеловав всех, он уселся в извозчичью пролетку и покатил на Муравьевскую, к хозяйке. Жена недоуменно смотрела ему вслед: такого еще никогда не бывало. Сунулась за разъяснениями на пароход, но ее не пустили.

Алеша сменил сатиновую косоворотку на белую в полоску рубашку с отложным воротничком, глянул мимоходом в зеркальце и, собрав пожитки, сошел на берег, строго наказав Померанцу не пускать на судно капитана «вплоть до выяснения».

Померанец расчесал пятерней свои бронзовые кудри и уселся на палубе с явным намерением «добить» толстенный том Дюма. Его некому было ждать. Книга и табачок, две его привязанности, имелись в избытке, и он радовался наступившей наконец тишине.

Алеша поднялся пологим берегом к торговым рядам Чуринского базара и увидел впереди, под триумфальной аркой, в окружении жен и ребятни, горделиво прижимавшей к груди скромные подарки, всю свою команду. Неожиданно для себя он позавидовал этим людям. Вот и он тоже купил Кольке добротные ботинки, да что радости, если мальчишка не удосужился даже встретить. Другое дело, если бы жива была мама. Она прибежала бы с цветами. Он невольно замедлил шаг и оглянулся.

Маньчжурский берег таял в мутной мгле. По желтым водам Амура плыли редкие куски «сала». Холодно. Алеша почти побежал в сторону Большой. Привычные заботы обступили его. Дома ли Колька? Может, шляется где-нибудь неприкаянный, босоногий. А Степан Шилов… неужели правда, что он уехал?

Он свернул в переулок, называвшийся Американским, где помещался облкомпарт.

Стриженая девушка, столкнувшаяся с Алешей в передней, сказала, что секретарь занят и придется обождать. «Наверное, приезжая, — подумал он. — Много людей понаехало за это время. А мушкетеры?»

— Какая нелепость, и почему вы думали найти их именно здесь? — донесся до него через плохо прикрытую дверь чей-то голос.

— Но почему же нет? — горячо возразил ему другой, свежий, юношеский, до странного знакомый. — Алексей Луцкий прекрасно знал Благовещенск…

— Позволь… позволь, — перебил его первый, — все это крайне прискорбно, но верить в то, что Лазо, Луцкий и Сибирцев живы, уже не приходится. Не в характере наших врагов терзать свои жертвы долго и бесплодно…

— А ты что томишься здесь, товарищ?

В маленькой комнате вспыхнул свет. Алеша не успел ответить.

— Жив, здрав, невредим! Алеш, да неужто это ты собственной персоной?! — весело сыпал словами стоявший перед ним Нерезов. — Рад страшенно! Облобызать бы тебя, прилечь на плечико, но тороплюсь: дан приказ прибыть сей же час! Если ты к секретарю облкома, то шагай со мной, — закончил он уже более серьезно.

— Мне женщина какая-то велела подождать здесь.

— Никогда не слушай женщин. У нас здесь просто: входи, входи!

Нерезов пропустил вперед Алешу и приостановился на пороге, окидывая быстрым взглядом небольших светлых глаз кабинет, в углах которого уже начинали сгущаться сумерки.

Секретарь облкома партии стоял, прислонившись к письменному столу, и курил. Густые, слегка вьющиеся волосы падали ему на высокий лоб. Весь обратившись в слух, он не замечал вошедших. Но сидевший к ним чуть боком тоненький узколицый юноша, бегло глянув на Алешу, дружески ему улыбнулся. Это был тот самый комсомолец, что ехал на «Комете» до Джалинды. Вдруг он изменился в лице, вскочил и бросился к ним.

— Петр, — сказал он негромко, — неужто ты?

— Саша! Д’Артаньян! — в голосе бывшего коменданта Норского Склада прозвучала ликующая радость.

«Так вот кто этот таинственный д’Артаньян, о котором столько говорилось и в Николаевске, и в Керби!» — Алеша только теперь вспомнил, что видел его во Владивостоке при посадке на пароход.

Ребята тискали друг друга в объятиях, хлопали по плечу, смотрели в глаза, обнимались снова. Оба они были растроганы до слез, оба пытались скрыть это и потому смеялись.

— У меня от прошлого одно имя осталось. Прошу любить, жаловать и помнить: величают теперь Булыгой.

— Нет, Саша, неужели это ты?! — Они опять рассмеялись: Булыга звонко, заливисто, Нерезов медлительно и негромко, будто подсмеиваясь над самим собою.

— Ну будет вам, — сказал наконец секретарь облкома. — Угадай-ка, зачем я тебя позвал? — обратился он к Нерезову.

Тот пожал широкими плечами, грубовато хмыкнул:

— Сам черт не угадает, что у тебя на уме, Сергей.

— Ага, сдаешься, — лицо секретаря сияло от удовольствия. — Ни в жизнь тебе не угадать! — Смеясь, он выбежал из кабинета.

— Вот, — не то сердясь, не то восхищаясь, сказал Нерезов, — ему бы елочным дедом-морозом быть, больно любит одаривать! Значит, и ты к нам прибился, Саша. Добре! Добре!

— Так ведь кесарю кесарево, слесарю слесарево, а большевику красный Амур! А где же… — Саша не докончил фразу, вернулся секретарь облкома, так же стремительно и шумно, как и вышел. Он тащил кого-то за руку, тот со смехом упирался:

— Да я сам пойду, сам…

— Вот рекомендую: наш новый инструктор облкома! Ну как, встречались? — включая верхний свет, спросил секретарь.

Посредине комнаты, жмурясь от яркого света, стоял Бородкин.

— Саня! — крикнули в один голос Булыга и Нерезов. — Друг!

— Братцы мои! Ребята… — глаза Сани полыхнули синим пламенем. Пушистые ресницы заморгали. Он обнял друзей и приник к ним по-детски трогательно и просто.

Секретарь облкома партии поманил Алешу рукой и вышел вместе с ним из кабинета. В маленькой, окнами во. двор, комнатке он усадил его на стул, примостился сбоку письменного стола сам и пытливо глянул в глаза:

— Что там стряслось у тебя, Гертман? Сразу увидел, что невмоготу тебе, да видишь, с ребятами как обернулось. Вылетели все они из Орлиного Гнезда, да попали в непогодь, в тайфун великий. Разметало их в разные стороны, ну как было не свести всех вместе?!

По тому, как насторожился секретарь облкома при первых же его словах о вынужденном простое «Кометы» и о поведении Савоськина в пути, Алеша понял, что пришел сюда не напрасно.

— Свой парень, видать по всему, — сказал секретарь о Померанце, — а колеблется. Почему он не в партии? Ты не задумывался над этим, Гертман?

Алеша смутился и чистосердечно признался:

— Нет.

— Партия — авангард рабочего класса и обязывает быть чутким. Ни один стоящий человек не должен выпадать из поля зрения коммуниста. А ты проплавал с человеком целое лето, из одной чашки с ним ел и пил, а в нем самом не разобрался.

— Что же мне теперь делать?

— Разыщи завтра с утра этого парня и скажи, чтобы он зашел ко мне. А Савоськина твоего мы найдем и сами, прощупаем, чем он дышит, поговорим о жизни. Понял? И свяжись ты как можно скорее с Гамбергом, ему энергичные помощники ой как нужны! Ну и меня, старика, не обходи стороной. — Секретарь облкома улыбнулся, показав веселую белизну зубов. Он явно щегольнул этим словом «старика». Секретарю Амурского облкома недавно «стукнуло» двадцать четыре. Старость была так далеко, что и не верилось, придет ли она когда- нибудь, эта старость. Впрочем, это был возраст по тем временам солидный. Над могилами жертв интервенции и белого террора поднималась молодая поросль, имеющая, несмотря на молодость, и боевой опыт и политическую закалку.

Обхватив Алешины плечи, секретарь облкома вышел с ним в узкий коридор.

— Уже пошел? — спросил он, столкнувшись лицом к лицу с Нерезовым. — Что больно скоро наговорились?

— Мне в затонской ячейке выступать. Пока добегу… Спасибо, Сергей, что свел нас вместе. В эдаком кипении не скоро бы узналось, что и эти ребята уже амурскую землю топчут, наш амурский хлеб едят! — выкрикнул Нерезов, сбегая вниз по звонким ступеням.

2

Братишка сидел, чуть не прижавшись носом к лампешке с подвернутым фитилем, — чтобы меньше шло керосине — и читал какую-то книгу.

— Колька! — окликнул его с порога Алеша.

Вихрастый подросток не обрадовался и не удивился; захлопнув книгу, он посмотрел на брата, будто пробуждаясь от волшебного сна.

— Приехал? — буркнул он, диковато глядя в сторону.

— Как видишь! Как ты тут? Федор часто бывает?

Мальчишка пожал угловатыми плечами и выбежал из комнаты. Алеша снял фуражку и огляделся. Пол был чисто вымыт. На столе скатерка. Опрятная постель не смята. Он остался доволен осмотром.

Колька притащил запотевшую бутылку молока, поставил на стол хлеб, картошку, соленые огурцы. Разговор не клеился.

Младший брат не прикоснулся к пище, на вопросы отвечал односложно, сам не спрашивал ни о чем, и все косился на свою книгу. Видимо, он привык читать во время еды, но опасался, что это не понравится Алеше.

Хромовые ботинки пришлись Кольке по душе. Он примерил их сразу же после чая, походил по комнатке. Ботинки поскрипывали. За тонкой переборкой переговаривались женщины.

Подобревший подросток пояснил:

— Беженки из Николаевска. Понаехало их в город страсть как много, и еще, говорят, едут.

Алеша занялся своими чертежами. Аккуратно свернутые в толстый валик и занимавшие очень мало места, они заполонили теперь стол, кровать, разлеглись на полу и, когда был найден нужный, снова были свернуты и скромно уместились в уголке. Он внимательно разглядывал чертеж продольной штольни. Идущие в разные стороны штреки заинтересовали и младшего. Чертеж в целом напоминал сильно разветвленное дерево. По тому, как Алеша ерошил свои белокурые волосы, Колька вывел заключение, что в чертеже есть какая-то неточность. Он знал, что этот чертеж стоил Алеше многих бессонных ночей, и мальчишке стало вдруг жалко брата. Захотелось сказать ему что-нибудь приятное, но это было не так-то просто, если человек в свои пятнадцать лет знал, что ласковые слова говорят одни девчонки, и презирал их за это. Примостившись в углу кровати, он сидел, тихонько болтая ногами, любовался новыми ботинками и терпеливо ждал, когда Алеша глянет ненароком в его сторону.

— Шурка и Марк не приходили?

— Н-нет… — растерянно ответил Колька и с важностью всезнайки добавил: — Им теперь шибко некогда.

— Много ты понимаешь, — опять склонился над чертежом Алеша.

— А что… Шурку и мать по целым дням не видит. Все, говорит, одна да одна сижу, хоть бы ты когда зашел, Коля…

— Ладно, званый какой. Уроки-до выучил? Смотри у меня, я за тебя возьмусь! Значит, ребята все в политехникуме пропадают?

— А вот и нет! У них теперь все собрания да заседания. А Мацюпу они в Москву послали, на какой-то съезд. Третий. Чтобы он там послушал и всем рассказал. А за главного у комсомолов Венька Гамберг и тоже съезд проводить собирается.

— Какой съезд? — Алеша решительно отодвинул чертеж и стал свертывать его в трубку. — Какой съезд?

— А я знаю, — внешне равнодушно уронил Колька, радуясь, что отвлек брата от его скучного занятия, и, подумав, добавил: — Съезд Красной Молодежи Амура, вот какой!

— Ну и когда этот съезд будет?

— А я знаю…

— От тебя прямо все отскакивает. Живешь, как в лесу!

— Пускай, как в лесу, — согласился Колька и уткнулся в книгу.

— Видали молодчика?.. Ему все безразлично. — Алеша потянулся за фуражкой. — Ты вот что, если я припоздаю, ложись и спи. Понял?

— Понял, — откликнулся Колька, — а ты не припаздывай, — ворота рано запирают, придется лезть через забор.

Алеша пересек большой запущенный двор. Поздоровался за воротами с лузгавшими семечки женщинами.

Плотная, в цветастом платье хозяйка глянула исподлобья маленькими глазками и поздравила с приездом. Другая, худощавая, в темном, надвинутом на глаза платке, ничего не сказала, только ниже опустила голову.

«Беженка, — подумал Алеша, — вот они какие».

— Куда бог понес? — донеслось усмешливо кинутое вдогонку хозяйкой дома. — Не сидится с Колюшкой, аль какие дела?

— Дела, дела! — ответил Алеша, не оборачиваясь.

Сейчас, немного передохнув и убедившись, что дома все в порядке, он попросту не мог оставаться в четырех стенах. Разбирая чертеж, не смог сосредоточиться, так его волновали события на «Комете». По словам Савоськина, все выглядело крайне невинно, и он явился жертвой излишней подозрительности и произвола, а виновники этого должны понести заслуженное наказание. Кто же, в конце концов, прав: Савоськин или Померанец? Верно сказал секретарь облкома, что он должен был во всем этом разобраться сам. Но что же делать, если у него не хватило смекалки, жизненного опыта?! Вот и понесли его ноги через весь город на судно. Там он останется до утра, а может, и до решения этой трудной задачи.

Алеша и не подозревал, как много говорилось о нем в этот вечер в семьях вернувшихся речников… Матросы и кочегары превозносили перед своими домашними его находчивость и сметку: «Силен парень, без капитана, об эдакую пору, а привел пароход. Когда ел, когда спал, никто не видал, вот и выгребли… А Савоськин, царь водяной, как пить дать подвел бы под монастырь».

Однако сам Савоськин в это же время, изливая душу перед мадам Поповой, мазал Алешу наичернейшим дегтем:

— Золоторотец, гольтепа… шагу не давал ступить! Комсомолию в Сретенске для слежки за мной исделал. Куды я, туды и они следом шасть, следом, следом… Ни в жисть я, Марь Николавна, с эдаким сбродом не поплыву. Сяду на берегу и сомов стану ловить, аль в собор певчим устроюсь! Откапитанничал, и через кого?

Марья Николаевна подливала капитану чаю.

— Шпиен, сразу видно, что шпиен… — вздыхала она. — Простота наша: взяли не знай кого. Ой, крутеньку заварили кашу! Ну да ничо, утро вечера мудренее, посмотрим, кто кого.

«Дела… вот приду на „Комету“ и уберу сходни, — размышлял Алеша. — До утра на пароход чтобы никто ни ногой. Даже хозяйку не пущу. Пускай судят, как хотят!»

Пышные облака, теснившиеся вокруг полнотелой луны, вдруг закрыли ее совсем. Все сдвинулось, потемнело. В вершинах тополей засвистал, потрескивая сучьями, ветер.

— Не найдется ли у тебя, браток, спичек?

Алеша остолбенел от неожиданности — перед ним стоял Померанец.

— Спичек тебе?! Послушай, Филипп, как же ты мог уйти? Я на тебя понадеялся. Иду вот сменять, а ты оставил судно. Ты же обещал!

— В том-то и дело, что обещал, — боцман протяжно свистнул. — А в аккурат через часок опосля того, как ты ушел, нагрянули гости, пошуровали в каютах да и говорят: «Вали-ка ты, парень, домой».

— Гости! — схватил его за руку Алеша. — А я тебе что говорил? Я говорил: будь здесь хозяином. Эх ты…

— А ты не кипятись, — отвел его руку Померанец. — Пришли они, значит, все честь по комедии, вооруженные до зубов. Мандат на обыск старшой предъявил и, первым делом, в капитанскую каюту. А там, мать честная, семь пудочков золота припрятано, ей-ей, не вру! И еще что-то такое нашли, бумаги какие-то важные. То ли Савоськин их кому-то должон был передать, то ли их Савоськину передали… Ну да там, куда его поведут или уже повели, разберутся. Там его, сукиного сына, поспрошают! — Померанец сплюнул и, повеселев, добавил: — А что я тебе говорил? Чуяло мое сердечко, чуяло ретивое! Ну, айдате домой!

Но идти домой Алеше не хотелось. Простившись с боцманом, он пошел по Большой улице, в сторону центра.

3

Старый, грузный, Лазарь Моисеевич Гамберг в крайне удрученном состоянии захлопнул массивный талмуд, в котором искал ответа на мучившие его сомнения, погасил свет и выглянул в коридор. Там было темно и тихо, только из-под двери, ведущей в комнату старшего сына, пробивалась узенькая полоска света и слышались молодые приглушенные голоса. «Так и есть, у Беньки опять гостюет кто-то».

Крадучись, старик выскользнул на крыльцо. Преданная Альфа, взвизгивая от радости и припадая на все четыре лапы, подползла к нему на брюхе и лизнула руку. Хозяин пнул собаку ногой, спустился во двор и — порядок прежде всего — пошел посмотреть, заперты ли ворота. За ним, ковыляя на толстых лапках, побежал щенок — рыженький Омега. Альфа предостерегающе тявкнула — хозяин, мол, не в духе! — и бросилась наперерез.

— Боишься?! Дрожишь за своего звереныша, глупая. Ну? — неожиданно для себя старик погладил собаку, глядевшую на него умными, понимающими глазами, схватил щенка, подкинул и тотчас же подхватил его своими крепкими, жилистыми руками. Щенок тявкнул, Альфа скулила и жалась к ногам хозяина.

Старый Гамберг глянул вверх и вдруг увидел звезды, подивился их переливчатому сиянию, этим вдруг открывшимся перед ним бесчисленным мирам. Он никогда не задумывался о их существовании, так влекли и занимали его всегда неотложные земные дела. Он ничего не знал в звездном мире, кроме Млечного Пути и Большой Медведицы. Да и это зацепилось в памяти еще с той поры, когда он был таким же юнцом, как его Бенька. Полно, был ли он когда-нибудь таким рослым и красивым? Нет, конечно… В юности он был костлявым, никогда не наедавшимся досыта местечковым бедным евреем, торговавшим пряниками в грошовой лавчонке отца и мечтавшим о богатстве.

И вот оно пришло, это богатство. Ой и не спрашивайте, какими путями оно пришло! Там, в Книге Судеб, записано, как он денно и нощно, не щадя здоровья и сил, «насаждал свой виноградник». И пускай этот виноградник крепко припахивает рыбным рассолом, и пускай далеко не все считают старого Гамберга праведником… Что ж из этого? Иегова знает, как это непросто, как нелегко стать купцом первой гильдии даже здесь, на Амуре. Ой, как нелегко! Но зато еще так недавно к голосу Лазаря Моисеевича прислушивались многие. Да что там, все уважаемые люди города! Все, кроме собственного сына…

Кто-то брякнул щеколдой калитки, потоптался на тротуаре, снова несмело потрогал щеколду. Странный гость, почему он не позвонит с парадного? Медлит у ворот, видимо, раздумывая, не уйти ли совсем? И старый Гамберг ощутил неясную тревогу, что неизвестный вдруг уйдет и никогда больше не постучится в эти ворота.

— Стойте! Стойте, я сейчас отопру! — Старик заторопился к воротам, прижимая к груди тепленького присмиревшего Омегу, и, только отодвинув засов и распахнув калитку, понял, что поздний гость ему мало приятен и что он подсознательно ждал кого-то другого.

Невысокий и хрупкий юноша, казалось, тоже не обрадовался этой встрече, но Лазарь Моисеевич отрезал ему путь к отступлению, захлопнув калитку и даже навалившись на нее всем своим тяжелым телом.

— Так… — сказал он ворчливым тоном, — в моем доме идет заседание, и я выполняю обязанности швейцара. Очень вам благодарен, молодые люди, спасибо!

— За что? — удивился юноша и поправился еще более неловко: — Пожалуйста… Я хотел сказать… — Он окончательно запутался и, чтобы скрыть свое смущение, погладил по спине Омегу. Альфа зарычала. Старик, внезапно раздражаясь, кинул щенка ей на спину и схватил юношу за плечи:

— Меня вовсе не интересует, что вы хотели мне сообщить. Нисколько не интересует! Но я хочу, чтобы вы послушали меня. Да, да, послушайте! Вы думаете, я вас не знаю? Я вас знаю и насквозь вижу. Ведь вы Гертман? Гертман!

Алеша утвердительно кивнул головой и тоскливо посмотрел вслед убегавшей Альфе.

— Ай, ай, — продолжал старик, — сын почтенных родителей, вы приходите в чужой дом ночью, крадучись, с черного хода. Спрашивается, почему это? О, вам трудно ответить на столь простой вопрос. Трудно? Да, трудно!

— Позвольте, я только сегодня приехал из Сретенска. Я пришел к Вениамину.

— Он пришел к моему Беньке! Он пришел в мой дом, потому что мой дом уже становится не моим домом, и мой сын — не моим сыном. Значит, я уже не всеми уважаемый Лазарь Гамберг, а кто-то такой, что со мною стыдно поздороваться на улице и даже слушать меня зазорно.

— Лазарь Моисеевич, я этого не говорю и не думаю. Я с удовольствием вас выслушаю, но я не понимаю…

— Он меня не понимает! И Бенька мой не понимает тоже. Он, видите ли, окончил гимназию с золотой медалью, и он уже не понимает родного отца. Я ему сказал: «Беня, у тебя светлая, математическая головка, и ты должен стать зубным доктором или адвокатом. Нужно знать свою выгоду, Беня». А он мне ответил… Знаете, что мне ответил мой Беня? Он сказал: «Я организовал Амурский Союз Молодежи, и я один из организаторов Амурского комсомола». Вот что он мне ответил, мой Беня. После этого я должен был выгнать его из своего дома, но я сдержал свой гнев и сказал ему так: «Одумайся, Беня! Старый Лазарь знает, что говорит: в комсомол идут те, кому нечего сегодня покушать и кто завтра станет искать в амбарах твоего отца, чем бы набить свой живот». Вот что я сказал своему сыну. А он… знаете, что он сделал? Он стал разглядывать свои ногти и засвистел, как на конюшне, а потом пришла мать и увела его, потому что она дрожит за него, как Альфа за своего Омегу, и потому, что к нему пришли эти… «товарищи»… И Беня мой ушел от меня, потому что с товарищами ему веселее.

— Почему вы так думаете? — возразил Алеша. — Комсомольцы решают очень важные дела.

— Да, у них важные дела! — взорвался старый Гамберг. — Очень, очень важные дела. Я это знаю распрекрасно и без вас. Эти дела начались в марте восемнадцатого, когда одни юноши надели красные повязки, а другие — белые. Эти дела начались в тот день, когда сына уважаемого доктора Хоммера принесли домой с пробитой пулей головой и мать бедного юноши, добрая Мария Яковлевна, плакала у его изголовья…

Алеша уже не слушал старого Гамберга. И хотя он по-прежнему глядел на теснившиеся вдоль дорожки уже тронутые заморозками георгины, мысли его были далеко. И Гамберг почувствовал это. Он сильнее вцепился в плечи Алеши холодными пальцами и закричал в самое ухо:

— Да вы, никак, спите?! — и горестно пожевал губами: — Не мечите бисера перед свиньями, да не попрут его ногами… — и закончил язвительно и горько: — А свиньи — это безумцы, не слушающие правильных речей. Идите же, — сказал он устало, — идите, вас ждут… — Он помедлил и добавил уже без тени сарказма: — ваши товарищи, — выпустил Алешино плечо и указал на распахнутую дверь.

Алеша взбежал на высокое крыльцо, пересек застекленную веранду и вступил в длинный коридор, по обеим сторонам которого тянулись белые, двустворчатые, плотно прикрытые двери. Он никогда прежде не бывал в этом доме. До недавних пор Гамберги жили замкнуто и богато. Решение пойти к Вениамину пришло внезапно, после встречи с Померанцем, но сейчас он уже сожалел об этом. Слыша за собой шаркающую походку старика и опасаясь, что тот втолкнет его в первую же попавшуюся комнату и продолжит свою полубезумную речь, Алеша распахнул ближайшую дверь и сразу же прикрыл ее за собою.

В ярко освещенной комнате находились трое. Они сгрудились у письменного стола и склонились над ним так низко, что головы их соприкасались. Когда один из них ненадолго выпрямился, Алеша увидел тонкий профиль и горячие глаза Вениамина. У него правильные, слегка надменные черты лица, и все же чем-то неуловимым он напоминает своего отца.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказал он резковато, — но ей-же-ей, я бы поискал другой выход! — Ему никто не ответил. Бородкин продолжал свой рассказ о событиях в Керби.

— Погоди, — прервал его темнорусый, сидевший спиной к двери, в котором Алеша сразу узнал по голосу Булыгу. — Я никак не пойму, чего добивался этот самый Тряпицын?

— Видишь ли, Саша, Советская Россия, Ленин, например, считают, что создание буферного государства ДВР — временная мера, поскольку мы сейчас не в силах вести войну с Японией и должны все сделать, чтобы ее избежать или хотя бы отдалить. Тряпицын же считал, что эта война неизбежна и даже необходима…

— Безумие так мыслить! — крикнул гневно Гамберг. — Удариться в новую войну, когда на стороне панской Польши все союзники, а Япония только и ждет предлога, чтобы двинуть свои войска в Сибирь. Я бы пулю не пожалел на того, кто раздувает такое пламя!

— Но его все-таки расстреляли, — невозмутимо подытожил Саня. — А засиделись мы в Керби потому, что вначале народно-революционный комитет оказался малодеятельным. Его председатель Прокопенко показал себя, как бы это помягче выразиться?..

— А ты не смягчай, — сказал Вениамин, откидываясь на спинку стула и расстегивая медлительным движением ворот своей сатиновой рубахи. Он поднял голову и, увидев Алешу, не смог скрыть чувства досадливого удивления.

— Фу, черт, как ты напугал, однако! — воскликнул Вениамин и, громыхнув стулом, шагнул ему навстречу. — Каким тебя ветром задунуло? — спросил он, кладя на плечо Алеши руку чисто отцовским жестом.

— Шел вот… шел и зашел. Я вам помешал, Вениамин? — спросил Алеша, глядя снизу вверх своими светлыми, правдивыми глазами. Тот отрицательно покачал красивой, горделиво посаженной головой и тронул пальцами распахнутый ворот рубахи.

— Нисколько! Историческое мгновение: «бойцы вспоминают минувшие дни». Это приморские партизаны в прошлом и великие конспираторы в настоящем. Не то что мы с тобой, святая простота. Знакомься, работать вместе придется и… — он засмеялся, — приласкай их.

— Вот именно, приласкай нас, — подмигнув Алеше, полунасмешливо протянул Бородкин. Все вдруг засмеялись, задвигали стульями, чтобы усадить Алешу. И опять Алеша удивился, как заразительно весело, будто озорная девчонка, смеется человек с такой странной фамилией — Булыга. Но Вениамин уже снова склонился над картой.

— Так как же вы все-таки выбрались из Керби?

— Да честно сказать, не подоспей уполномоченный Амурского облревкома Днепровский с пароходами, груженными продовольствием, дело бы кончилось плачевно! Щи да каша — пища наша, знаете сами. Но когда этого нет…

— А тряпицынские поскребыши вас больше не тревожили?

— Была одна стычка у Горелого зимовья, есть такое прелестное местечко. Бандиты засели в чащобе и не миловали никого. Было их до полусотни, вооруженных до зубов. Командовал головорезами некий Павличенко. Ну, пришлось их ликвидировать…

— И ты участвовал в этом? — быстро спросил Гамберг и посмотрел на руки Сани, спокойно лежавшие на зеленом сукне стола.

— Ну и я тоже. Я что, святой? — Он вдруг заговорил о Комаровых. Алеша слушал его со смешанным чувством горечи и страха. И опять вспоминал, как Дуся прибегала к ним, когда была еще девушкой, как готовилась вместе с мамой к любительским спектаклям. А потом в Николаевске она сама создала Народный театр, ставила пьесы Островского и готовила к постановке «Дни нашей жизни» Андреева, по спектаклю уже не суждено было состояться. И всегда она была веселая и напевала какую-нибудь песенку.

— А знаешь, Игорь искал здесь этого Комарова, — сказал Сане Булыга. — Он ведь был фронтовым товарищем Всеволода Сибирцева.

Разговор стал общим, но Алеша не принял в нем участия. От зеленых изразцов голландки тянуло ласковым теплом, и у него стали слипаться глаза.

— Да ты, никак, спишь, Алексей? — Он тут же очнулся. Рука Вениамина лежала на его плече, и мягкие черные волосы щекотали разгоревшуюся щеку.

— Притомился, сердяга? — спросил не свойственным ему озабоченным топом Гамберг. — Может, приляжешь на мою кровать?

— Нет, мне пора домой. — Алеша вскочил на ноги и, застенчиво улыбаясь, пояснил: — Я ночь на вахте стоял, а днем отдохнуть не удалось.

— Бывает. Это бывает… — Булыга внимательно посмотрел ему в глаза и встал, высокий и тоненький, как лозинка, пропуская из-за стола Алешу.

Бородкин бережно свертывал старую, потрепанную карту, а Вениамин, распахнув окно в ночь, — пусть тут немного проветрится, — пошел впереди Алеши, чтобы придержать собаку и закрыть ворота. Проходя по двору мимо освещенного окна своей комнаты, он вскочил на цоколь дома, просунул внутрь голову и сказал:

— Вы вот что, буйны головы, располагайтесь у меня, как дома, а я где-нибудь приткнусь. Я тебя, Булыга, разбужу к поезду!

4

В годы интервенции в Свободном стояли японцы. Отсюда они совершали кровавые набеги на Черновку, Мазаново и Бочкарево, растекались по всей области и возвращались в него снова. Убитых «защитниками» свободненцев находили тогда на болотистых берегах Джелуна и Бардагона, на песчаных откосах Зеи, на подступающих к городу сопках. Когда японцы схлынули в Приморье, город стал большой деревней без прошлого, — потому что здесь не занимались сельским хозяйством, и без настоящего, — потому что не было и намека на промышленность. В Свободном насчитывалось свыше семи тысяч жителей, обреченных на безработицу и голод. Отцы семейств ринулись в поисках удачи на прииски. В городе остались только старики, женщины и дети да несколько десятков железнодорожников, на обязанности которых лежало поддерживать дорогу да изредка встречать и провожать приползающие из синих далей полуживые поезда.

Булыга приехал в Свободный ранней осенью, когда окружающие город кольцом березняки еще трепетали на ветру прозрачно-желтой листвой. Было в окрестностях Свободного странное очарование, но сам город поражал мертвящей пустотой и скукой. Люди боялись надвигающейся зимы и в каком-то оцепенении почти ничего не предпринимали для ее встречи. Основное в этом суровом климате было обеспечить себя топливом. Вокруг шумела тайга, но горожане идти в дебри в одиночку опасались — мало ли какие могут произойти встречи! А вывозить? Город обезлошадел: японцы загубили немало коней, и оставшиеся ломовые извозчики заламывали такие цены, что волосы вставали дыбом.

Сашу приютили на одной из центральных улиц, в домике Орликов. Глава семьи подался на заработки, и вот уже второй месяц о нем не было ни слуху ни духу. Хозяйством заправляла Екатерина Мефодьевна, мать шестерых детей, не старая еще, худощавая женщина с тронутым оспой желтоватым лицом. Она не удивилась, когда шестнадцатилетний Митька привел в дом незнакомого парнишку, — он недавно записался в комсомол, и теперь можно было ждать от него чего угодно, — но украдкой вздохнула: с хлебом было туговато.

Пока доваривалась картошка и девочки накрывали на стол, Дмитрий увел Булыгу в сарай, и они принялись за укладку наваленных грудой обрезков досок.

— Старшая сестра твоя тоже комсомолка? — поинтересовался Булыга.

— Муська-то? Нет, она епархиальное окончила в Благовещенске.

— Работает?

— А где? Кабы отец не сглуповал — завез нас сюда — может, там и устроились бы. В Благовещенске школ много.

— Как будто здесь нет школ?

— Здесь нас никто не знает. Отец и то нигде не смог устроиться. Разруха.

— Ты, выходит, в доме за старшего?!

— Ага. У нас в семье девчонок четыре, да меньшой брат Ванюшка. Он во вторую ступень бегает.

За скудным ужином разговор взрослых вертелся вокруг Благовещенска. Младшие девочки поглядывали на гостя с чисто детским любопытством. Тринадцатилетний мальчик заметно дичился и закрывался задачником. Сразу же после ужина Митька потащил инструктора облкома в железнодорожную мастерскую, где их уже ждали.

Цементный пол был сбрызнут водой и чисто выметен. Ребята в старенькой заплатанной одежонке умыты и причесаны, только у одного, сидевшего, скрестив ноги, на полу, лицо казалось пропыленным.

— А ну, Орлик, докладывай, кого ты к нам привел? — спросил парнишка, весело поблескивая узкими глазами. — Чи он тебе брат, чи сват, что ты зараз, как с ним поздоровкался, к себе домой потащил?

— Я бы и тебя прихватил, кабы знал, что ты прежде чем на собрание идти, не догадаешься помыться!

— Что я — барышня-белоручка? Видишь, какие мозоли? — показал он измазанные солидолом руки.

— Знаешь, поди умойся, потом будем говорить.

— Ладно, — покраснел вдруг слесаренок. — Откуда человек-то? — спросил он уже серьезно, старательно вытирая лицо кинутой кем-то обтиркой.

— Этот товарищ из Благовещенского РКСМ, — сказал Орлик, окинув лица ребят быстрым взглядом. — Зовут его Сашкой, а фамилия ему Булыга. Хочет он нам рассказать о текущем моменте.

Ребята пошептались, и худенький паренек в огромных солдатских ботинках с обмотками и в сдвинутой на затылок кепке негромко попросил:

— Пусть про РКСМ расскажет. Что нам нужно делать, как мы есть комсомолы, и откуда такое взялось?

Митька сделал свирепое лицо: выходит, все, что он им внушал, летело на ветер? Он кашлянул и сказал:

— Как будто ты не знаешь, что нам нужно делать! Советскую власть, вот что! Возьмем, к примеру, это электричество, — он ткнул пальцем в висевшую под потолком лампочку, — оно теперь твое и мое, а месяц тому назад им Данилиха одна владела. «Моя, говорит, электростанция, захочу — и будет коммуния при лучинке свои собрания проводить». Отобрали у нее электростанцию. Это есть борьба с частным капиталом. Верно я говорю? — обратился он к Булыге.

— Верно, — подтвердил, любуясь его молодым задором, Саша.

— Наша электростанция, наши мастерские… — горделиво повел рукой ободренный поддержкой Орлик. В этот миг электричество погасло, и ребята грохнули хохотом. Громче всех смеялся Булыга. Насмеявшись вволю, он высказал предположение, что электростанция еще не привыкла к своим новым хозяевам.

— Да на ей дров нету, — подал голос кто-то невидимый в темноте. — Подкормить, вот и привыкнет.

— Ну это дело нетрудное, — послышался голос Булыги. — Не такие люди комсомольцы, чтобы стукаться в потемках лбами. А что ж мы, братцы, станем делать?

— Договоримся с городскими ребятами идти в тайгу, валить деревья.

— А на чем повезешь?!

— Ша! — крикнул примолкнувший было Митька и деловито стал выяснять, у кого есть пилы, у кого топоры и сколько в городе ломовиков.

Петр Мацюпа, с пустым мешком под мышкой, вышел из дверей Ярославского вокзала на Каланчевскую площадь и под моросящим дождем стал пытать встречных и поперечных, как добраться до Центрального комитета РКСМ. У Красных Ворот он поскользнулся и чуть не попал под трамвай. Мясницкая показалась ему бесконечно длинной и холодной, как погреб. У здания Главного почтамта на вращающейся тумбе пестрели яркие заплаты плакатов.

«Вот кто является прямым разносчиком сыпного тифа!» — тыкал чей-то. перст в гигантскую, вошь. В легоньком пиджаке парня познабливало, кружилась голова: уж больно хотелось есть. Рыбного бы пирога да с горячим чаем! Но в Москве пирогами и не пахло. Небо было низким, неприветливым. Дома безлики.

Еле волоча ноги, Мацюпа побрел к Лубянке, и только там молодой, улыбчивый милиционер, выслушав его толком, объяснил, что нужно ехать на Садово-Кудринскую в Третий Дом Советов, где размещаются делегации съезда, и усадил на площади в переполненный трамвай.

У большого здания, где должен был состояться съезд, Мацюпу притиснули к стене. В широко распахнутые двери вливались делегации, кто-нибудь один предъявлял у входа документы и шутливо рекомендовал:

— Наш Ванюха! Вы его не знаете, зато помнят беляки!

— Мы питерцы, — звучало здесь гордо: трепыхали ленточками бескозырок балтийцы-моряки, выборжцы держались за руки, чтобы не потеряться в толпе. Стройной колонной прошагали уральцы, за ними двинули коренные москвичи.

Как предъявить здесь свою мятую бумажку? Не расскажешь же о полуторамесячном пути и о том, что оголодал и пообносился. Но главное, поспел же к сроку! И у него есть теперь койка с белыми простынями, есть талоны на обед, а уж сюда-то он как-нибудь да пробьется.

Высокий моряк вскочил на повергнутую тумбу, раздвинул ноги, как на корабельной палубе. Серые сумерки посветлели от белизны его зубов. Светлый чуб упал на развеселые глаза, зычный голос перекрыл все шумы и песни:

Там,

За горами гóря,

Солнечный край непочатый.

За голод,

За мора море

Шаг миллионный печатай!

Глаза Мацюпы увлажнились: он из того края. Край тот зовется Амурским! Да, и голод познал, пока сюда добрался, и горы видел, и чуть ли не на каждой остановке грузил дрова. Следом за матросом он пробился в зал. Вихрастый парень, в распахнутом пиджаке, из- под которого виднелась синяя дабовая рубаха, и в стоптанных сапогах, не привлек ничьего внимания. Ведь таких же, как он, Мацюпа, было большинство. Они громили банды Махно и Петлюры, били Колчака и Врангеля и сейчас мечтают о том, как вышибить из западных областей белополяков, а из восточных — японцев.

Эти парни заставляли работать саботажников и ставили к стенке предателей, но говорить о подвигах здесь было бы так же неуместно, как заплакать. Они ничего не ставили себе в заслугу. Ничего…

— Ленин! Ленин! Ленин!..

Петр Мацюпа весь подался вперед. В двух шагах от него, снимая на ходу пальто, проходил невысокий, еще не старый человек с волевым и спокойным лицом и высоким лбом мыслителя. Глаза у него были чуточку прищуренные, усмешливые и зоркие. Он положил в сторонку пальто и кепку и остался в пиджаке. Рубашка на нем была очень белая, с отложным воротником и при галстуке. Он сказал что-то сидящим за столом и склонился над блокнотом. Его приветствовали, а он будто не замечал, и тогда ребята в зале стали потихоньку вставать и протискиваться к нему ближе… Они усаживались на стулья, а потом подъезжали к нему, а которые смелее, вроде бы и заглядывали уже через плечо, как ученики, что это он, мол, там пишет. Мацюпа тоже стал раздумывать, а не податься ли на сцену и ему? Но тут он заопасался, а вдруг Ленин заговорит с ним.

— Петр Мацюпа? — спросит он. — Это хорошо, что вы с Дальнего Востока, но скажите нам, — он непременно скажет «нам», — кого вы представительствуете здесь, на съезде?

А что сможет сказать Петр об организации, если тогда она только что рождалась?..

— Товарищи, мне хотелось бы сегодня побеседовать на тему о том, каковы основные задачи Союза коммунистической молодежи и в связи с этим — каковы должны быть организации молодежи в социалистической республике вообще. — Голос у Ленина негромкий, чуточку картавый и даже как будто знакомый, уже слышанный когда-то. Мацюпа впервые видел оратора, расхаживающего по сцене, не поучающего, а как бы советовавшегося со всеми сидящими в зале.

— …И вот, подходя с этой точки зрения к вопросу о задачах молодежи, я должен сказать, что эти задачи молодежи вообще и союзов коммунистической молодежи и всяких других организаций в частности можно было бы выразить одним словом: задача состоит в том, чтобы учиться.

Он ни слова не говорит о войне, разрухе, он не призывает к самоотречению. Он говорит о мирном строительстве, о счастье созидания:

— …Мы знаем, что коммунистического общества нельзя построить, если не возродить промышленности и земледелия, причем надо возродить их не по-старому. Надо возродить их на современной, по последнему слову науки построенной, основе. Вы знаете, что этой основой является электричество…

«Как, этот маленький стеклянный пузырек с витой спиралькой?» — недоумевает Мацюпа, кляня свое богословское образование.

— …Вы прекрасно понимаете, что к электрификации неграмотные люди не подойдут, и мало тут одной простой грамотности. Здесь недостаточно понимать, что такое электричество: надо знать, как технически приложить его к промышленности, и к земледелию, и к отдельным отраслям промышленности и земледелия. Надо научиться, этому самим, надо научить этому все подрастающее трудящееся поколение.

— Верно! Верно! — аплодирует что есть силы Мацюпа. Все встают и шумно приветствуют человека, который умеет так просто и ясно сказать о самом главном в жизни. Ленин делает протестующий жест, он не привык терять хотя бы минуту. Становится тихо. Голос его по-прежнему негромок, но отчетливо слышен и в дальних рядах огромного зала:

— …Мало того, что вы должны объединить все свои силы, чтобы поддержать рабоче-крестьянскую власть против нашествия капиталистов. Это вы должны сделать. Это вы прекрасно поняли, это отчетливо представляет себе каждый коммунист. Но этого недостаточно. Вы должны построить коммунистическое общество…

Никогда еще не видел амурский парень таких внимательных глаз и радостно-изменчивых лиц, чутких к каждой интонации, к каждой фразе. Сидящий рядом с ним в залатанной шинели хлопец ткнул Мацюпу локтем в бок: чувствуешь, мол? Петр отмахнулся от него.

— …Вы должны быть первыми строителями коммунистического общества среди миллионов строителей… Вы должны воспитать из себя коммунистов… Надо, чтобы все дело воспитания, образования и учения современной молодежи было воспитанием в пей коммунистической морали.

Нет, они не отзвучали, они врезались в сердце и остались в нем навсегда, эти ленинские слова. Эх, ребята, амурские ребята, зачем вы послали меня одного?! Как я хочу, чтобы вы сейчас уже знали, что поколение пятнадцатилетних будет жить при коммунизме. А если ты ровесник века? Если тебе уже двадцать? Но чем лучше будут жить люди, тем они будут жить дольше. И мы сделаем все, чтобы нашим людям жилось хорошо. Да, в конце концов, важно не это. Разве Ленин не будет жить при коммунизме, заложив фундамент здания, которое строить нам, молодым и сильным? И впервые Петру приходит мысль о бессмертии человека, чьи мысли, чья жизнь отданы народу. И будто в ответ на его трепетное волнение звучат удивительные, вещающие новую эру человечества стихи:

Зарей крылатою одеты,

Мы в небо дерзостно взлетим,

Громкокипящею кометой

Прорежем млечные пути…

…Ночью Петр Мацюпа бродит по уснувшей Москве. Он не знает, найдет ли дорогу обратно, в общежитие; но если все равно не заснуть в эту ночь, так стоит ли беспокоиться о крыше над головой?

Он проходит по Красной площади мимо угрюмо-молчаливых стен Кремля. Лобное место с гремучей ржавой цепью, не единожды обагрявшееся кровью лучших сынов России. Расписной, как игрушка, собор Василия Блаженного. Широкий и гулкий в ночи Москворецкий мост.

Мацюпа облокачивается на перила. Внизу смутно поблескивает вода, и столбы света с Софийской набережной дробятся в ней, совсем как в Амуре сахалянские огни. Озаренное внутренним пламенем грубоватое лицо Петра становится прекрасным. Ребята, амурские ребята, если бы вы только знали, что придет время, когда то, что говорится в Москве, в тот же час можно будет слушать в любом городе страны. А сколько чудес произойдет, когда мы научимся пользоваться электричеством!

Петр Мацюпа углубляется в кривые переулки Замоскворечья, идет мимо заколоченных лабазов и магазинов, мимо каменных громад и подслеповатых домишек Большой Полянки. Люди будущего познают Москву иной: она помолодеет, станет одним из красивейших городов мира, на ее залитых светом просторных улицах будут шуметь высокие деревья и расцветать диковинные цветы. Такой сделает ее рабочая молодежь, если станет жить по заветам Ленина.

Еще там, слушая Ленина в огромном зале, он, Мацюпа, дал себе слово быть таким, чтобы при новой встрече не опустить глаза перед живым и проницательным взглядом вождя и достойно ответить на любой его вопрос. Внезапно ему приходит мысль, что фамилия Мацюпа звучит для будущего крайне неблагозвучно, и он тут же решил, что отныне станет называться Милославским.

В этот поздний предрассветный час, когда преисполненное восторга сердце Мацюпы рвалось к родной земле, в Благовещенске было уже утро, и, что его несказанно удивило бы, в городском театре возник разговор и о нем.

Съезд Красной Молодежи Амура… Двенадцать молодежных организаций объединились в одну — коммунистическую. Комсомольцев в области стало три тысячи.

Девять обстоятельных докладов, сообщения с мест, выборы областного бюро РКСМ, все это было ново, волнующе, необычно для крепких парней в картузах и сапогах гармошкой, для девушек в длинных, чуть не до пят, платьях; их глаза горели огнем вдохновения и счастья.

В это утро они собрались в последний раз на веранде театра в ожидании фотографа.

— А Мацюпа?! — крикнула стриженая девушка в синей курмушке примостившемуся на перилах Булыге. — Ты же обещал про него рассказать, а то выбрали, не знавши, слова от него не слыхавши… И о съезде…

Булыга засмеялся, спрыгнул с перил.

— Второй съезд комсомола, — начал он негромко, — состоялся год тому назад. Всего год, но враг тогда был еще всюду. В Благовещенске сидели японцы. Они были в Свободном. Они были в Приморье. На юге России бесчинствовали деникинцы…

— А в Сибири? — быстро спросил светловолосый паренек, сидевший на ступеньке лестницы. — В Омске?

— Сейчас отвечу и тебе, омич! — Разговор двоих становился общим. — Второй съезд комсомола принял решение мобилизовать в прифронтовой полосе и поставить под ружье сто процентов комсомольцев, а во всех других организациях РКСМ — тридцать.

— Я стрелять не умею, — пояснила девушка.

— Ты бы этому скоро научилась, — успокоил ее Саша. — Да, товарищи, все комсомольцы тогда, в том числе и девушки, ушли на фронт… Вот тогда-то и были разгромлены в Сибири войска «правителя Омского» Колчака.

— А от нас, от амурцев, был кто-нибудь на том съезде? — весело спросил Орлик.

— Нет. Связь с центром была прервана из-за фронтов. Но вот на днях в Москве открылся Третий съезд комсомола, и делегатом на него мы послали Петра Мацюпу, которого вы вчера, так же как и меня, выбрали в бюро облкома. Тут вот говорят: знать не знали, кого выбирали. И немудрено! Ведь на съезд он пошел еще в августе, чтобы быть в Москве к октябрю. Когда-нибудь этому не поверят: пешком пошел на съезд. Дети ваши не поверят, не говоря уже о внуках!

Все засмеялись, уж очень смешно это было сказано: дети, внуки…

— Так ведь «читинская пробка» была, — напомнил кто-то из задних рядов. — Да и Москва… что ж тут поделаешь, если она такая дальняя!

— Придет время, и наши делегаты станут летать в Москву на аэроплане, — сказал Булыга. — Да и вы тоже, если окажутся там дела.

— Я? Они? — стриженая девушка даже покраснела и, показывая пальцем на товарищей, уточнила: — Мы — на аэроплане?!

— Все достижения науки станут доступны трудящимся, тем, кто строит новое общество. Иначе не может быть! За это умирают наши отцы и братья и, может быть, умрем мы сами, — ответил девушке Саша.

— А мы и не боимся смерти! — выкрикнул кто- то. — Сколько наших японцы и белые побили, а из области убрались, и сюда им хода — тю-тю!

— Да, среди амурцев было немало героев, и будущие герои есть среди вас. Но еще мы должны думать и о мирном строительстве нашей республики. Сказать по правде, я более всего озабочен, успел ли к съезду наш Мацюпа.

— Ну как же можно не успеть? — с детской обидой произнесла стриженая девушка.

— А мог и задержаться! — Булыга пошел вдоль первого ряда, вглядываясь в юные взволнованные лица. — Я вот много поездил по области. Мой район весь по линии железной дороги, так ведь не раз бывает: поезд стоит, а пассажиры идут добывать дрова. Ну а если так повсеместно?! Посчитайте-ка, сколько станций от Сибири до Москвы! Нужно, чтобы дрова были у нас в школах, на вокзалах, в семьях народоармейцев, нужно обогреть осиротевших от рук интервентов. Вот тогда мы будем настоящими комсомольцами.

— Ставлю вопрос на голосование! — закричал Орлик. Его потянули за полу пиджака. С желтой треногой в руках подошел фотограф.

5

Вениамин Гамберг обладал хорошим слогом, и ему поручалось составление протоколов, обращений, резолюций. Закрывая расширенное бюро облкома РКСМ, он счел нужным ознакомить товарищей с воззванием, над которым трудился сегодня:

«ГРАЖДАНЕ И ГРАЖДАНКИ!

Амурским областным комитетом помощи голодающим Поволжья получена телеграмма с запросом: „Сколько может Амурская область прокормить детей?“

От вашей отзывчивости зависит ответ голодным детям, которые уже направлены в Сибирь. Маленькие страдальцы, оторванные от матерей, едут с детской доверчивостью в суровый и холодный край — они ждут, что взрослые укроют, накормят и скажут им ласковое слово, в котором так нуждается ребенок…»

Когда он окончил чтение, Сарра Шкляревская сказала:

— Я могла бы взять, и даже не одного… но вы же знаете, ребята.

Ребята знали: после калмыковского «вагона смерти» Сарра болела туберкулезом. Дни девушки были сочтены. Кто-то, поерошив лохматые волосы, буркнул, что и он бы не отказался, да вот не знает, как воспитывать…

— Ой, уморили! — будто не поняв серьезности минуты, залился смехом Булыга. — Да кто же нам с вами доверит детей? А ну выше чубы! Давайте думать, чем мы можем быть полезны на данном этапе? Тут скорее нужна наша мускульная сила!

Заговорили о воскреснике в пользу голодающих, о разъяснительной работе в школах. Вениамин подытожил:

— И чтобы все присутствующие, все, кто состоит на учете, вышли, как один. Это будет смотром наших сил. Ясно?

Все ответили, что ясно. Секретарь Центрального райкома РКСМ Шура Рудых тут же попросил Алешу выступить в школе второй ступени, которую, по старой привычке, все еще называли «Алексеевкой». Алеша сразу же согласился.

Когда на следующий день он поднялся на сцену светлого актового зала, зал был переполнен. В первых рядах сидели учительницы и очкастые учителя. Дальше, до самой задней стены, волновалось море светловолосых и темных голов девушек и ребят. Алеша не готовился к выступлению, но речь его лилась легко и свободно, когда он говорил о том, что волновало его в данную минуту. Он шагнул к краю сцены и сказал:

— Друзья! Знаете ли вы, какой страшный голод царит в Советском Поволжье? Губительные суховеи и засуха превратили там землю в бесплодный пепел. Наша молодая, еще не окрепшая Страна Советов не в силах вырвать из костлявых рук голода 25 миллионов простых, как мы с вами, русских людей… — Лицо юноши горело. Он простыми, доходчивыми словами рисовал страшные картины народного горя и в то же время неотступно думал:

«Это ничего, что здесь половина буржуйских детей. Не станут же они жить прошлым, а дорога в будущее только с нами. Сегодня мы находим общий язык, завтра нас сблизит общая работа. Так стираются грани, так…» — Усилием воли он отогнал эти мысли и закончил, слегка повысив срывающийся от волнения голос:

— Мы, молодые, мы, сильные телом и духом, с чистыми сердцами и помыслами выйдем завтра на воскресник. Этими вот руками, — Алеша поднял над головой свои тонкие руки, — мы заработаем деньги. и отдадим их голодающим детям. Пусть хлеб, купленный на наши трудовые рублевки, вернет отчаявшихся к жизни. Пусть среди нас не окажется баричей и равнодушных. Пусть ни один из нас не останется в стороне от этого святого дела. Пусть никого не станет потом мучить совесть, что он…

— А зачем? — раздался из глубины зала презрительно-холодный вопрос.

— Что ты сказал? Повтори, я не расслышал! — приказал Алеша. Стало тихо, и в этой тишине зловеще прозвучал чей-то ехидный смешок.

— Итак… — сказал Алеша.

— И совсем не так, — передразнил его кто-то из задних рядов. Алеша поднял гневные глаза, но голос его прозвучал спокойно:

— Кто хочет говорить, пусть выйдет сюда и открыто скажет, чем он недоволен. — В ответ затопали и замяукали в темном коридоре. Широкая стеклянная дверь с шумом распахнулась, насмешливый и злобный голос прокричал, должно быть, в рупор:

— Пускай их Совдеп кормит! Совдеп! А не наша демократическая республика! Нам и самим мало. Понял, комса?! И убирайся…

Высокий, грузный математик Боголюбов встал и шагнул к двери, но в коридоре было уже пусто. Он вернулся на свое место, неся в руках измятую географическую карту. Худощавая «англичанка» с седеющими волосами быстро-быстро вертела в пальцах тонкий батистовый платок. Смуглолицый географ Иванов тщательно расправлял взятую у математика карту. Тишина вдруг прорвалась бешеным хохотом и свистом. «Один, совсем один, — с горечью подумал Алеша, — а они беснуются, как спущенная свора».

— Эй, вы, трусы! — крикнул он. — Поднимитесь сюда и станьте со мной рядом, перед лицом честных людей. Ну, кто смелый не под лавкой, выходи!

Тоненькая девушка, со светлой косой, в коричневом, гимназическом платье, шла по проходу и не спеша поднялась на сцену. На нее смотрели с удивлением.

— Да, они трусы, — сказала она звонким голоском, — и они привели на подмогу своих дружков, не имеющих никакого отношения к нашей школе.

— Правильно! — крикнули из зала. — Гоните чужаков!

Несколько парней, пригибаясь, чтобы не видно было их лиц, побежали к выходу. Их провожали не очень лестными эпитетами. Стало шумно и весело. Боголюбов поднял опущенную голову. Только вчера его, первого из учителей города, приняли в партию большевиков, и он только что мучительно размышлял, как бы помочь этому славному юноше. Боголюбов был заика, и, когда волновался, речь его становилась невнятной. Он встал, подошел к столу, открыл портфель, вынул из него разграфленную бумагу и своим размашистым почерком открыл список идущих на воскресник. Следом за ним расписался географ. Историк Телятьев с присущей ему галантностью уступил первенство дамам: чопорной англичанке и словеснице, внучке знаменитого сказочника-поэта, Ершовой, а потом уже расписался сам. Приложили руку и другие учителя. А потом потянулись юноши в сатиновых косоворотках, девушки в бумазейных платьях — юные представители пригородов Забурхановки и Горбы- левки, получившие возможность учиться в одном из самых привилегированных в недавнем прошлом учебных заведений города. Они давали молчаливый отпор тем, кто показал сейчас свое звериное нутро.

Зал быстро пустел. Алеша свернул список и сунул его в карман. Невысокий человек, с румяным лицом и яркими черными глазами, — заведующий хозяйством школы Трофим Иванович, — положив руку на выключатель, ждал его у двери, сокрушаясь вслух об испорченной карте:

— Такую вещь изничтожили, лоботрясы. Заставь сделать — мозгов не хватит ни у одного!

«Какое у нее лицо! — думал в это время Алеша. — И коса, будто сплетенная из солнечных лучей, и голос…» И перед его мысленным взором стояло, как беленькая девушка неуверенным, детским еще почерком выводит свою фамилию.

Размышляя обо всем этом, он торопливо соглашался с завхозом:

— Да, да… конечно. И у нас, в политехникуме, тоже очень трудно с учебными пособиями. — Он взял в руки карту: — А знаете, ее еще можно разгладить утюгом.

Ранним утром, столкнувшись с кем-то в полутемном коридоре облкомпарта, Алеша посторонился, но тот схватил его за обе руки и весело закричал:

— Алексей свет Николаевич! Много на улице народа собралось?!

— Ни единой души! — досадливо поморщился узнавший Бородкина Алеша и посетовал: «Чему он радуется? Список живых людей не заменит».

— А нет, так подождем! Сейчас собираются по районам, а к семи, часам… Да вот уже первая ласточка голос подает. — Он потащил Алешу в одну из комнат и распахнул окно. Вместе со свежестью раннего утра в него влилась отдаленная расстоянием песня. Пели молодые, слаженные голоса:

Вышли мы все из народа,

Дети семьи трудовой.

Братский союз и свобода —

Вот наш девиз боевой…

В такт ритму угадывалась и мерная поступь. Алеша пожал плечами:

— Первая ласточка не делает весны. Это курсанты политшколы, а речь шла…

— За своих второступенцев беспокоишься? Да у них еще когда больше двухсот набралось!

— Выдумываешь, — вспыхнул Алеша. — Откуда такие сведения?

— А мне сорока на хвосте принесла, — отшутился Саня. — Славненькая такая, голосочек звонкий!

— Я так и думал! Да тебе-то, друг, не к лицу распространять сорочьи вести!

— Ты, чижик-пыжик мой дорогой, не дерзи! — повел лазоревыми глазами Саня. — Мне только что сказали об этом по телефону. И о тебе справлялись, вот не сойти с этого места, не вру! — засмеялся он.

— Чего ты заливаешься? — обиделся Алеша.

— Да ты не сердись, — тряхнул его за плечи Бородкин. — Я сам над собой смеюсь: с самого утра у меня птичья терминология в ход пошла. Ты меня одергивай, если что. Пойдем-ка на улицу, славный молодой человек.

Алеша расцвел: это была высшая похвала в устах Сани. Обычно он так с легкой иронией отзывался о себе самом — славный молодой человек… Он и на самом деле был очень славным.

Американский переулок, — где в нарядном особняке бывшего Русско-Азиатского банка помещался облкомпарт, — был запружен народом. Пестрая и шумная народная волна, затопившая его на грани дня и ночи, всполошила обывателей.

Но эти люди не походили ни на мятежников, ни на анархистов. Они были веселы, беспечны, и рука об руку с мужчинами и женщинами шли подростки и даже дети. Когда стройные колонны разлились двумя потоками, древние, как библейские пророки, деды — сторожа музея и магазина — вышли на середину переулка и долго обсуждали происшествие, так и не докумекав, что к чему.

Городские пошли на Амур, в район Загородной, и ответственными за эту колонну были Бородкин, Гертман и Булыга. Забурхановцы и горбылевцы под водительством своих секретарей райкомов направились на берег Зеи.

Алеша пробежал вдоль школьной колонны и насчитал свыше трехсот человек. Но это были еще не все. Учителя, убоявшись пыли, вышагивали по тротуару, многие из девушек, узнав, в чем будет заключаться работа, побежали домой переодеться. Пыль поднималась над идущими тонким золотистым облаком. Солнце только что проглянуло, и покрытые дубняком дальние сопки пламенели, будто на их склоны набросили сказочное золотое руно. Сразу же за городским театром колонна стала спускаться к реке.

Амур лежал в песчаных берегах, как лиловая змея, блистая чешуйками холодной и влажной спины.

Горбатый плот качался у берега. На бревнах стайкой сидели девушки. Гамберг, в вязаной фуфайке и шапке-ушанке, убеждал в чем-то раскрасневшегося Булыгу; тот приседал, откидывал назад длинное гибкое тело, делая быстрые движения руками. Губы его были плотно сжаты, уголки их усмешливо вздернуты кверху.

— Фома неверующий, — сказал он громко, — гимнастика-то, если хочешь знать, и греет, а одежонка…

К Бородкину, — видимо, признав его за начальника, — подошел кряжистый плотовщик, сунул ему моток веревок и показал рукой на плот.

— На укладку направьте женщин, — сказал ему Саня. — Так… приступим! — Он стал снимать кожаную куртку.

Булыга и Алеша наперегонки бросились к плотам. Их обогнал Бородкин. В светлой вышитой по вороту и подолу васильками рубашке он напоминал отрока с какой-то очень знакомой картинки. На ногах Сани были легкие, выше колен бродни. Он ступил в ледяную воду и стал подводить под конец бревна веревку.

— Нет, Саша, не надо! — крикнул Бородкин, видя, что Булыга хочет последовать его примеру. — Застудишься в своих ботиночках. Беритесь с Гертманом за пилу! — По быстрым и уверенным движениям Сани было видно, что ему не холодно и он чувствует себя здесь так же уверенно и просто, как под надежной крышей облкомпарта, когда он названивает по телефону и одновременно готовится к очередному занятию в политшколе или докладу в какой-нибудь ячейке.

Несколько человек в сапогах и броднях уже кантовали на берег красноватые и шершавые лиственничные бревна. Зазвенели пилы. Высоко взмахивая колуном, Шура Рудых, сильный и ловкий, раскалывал первые чурки.

— Давай пилить вместе, Саша, — тронул руку Булыги Алеша.

— А пила?

— Уже взята у того вон деда-всеведа, — указал Алеша на тощего старичка в распахнутой на груди рубахе и сбитой назад армейской шапке, вертевшегося неподалеку. — У него весь «струмент»!

— Молодца! — похвалил Булыга. — Пила острая, как зубы дракона.

Они уже пилили, когда к ним подошел Шура, вытирая тыльной стороной ладони смуглый лоб:

— Ребята, я вам зрелище покажу. Хотите?

— Еще как! Ну?

— Вон, видите: наш дипломат к девчатам примостился. Видите, Елена Кужелева с Еленой Гуревич, а за ними Гамберг с Еленой Вотинцевой пилят.

— Мать честная! Три Елены разом, — рассмеялся Булыга. — Тут сам Парис здорово голову бы поломал, кому свое яблоко преподнести!

— Не смотреть! — озорно крикнул Гамберг. — Ищите свое счастье на укладке! — Разогнувшись, все посмотрели в ту сторону, где берег взбегал круто и в окружении поблекших ив женщины и девушки укладывали в штабеля побуревший от времени и непогоды швырок. Косынки и платки полыхали, как диковинные маки, и такими же яркими казались разгоряченные работой и ветром молодые лица. Алеша сразу узнал вчерашнюю девушку по ее робким, неуверенным движениям.

«Ты всех меньше и всех милее, — подумал он с нежностью, — и всех сильнее, потому что никто не попенял бы, если бы ты и не пришла. А ты, такая хрупкая, здесь, с нами…»

Побагровев от натуги, Боголюбов катил от воды с каким-то подростком тяжелое, неподатливое бревно.

— Передохни минутку, — шепнул Алеше Булыга и кинулся к учителю, но его опередил Вениамин.

— Владимир Иванович, дайте-ка я! — Просто не верилось, что Венька может быть таким заботливым, а он, откатив бревно, картинно подбоченился и деловито приказал второступенцу:

— Достань мне, малец, топоришко поострее! — Похвастался: — Я, как Николай Второй, люблю дровишки колоть! Меня только за такую полезность батя пока из дому не выгнал! — Глаза Вениамина блеснули сухим, недобрым блеском. Он выхватил из рук подбежавшего мальчишки топор и рассчитанно точными движениями быстро, будто играючи, стал колоть тяжелые чурки.

Время летело быстро. К полудню на песчаном берегу стояли десятки остро пахнущих смолой штабелей дров. Бородкин ходил вдоль них с саженкой в руках и обмерял, как заправский десятник. Глухо стукнув о стылую землю, упала последняя чурка. Булыга отбросил пилу:

— Конец — делу венец! Домой сейчас пойдем, — и деловито осведомился: — Ну как, есть мозоли?

— У кого же их не бывает, — пряча сбитые ладони, ответил Алеша.

— Ребята! — кричал Саня, размахивая записной книжкой. — Знаете, сколько мы заробили? Учтите: платить будут золотой валютой!

— Не меньше полета монет! — сказал убежденно Булыга.

— Распилено и выставлено шестьдесят две сажени дров.

— Ты, как всегда, увлекаешься, — отшутился начальник политшколы Кислицын.

— А ты, как всегда, спешишь, потому что у тебя в кармане ключи от вашего клуба, — дружелюбно отпарировал Саня. — «Фигаро здесь, Фигаро там…» Да наши женщины и девушки тоже подзаработали на укладке, да на Зее еще… Сколько голодных ребятишек можно будет накормить за эти деньги!.. — И ему вдруг вспомнилось далекое утро у подножия седого Эзопа и чужой ребенок, доверчиво приникший нежной щечкой к колючему сукну его простреленной шинели. Сколько еще детей он обогреет, защитит, выведет на свободный путь и спасет от смерти, прежде чем у него будут свои?! И Саня улыбнулся мечтательно и нежно, радуясь, что никто, даже верный д’Артаньян, не прочтет его мысли.

— Принимай, сынок, свою одежу, — сказал плотовщик, подойдя к ним и набрасывая на плечи Сани его щегольскую кожаную куртку. — Добрая одежина, я не девка, да и то загляделся!

— По Сеньке и шапка! — воскликнул Вениамин. — А девчата действительно заглядываются, только на тужурку ли, на хозяина ли — вопрос не решенный. Вон летят сюда, как мухи до меда!

— Так там же первой летит твоя Елена, — поддразнил его Булыга.

— Неужели славный молодой человек удостоен такой чести? — сделал испуганно-забавное лицо Саня и подкрутил несуществующий ус. — Безгранично сомневаюсь!

— Однако освобождай мою чурку! Пускай девчата видят, что я один не сижу здесь сложа руки! — И, рассмеявшись, Гамберг снова взмахнул тяжелым колуном.

Близился вечер, но никто не спешил домой. Ночи несли амурцам не покой и отдых, не беспечное веселье, а тревоги и скрытую опасность. А сейчас было так хорошо всем вместе под осенним негреющим солнцем.

6

Город — под высоким и ясным небом, город — омытый прозрачными реками, город — продутый всеми ветрами, город — первым на Дальнем Востоке вышвырнувший интервентов и белых, неужели тебе суждено навеки остаться в памяти людской городом худой славы?!

Правый берег Амура, чужая сторона, чужое беззаконие… Но что же нужно сделать, чтобы жили, не трепеща за свою судьбу, люди на левом берегу?

Принесли в Михайло-Архангельскую церковь девять гробов: мать, отец и восемь ребятишек. Плачут женщины: меньшенький только народился, а горлышко перерезано. Лежит без кровинки, что ангелочек восковой. Злодейство какое: всю фамилию скосили под корешок!

— Нет, не всю, — уточняют досужие люди. — Девчоночка одна уцелела. В больнице, в беспамятстве лежит.

— И вовсе не в беспамятстве, — утверждают более дотошные. — В твердом уме она теперь и в здравой памяти. А сказала такое — хошь верь, хошь не верь — волосья дыбом! — Сбивается кружок теснее, голоса переходят на полушепот:

— Сказала, говорит, комсомольский патруль. Сказала, говорит, с обыском. Денег не было, говорит, потому всех порешили комсомольцы те.

— Бредит девчонка. Комсомолы на такое не пойдут. Анархистов или хунхузов работа!

— Ан не бредит. Русские парни, говорит, молодые, здоровые, оружием обвешаны от ушей до ног.

Поползли по городу слухи один другого страшнее: комсомольцы грабят, убивают, не пускайте их на порог. Девчонка будто всех признала, что были в ту ночь в патруле.

И опять здравые голоса:

— Провокация! Никого она не признала. Те, — сказала, — трое их было или четверо, — рослые, румянец во всю щеку, в полушубках, в унтах, а у комсомолов шубки на рыбьем меху, подметки к сапогам веревками приторочены.

Ищи ветра в поле: троих или четверых, с румянцем во всю щеку. Дом убитых опечатали. Девчонку определили в приют. А тут снова, на Ремесленной улице, вырезана семья: старуха с сыном, невестка да четверо внучат. И «почерк» у бандитов тот же: вспороты все подушки, бито да не граблено. Опять искали деньги — золотые романовки.

«Это они», — идет по городу молва, а кто «они», никто не знает, и опять клеплют на комсомол.

Голод. Страхи. Спасибо, в школах хлеб и кету ребятишкам стали давать. Разутых, раздетых бесплатно приодели. А в мучном лабазе, слышно, бабы пустыми мешками исхлестали продавца и муку повычерпали пригоршнями. И еще «буферные» чудеса: работы у людей разные, а оплата и того разнее. Одним платят мороженой брусникой, другим сапожными гвоздиками, кому шоколадки дают на зубок, а кому колючую проволоку. В лесничестве же вдруг заплатили китайскими даянами. Одного лесника баба у колодца хвасталась без удержу:

— Как принес мой те серебряные даяны, мы, дева, на базар! Накупили всякова-разнова: и муку, и лампасеи, и сало, ребятишкам на платьишки да на штанишки. Еле извозчик увез. Ей-богу, не вру!

— Если б так-то да кажинный месяц, — сдержанно поддакивала собеседница. — Тады б можно и при бухвере этом не загнуться, — и поджимала губы.

— Сказывали, так и будет, — ликовала счастливая лесничиха. — Живы будем — не помрем.

Такие разговоры далеко, видно, шли. Лесничество на отшибе стоит, за семинарской горкой. И вскоре на домик, что аккурат к лесному питомнику прилегал, посреди бела дня сделай был налет, на тупицынскую половину. Лесник в этот час во дворе в стайке чертомелил, а жена в горнице справу себе шила и тихонечко, под нос, напевала. Вдруг рыпнула дверь и парень в белом полушубке влетел да прямо к ней:

— Деньги живо или не быть тебе живой.

Тупицына была женщина здоровущая, а пуще того голосистая, извернулась к двери и завыла в голос:

— Степа-а, грабют! — А Степа тоже не лыком шит, уже с ружьем на пороге, в налетчика целит.

— Руки вверх! — а на лице смятение: «в супруженицу не угодить бы невзначай».

Незваный гость сообразил, что дело его швах, пригнулся, боднул хозяина в живот да и тягу: выскочил в сенцы, загремел по ступеням, не оглядываючись, шваркнул на высокое крылечко гранату-лимонку и к калитке бегом. Хозяин же прямо с порога всадил ему пулю промеж лопаток и пригвоздил налетчика к воротам. Граната, не взорвавшись шут ее знает по какой причине, скатилась с крыльца и лежит себе в сторонке сиротой. А лесник распалился, перепрыгнул через мертвое тело, выскочил за ворота и на извозчика вторую пулю издержал. Часом позже разобрались, что парнишка был грабителю не пособник, а взят на извозчичьей бирже-стоянке. Повез седока, как путного, а назад вернуться не довелось. Дом у отца с матерью загляденье, два легковых выезда и один-разъединый сын. Звали Колей, голубей любил до самозабвения, по той причине и учиться бросил. Вот и вся история-биография. Плачь не плачь, мертвого не воскресить.

У налетчика документов не оказалось, и в лицо никто его не признал. Лежит на снегу бровастый, губы плотно сжаты, лицо белое, без кровинки. Молодой, лет двадцати пяти, а может и того не прожил. Может, мать ждет где, может, все глаза проплакала, а он вон какими делами занимался. Легких денег ему хотелось, теперь ничего не надо. Судебный эксперт, доктор Тауберг, вскрытие делал — дивился меткому выстрелу: прямо в сердце угодила пуля, хоть и вошла со спины. Всех бы их таких-то, да вот так! Они и Николаевск по ветру пустили. Душ-то, душ что загублено!

Вдруг все это дело другой стороной повернулось. Приоткрылась завеса, да такое показала… Кровью пропитанную бумажку в кармане налетчика нашли. Мятый клочок и весь слипся, по до чего ж народ доходит: время затратили, а написанное на той бумажке прочли, докопались до смысла, значит… А и стояло в той бумажке всего два слова: «Белогорье — Кузины». Ах, едят тебя мухи! Все помнит народная власть, а про братьев Кузиных забыла. Давненько про них ни слуху ни духу, а ведь делывали дела. В восемнадцатом Мишка, Ванька да Федька выдавали себя за партизан, а сами грабили окрестные села. Были изловлены на деле, посажены в тюрьму, а тут сентябрьский переворот. Очутившись на воле, они с японцами дружбу повели, как «пострадавшие от советской власти». Японцы с Кузиными нянькались, привечали их. Потом братья рыскали с карателями по области, жгли и грабили, но в своей деревне не трогали никого. Мать их Марфа, овдовев лет десять назад, с казачьим урядником сошлась. Он, как советская власть пришла, на ту сторону подался. И у Марфы дорожка туда проторенная была: ездила справлять у купцов китайский Новый год. Она и сама, что купчиха была — контрабандой приторговывала. Сыновей тоже к труду не приобычивала. Старшие-то и статью и характером пошли в нее: не из дома несли, а в дом. Возами везли, а мать не докучала вопросами: откуда да почем?

Все вспомнили про братьев Кузиных, да уж так, что позабыть не смогли. Поинтересовались, там ли они. живут. Живут, да еще как живут!.. Селяне на них не в обиде: уважительные, гладкие, и веселые же, черти! Девки кличут их комиссарами за широкие в боках штаны, за шелковые рубахи да с кисточками пояса. Еще узналось, что прикуривают братья Кузины от лампы сотенными бумажками и в дому всегда людно: наезжает гостей со всех волостей.

«Вот она, матушка-загогулинка, — решили в милиции. — Нужно брать „комиссаров“». Но брать их было дело нешуточное — обратились за подмогой к комсомольцам.

Прошло не более часа, как ребята высадились в Белогорье. Начальник разъезда Комаров предложил им свою комнату, мимоходом пояснив:

— Подальше от лихого глаза. — Это было резонно: Кузиных могли предупредить. Ему все же возразили:

— А как же вы? Выходит, как в песне: ходи хата, ходи печь — хозяину негде лечь.

— Мне к поезду выходить. — Старик пожевал бритыми губами. — А вы ложитесь на мою постель, Саня. — Было заметно, что он благоволит Бородкину, но едва ли кто, кроме Алеши и Саши, знал, что Комаров видит в нем не начальника оперативной группы, а друга своего погибшего сына Анатолия. — Ложитесь, Саня, — повторил он свое приглашение, — путь до деревни не близкий, да еще как обернется дело… — И, будто испугавшись, что сделал недоброе пророчество, он тут же вышел.

— Ложись, Саня, в постельку, — очень удачно имитируя медлительный говор старика, сказал Померанец. — И за какие только заслуги тебе такая нега предоставляется? Другие вповалку, а тебе хозяйское ложе…

— Занимай ты ложе, если завидки берут, а мне и с ребятами будет хорошо, — Бородкин опустился на пол, рядом с Булыгой.

— Дурак буду, если откажусь. — Померанец присел на край кровати и стал стягивать валенок. — Мой дед сто четвертый год на свете живет, а я, может, последнюю ночь на земле ночую, да чтобы как попало! Думаешь, меня отсюда скинут, а?

— Да я, если хочешь знать, недостойный внук своего достойного деда, уже спал на этой кровати.

— Спал… — недоверчиво протянул Померанец. — Это в какое же время и при каких погодах?

— Когда из Николаевска приехал, — понизил голос Саня. — Пришлось завернуть сюда с недоброй вестью.

— А ты, видно, Анатолия знал, — догадался Померанец. — Вот был человек… — и, не выпуская из руки снятый валенок, стал рассказывать о гамовском мятеже.

За тонкой перегородкой скрипели половицы. Громыхнуло пустое ведро. Кто-то, хлопнув дверью, вышел на крыльцо. Вдруг дикий, несуразный вой резанул ухо, переходя в нарастающий лязг и скрежет. Станционный домик закачался, будто под ним дрогнула земля. Алеша испуганно приподнялся и сел на полу. На окне, по коленкоровой занавеске плясали причудливые тени. Красные искры упали огненным каскадом откуда-то сверху, и разом все стихло и потемнело. Поезд, не останавливаясь, промелькнул мимо маленького полустанка, отбрасывая считанные версты последнего перегона. Лежавший рядом Бородкин тронул Алешу за руку:

— Подремли, я скажу, когда нужно.

Алеша не ответил и лег, повернувшись спиной к окошку. У стены, прислонившись к ней плечом, сидел Булыга и курил. Огонек папиросы, вспыхивая, освещал его сильно исхудавшее лицо, и Алеша подумал, что курить ему не следовало бы, а одеваться нужно потеплее, но выговорить это вслух не решился и закрыл глаза.

7

…Шли в обход деревни, мерзлым болотом. Булыга, тонкий, голенастый, прыгал с кочки на кочку. Парень здорово пообносился. В облкоме ему исхлопотали какую- то куртку, но он не успел ее получить, только вечером приехав из своего района. В этой операции Булыга мог бы не участвовать, но разве мог он отсиживаться у печки, если пошли «брать бандитов» Бородкин и Нерезов?

— Мерзнешь, Саша? — спросил тихо Петр. Потерпи, скоро станет жарко. — Вместо ответа Булыга ткнул его под ребро. Они оба упали и со смехом покатились по редкой, иссушенной ветрами и заморозками осоке.

— Смерти или живота? — грозно вопросил Нерезов, прижимая к земле вьюном извивающегося Булыгу. — Смерти или… — Но Булыга уже вывернулся и насел сверху, подмяв под себя коренастого, крепко сбитого Петра. Заливаясь смехом, он вполголоса пропел:

— Май кэт, май литл, май пусси кэт… — и потребовал: — а ну пой дальше.

— Поди к черту! — ругнулся Нерезов, пытаясь высвободиться.

— Пусти его, Александр. Ну что вы, право, как маленькие, в деревне всех бы собак всполошили, — с напускным недовольством сказал Бородкин. Он и сам был не прочь побарахтаться, но командирское звание обязывало быть строгим. Как-никак, под началом шестнадцать человек.

Болото кончилось. Узкая тропка вилась у подножий сопок. Она была удобна для ходьбы, только идти приходилось по-китайски, гуськом. Скоро стала видна деревня, протянувшаяся вдоль железнодорожного полотна: две цепочки белых домиков, осененных высокими деревьями, и на широкой площади общественный пожарный сарай. Потом вынырнул из-за поворота дом, стоящий на отшибе. Он стоял на взгорье. Когда подошли ближе, стало видно, как в выходивших во двор занавешенных окнах движутся какие-то тени. Несмотря на поздний час, в доме не спали.

Отряд остановился в густых зарослях, у маленького незамерзающего ключа. Вода журчала в длинном желобе и с тихим звоном падала в каменистое русло. Бородкин кратко повторил план облавы. Дом нужно было оцепить со всех сторон и, по возможности, не стрелять внутри него, так как там могли оказаться женщины и дети. Теперь роли были распределены заново: двое станут в зарослях, у этого вот ручейка, трое поднимутся на сопку, к кладбищу, трое хитростью проникнут в дом, а остальные оцепят его с севера и востока, чтобы лишить братьев-разбойников отступления в деревню, где у них есть родия и немало доброжелателей, готовых и принять, и спрятать «комиссаров». Войти в этот дом дурной славы было рискованно. Саня решил идти сам, выбрав в спутники Булыгу и Алешу. Саша заявил, что он тронут и восхищен. Алеша напомнил, что немного знает Кузиных и это теперь может пригодиться.

— Я тоже Мишку Кузина знавал, — сообщил Померанец. — Только мне не след в эту берлогу соваться: он, падла, бушлат у меня в восемнадцатом стянул и дезертировал в нем.

— Еще подумают, что ты за тем бушлатом явился, и пойдут на абордаж первыми, — засмеялся Саша. — Нет, со славным молодым человеком ты не пойдешь. Постоишь на воле, только гляди в оба.

Померанец наклонился к желобу напиться.

— До чего ж вкусна! — сказал он, вытирая тыльной стороной ладони рот. — Вот она живая вода, а я, дурень, не верил, что на свете есть такая! — и побежал, придерживая ружье, вдоль ручья к задам усадьбы.

Ребята подошли к запертой калитке. Окна дома, вы ходившие в улицу, были на ставнях, с болтами…

— Я перелезу и отопру, — сказал Алеша.

Нет, так не годится. — Саня стукнул прикладом в крайнее окошко. Никто не отозвался. Он постучал сильнее.

— Кто? — послышался негромкий женский голос. — Кого там принесло?

— Откройте, люди добрые. Заблудились мы.

— А много ли вас? — настороженно спросила женщина.

— Да всего трое, отбились от своих.

— Вы кто такие будете? — спросила женщина, с кем-то посовещавшись.

— Да как вам сказать? Выйдите да поглядите, только не испугайтесь горе-охотников. Мы с оружием, а народ-то, в общем, мирный!

— Чудно, право, — произнесла она в замешательстве. — Шли бы в деревню, что ли. У нас и так тесно. Да и ребятенки малые, приболели.

— А мы ночевать и не просимся, — смиренно заверил Бородкин. — Нам бы чуток обогреться.

В доме опять посовещались, потом уже мужской голос грубовато-беспечно обнадежил:

— Счас открою. — Однако отпирать не спешили. Внутри дома что-то скрипнуло, зазвенело, грохнуло, будто упала тяжелая западня. Потом хлопнула избяная дверь и как-то нехотя приоткрылась на застекленной веранде другая. В проем высунулась круглая голова с падающими на лоб прямыми волосами, и квадратный парень, в рубахе распояской, шагнув через порог, не спеша направился к калитке, с напускным добродушием ворча:

— Носит вас, полуночников, людям спать не даете.

— Припозднились, это верно, — поспешил согласиться с ним Саня, — с дороги сбились, а ребята у меня хлипко одеты. Насквозь пробрало. Ну и запирушек у вас, — удивился он, стремясь излишней болтовней не оставить места для расспросов.

— На отшибе живем. Всякий народ округ шатается, — пояснил парень, водворяя на место замысловатый запор. Двор был опрятен. На крыльце лежала соломенная циновка.

— Отколь бредете-то? Впереди деревня, позади тайга, полустанок сбоку, опять же сходят с поезда и у моста… — Парень не спешил с приглашением войти. Он в чем-то усомнился и, казалось, не прочь был отправить их обратно, но тут вмешался Алеша:

— Мы думали в Беркутовом Гнезде обосноваться и поохотничать, в городе, сам знаешь, голодно.

— Ну и что же?

— Куда… полный разор. Вроде бы к знакомому попали, а не признаю, кто.

— И я тебя будто где-то видел. — Лицо парня расплылось в улыбке. — Знакомый лик будто сквозь воду проступает.

— Пошли-поехали… — поощрил Булыга. — Далее в лес — более дров. В избе не разобрались, бы, да ты что- то не больно привечаешь?

Парень промолчал, так старательно возясь с дверным засовом, что невольно припомнились пророческие слова на воротах дантовского ада: «Оставь надежду навсегда». Дверь, обитая войлоком, наконец распахнулась.

Резанул глаза свет приспущенной над столом лампы- молнии. У стола сидели два рослых парня, перед ними были раскинуты карты. Они вскочили, как по уговору, вопросительно глядя на вновь пришедших. Кутаясь в теплую вязаную шаль, в дверях, ведущих во внутренние комнаты, появилась плотная, немолодая женщина. Лицо у нее было нахмуренное, губы недобро кривились. Она не ответила на приветствие и всем своим видом напоминала наседку, готовую грудью защищать своих птенцов.

— Тетка Марфа, — шагнул к ней Алеша. — Вот довелось встретиться. Да вы ничуть не изменились, а ведь столько лет прошло, как мы в соседях жили!

— А ты кто таков будешь? — спросила, не изъявляя особенной радости, женщина. — Постой, уж не Гертманов ли ты меньшой? Так и есть! Ну, не больно же ты, парень, возрос, а мои-то молодцы вон какие вымахали! — Сказано это было горделиво, с вызовом и плохо скрытой насмешкой.

— Да уж что говорить! Лесные жители — медвежатники, нам, городским, до них… — начал было Булыга.

— Садитесь, в ногах правды нет, — бесцеремонно перебила его Марфа. Она вышла на кухню и села на лавку, поджимая под цветастую юбку ноги в шерстяных чулках. — Мать-то как? — обратилась она к Алеше. — Померла?! Вот и мой тоже померши; а ведь какой был дубина! Правой рукой у старого Беркутова был. Ото люди были!

Алеша сочувственно поддакивал, охотно отвечал на расспросы и все же расположил ее в свою пользу, правильно назвав сыновей. Тот, что впустил их, был средний — Ванька, рябоватый и широкий в кости двадцатилетний парень. Старший, Мишка, был жилистый, канатно-крепкий, с узким, медно-красным лицом. Младший, Федька, выгодно отличался от того и другого. Такой, наверное, была и Марфа в восемнадцать лет, когда не спускались от крыльев носа жесткие борозды и глаза сияли мягко, а не жгли сухим настороженным огнем. Братья за столом переглядывались, перешептывались. Мать, не дослушав Алешу, стала жалобиться на плохие времена:

— Ни тебе сахару, ни тебе чаю, ни тебе керосину…

— И не говорите, — поддержал беседу Бородкин. — Но все это временное. Вот прогоним беляков из Приморья…

— Да это бабушка надвое сказала. Беркутов молодший забегал, да… — Перехватив укоризненный взгляд одного из сыновей, Марфа осеклась и поджала губы.

— Это Донька, что ли? — обрадовался Алеша. — Он, что же, вернулся с той стороны?

Баба будто не слышала вопроса. Заныла, что некуда пристроить сыновей: по крестьянству не привыкши, а в городе чистой работы нет.

— С работой теперь, действительно, трудновато, — подтвердил Булыга, — но если, так сказать, в руках есть ремесло, то это дело в скором времени поправимое.

— Рукомесла у моих ребят нету, — вздохнула Марфа. — Отец до управляющего «бегами и скачками» произошел: сыты, одеты, обуты были. Росли, как жеребятки на воле, веселые. Помер сам, Михайла в приказчики к Платонову поступил. Ванятку туда ж метили. А тут заваруха началась. Мишку во флот забрали, а какой из него флотский? Вот в деревню обратно и подались… Проживаемся тута…

Федька засмеялся, ямочки на щеках проступили резче. Мать покачала головой.

— Ему все смешки, а у меня на руках еще четверо. Да и то сказать, сидит, будто красна девка на выданье: и за холодну воду не брался. А те у меня мал мала меньше, хошь ложись и помирай.

И, будто в ответ на ее слова, в подполье кто-то зашелся глухим, надрывным кашлем. Парни задвигали табуретками, загалдели, мать опять понесла околесицу: про петуха, вон как горла дерет, про поздний час, про керосин, что не ко времени жжется.

— И то, загостевались мы, — поддержал ее Булыга. — Хозяевам покой нужен. — И шагнул к двери.

— Ку-уда?! — вскочили и завопили парни.

— Я сейчас, может, ребята наши подошли.

— Каки-таки ребята? — всполошилась и Марфа.

— Свистни там, — сказал Саня. — Время трогать.

— Шли бы вы в одну дверь. — Грудь Марфы заколыхалась. — В избу больше никого не велю пускать. Настудят, а у меня детишки малые.

Алеша и Саня не шелохнулись. Саша вышел на веранду, за ним посунулись Мишка и Ванька.

— Ты слышал? Мать верно сказала: в избу больше никому ходу не будет, — сказал Ванька.

— А вы хоть до утра оставайтесь, — позолотил пилюлю Мишка.

— Будем, так сказать, смотреть. — Булыга, как под конвоем, спустился по ступенькам, подошел к калитке, потрогал затвор: — Мудреная штука! А ну откройте, я на волю гляну, — он присвистнул.

Ванька нехотя повиновался. Мишка отпихнул Булыгу и высунулся наружу, и тут случилось невероятное: его тотчас же схватили чьи-то руки. Ванька завизжал:

— Я те посвищу, — и, оттолкнув Булыгу, кинулся в избу. Дверь захлопнулась, и тотчас же в доме послышался отчаянный грохот. В одно из запертых окон били изнутри чем-то тяжелым, неслись какие-то вопли.

Булыга, Нерезов и другие ребята стояли растерянные; бегство Ваньки наделало бед: в начавшейся баталии Алеше и Сане могло несдобровать. Ни в чьи расчеты не входило оставить их в ловушке. Мишка, лежа на земле со связанными руками и ногами, в бессильной ярости грозился:

— Вы еще, лягвы, попляшете! Вас, как путных, пустили, обогрели, а вы на хозяев нападать, хунхузье латаное! Живого человека морозить, за это вам отломится, не старый прижим! — Ему и в самом деле было холодно. Он вышел в одной рубахе, но что можно было предпринять, если в доме стоял такой рев, будто там рухнула кровля, расплющив все, а оно оставалось еще живое, стонущее. Наконец они различили в шуме-гаме голос Бородкина и кинулись к окну.

— Сань, мы здесь! Мы…

— Тащите болт, — кричал Саня. — бо-о-лт! — Звенели стекла. Дрожал ставень. Слышались чьи-то всхлипывания. Мишка катался по земле, пытаясь ослабить свои путы и подливая масла в огонь отборными ругательствами. Наконец вытащили тяжелый болт и распахнули створки ставней. Цепляя ногами бумажные полосы и вату, — рамы были выбиты и лежали на полу, — в оконный проем выскочил Саня, за ним Алеша. Вслед им несся свист и улюлюканье младших отпрысков этой малопочтенной семьи.

Оказалось, что Ванька влетел в дом с боевым кличем: «Бей головастиков!» — И в тот же миг из подполья полезла какая-то шушера. Увидя явное превосходство сил противника, Алеша и Саня отступили в маленькую залу, оттуда в спальню и забаррикадировали дверь комодом, после чего Алеша отбивал яростную атаку мальчишек, которым мать подавала из-за двери команду: смять врага и немедленно впустить ее, а Саня громил окно, чтобы вырваться из плена. Младшие Кузины дрались самозабвенно, пускали в ход и зубы, и ногти, и ноги и вдобавок выли от обиды и злости.

Странным казалось полное невмешательство Ваньки и Федьки. Но вскоре разъяснилось и это: на болоте, отделявшем усадьбу от деревни, разгорелась яростная перестрелка. Большаки Кузины вместе с отсиживавшимися в подполье гостями бежали через распахнутое кухонное окно. Ребята, слишком поздно обнаружившие этот маневр, бросились на подмогу своим, поручив Алеше опекать связанного Мишку. Мишка, щелкая зубами, запросил пардона: какую ни на есть одежонку. Алеша сообщил в окно о состоянии старшого, и оттуда полетели тулуп и шапка-ушанка, после чего оконный проем стали заделывать изнутри одеялами и узлами.

Закутанный в тулуп (просунуть в рукава связанные руки было нельзя) Мишка был усажен на скамейку у ворот и, еще не оттаяв, стал сулить Алеше золотые горы, если тот его развяжет и отпустит. Алеша в свою очередь попытался выяснить взаимоотношения Кузиных с Донатом, но Мишка сразу же скис и замолчал.

— Отпусти, — заныл он через минуту. — Развяжи руки. Я через сопки уйду, скажешь — мне подсобили. Хочешь, я тебе руки для близиру свяжу? Молчишь? Ведь я тебя мальчонком знал, в ремешки играл ты вместях с братьями на беркутовском подворье, помнишь?

— Начисто забыл, — ответил Алеша. — Буду помнить теперь, как мать твоя подполье открыла, а оттуда бандюги с ножами лезут.

— А вы не бандюги, нападать на мирных жителев?

— Да вы разве мирные? У вас и ребятишки за здорово живешь горло перегрызть могут.

— И перегрызут! Вы имя прикрылися, а то наши жжахнули бы гранатой — и ваших нет! Опосля разбирайся, кто на кого напал и все такое прочее.

Привели со связанными руками Ваньку и Федьку, потом еще двух каких-то типов, пойманных на болоте у самой деревни. Всей ватагой ввалились в кухню. Дверь была уже отперта. Марфа, увидев сыновей, запричитала:

— И что это на свете деется, не пойму: пришли, напали, окна побили, дитенков перепужали, хозяев повязали. Я жалиться стану, до самых главных комиссаров дойду…

И тут принесли Померанца. На высоком лбу — красная звездочка от револьверной пули. И хотя не было сомнений в его смерти, Алеша расстегнул ворот рубахи боцмана и приложил ухо к его груди. Она была холодной и безмолвной, и даже русалка, резвившаяся в ее золотистой поросли, как-то съежилась и потемнела.

— Кто это его? — полюбопытствовала Марфа.

— Твой, — ответил Саня. — Вот этот, — указал он на Федьку.

— Феденька, да рази ж так можно? — притворно разжалобилась Кузиха. — Несмышленое ты дитя, что теперь с тобой исделают! — «Несмышленое дитя» усмехнулось криво, уставилось глазами в пол. В дверях залы толпились другие несмышленыши, взъерошенные и торжествующие, что у Алеши в кровь расцарапаны ими руки.

Пришлось Марфе накинуть шубейку и вести Саню и Сашу к местной власти. Мужик спросонок долго не мог понять, чего от него хотят. Кузиха плакала и причитала, что на ее дом учинили нападение вот эти вот самые, а те, на кого она указывала, твердили, что нужны понятые, что все случившееся найдет отражение в акте, а бандиты, которые ими изловлены, получат по заслугам.

Сельсоветчик наконец оделся, расправил бороду, прихватил печать и, наказав Марфе, кого звать в понятые, напрямик, через болото, направился в дом своей односельчанки. Оказалось, что намерзшиеся ребята догадались растопить печку и даже нагребли в подполье чугунок картошки и поставили на огонь. А в подполье том обнаружили тайничок, в котором были и. винтовки, и гранаты и который бандиты впопыхах оставили открытым.

Снова, вместе с понятыми, полезли в подполье. Оно было отделано на славу: с нарами, которые предназначались вовсе не для хранения овощей. Но самое страшное открытие было сделано во дворе, в пустующей стайке. Прислоненный к стене и прикрытый японскими циновками, стоял замороженный труп молодого парня. Стоял он, видимо, уже давно. Кузиным было недосуг или лень отвезти его и спустить на Зее в прорубь.

— Ново-троицкий, — тихо ахнул один из понятых и потянул с головы шапку.

— Племяш мой, Сережка, — простонал другой. — Да как же он напоролся на них? А мы-то думали, он в городу на электростанции монтерит. Писем матери долго не шлет, дак это, мол, ничего, не беда, а оно, вишь, какое дело… — Из глаз катились слезы. Задрожали руки и у сельсоветчика. Ребята неотрывно смотрели на убитого. Это был их сверстник, невысокий, темноволосый, с милым, чуть скуластым лицом.

Все время, пока производился обыск, писался протокол, Марфа снаряжала в путь сыновей: складывала в узелки чистое белье, совала то кусок мыла, то банную мочалку, то теплые носки, кормила их жареной утятиной и жалостливо вздыхала и причитала о беззаконии, о том, как легко обидеть бедную вдову.

— Змея ты, Марфа, — не утерпел дядя убитого. — Змеища подколодная, и сыны в тебя пошли. Свалить твой змеиный выводок на болоте в кучу, облить керосином да поджечь! Такого пария загубили… Дорогу он твоим перешел?! Скажи за ради бога, в чем тут дело?!

— Не ведаю, о чем пытаешь, — поджала губы Кузиха. — Мало ль кого могли к нам в стайку подкинуть. Их ведь эвон сколько навалилось, разве за каждым углядишь?

Это неслыханное бесстыдство лишило людей дара речи. А в кухонные окна уже заглядывало солнце, предвещая трудный и радостный для всех живущих день.

8

Амурский облком РКСМ принял решение поручить Александру Булыге район от станции Ерофей Павлович до Нерчинска, не подозревая о том, что это в корне изменит его дальнейшую судьбу.

Славная спутница Саши в его поездке из Владивостока в Благовещенск, Тамара Головнина, не поехала учиться в Москву. В Благовещенске она получила назначение в политотдел 2-й Амурской дивизии и отбыла на Забайкальский фронт. На этом же фронте был со своей стрелковой бригадой и второй спутник Саши, его двоюродный брат Игорь Сибирцев. Узнав о сожжении японцами старшего брата Всеволода и его боевых соратников Сергея Лазо и Алексея Луцкого, Игорь мужественно перенес утрату. Но когда ему предложили ехать в Москву учиться в Военной Академии, он ответил:

— Я не поеду на запад, пока на нашем Дальнем Востоке будет оставаться хотя бы один японец!

Саша тоже рвался на фронт, но он был моложе Игоря и Тамары, уступчивее, мягче… Однако первая же поездка в Нерчинск привела его не только к неожиданным открытиям и встречам, но и к решениям.

Раскрылась тайна пассажиров, севших на «Чайну» под Сунгарийским мостом. Младший из них — Буров — был теперь начальником штаба фронта. Бондарев командовал 2-ой головной бригадой. Политработником оказался скромный «кооператор» Павел Морозов — он же Борис Жданов. Но больше всего взволновала Булыгу встреча в пути с Тамарой. Девушка восторженно рассказывала о людях, которые ее теперь окружали.

Потом, когда они уже расстались, Саша смотрел на мелькавшие за окном чуть притрушенные снегом сопки и, морща лоб, что-то мучительно припоминал.

«Есть время собирать камни, есть время и бросать их», — пришли ему вдруг на память слова древнего Екклезиаста. Сумрачные глаза Булыги посветлели. Да, это время для него уже наступило.

Приползший поздним вечером поезд, пыхтя, остановился у Благовещенского вокзала. Булыга вошел в зал ожидания, глянул мельком на своих недавних попутчиков, поудобнее устраивавшихся на жестких диванах, чтобы скоротать здесь ночь, и направился к выходу в город.

— Эй, парень, — неслось ему вдогонку, — на улицах-то шалят ночами!

Тронув в кармане наган, он весело отшутился:

— А мы сами с усами, — и вышел на пустынную привокзальную площадь. Здесь было темно и бесновался ветер. Вдоль Садовой улицы гудели тополя, мигали редкие фонари. От нее веером расходились узкие улочки Забурхановки и Горбылевки. Друзья Саши временно помещались на 3-й Забурхановской, или, как они ее именовали в шутку, «Третьей авеню». Путь туда неблизкий.

За оконцами белых мазанок билась и трепетала неведомая ему жизнь. Стлались над низкими крышами легкие дымки. Неужели судьбой снова уготован вечер в обществе Лысачихи? А так много нужно рассказать своим мушкетерам. Настасья Карповна, женщина по натуре добрая, станет опять сокрушаться, что он «тонок, как хворостиночка», что тужурка у него хоть и стеганая, да коротка, что фуражка исхлестана дождями и ветрами, а ботинки, хоть и крепкие, но в зиму им несдобровать. Вообще-то жилось ему… Даже презиравший нежности и сентименты Вениамин, задержав как-то на нем рассеянный взгляд своих агатово-черных глаз, неожиданно сказал:

— Отлежись день-другой, а то свалишься. Климат наш, что ли, тебе не по нутру? — Он даже хотел позвонить какому-то доктору, чтобы тот осмотрел «ответственного работника облкома», но Булыга обернул все в шутку:

— Пускай медведь в берлоге отлеживается, у него жира много, а комсомолец должен быть поджарым, на ногу легким. — На этом забота о здоровье и кончилась; не то время, чтобы, сидя у печки, микстурки глотать.

У распахнутых настежь калиток топтались женщины. Визгливо перекликались:

— Из грязи да в князи! Забурхановская слобода…

— Слобода?! Да виданное ли дело, милушка, чтобы слобода! Забурхановка, и все тут. Брешут, что слобода.

— Ан и не брешут! Справку мне выдали: «Дана жительнице Забурхановской слободы Лукерье Галушке…»

— Батюшки-светы, уж и справки выдают! Да на что тебе, Луша, тая справка потребовалась?

— Нужна мне справка, как тополи бантик! Спирт у меня нашли. Пять банчков взяли, злыдни. Так вот, чтобы не сумневалась, бумажку оставили.

— Святушки! Коммуния спирт по чужим избам ищет! По мне, если выпить захотелось, выкладай деньги чистоганчиком.

— Вер-рна! Ты бы, Лушка, так и сказала: мой спирт, хочу — пью, хочу — по шее надаю!

— Не выпить они берут, а борются! Контрабанд, говорят, нынче не положен, говорят.

— Ну и что ж, что контрабанд?! На том контрабанде Забурхановка стояла и стоять будет. И Горбылевка тожеть. Поди, она теперь, по-ихнему, тожеть слобода?

— А ляд ее знает… — Заметив одинокого пешехода, бабы приумолкли, посунулись за калитку. Булыга улыбнулся, прибавил шагу.

Из домика напротив высыпала пьяная ватага. Запела в умелых руках гармонь. Подхватили разухабистые голоса:

Эх, тешша моя,

Тешша ласковая.

Из кармана все даяны

Повытаскивала…

Анастасия Карповна заперла ставеньки своего домика, потрогала рукой болты, крикнула громко: «Вложите чекушки, што ль!» — но вспомнила, что там ни души, запахнула шубенку и стала в калитке, невысокая, улыбчивая, кутаясь в теплый, с узорной каймой, платок. Катилось серединой улицы чужое веселье. В который уже раз пересматривала женщина свою нелегкую жизнь. Худое началось по осени восемнадцатого, когда ушли красные в тайгу, а сын ее, Кешка, остался в городе и пошел в белую милицию служить. Соседки с Карповной тогда и здороваться перестали, а которые побойчее, нет-нет да и кольнут:

— Иуда тоже продался за тридцать серебренников, а потом и подвесился на сухой осине. Так-то… Погодите, возвернутся обратно наши.

Молчала, терпела, плакала по ночам. Появлялись в доме чужие люди, прятались в подполье, и нельзя было их ни приветить, ни по имени-отчеству назвать. Полегчало на душе, когда узнала, что остался Иннокентий в городе не с дурной головы, а по заданию партийного комитета. Снабжал он подпольщиков оружием, таскал из белой милиции печати и штампы да старые паспорта. Смывали те паспорта в бане у соседа Чупина вместе с ребятами из подпольной боевой дружины. Булыга, слушая ее, не удивлялся. Разве не такой была скромная сельская фельдшерица — его мама и ее сестра-учительница — мать Всеволода и Игоря Сибирцевых? Разве не хранили они молчаливо сыновние тайны и не прятали оружия?

…Горше горького стало ей, как призвали Кешку в колчаковскую армию и пришел он домой прощаться в новеньком военном обмундировании, а потом уходил по улице, как сквозь строй. Боялась, что отчаянные парнишки сына камнями побьют, боялась на их матерей глаза поднять. Шутка ли дело, у всех мужья да сыны партизанят, у которых уже и побиты, а у нее один-разъединый сын, да и тот, что обсевок в поле, — белым прислуживается. Уехал-сгинул, опять молчи-терпи. Потом сосед, Захарка Мордвинов, весть принес: дезертировал Кешка от Колчака. Сам-то Захарка — зелье не нашего поля — в охранке работал и обнаглел же, продажная душа. Дохлыми цыплятами стал в огород кидаться, любимого кота Моську поймал, освежевал и на заборе подвесил: — То же и Кешке твоему будет! — кричит. Нюрашка — девчонка еще совсем была, и ей прохода не стал давать, как увидит, дразнится: — Ты роду не простого — воровского…

Сколько мук приняла. Эти грозятся, и от тех пощады не жди: поймают сына, не помилуют — расстрел. Вдруг Кешка знак подал, что обосновался в партизанском отряде старого дружка Макарова-Зубарева. Тут уж от сердца немного отлегло. А как пришло время и выбили белых с японцами с Амура, партизаны те и дальше пошли, то стал ее Кешка в городе Нерчинске в начальниках ходить. Ну да Саша знает его теперь..

Чужая мать вводит его в дом. Молча, плечом к плечу сидят они у остывающей плиты.

Булыга встал, начал одеваться. В падавшем из окна мутном свете он казался еще выше, еще тоньше. Вот непоседа, как его удержать в стынь такую!

— Саш, давай ужинать соберу? — Нет, мотнул головой. Стесняется. Никогда не сядет без ребят. Оделась Анастасия Карповна тоже, вместе на улицу вышли.

Прошла с полными ведрами соседка, потопталась на снегу у своей калитки, спросила:

— Может, постояльцев своих поджидаете? В ночлежке один.

— Бреши боле, в ночлежке… — обиделась Карповна. — Чи я добрым людям в крыше отказала? Чи я вечерять им не сгодувала, шо он вцепился в то треклятое место?

— Та они из ночлежки клуб якойсь роблют. Будет, кажут, в нем просторно да красовито. И девок моих на подмогу звали, та я не пустила.

Покачала Карповна головой и ответила шуткой на приветливую речь:

— Ну и я пойду да загоню своего домой батожиной доброй! — А мороз крепчал, хватал за нос, и не пошли они с Сашей, а побежали.

…Желтый мрачноватый дом сиял огнями. В длинном, холодном коридоре ночлежки раскрасневшиеся девушки терли голиками некрашеный пол и смывали водой из ведер. От горячей воды поднимался пар, оседал на темных бревенчатых стенах, и они блестели, будто их прошибло потом. Круглолицая девушка подняла голову, узнала Лысачиху.

— Помогать пришли или просто так?

— Нахлебник мой где-то тут заблукался, не поможешь ли найти?

— А вы пройдите в залу, там все. — Девушка толкнула рукой дверь и придержала створку красной, распаренной рукой. Они шагнули в ярко освещенную комнату. Свежепобеленные стены отливали снежной белизной. Пахло смолистым деревом от новеньких подмостков, скамеек и столов. Забурхановские девушки и ребята окружили Булыгу с криком:

— Оратель пришел!

— Ты нам про самурая не толкуй, — крикнула белобровая, лет шестнадцати, девица в сбившейся на ухо косынке. — Ты про комсомол давай.

— Выкладывай, с чем его едят, чтоб не больно было, как мамка станет за косы тягать, — ввернула другая.

Разрумянившийся, с папироской, сунутой кем-то из ребят, Булыга не успевал отвечать на сыпавшиеся со всех сторон вопросы. Быть может, чаще, чем обычно, употребляя свое «так сказать», он говорил об организации, из-за которой не только с косой, но и с головой не жаль расстаться. Его слушали, как завороженные.

— Про отцов, про братьев ваших старших песни, легенды в народе будут жить. А вы, кто воевать был молод, чем станете гордиться? Да тем, что не простояли в сторонке, а засучили рукава и принялись, так сказать, за дело. Сегодня вы создадите клуб рабочей молодежи. Завтра придете в него с тетрадками и станете овладевать грамотой, которая еще вчера была недоступна вам…

— Настасья Карповна, вы за мной? — крикнул со сцены Нерезов.

— А то за кем же, непутевый? — притворно рассердилась она. — Картошка в печурке стынет. Карасями разжилась, зажарила, перестоялись, поди. Саша с холоду, с устатку, на ногах еле держится, а тут эти еще его допекли.

— Погодите, я мигом! — Нерезов ударил молотком по рейке, к которой была прикреплена собранная пышными складками материя, и, потрогав рукой, прочно ли она держится, соскочил на помост. Стоя внизу, он полюбовался на свою работу и, опуская закатанные рукава косоворотки, спросил:

— Если Сашок опять приткнется у нас, мы вас, Карповна, не стесним?

— Да будет тебе! Где есть хлеб и угол на четверых, там и пятому выкроится и шестому отломится. Только Саня не придет, поди, — вздохнула она заботливо.

— Этого я вам сказать не могу. День у него долгий — в полночь краем врезается. Кулак под голову да в облкоме и переспит.

— Вот скажет так скажет, — посмеялась Карповна. — Зови дружка-то.

— Саша! — крикнул Нерезов. — Булыга!

— Иду! — откликнулся тот, но не поторопился. Он был в своей среде. Забыл про ужин, уходить не хотелось.

— Ишь как строчит! Он что же, из наших, из хохлов? — поинтересовалась Карповна.

— А вы у него спросите, — хмыкнул Нерезов. — Да… нам ведь комнату дали, на Соборной. Завтра будем перебираться.

— В час добрый. Найкращего вам счастья! — А сердце сжалось: постояльцы — ребята серьезные, большими делами заворачивают. Глядючи на них, перестают уже люди при встрече с нею отворачиваться да в спину шипеть: «Опять перекрасились, сволочи». Но нельзя же им и в зиму у нее оставаться. Комнатенка мала, двоим и то тесно, а как Саша с Гришей наедут, на полу все вповалку спят. И еще забота: Нюрашка стала уже девица на выданье, а в доме парни холостые. Того и гляди, что соседки чего-нибудь наплетут…

Она оглядела влажно заблестевшими глазами помещение, спросила:

— Это что же, представления здесь будете устраивать, живые картины?

— Думаю, что и картины! — Нерезов спрыгнул в зал, вразвалку подошел к молодежи. — Всего в один вечер, Саша, не обскажешь. Приходите все сюда завтра.

— Придем! Мы теперь каждый вечер станем сюда бегать! — раздались звонкие голоса.

— Договорились! А ну, Саша, одевайся, пойдем жареного карася есть. Хозяйка пришла уже нас домой загонять.

— Я, когда был маленький, — рассмеялся Булыга, — свято верил: забегаешься допоздна на улице — выскочит из подворотни веник и заметет домой.

— Видать, в деревне росли? — деликатно осведомилась Карповна.

— В деревне. Чугуевкой деревня та прозывается. — Лицо его на миг стало мечтательным и грустным.

— Ну пошли, пока веник не замел! — зашагал к выходу Петр, твердо ставя сильные ноги и всей своей повадкой напоминая добродушного, уже прирученного людьми медведя.

9

В длинной и узкой комнате три топчана, треногий, покрытый газетой стол. В ящике стола зазубренная бритва и зачитанный до дыр томик Оскара Уайльда. Есть еще тут высокий табурет и сиротливо приткнувшийся у двери обшарпанный веник.

С утра в комнате сумрачно. Днем она залита светом — одно из окон обращено на юг, два другие на запад. Вечером комната освещается спускающейся с потолка на длинном шнуре лампочкой, горящей обычно в полнакала. На белой, оштукатуренной стене висит устрашающий плакат:

ЕСЛИ ЛУЧИ СОЛНЦА БУДУТ ЛАСКАТЬ ЛИШЬ ВЗОР БУРЖУАЗИИ, МЫ ПОТУШИМ СОЛНЦЕ.

Неизвестно, чья рука потрудилась над этим плакатом. Хозяев комнаты двое, но третье ложе не пустует: на нем спят валетом одновременно нагрянувшие из области Саша и Гриша. «Три мушкетера и д’Артаньян», называют они в добрую минуту себя и сейчас. Они теряли своего д’Артаньяна, но всегда надеялись на встречу, хотя бы и двадцать лет спустя… И она состоялась в Благовещенске осенью двадцатого года, и в доме Лазарева на Соборной создалась маленькая коммуна…

Самым сильным и волевым из коммунаров был Нерезов, более известный на нижнем Амуре как Иван Семенов, самым беспечным Гриша Билименко, называвшийся еще и Судаковым, самым мечтательным Саша Булыга, носивший фамилию Фадеев, а самым сдержанным Бородкин, именовавшийся в подполье Седойкиным Семеном.

Петра Нерезова они признавали и самым красивым. Наглядным подтверждением этого служила хранящаяся под томиком Уайльда маленькая записная книжка в темно-зеленом переплете с трогательной надписью на одной из ее страничек: «Славному и хорошему мальчику Ванюше от шалуньи-девочки Лелюши».

Однако тот, кому адресовались эти нежные строки, прибегнув к помощи Оскара Уайльда, сделал под дарственной записью вывод словами последнего: «Главное — это быть». Стремительный в словах и поступках Гриша счел необходимым здесь же сообщить:

«Берта, Леля, Толя, Леонид и много других. Пусть память о них всех останется у меня. Билименко».

Нерезов набросал в книжке тезисы своего доклада: «Истина одна, к которой стремится и пролетариат и интеллигенция, — справедливость.

И большевики в конечной цели идут к истине.

…Труд — истинный капитал, труд можно организовать с малым капиталом; а самый большой капитал без труда ничего не производит».

Саня помянул добрым словом Николаевский еженедельный орган «Трибуна Молодежи», перечислил его актив и заключил: «Единосущная и нераздельная троица — Ванюша, Саня, Аширг. Прочно только с бою взятое».

Потом книжка долго лежала без употребления, и вдруг в пей появилась запись:

«Получил карточку от Гутика». — И следом за ней другая: «На воскреснике узнал от Фриды, что Гутя уехала в Японию. Это конец». — Тот, кто обманулся в своей Гуте, не поставил подписи, но и не зачеркнул ее записи:

«Помни Гутика. 17 мая 1920 года. 1 час 18 минут. Николаевск».

Женские имена и почерки больше не появлялись на страницах книжки. Теперь пишет главным образом Нерезов, сдержанно и сурово отмечая памятные даты:

«…10 мая тронулся лед».

Это была запись, сделанная около полугода тому назад в Николаевске-на-Амуре. А теперь великая река от верховьев до устья была скована ледяным панцирем. И от цветущего города осталось одно название. Исчезнувший город…

Булыга щеголял теперь в военном обмундировании и, зная, что его ждут крупные неприятности, не спешил показываться в облкоме РКСМ. Все свое свободное время он отдавал «трем мушкетерам» перед новой и долгой разлукой, а когда их не было дома, снова и снова листал заветную записную книжку.

Вот переписанное зачем-то Нерезовым в Софийске объявление командующего японскими войсками генерал- лейтенанта Сиромидзу.

А запись коменданта Норского Склада о себе самом без ложного тщеславия гласила:

«Чужая нижняя рубашка, верхней нет. Чужие штаны, кальсон нет. 29 июля 1920 г.».

В этой записи был весь Нерезов — рыцарь без страха и упрека, их первый мушкетер. Через его руки проходили десятки тысяч пудов груза для эвакуируемых, и это был не только провиант и фураж для скота, но и одежда, и обувь, но к его пальцам не пристало даже нитки. А разве не такими были Саня и Гриша? А вот, кстати, и его последняя памятка:

«1920 год. 28 октября.

Я член Российской Коммунистической партии (большевиков).

Членский билет № 625, Благовещенский компарт».

Вот и нет среди мушкетеров беспартийных! Как же было удержаться и не сделать ликующую приписку самому. И хотя была уже глубокая осень, Саша Булыга написал: «И по миру всему в эти дни расцветала красной жизни весна!»

…В бывшей ночлежке открылся ликбез, и комсомольцы, заглянув в каждую хибарку, терпеливо разъяснили забурхановцам и горбылевцам значение этого непонятного слова. И вот, конфузясь, сели за ученическую парту и стали неумело листать буквари восковолицые девушки со «Спички», табачницы, суровые кожевники, — чьи пальцы были так выдублены кислотами, что не могли перевернуть страницу букваря, — железнодорожники и литейщики. «Камчатку» же скопом заполнили дружные и бесшабашные речники.

С трепетом были выслушаны первые лекции: Булыги — «О мировой революции» и Нерезова — «Учредительное собрание Дальневосточной республики». Чудом из чудес показался «волшебный фонарь», при помощи которого удалось побывать в Африке, увидеть, как растут кораллы, и даже узнать, что видит ученый в капле воды под микроскопом. А бесплатные кинокартины! Разве забудется, как грузно протопал по беленой стене «Отец Сергий» и как он смотрел на сидевших в зале полными скорби огромными «мозжухинскими» глазами? А еще в бывшей ночлежке танцевали, пели хором песни, брали на дом книги, устраивали громкие читки и играли в домино. Все это на глазах меняло быт городской окраины, вытесняя ее извечную гордость — поножовщину и кулачные бои.

В эти же дни, встретившись с Бородкиным, Вениамин дал волю своему раздражению:

— Что это ваш дружок задумал?! Выходит, РКСМ ему — пхе! Или он попросту сдрейфил? Проторенной дорожкой легче идти!

— Чушь несешь. Человек уходит на фронт, а ты его называешь трусом. И вообще, так вот, на ходу, решать чужую судьбу… Твоя-то храбрость в чем проявилась?!

— Чуть что, вы сразу на дыбки. А ваш д’Артаньян…

— Сплетничать не будем. Вызывай Александра на бюро, там и разберитесь. Решайте в открытую.

— И вызовем. И решим. И запишем!..

— Ну-ну, действуй. Вольному воля!

Вениамин поинтересовался мнением Нерезова. Тот был еще более краток:

— Булыга хочет идти на фронт. Кто вправе удерживать его в тылу? Я этого парня знаю. Он не из тех, кого водят на помочах.

— Это все, что ты можешь сказать в его оправдание? — вспыхнул Вениамин.

— В оправдании ни в моем, ни в твоем Булыга не нуждается. А сказал я даже больше, чем хотел, — и Нерезов положил телефонную трубку.

— Гудеть, так сказать, будут ребятишки, — пошутил Булыга, получив вызов на бюро облкома. — А ведь каждый, окажись на моем месте, поступил бы точно так же.

В перетянутом ремешком армейском полушубке Саша казался повзрослевшим и держался независимо. Встретившись с хмурым взглядом Вениамина, глаза его засияли еще ярче.

— Явился? — спросил Гамберг.

— Как видишь. А что?

— Он еще спрашивает, что. Ты должен отчитаться в своей работе.

— Изволь…. тебя, собственно, что интересует? Ведь за Свободный и Ерофей Павлович я, так сказать, дал письменный отчет.

— Это неважно. Пускай бюро послушает и сделает выводы, почему ты дезертировал. Сарра, пиши.

Булыга пожал плечами. Худенькая Сарра Шкляревская зашуршала бумагой и стала смотреть ему в рот, будто ждала каких-то жутких откровений.

— В Свободном? Ну что ж… в Свободном мы неплохо поработали. — Булыга переступил с ноги на ногу. — Мобилизовали лошадей и подвезли к линии железной дороги и к школам дрова. Сначала валили лес, обрабатывали его. Да, тощая лошаденка, так сказать, спасла железную дорогу. Думаю, там и теперь это дело движется.

— Тут не думать нужно, а знать.

— Я же колесил по линии железной дороги. На станции Ерофей Павлович не было комсомольской организации, пришлось, так сказать, организовывать.

— Ну и какой результат? Не взяли тебя ерофеевцы в штыки?

— Нет, не взяли, — улыбнулся Булыга. — Вступило в организацию двадцать семь человек и сразу, так сказать, на приступ: «Вон, в двух шагах от станции, дом бывшего урядника пустует. Ты бы помог его оттягать». А тут и помогать было нечего. Стоит хоромина без окон, без дверей. Ветер по комнатам свищет. Печи, пол, все разбито, порушено. Хозяин, когда в бега пускался, так сказать, все привел к одному знаменателю. Остатки, кому не лень, растащили. Ребята по дворам пошли: там оконную раму, там стол выудили — несут обратно. Окна на первых порах досками забили. На дверях большущий замок повесили.

— Нас замки меньше всего интересуют, — поморщился Вениамин, — нам важна работа.

— Работа есть и будет. Это, так сказать, несомненно.

— Ладно. Увидим. Что ты делал дальше?

— Дальше я, так сказать, встретил Постышева, и мы с ним решили…

— Знаем. Вы, что же, и раньше были знакомы?

— Это неважно. Мы решили…

— Бюро облкома отменяет ваше решение. Тебе придется подчиниться.

— Это невозможно, — спокойно ответил Булыга, и только по его потемневшим глазам можно было догадаться, чего стоило ему это спокойствие.

— Это невозможно, — повторил он, — завтра мы уходим на фронт! — Он повернулся и, четко чеканя шаг, направился к двери. Все молча смотрели ему вслед. В дверях Булыга обернулся. — Жаль, что мы так расстаемся, ребята, — сказал он, и впервые за весь вечер в голосе Булыги прозвучали теплые нотки. — Но я с семнадцати лет в партии и подчиняюсь ее зову. Верю: когда-нибудь вы меня поймете. — Он притворил дверь так осторожно, будто боялся причинить ей боль. Потом в коридоре прозвучали шаги и стало тихо. Все поняли, что он ушел навсегда.

Первым нарушил молчание Вениамин:

— Сарра, пиши, — сказал он невозмутимо. — Пиши так: «Товарищ Булыга, как член облкома, выдвинутый съездом, не может быть взят политотделом и остается при своих обязанностях у облкома…»

…Подставляя лицо холодному — было уже второе ноября — ветру, Булыга шагал на Соборную к ребятам и думал о том времени, когда он так стремился в этот город. Вспомнились бражничавшие в поезде офицеры, разговор с Беркутовым, истеричность Городецкого и то Странное чувство, которое он испытал недавно, просматривая старые харбинские газеты и наткнувшись на извещение: «…Отпевание убиенного состоится в Покровском соборе». Значит, поручик убит. Но кто же убийца?

«Я ведь сам благовещенский», — отчетливо возник вдруг в памяти голос Беркутова. Стало зябко при мысли, что они могли бы встретиться вот на этой, слабо освещенной улице. Здесь они не разошлись бы так мирно, как тогда в Харбине. Здесь игра пошла бы в открытую.

Ветер стих, и, будто решив порадовать Булыгу напоследок, в воздухе закружились крупные снежные хлопья.

10

Этой осенью Вениамину жилось дома не сладко. Отец с ним не разговаривал. В Лии Борисовне появилась какая-то обреченность: она таяла на глазах. Руки стали прозрачными. Глаза запали, и слезы делали благое дело, смягчая их сухой и горячечный блеск. Когда Вениамин находился под родительским кровом, атмосфера сгущалась до предела и каждую минуту могла разразиться гроза. И все же он не мог покинуть этот дом, живя здесь ради матери, дни которой были уже сочтены.

Наступила третья годовщина Великого Октября. Две первые годовщины, под пятой интервентов, были отмечены кровавыми репрессиями и слезами, вот почему эта вылилась в шумный и веселый общенародный праздник. Сразу после демонстрации на городских площадях начались концерты и шумные хороводы, продолжавшиеся до поздней ночи. Зажигательно рассказывали с маленьких трибун делегаты Народно-революционной армии о том, как очищалось от интервентов Забайкалье, а в клубах уже взвивались занавесы и начинались спектакли.

В Центральном клубе с потрясающим успехом прошла пьеса «Террористы». Вениамина в заглавной роли было просто не узнать. Он был весь обвешан бомбами и говорил с таким пылом, что девчатам хотелось плакать. Многие и на самом деле расплакались, когда его наконец убили. Чтобы не портить эффекта, Вениамин не вышел на вызовы и сразу же, как разгримировался, исчез из клуба. Кое-кто из неискушенных зрителей остался убежденным, что этот отчаянный парень погиб и на самом деле. Их не разубеждали. В двадцатом году на Амуре не боялись смерти: она запросто гуляла по городу и входила во многие дома.

Выйдя на ярко иллюминированную улицу, Вениамин пожалел, что родной дом находится в двух шагах от клуба. Идти туда не хотелось. Он повернул в противоположную сторону, постоял над Амуром, дошел до городского сада. Всюду горели цветные лампочки, плясала молодежь.

На второй день праздника за обедом Вениамин отказался от какого-то блюда. Мать испуганно заморгала, а гнев отца семейства прорвался градом упреков:

— Макаронник ему не по вкусу, — побагровел Лазарь Моисеевич, — ему налимью печенку подавай или седло дикой косули под смородинным соусом. — Старый Гамберг в свое время слыл большим гурманом, и теперь, называя блюда, он как бы смаковал их и злился, ощущая вкус и запах, но не насыщаясь ими. В заключение он процитировал две строки из ставшей совсем недавно очень ходкой, глупейшей частушки:

Комсомольцы ходят голы,

Кобылятину едят.

Непостижимо, откуда чопорный старик мог узнать такое? Мать смотрела страдальческими глазами. Любочка и Юра переглядывались и могли включиться в действие и слезами и смехом. Вениамин решил обратить все в шутку:

— А ей-богу, было бы недурственно отведать мясца, — сказал он веселым тоном. — Как это я не додумался сходить сегодня на охоту? Впрочем, еще не поздно. Я пойду… — Это было сказано полувопросительно. Лазарь Моисеевич сразу же остыл, хмыкнув:

— Охотничек, — он уткнулся в тарелку и стал есть с завидным аппетитом. Лия Борисовна заволновалась:

— На Зее шуга, а в сопках что за охота? Зайцы, поди, и то попрятались, на улице метет.

Все это было верно, но на Вениамина напало какое- то детское упрямство:

— Мне что заяц, что косуля, лишь бы не серый волк. Впрочем, волчья шкура к кровати тоже не помешает! — Он чуть не засвистел от радости, что нашел предлог уйти из дома, но вовремя спохватился и, поблагодарив мать за обед, прошел в свою комнату. Сборы были недолги: старый гимназический костюм, шерстяные носки и унты. Рассовав по карманам дошки патроны, он надвинул на брови отцов треух, перекинул через плечо ружье и выбежал из дома.

В небе крутились серые мохнатые облака, готовые вот-вот сыпануть мокрым снегом. Ветер бешено выл, кидался под ноги, распахивал полы дошки и задувал в карманы. Но эта непогодь только бодрила. Веселое озорство охватило Вениамина, он почти пробежал три квартала и через барахолку, через кладбище, мимо Охотничьего сада и заразных бараков, зашагал в сторону Китайского квартала. Этот квартал пользовался дурной славой, как гнездилище пороков. Говорили, что там бесследно исчезают люди. В него знали дорогу спиртоносы, курильщики опия и азартные игроки в маджан и карты. Но те, кому не было в этом нужды, обходили его засветло и стороной.

А что если зайти в одну из этих фанз? Китайцы очень гостеприимны, а Вениамин к тому же пользовался у них особым почетом: от рабочих рыбалки он узнал сотню-другую слов на гиринском наречии и даже писал некоторые иероглифы. Но сунуться к незнакомым он все же не решился.

Разумеется, ни о какой охоте не могло быть и речи. Ночь надвигалась из-за сопок. Пуржило. И все же это была славная прогулка: щеки горели, от свежего дыхания ветра, казалось, обновилась кровь. Вениамин повернул обратно. Неважно, что он вернется домой с пустыми руками, никто и не ждет добычи. Мать будет рада. Отец уже остыл и притворится, что не заметил ни его отсутствия, ни прихода. А он сам, обогатившись чем-то наедине с собою, уже не позволит ни сегодня, ни завтра вторгнуться в свою жизнь пустоте и скуке. Город сиял ему навстречу огнями.

Вениамин подошел к дому, потоптался у калитки: «Пройду еще до Амура и лады!» — Но ему не было суждено дойти до реки. Канареечно-желтый дом с галереей по второму этажу вдруг привлек его внимание. Теплый оранжевый свет струился сквозь кисейные занавески верхних окон. Он знал, кому принадлежат эти окна. Он бывал в этом доме, и, кажется, ему были рады. А что если зайти? Час не поздний, но и не такой уж ранний. Посмеиваясь, он поднимался по узким выщербленным ступеням и не совсем уверенно тронул пуговку звонка.

Дверь распахнулась. Он увидел Елену в длинном теплом халате. В глазах девушки мелькнуло удивление… Она его не сразу узнала. Потом глаза заблестели: она что-то сказала, засмеялась. Вениамин шагнул в переднюю и захлопнул дверь. Они стояли совсем близко друг от друга. Зеленый цвет халата скрадывал яркость ее лица.

— Откуда ты, прелестное дитя? — спросила, смеясь, Елена. Он не ответил, вспомнив вдруг, что родители ее уехали и вернутся не скоро. Девушка тоже подумала об этом. Она не предложила ему раздеться, повернулась и: пошла в свою комнату. Вениамин шел следом.

В этой комнате ему все было знакомо: и узкая постель, и серый, с алыми розами, ковер, и приземистая оттоманка, на одном из валиков которой лежала раскрытая книга. Белые стены были без украшений, на полированном столе в узкой вазе стояла сосновая ветка, на одном из окон — весь осыпанный нежно-розовыми звездочками какой-то цветок. Она стояла посредине комнаты и, не предлагая садиться, ждала, что он скажет.

— Я пойду разденусь, — сказал Вениамин. Елена молча кивнула, глядя неотрывно на его охотничье ружье.

— И, если можно, умоюсь?

— Да, конечно… Хочешь есть? — озабоченно спросила она.

— Если можно, стакан чаю, пожалуйста.

— Да, конечно, — повторила она и пошла на кухню, достала из буфета домашний кекс, варенье. Начищенный до блеска медный чайник кипел на плите. Было слышно, как в ванной льется из отвернутого крана вода. Девушка прошла в комнату матери и вынула из шифоньера купальную простыню, стукнула в дверь ванной и повесила ее на дверной ручке. Сильно пахло табаком. Он, наверное, курил там.

Вениамин вошел в комнату, кутаясь в мохнатую простыню, как римский патриций в тогу. Он сел на оттоманку и протянул к ней руки:

— Как чудесно!

Елена отстранилась. Мальчишка, он был совсем как мальчишка! Влажные волосы падали ему на искрящиеся глаза. В нем ничего не оставалось от того избалованного девичьим вниманием красавчика, каким она знала его прежде. И он сказал, будто разгадав ее мысли:

— Мне здесь хорошо.

Она опять промолчала.

— Лучше, чем дома, — уточнил Вениамин. Теперь она знала, что привело его сюда: слишком разные люди сведены судьбой под добротной крышей гамберговского дома. И она ощутила радость и гордость, что он не пошел к кому-то другому, а к ней, к Елене. Все в ней пело и ликовало, но она спросила будничным тоном:

— Тебе крепкого чаю?

— Пожалуйста, покрепче и погорячее. — Он выпил, обжигаясь, нестерпимо горячий чай и сцепил на колене пальцы рук. На книжной этажерке лежало большое, румяное яблоко. Елена взяла его, разломила пополам и сказала о горском обычае: съесть двоим одно яблоко — залог большой дружбы. И они съели его, с кожицей и сердцевиной, смущаясь и дивясь самим себе.

Елена ни о чем не спрашивала. Все, что он найдет нужным сказать, он расскажет и сам. И Вениамин, будто оттаивая, стал говорить о семье, и о себе самом. Это была горькая исповедь: отец считает его отступником, ребята карьеристом. Он мечтает уйти на фронт, с оружием в руках доказать, на что он способен, но нельзя оставить мать. Врачи опасаются за ее рассудок. Уйти — это обездолить брата и сестренку. Она погладила его волосы:

— Мы живем в очень сложное время, Веня, и отец твой не каменная глыба, а человек, который рано или поздно поймет, что законы Иеговы обветшали и требуют замены. Верь, милый, все встанет на свое место, все будет хорошо.

Вениамин неумело поцеловал ее руку. Помолчали.

— Я у тебя останусь до утра?

— Я же одна в квартире. Что скажут соседи? — запротестовала Елена.

— Они не скажут ничего: я уйду до рассвета.

— Нет, нет… это невозможно!

— Но куда я пойду? — В голосе Вениамина прозвучала растерянность. Он встал, забыв расправить складки своей тоги, и она обвисла, став обыкновенной купальной простыней, из-под которой смешно торчали босые ноги.

Все в ней протестовало, а к горлу подступила до слез обидная, обидная для Вениамина жалость. Он всегда был такой гордый и вот пришел с открытым сердцем, а ему указывают на дверь. Что из того, что он проведет еще час в этой комнате и уйдет отсюда умиротворенным? Пусть это станет для него праздником души. Завтра снова наступят суровые будни, и в них не найдется места даже для воспоминаний. Елена быстро постелила постель.

— Спи спокойно. — Уходя из комнаты, она выключила свет. Мылась долго, вода приятно холодила кожу, потом не спеша растиралась полотенцем. В кабинет отца прошла на цыпочках, прилегла на диван, свернулась калачиком под наброшенным сверху пледом. Было очень тихо. На столе тикали часы, и тревожно билось сердце, но когда Вениамин вошел и взял ее на руки, чтобы унести к себе, она не воспротивилась, приняв и это как должное.

Он встал, когда уже занималась заря. Тревоги его отошли, он рассказывал о проказах сестренки и, уже одеваясь в передней, — дверь в комнату оставалась открытой — несколько раз со смехом повторил:

— Все патроны расстрелял. — И Елена смеялась вместе с ним. Потом, уже одетый, он снова вошел в комнату и опять стал что-то рассказывать, стоя спиной к окну.

— Оглянись, — сказала Елена. И он, недоумевая, оглянулся на посветлевшее окно.

— Гонишь?

— Гоню… — Они оба рассмеялись, и Елена, притянув голову, расцеловала его в обе щеки.

Дня через четыре она сумерничала в своей комнате, не зажигая огня. От матери пришла телеграмма: отцу сделали операцию, но он очень слаб, и она задержится до его выздоровления. Елена думала об отце и матери с нежностью, жизнь их казалась ей безупречной. И они жестоко осудили бы дочь, узнав, как дурно она распорядилась своей молодостью и свободой. От этих мыслей хотелось плакать, но слез не было.

«И это все… — размышляла она. — Что ж, этого нужно было ожидать». В передней неуверенно и поэтому противно задребезжал звонок. Идти, открывать и вести с кем-то совершенно ненужные разговоры было выше ее сил. Елена сунула голову под подушку. Звонок задребезжал настойчивее, как будто звонили над самым ухом. Может, опять телеграмма? Может, отцу стало хуже? Она бросилась в переднюю и распахнула дверь. За дверью стоял Вениамин.

С этого вечера он не обходил дом Елены стороной. Когда вернулись из Хабаровска родители, она перешла жить в гамберговский дом.

Теперь их всюду видели вместе. Они ходили, взявшись за руки, разговаривали вполголоса о чем-то своем и умолкали, если к ним кто-нибудь подходил. Когда заседание бюро облкома затягивалось, Елена звонила мужу из редакции по телефону, а потом появлялась и сама, в притрушенной снегом шубке. Вениамин вскакивал, снимал с нее шубку, отряхивал снег и при этом улыбался чуточку смущенно. И облкомовцы, прервав заседание, молчаливо ждали, пока он усадит свою молодую жену. Брачные отношения были для них окутаны тайной. Вениамин и Елена были первыми, кто познал ее без помощи попа, золоченых венцов и грозного возгласа: «Жена да убоится му-ужа!»

Елена, конечно, не боялась мужа. Он был внимателен к ней и снисходителен к ее слабостям. Но вскоре у Вениамина начались нелады с вернувшимся из Москвы Мацюпой, избранным после доклада о делах съезда председателем Исполбюро.

11

В Алеше ощутимо билась унаследованная от матери артистическая жилка, и он охотно брался за организацию комсомольских вечеров. К тому же он был замечательным танцором. Но, подчиняясь ритму танца, Алеша никогда не задумывался над тем, какую власть имеет над ним музыка. Не помышлял он о музыке и тогда, когда райкомам Зейского района был отдан под клуб пустующий дом бывшего начальника Управления Водных путей, сбежавшего, по примеру многих, за границу, пока в сарае не обнаружили новехонький рояль.

— Ну к чему вам рояль? — досадливо поморщился председатель облпрофсовета Трофимов, когда ему сказали, что рояль желательно оставить при клубе. — Назовите мне хоть одного из вас, кто смог бы сыграть «чижика-пыжика» на этой мудреной штуке.

— Будет рояль, найдутся и музыканты, — упрямо твердил Алеша.

— В два счета испортите инструмент, а вещь дорогая!

— За сохранность я головой ручаюсь.

— Нужна мне твоя голова, если ты ее так запросто под обух подводишь!

От Трофимова Алеша метнулся к секретарю райкома партии Бородкину. Саня обласкал его лучистым взглядом:

— В облкоме велено все эти «струменты» брать на учет и чтобы без разрешения ни-ни… понимаешь? Вот Трофимов и струсил. Так в рогоже, говоришь, и стоял?

— Ага. Мы рояль из рогожи вынули, обдули, в дом занесли, привыкли, а теперь отдай дяде…

— Привыкнуть, положим, вы еще не успели. Ну и как, не попортился без надзора?

— Да как будто нет. Клавиши звучат…

— Как? Как, повтори? — залился неудержимым хохотом Саня. — Звучат, говоришь? Звучат… — Насмеявшись вволю, он сказал: — Нужно все-таки взглянуть, из-за чего копья ломать придется. Может, эта «фисгармония» так звучит, что уши вянут. Я в этом деле чуточку смыслю, и слон мне вроде на ухо не наступал.

— Вот видишь, такого красавца — и упустить! — волнуясь и трепеща, подвел его к роялю Алеша.

— Да это же «Беккер». Превосходный «Беккер!» — Саня присел к инструменту, поднял крышку: — А ну, друже… — пальцы скользнули по клавиатуре, брызнули каскадом незнакомые Алеше, нежные и пленительные звуки.

— Что это, Сань? — спросил он.

— Вспомнилось вот, — поднял Бородкин задумчивое, побледневшее лицо. — Девушка одна играла во Владивостоке. Это, братец, Чайковский. — И вскочил на ноги: — Рояль у вас останется. А ну, ходу в облком!

Пройдя один квартал, чтобы сократить путь, они вошли во двор ремесленного училища и оттуда через брешь в заборе проникли на территорию женского монастыря. В Шадринском соборе только что закончилась всенощная, и неожиданно для себя Саня и Алеша очутились в густой толпе богомольцев. К широко распахнутым, чугунного литья воротам тянулись сгорбленные старушки, дамы. Обогнав их, ребята поравнялись с группой мужчин в крытых сукном шубах с каракулевыми и бобровыми воротниками. Невысокий черноусый человечек громко сказал:

— Пускай потешатся! У меня кондитер озабочен теперь не тем, что кардамона на этой стороне ни за какие деньги не сыщешь, а зубрит, какие ему права конституцией ДВР дадены. Смешно и грешно. Да на что ему свобода, если я свои кондитерские завтра закрою? В брюхе-то станет — щелк! — И кондитер басовито расхохотался.

— Поднимается белая священная рать… — вкрадчиво начал осанистый и плотный мужчина и осекся, заметив внимательный взгляд Алеши. — А морозец, я вам скажу, господа… — бодро попытался он выправить положение.

— Вот попали в переплет, — сказал Бородкин, когда они были уже за воротами. — Я эту контру чуть по уху не съездил. «Священная белая рать»… А, как это тебе нравится, Гертман?

— Брат пишет из Хабаровска: подсыпают ей наши перцу!

— А эти торгаши чего затабунились?

— Так сегодня же Николы зимнего, — пояснил Алеша. — Я в церковных праздниках дока — бывший семинарист. — Снег поскрипывал под старенькими ботинками Алеши. Бородкин шагал бесшумно, его расшитые поверху оленьи торбаса привлекали внимание прохожих…

Зорко глянув по сторонам, два-три, из отстоявших в Шадринском соборе всенощную, бывших предпринимателя и негоцианта свернули на Муравьевскую, к особняку мадам Поповой. Тому было две причины: младший сын Марьи Николаевны, Коля, был сегодня именинник, а зачастивший в ее дом, после отправки жены и сына в Шанхай, присяжный поверенный Родзаевский, что не день, задыхаясь от смеха, плел в «своем кругу» были и небылицы, и это не только развлекало, но, в значительной степени, и успокаивало.

Так было и на этот раз: отведав именинного пирога, всесветный враль начал свое очередное сообщение:

— Представляете… бывшая горничная моей жены — кухарок мы, слава богу, не держали, у нас всегда был повар-китаец, — так вот эта, с позволения сказать, пардон, женщина является ко мне, ну и… хоть стой, хоть падай, просит готовальню или хотя бы «циркуль завалященький». Я, разумеется, держусь джентльменом, приглашаю сесть. Она принимает это как должное, плюхается в кресло. Представляете, картина? Спрашиваю, елико можно, участливее: «Да зачем вам, милая, все это понадобилось?» Всхлипнула, знаете, натурально всхлипнула, даже прослезилась и ответствует мне: «Сынок у меня учится на полутехника, а инструментика у него нетути. Будьте такие добрые…» А я ей в ответ: «Ай-ай- ай! Да что же вы, милая, так обмишурились? Учили бы сразу на техника!» — Тут она и ручищами замахала: «Куда уж нам, ежели этого самого нехватка… На вас вся надежа…»

Смеялись долго: мужчины сочно, утробно, дамы прыскали в надушенные «Орион-Коти» платочки. Глядя на рассказчика влюбленными глазами, хозяйка дома умоляюще шептала:

— Продолжайте, Виталий Казимирович, умоляю, продолжайте…

— Ну и как вы? — вскинулись в сторону Родзаевского «люди своего круга».

— Помилуйте! Да я-то откуда возьму? Я теперь сам стопроцентный пролетарий! После отъезда моих за границу у меня такой бедлам: запонок собственных не найду. В общем, я ей предложил навести у меня порядок, и если найдет «это самое» — пускай забирает. Не найдет — плачу на выбор: бумажные мухинки или в звонкой монете… Вообще-то, в любом случае плачу. Слава богу, я не эксплуататор какой-нибудь и в милостыньке тоже пока не нуждаюсь! Ха, ха… ха! Пускай берет, черт с ними, с готовальнями и прочей дребеденью. Не повезу же я их с собой…

— А вы, все-таки, думаете?! — осторожно поинтересовалась разливавшая уже кофе Марья Николаевна.

— Господи, боже мой! Думаю ли я? Сплю и во сне вижу! Давеча, сам, собственноручно, носовой платок выстирал. Вот полюбуйтесь: моя работа. И для этого я заканчивал университет и ехал к черту на рога? Боже мой, боже…

— Довели… довели, как говорится, «товарищи» до ручки. Тут теперь никакой буфер не поможет.

— Частная инициатива задавлена…

— А я, знаете, все же верю… — Мадам Попова осторожно поставила на поднос кофейник. — Кончится все это… не впервые ведь, вот увидите.

— Кончится… кончится, — мрачно заверил, недавно выпущенный из тюрьмы под поручительство пароходовладелицы, Савоськин. — Мне вот тесть из Харбина сообщает: не дотянуть большевикам до весны!

— Поднимается белая священная рать. В воскресенье сам преосвященный Евгений открыто с амвона говорил.

— Скажите… И не боится?

— А чего ему бояться? У него за плечами общественное мнение.

— Европа. Просвещенная Европа!

— Да… но как союзники могли оставить им Читу? Что там ни говорите, а мостик для воссоединения с Советами перекинут. И очень, очень прочный мостик.

— Политика… О, это тонкая политика, уверяю вас.

— Слово теперь за Вашингтоном.

— О, американцы им покажут, — не совсем уверенно выговаривая русские слова, подтвердила юная англичанка, младшая сноха владельца чугунолитейного завода, Бетти Чепурина, и, заалев нежным лицом, низко склонилась над кофейной чашкой.

В изразцовой голландке потрескивали сухие дрова, бросая мягкие отсветы на фарфор, на багет и бронзу. Было уютно и тепло. Пахло французскими духами и домашней сдобой. Сплетни выдавались за действительность, действительность за сплетни.

«Свой круг» сдвигался все теснее.

Было еще рано, но сквозь запертые на болты ставни пробивались уже пучочки света. Засветло прятался в эти дни в свои домики-крепостцы благовещенский обыватель и не высовывал носа до восхода солнца.

Город попеременно был то на военном, то на осадном положении. Партийцы и комсомольцы, за исключением учащихся, ночевали в райкомах. И те и другие были готовы в любую минуту выехать на фронт.

12

После перерыва, когда в зале открыли все форточки и сделали грозное предупреждение, что каждый, принесший с собой семечки, будет изгнан из Зейского клуба на вечные времена, начался дивертисмент.

Миша Бешенов прочитал собственные стихи. Потом сестры Циплухины исполнили дуэтом «Коробушку» и, совсем еще крохи, сестры Волковинские протанцевали матросский танец «матлот». Все это было не бог весть какое искусство, но каждый делал вклад в общее веселье от души. Да и зачем было создавать комсомольский клуб, если бы все в нем началось с запретов?

Музыканты струнного оркестра сидели в первом ряду и восхищались не менее других, но когда какая-то девушка с блеском прочла «Белое покрывало», они вдруг поднялись и в полном составе — прихватив и девушку — отбыли на какой-то другой вечер. В безмятежном веселье произошла заминка: танцев, оказывается, не будет. Оставалось спеть хором несколько песен и разойтись по домам. Вот тут-то и подошла к роялю та девушка с удивительно светлыми косами, которую Алеша запомнил со дня своего выступления в школе, а затем видел на воскреснике.

Сердце дрогнуло и остановилось: «Как это я не заметил ее прежде!» Забыв обо всем на свете, он загляделся, как порхают по клавишам ее маленькие руки. Алеша не знал, что она играла, но это было что-то удивительно хорошее, неслыханное. Когда девушка кончила играть, он, неожиданно осмелев, похвалил ее игру. Она, видимо, тоже его узнала и, потупив глаза, скромно возразила, что игра по памяти, без нот, едва ли может быть хорошей.

Любуясь ее белым личиком, дивясь ее смущению и еще боле смущаясь сам, Алеша посоветовал прихватить в следующий раз ноты. Потом, спохватившись, хотел сказать, что позаботится об этом сам, только бы она приходила. Но тут его позвали в фойе: кто-то бросил в окно камень.

Когда Алеша вернулся в опустевший наполовину зал, девушка уже исчезла. Ему оставалось только пожалеть, что он даже не узнал ее имени и не знает, как ее найти.

После занятий в политехникуме Алеша пошел к матери Шуры Рудых посоветоваться, не отправить ли Кольку в открывающуюся в Чите военпросветшколу. Федор настаивал на этом, но Алеша был полон сомнений. Конечно, если бы жива была мама… Рано было парнишке куда-то ехать и начинать самостоятельную жизнь. Лучше бы, конечно, растить его здесь, на глазах, но живется им так трудно.

Мать Шуры обрадовалась ему.

— Забыл, совсем забыл ты нас, Алеша, — ласково выговаривала она, скрестив на груди округлые руки. — Трудно тебе, я знаю, а все же друзей не нужно обходить стороной: чем смогут, тем помогут. Так ведь? Шурка-то у меня, сам знаешь, какой, ему приласкать — слова искать. В душе-то у него и есть эти самые слова, а сказать стесняется. Тут и Маркушкино влияние сказывается, знаешь ведь, какой он непоколебимый. Я же люблю, чтобы человек был помягче, чтобы он и ошибиться мог, и согрешить, и покаяться, и поплакать вместе.

— А я будто такой, — усмехнулся Алеша.

— Ты такой. Вся душа видна. — Она взяла его за руку, ввела в столовую. — Не идешь долго, я Шуре толмачу: узнай, что да почему? Ты рубашки-то, рубашки принеси и свои, и Колькины. Я постирну, а где надо и залатаю, — Мария Григорьевна поила его чаем, и, улучив минутку, Алеша сказал ей о своей заботе. Оказалось, что она уже читала про эту школу в газете.

— Подходит, и не сомневайся, подходит по всем статьям, — сказала она, сияя всем своим красивым, чуть тронутым увяданием лицом.

«О чем она говорит? — растерялся Алеша. — Школа подходит для Николая или он для школы?» — Сердце его сжалось, но он тут же решил: «Да, нужно отправлять. Разлука неизбежна».

Проводив братишку в Читу, Алеша приналег на занятия. Суровая дальневосточная зима вступила уже в свои права. Идя по утрам в политехникум или возвращаясь вечером из клуба, он слышал, как на Амуре, будто под чьими-то тяжелыми шагами, потрескивает лед. Все более длинными и извилистыми трещинами покрывался высокий берег, а в трехэтажном здании политехникума, бывшей гостинице «Россия», промерзали углы. От холода лупилась краска на стенах. В коридорах коробился узорный линолеум. Сломалась помпа. Воду стали брать из проруби на Амуре. Никто не следил за зданием, не убирал и не замечал мерзости запустения. Да и кому было замечать?

Политехники сидели на занятиях в верхней одежде и головных уборах. Те, кто имел, не снимали варежек и перчаток, остальные — по возможности — грели руки в карманах. Окна оттаивали только к вечеру. Все это еще можно было перетерпеть. Беда была в том, что учащиеся не имели самого необходимого для занятий: ни учебных пособий, ни готовален, ни бумаги для чертежей, ни туши, ни простых карандашей, не говоря уже о стипендиях.

Совет политехникума обратился через областную газету с воззванием о помощи: «Кто что может». Но результат был плачевный. У рабочих и служащих не оказалось ни кальки, ни ватмана. А торговцы и остатки бывшей городской знати злорадствовали:

— Политехники помогали большевикам установить их власть, пускай теперь большевики помогают им учиться. Это большевикам потребовались горные техники, строители и механики, а мы, слава богу, жили…

— Лучшую гостиницу города превратили в свинарник! Это символично, господа, то ли еще будет. До фигового листочка «товарищи» доведут, до райского состояния и блаженства, кхе, кхе, кхе…

Им очень хотелось, чтобы это созданное большевиками учебное заведение умерло естественной смертью.

13

Петр Мацюпа стал неузнаваем. Горизонты его расширились, и он находил, что работа идет из рук вон плохо.

— Засиделись в кабинетах, — сказал он едко. — Газеты почитываем, в кинематографы, в театры похаживаем. Что ни день — диспут.

— Ты отрицаешь культуру?! — вспыхнул Вениамин.

— Мы не несем ее на село.

— Ездят же наши инструктора.

— По линии железной дороги.

— И не только!.. — Вениамин умолк, заметив вспыхнувший в глазах Петра насмешливый огонек.

— Есть в облкоме бородатый дядя, Ротоносов ему фамилия, есть у дяди конь. Вместе они и служат. Ротоносову положено жалованье инструкторское, а коню выплачивается 8200 рубликов. А зачем в юношеском движении старые инструктора, да еще платные кони? Верно я говорю?

— Ну верно, — неохотно согласился Гамберг. Он клял себя, что не смог додуматься до этого сам. Ох уж этот финансовый вопрос! Сколько раз доводилось до сведения Дальбюро, что «существование организации в области без денег критическое», а Петр и эту беду рукой отвел. Сделав два-три доклада о съезде комсомола в городских клубах и гарнизоне, он отправился в область, заявив, что пойдет по партизанским тропам.

Неугомонного парня в заячьем треухе и тулупе видели и в сельских клубах, и в школах. Рассказывая о съезде комсомола, он не уставал напоминать о недавних боях с интервентами. Рисуя картины радостного завтра, призывал зорче глядеть вокруг — враг был еще всюду. Свои огромные, разношенные валенки он скоро сменил на легкие лосиные унты. Где-то дали ему теплые рукавички, кто-то замотал шею вязаным шарфом. Он не думал о ночлеге, не заботился о еде и был желанным посланцем самого Ленина в амурских селах.

Кажется, это было в Екатеринославке. Петру показали протокол Исполбюро облкома от десятого декабря. Два пункта повергли его в недоумение:

«1. О снятии т. В. Гамберга с юношеского движения в Амурской области.

2. О приглашении деревенских организаций на рождественский праздник».

Этого еще не хватало! Петр читал, перечитывал и не верил своим глазам. Одно стало ясно: в организации неблагополучно, нужно возвращаться.

…Вениамина отстранили от комсомольской работы по причине весьма курьезной. Областной комитет РКП(б) утвердил его делегатом на партсовещание в Читу. Замещавший Мацюпу Гаркуш воспротивился этому. Вениамин все же поехал. Появился странный документ, в котором поездка на совещание ставилась ему в вину.

Ознакомившись с этим решением, Вениамин назвал Гаркуша твердолобым. Ему приписали тактическую вылазку, подрыв авторитета и даже эгоцентризм. Когда Петр вернулся, исправить промах оказалось невозможным. Гамберг клялся, что ноги его не будет в молодежных клубах, и утверждал, что китайская грамота ему дается легче, чем разговор с некоторыми… Он замкнулся в себе, и даже Лазарь Моисеевич счел нужным посочувствовать своему первенцу, сказав, что предвидел все это с самого начала.

Анархо-максималисты издавали в Благовещенске свой журнальчик «Хочу быть совершенным». Редактировал его некий Фома Грех, поспешивший предложить Вениамину свое покровительство, если тот порвет с партией и уйдет из областной газеты. Это было уже слишком! Вениамин чуть не избил Фому. Сделав неожиданное открытие, что у него стало достаточно свободного времени, Вениамин занялся изучением китайского язычка, надеясь со временем поступить на восточный факультет университета.

Алеша показал Бородкину коротенькое сообщение на странице «Красной Молодежи»: «15 января на станции Ерофей Павлович сгорел Народный дом, где находился и клуб союзной молодежи. Пожаром уничтожено все дотла. Областным комитетом принимаются срочные меры к снабжению пострадавших всем необходимым для восстановления этого культурного очага. Товарищи ерофеевцы, не вешайте рук, принимайтесь с новой энергией за дело! Докажите, что можете бороться с любым врагом».

Бородкин бережно спрятал голубоватый газетный листок, чтобы показать его со временем Саше. Нет, он не должен угаснуть, этот маяк новой жизни, зажженный их синеглазым другом, а если это и случилось, то только на время.

— Так что мы пожертвуем погорельцам? — спросил он у Алеши и, не дожидаясь ответа, решил: — Отдадим часть библиотеки, картину… — Они смотрят на старую церковку, осененную безлистыми березами с гнездящимися на них птицами, на тающий снег и прозрачный воздух — уму непостижимо, как художник может нарисовать воздух, которого обычно и не замечаешь.

— Хорошая, правда? — уважительно спросил Саня. Ему легко, он, может, только сейчас ее и заметил, а сколько уже раз стоял перед нею Алеша! Бородкин прошел в свою комнатушку, позвонил по телефону:

— Буду через полчаса. Ну да, прямо в цехе.

Нужно отдать другую, решает Алеша, и что-то знакомое ему проступает вдруг в прекрасной копии саврасовской «Весны». «Это же совсем как у нас за Зеей. Может, художник приезжал сюда и заприметил рощицу со вросшей в землю одинокой хатой, рассмотрел на горизонте волковскую церковь?»

«Вот они собственнические инстинкты, вот когда они разыгрались, — вспыхивает до корней волос Алеша. — Там кулачье уничтожило все, а мне с картиной расстаться жалко. А если потребуется жизнь?» — И он поспешно снимает со стены и «Грачи прилетели» и «Весну».

— Трудишься? — вбежал в распахнутой тужурке Саня. — Ну, славный молодой человек пошел. — Походя, он скользнул рукой по крышке рояля: — Вот и эту бы штуку отдать, чего она тут задарма пылится.

— Нет, рояль им ни к чему, — горячо возразил Алеша и покраснел. — Едва ли у них музыканты найдутся, а у нас тут одна девушка…

— Что-то я не слыхал. Ну раз девушка… А она не рыжая, между прочим?

Алеша обиделся и промолчал. Почему рыжая? У нее косы из солнечных лучей. Он подошел к роялю. Почему же она больше не приходила?

21 января 1921 года, каждый у себя в райкоме, Бородкин и Нерезов заполняли анкету для членов партии. Не сговариваясь, секретари Зейского и Забурхановского райкомов почти одинаково ответили на некоторые вопросы. Так, ответ на шестой вопрос в анкете Бородкина Александра Николаевича гласил: «Права наследования не признаю, а посему ничего не имею».

Ответ же в анкете Нерезова Петра Александровича был еще более краток: «Гол как сокол».

Анкета в чем-то не удовлетворяла Саню. В ней было какое-то упущение. Наконец он догадался и сделал приписку: «Какое оружие имеете, №, система и количество патронов?» И тут же ответил: «Револьвер „Наган“ № 5022 (10 штук патронов), карабин японский № 30773 (10 шт. патронов)». Он только расписался, как пришла рыжая девушка, села, закинув нога на ногу, закурила папиросу и, вся окутавшись дымом, пояснила:

— В партию записаться хочу. Примешь?

— Может, ты из другого района. Ты прежде назови себя, скажи, чем занимаешься да где живешь?

— Зовут Августа Бесфамильная. Живу тут по соседству, в женском монастыре.

— Монашка, значит. Таких не принимаем, хоть ты и в красном платке.

— Чудак-человек! Да я ж комсомолка. Работала на табачной фабрике, а теперь буду в типографии.

— Шутишь? Комсомолка в монастыре… Такого не бывает.

— Там же теперь общежитие, глупый! Девчата фабричные живут. — Она раздражала всем своим видом. Разговаривать с нею было трудно. Саня спросил:

— Ну и как, веселая у вас жизнь?

Рыжая бросила в угол потухшую папиросу, негромко рассмеялась:

— У игуменьи, у матери Евстолии, попугай…

— Ты думаешь, мне про него необходимо узнать?

— Попугай — птица редкая: зеленый, как трава, а хохолок красный и клюв изогнутый, вот так, — она очень искусно показала изогнутость клюва. — И разумник он большой, по-божественному говорить умел. Стукнут в дверь, а он… — Августа хмыкнула и умолкла. Она придвинула свой стул к столу, положила на него руки и уставилась в глаза Сани черными блестящими глазами. Он спросил с неожиданным для себя интересом:

— Сама-то давно живешь там?

— С тех пор, как себя помню. При монастыре был детский приют. Небольшой, а все же… — Теперь секретарь райкома слушает ее очень внимательно и не перебивая. Такая у него манера слушать и терпеливо ждать, когда из сбивчивых полуанекдотических историй прорастет золотое зерно истины, осветив тайное тайных души сидящего перед ним человека. Но на этот раз ничего такого не случается. Он никак не может уяснить себе главного: отчего этой разбитной девице вздумалось вступить в партию большевиков, что она может дать партии, да и понимает ли она, что такое партия?

И вдруг она обрывает свой рассказ на полуфразе, встает и уходит гордая и замкнутая, будто прочитав его мысли. Он тоже встает и смотрит, как она проходит перед окнами клуба и ветер треплет выбившуюся из-под косынки непокорную прядь ее огненных волос, и ему отчего-то становится не по себе. А девушка идет и размышляет, что этот дом и дом, в котором она живет, разделяет всего один квартал, но они так же не похожи, как она сама и этот только что оставленный ею человек. Рыжая входит в монастырские ворота. По разметенной в снегу дорожке углубляется в сосновую рощицу, к чугунным оградкам, за которыми стынут на могильных холмиках мраморные ангелы и выбеленные вороньем черные литые кресты. Ей внушали с пеленок, что под этими соснами уготовано место и ей; сначала монастырь, потом это, и других путей не было и нет. И вдруг оказалось, что мир не втиснут в каменную громаду собора и черницы одна за другой покидают свои клетки-кельи, будто у них вырастают крылья.

В синий-синий, как его глаза, вечер увидела она впервые этого человека, укрепляющим древко красного знамени на крыше клуба, и он показался ей крылатым, и с тех пор она не может его забыть. А сегодня она пошла к нему и поняла, что ему с нею было и будет скучно… И с внезапным озлоблением девушка выговорила вслух:

— Ты, как в первый раз в школу шел, тебя мамка сладкими пирожками накормила, а я…

«Зачем бесконечно возвращаться памятью к тому, что пронеслось, подобно дуновению ветерка, и, может, давно уже забыто ею», — твердил себе Алеша, но беленькая девушка с косами непрестанно стояла перед его глазами: то такая, какой он видел ее в школе, то на воскреснике. Особенно ярким и памятным было ее появление в клубе, но прошло уже больше месяца, а она в нем не появлялась больше.

Однажды субботним вечером его неудержимо потянуло в клуб, и, хотя работы было по горло, Алеша отодвинул незаконченный чертеж, накинул свою вытертую тужурку и метнулся туда, будто его ждали.

Поднимаясь по широким ступеням внутренней лестницы, он услышал музыку. Торжественная и печальная мелодия лилась ему навстречу, но сердце дрогнуло радостью, и тут же подумалось, что этих-то звуков и не хватало ему долгие, долгие дни. Снова в пустом и полутемном зале играла она по памяти, без нот… Остановившись в дверях, Алеша видел светлое сияние ее волос, тонкую, склоненную, как стебель цветка, шею. Он постоял и вышел незамеченный и долго шагал по фойе, ступая на носки, чтобы не спугнуть эти удивительные звуки, и убежал прочь, едва они умолкли.

С этого дня девушка стала постоянной посетительницей клуба. Оказалось, что тогда она гостила у бабушки. Бабушка очень болела и недавно умерла, и вся их семья переселилась в ее маленький белый домик на берегу Амура. Олин папа преподавал потную грамоту и сольфеджио в музыкальной школе Кнауф-Каминской. А мама была, как все мамы: готовила завтраки и обеды, учила Олю аккуратности и была бы очень огорчена, если бы ее девочка стала подолгу задерживаться в клубе.

Итак, ее звали Олей. Ей недавно исполнилось семнадцать. Ходить в школу Оле было теперь далеко, но она любила свою вторую ступень, своих подруг, своих учителей и ни за что не согласилась бы перевестись в другую школу. Они поговорили о знакомых учителях. Учителя эти, по мнению Оли, были славные. Они не саботировали, но они так напуганы, так боятся всего нового, и особенно комиссара просвещения, который то и дело появляется в школе и запретил преподавать закон божий.

Разговаривать с Олей можно было часами. Она была спокойной, доброжелательной, откровенной и совершенно непохожей на тех девушек, которых Алеша знал прежде. В комсомол Оля бы не пошла, — чтобы не огорчить маму, а может быть и папу, — но на рояле играла охотно и даже объявляла названия исполняемых номеров. В клубе к ней скоро привыкли и называли ее то Оленькой, то Олей, а то и просто Олькой. Многие останавливались возле нее и смотрели, как порхают по клавишам ее маленькие руки. Останавливался и Алеша; он и сам не знал, о чем думалось в эти минуты. Вспоминалась мама, маленький Верхнеудинск, где он родился и который был одно время столицей ДВР, детские шалости, школьные годы, и меньше всего думалось о ней, будившей эти сладкие до боли воспоминания. Но однажды Оля подняла на него голубые, со смешинкой глаза и еле уловимым движением пепельных ресниц попросила перевернуть страницу нот. От неожиданности он растерялся, а спустя несколько минут только и ловил ее взгляд, ожидая молчаливого приказа. Это было чудесное время, и когда намного позже других Алеша понял, что к нему пришла любовь, он никак не мог осмелиться спросить, любят ли его, хотя и часто провожал теперь Олю до ее беленького дома.

«Любить важнее, чем быть любимым, — размышлял он, распрощавшись с нею и глядя на мерцающие в Сахаляне огни. — Было бы чудом, если бы такая удивительная девушка полюбила такую серую заурядность, как я. Ее любовь нужно заслужить — это величайшее счастье…»

Неожиданно вернулся из Читы Колька. Он ехал домой с опаской: как рассказать старшему брату, что испугался военной дисциплины, скудного пайка, холодных, нетопленых общежития и классов. Мальчишка еще в дороге решил ни в чем не перечить Алеше, учиться хорошо и жить так, будто его и нет на свете.

Алеша встретил братишку насмешливым прищуром светлых глаз:

— Дезертировал? — спросил он не то в шутку, не то серьезно. Посиневший от стужи Колька промолчал. Он сам сходил в школу и договорился, чтобы его приняли в тот класс, из которого он выбыл в связи с отъездом. Он вступил в комсомол. Даже рыбная ловля была для него теперь не просто забавой: рыба шла уже не на утеху хозяйкиному коту, а стала немалым подспорьем в их скудном рационе.

«Шелковый стал, — писал про него Евгению в Хабаровск Алеша. — Как-никак, а нашему Николаю шестнадцатый год».

14

Комсомольцы города готовились к антирелигиозному карнавалу, намереваясь приурочить его к пасхе. Но тут произошли события, которые нельзя было оставить без внимания. У старичков Казанцевых, на углу Иркутской и Садовой обновились иконы. Два дня спустя прошел слух, что на всех городских церквах обновились кресты, а в Будундинском мужском монастыре, за Зеей, сами по себе зазвонили колокола.

— Кайтесь, православные, кайтесь! — завопили с амвонов попы. Духовенства явно било на то, чтобы в страстную субботу молодежь оказалась не в клубах, а в домах божьих.

Мацюпа позвонил по телефону Шуре Рудых:

— Вывесь афишу, что сегодня антирелигиозная лекция. Докладчика я пришлю.

Секретарь Центрального райкома комсомола запустил пальцы в свои густые волосы, а через минуту, поручив ребятам писать афишу, помчался домой сказать матери, что вернется поздно, да, кстати, и пообедать.

Возвращаясь в клуб, он еще издали увидел красочную афишу и успокоился: народ валом валил в широко распахнутую дверь. Шла не только молодежь, но и пожилые. В тесной комнатушке за сценой Шуру уже ожидал агитпроп облкома Алексей Гончаров, недавно вернувшийся с фронта, где он редактировал фронтовую газету забайкальский «Красный клич», и работавший теперь в областной газете.

Через минуту Гончаров стоял на сцене в накинутой на плечи армейской шинели и щурил в зал свои серо-голубые глаза. Он показал в улыбке свои сахарные зубы, передернул плечами, поправляя сползавшую шинель, и сказал негромко:

— Отец и мать мои были неграмотными, — необычное начало настораживало, каждый второй из сидящих в зале то же самое подумал и о своих родителях. — Они были совершенно неграмотными, — уточнил Гончаров. — Но они видели, что грамотным, или, как говорил отец, «ученым» людям жилось легче, и решили во что бы то ни стало дать мне образование…

Шуру позвали к телефону. Он сразу же узнал хрипловатый и как будто недовольный голос Мацюпы:

— Ну как, народ собрался?

— Полон зал. Слушают внимательно.

— Ладно, пускай слушают. У меня к тебе, Рудых, разговор. Ты меня слышишь?

— Слышу! Слышу! — обрадовался Шура, — Как будто ты здесь рядом!

— Очень хорошо, — хмуро одобрил Петр. — Так вот тебе задание… — он помедлил, будто припоминая. — Ты про «Детское общество» слышал? У меня тут матерьялец любопытный обнаружился. Весной восемнадцатого года, когда Амурская республика была, Мухин распорядился организовать в городе шесть детских площадок. Чувствуешь?

— Ну чувствую, — неуверенно отозвался Шура.

— А ты слушай и не перебивай. Это лучше бы не по телефону, да у меня тут… Площадки были при Народном доме, при детской библиотеке, в городском саду, в саду Туристов, в саду Охотников и при школе имени Ломоносова, это в Горбылевке… Ты меня слышишь?

— Да слышу, слышу, — опять заверил его Шура.

— Ладно, сейчас иду. Это я не тебе, Рудых, это меня на совещание зовут. Так вот, площадки эти были оборудованы, и при них были гимнастические городки. На площадках, понимаешь, ребятишек учили сокольской гимнастике, дорожки плести из телеграфных лент, вышивать стебельком. Еще собачек они лепили из глины, рисовали. Вообще, развивались… А куда это все подевалось, ты об этом не задумывался, Рудых?

— Нет, не задумывался, — честно признался Шура. — Куда подевались собачки из глины, я не задумывался. Может, раскисли под дождем?

— Сказано, не перебивай! — вспылил вдруг Петр. — Остряк какой нашелся, я тебе не про раскисших собачек, а про живых детишек. Куда наши детишки летом будут бегать? Чем их займем? Весна-то не за горами! Бойскауты не сегодня-завтра заголятся. Я сегодня городским садом поинтересовался, так там от площадки синь-пороха не осталось. А ребенок любит, чтобы гужи, горки там разные, мячики, понимаешь?

— Понимаю, — все еще ничего не понимая, подтвердил Шура.

— Да бегу, бегу, не разорваться мне надвое! — крикнул сердито его собеседник и заторопился. — Ты завтра в Охотничий сад прогуляйся, посмотри, как там и что. Да с собой кого-нибудь прихвати, лучше деваху какую-нибудь — они в этом деле больше нашего смыслят. Потом мы все соберемся и потолкуем, чтобы наши детишки… да не рви ты из рук трубку… Сам иду, Руд… — Звякнул звонок отбоя. Шура неудержимо расхохотался, представив себе молчаливого обычно Петра, обеспокоенного судьбой «наших детишек», в то самое время, когда их отцы ждут его на какое-то совещание, а он, наверняка, и пообедать-то не успел, и скудный ужин будет у него нескоро.

«Наши детишки» — трудно представить, что у этого увальня будут когда-нибудь свои дети, что он может полюбить и быть внимательным и нежным к кому-то другому, когда так безразличен к самому себе. Наши детишки… Но кого же взять завтра в Охотничий сад? Петро сказал: «Лучше деваху». Легко ему сказать. Но если я пойду один и чего-нибудь недосмотрю, он с меня шкуру спустит. А что это он говорил про стебелек? У кого бы узнать, что это за штука? Шура вышел в коридор и столкнулся с Рыжей.

— А, ты здесь, — обрадовался он. — Послушай, ты знаешь, что такое стебелек,?

— Сам ты стебелек! — фыркнула Рыжая. — Как думаешь, он когда-нибудь кончит трепаться? — кивнула она головой на приоткрытую в зал дверь.

— Думаю, что кончит, — ответил серьезно Шура и посмотрел на девушку. Обрамленное крупными кольцами густых и ярких волос, лицо ее матово белело в полутемном коридоре. Под тонкими темными бровями влажно поблескивали черные круглые глаза.

— А тебе что, не нравится доклад? — осторожно спросил он. — Ведь слушают же другие.

— Ну и пусть слушают, а я чуть не заснула.

Он знал, что она училась в церковноприходской школе, что выросла в монастырском приюте, но когда однажды заговорил с нею об этом, она только повела плечами:

— Вот еще, если я рыжая… — и убежала, и была весь вечер бесшабашно веселой, с неугасающим в глазах недобрым огоньком.

«Вот перец, да еще красный», — подумал тогда Шура и стал думать о ней что-то уж слишком часто.

Рыжая глянула мимоходом в зеркало и пошла к двери: большая, сильная, неслышно ступая подшитыми валенками.

— Послушай…

— Ты, кажется, что-то сказал? — обернулась она.

— Видишь… видишь ли, — заторопился Шура. — Тут поручение одно: нужно обследовать сад Охотников. Надо посмотреть, что осталось от детской площадки, чтобы наши детишки…

— Какие детишки? — удивилась она, приостановившись и внимательно разглядывая прорванную на большом пальце варежку. — Ты бредишь? У тебя температура?

— Почему температура? — обиделся Шура. — Это городские, это всех дети! Еще Мухин открывал для них площадки. Потом война была гражданская. Японцы. Мухина убили, и дело это развалилось. А ребятишки не бегали тогда без присмотра, не тонули в Амуре. Я думаю, надо составить смету, — неожиданно для себя заключил он.

— Ладно, — хлопнула варежкой по ладони Рыжая, — схожу завтра, посмотрю. Только я во всем этом, как баран в библии.

— Это неважно, — обрадовался Шура, — наше дело посмотреть и сказать Мацюпе, что там осталось.

— А ты тоже будешь смотреть?

— Так ведь комиссия же… Разве я тебе не сказал? От каждого района по два человека. — Они условились встретиться завтра, в три часа, прямо в саду Охотников.

Ночью с теплым южным ветром из-за Амура прилетела весна. Они и раньше бывали — такие погожие деньки, только Шура их не замечал. Звенела капель. Звонко, до одури, чирикали воробьи. Зримо набухали почки на деревьях, и хотелось петь. Волнуясь и спеша, он набросал на клочке бумаги начальные строки будущего стихотворения:

А я влюблен… в свой светлый город,

На берегах двух рек лежащий…

Здесь улицы прямей аллей,

Здесь запах свежий и бодрящий

Набухших почек тополей…

Но времени было в обрез, пришлось взяться за чертежи.

…Шура родился в приленской тайге, в семье потомственного охотника и зверолова. Как заведено было еще дедами, отец впервые взял его на охоту, едва мальчику минуло девять лет. Это была их последняя зима в Сибири: прошел слух, что в краю непуганого зверья, на далеком Амуре, двинулось в гору пушное дело. Деляги- американцы с руками рвут там не то что соболя или енота, но и серого волка метут. Цены же кладут, какие им вздумается, потому что нет в тех краях настоящих пушников, тех, что красную цену любому зверю знают и шкурку так умеют выделать, что товар заиграет и сам за себя заговорит. Заманчивы были и речи о щедрости благовещенских купцов.

С горделивой мечтой выбиться в люди, а пуще того дать в руки сына золотую жар-птицу — образование и тронулся Семен Федорович Рудых со своей статной и величавой Марией Григорьевной и шустрым Шуркой на Амур. Вместе с ними поехали из Сибири знатные пушники: старик Кузьмич и разбитной Федька Наумов.

Радушно приняли их в Благовещенске богатые мехоторговцы Минский и Левентас: дали на обзаведение денег. Скоро трое односельчан купили вскладчину на тихой Иркутской улице большой бревенчатый дом и стали понемногу обрастать хозяйством.

Из этого-то пятистенного, под железной крышей дома и побежал осенью Шурка в церковноприходскую Михайло-Архангельскую школу, что стояла напротив недостроенного собора почти впритык к маленькой, сияющей куполами и голубыми стенами церкви. И в первый же школьный день случилось такое, что не могло произойти в таежной глухомани. Долго потом казалось Шуре, что люди, да и звери, которых знавал он прежде, были и сердечнее и приверженнее к доброму, чем горожане.

Маленькая, похожая на лису-огневку девчонка не отозвалась на перекличке. Оказалось, что она не знала своего имени. С удивлением и даже страхом смотрел он на это неказистое существо: неужели она всю жизнь прожила бы так, не зная, как ее зовут, до самой смерти? Страшным и затхлым показалось ему неслыханное до этого слово «приют». Был он готов убить мальчишку, смеявшегося над той девчонкой, жестоко разодрался с ним на первой же перемене. Их оставили без обеда…

…Мать принесла газету. Не выпуская из пальцев рейсфедер, он просмотрел страничку «Красной Молодежи».

— Смотри-ка, мама, на пристани Бурея в комсомол вступило семнадцать ребят, и первое, что они сделали, — устроили воскресник по заготовке дров. А дрова они сдали в кооператив и на эти деньги приобрели столы и скамейки для клуба. Коммунистический Союз Молодежи — не чета прежнему союзу: там только болтали о самоусовершенствовании!

Мария Григорьевна, раскрасневшаяся от кухонного жара — по воскресеньям она топила русскую печь и пекла хлебы и пирог — улыбнулась сыну. Когда Шура был дома, все ее тревоги отходили в сторону. Она тогда верила в пользу его дела, и, казалось, будь моложе, сама бы вступила в комсомол.

— Дело-то рук человеческих всегда лучше самых распрекрасных слов. Однако бросай свою газету, Шурка! Мой руки да сядем обедать, у меня все поспело. — За столом она заговорила о младшем Гертмане:

— И что ему могло в Чите не понравиться? Вот шалавый! Сыт был, одет, обут, да еще учили. Глядишь, в люди бы вышел. Насел опять на Алешу, ни охнуть парню, ни вздохнуть — воспитывай, а он сам еще дите.

— Не очень-то они там сыты были, — возразил Шура.

— А у брата, небось, слаще живется? — рассердилась мать. — У Алеши и без Кольки ни отдыха, ни веселья, одни заботы да хлопоты. К нам и то не выберется на часок.

Шура, не ответив, глянул на часы. Третий час был уже на исходе, нужно было поторапливаться. Он поблагодарил мать за обед и вышел в переднюю.

— Ну я пошел! — крикнул он, одевшись.

— С богом, — она вышла, чтобы запереть за сыном дверь и залюбовалась, глядя, как он, в обход первых весенних луж, пересекает большой общий двор.

Садом Охотников называлась сосновая роща, расположенная в северо-западной части города на небольшой возвышенности, за Переселенческим управлением.

Шура спешил к месту встречи заболоченными пустырями, но, сократив расстояние, мало выиграл во времени. Солнце растопило лежавший здесь еще вчера темный ноздреватый снег. Между кочками, в блестящих лужицах, дотаивали кусочки льда. Шура выбрался на ровное место. Почва расползалась под ногами, увязавшими по щиколотку в холодной и вязкой жиже. У побуревших от времени ворот сада он увидел на влажной земле отпечатки маленьких ног. Вот здесь она остановилась и вытерла ноги о сухую траву. Обратно она не выходила. Шура толкнул калитку.

Девушка сидела на перилах открытой веранды и болтала ногами. Красная косынка пламенела на солнце, волосы тоже. Шура не менее тщательно, чем это было сделано ею, стал вытирать о траву свои облепленные грязью сапоги. Рыжая наблюдала за ним насмешливыми глазами. От этого становилось не по себе, уж лучше бы она его окликнула, ругалась бы, что ли.

— А, ты уже здесь, — сказал он, как будто только что ее увидел, и остановился на ступеньке, упираясь рукой в точеный столбик балюстрады. — Ты сердишься на меня? — спросил он тихо; в темных его глазах сквозило беспокойство.

Рыжая легко соскочила на дощатый пол, отшвырнула ногой обломок какой-то глиняной игрушки и пошла к нему, приминая сухие, лежавшие здесь с осени листья.

— Мог бы и не приходить, — сказала она просто, — смотреть-то нечего. Ну были когда-то гужи, вон там остался один столб. Навес этот уцелел, вот и все богатство.

— Как хорошо здесь! — воскликнул он радостно.

— Да, хорошо. — Девушка окинула сад спокойным, оценивающим взглядом до самых дальних его кущ. — Только сосны вершинами шумят. Здесь и. воздух другой, чем в городе. Чувствуешь? — Тонкие ноздри ее небольшого точеного носа раздувались, в черных глазах вспыхивали и гасли искорки.

— Стихи здесь сами складываются…

— Стихи? Какие стихи? — тон у нее был недоверчивый. Он не решился произнести вслух зазвучавшие в сердце песенные строки.

Возвращались кладбищенской окраиной. Мимо братских могил, безымянных холмиков. Жиденький колокольный звон разнесся вокруг, в церковке кого-то отпевали.

— Ну и дорогу ты выбрала, — сказал Шура. — Ты и сюда шла кладбищем?

— Я как-то не задумывалась над этим. — И невесело улыбнулась: — Для меня кладбище — не это, а там, возле монастыря — заменяло всю природу. Сядем, — предложила она, завидев двигавшуюся им навстречу похоронную процессию, и опустилась на гладкую могильную плиту. Шура сел с нею рядом. — Вот у тебя фамилия Рудых… Тебе это не кажется странным?

— У каждого есть какая-нибудь фамилия. И моя мне кажется не хуже других. Рудых… Что же в ней странного? — переспросил он недоумевая.

— Все фамилии, говорят, произошли от прозвищ. По-украински рыжий называется рудым. Это значит, что кто-то из твоих предков был такой же рыжий, как… я. Вот у тебя темные волосы, а ты все же называешься так, как твой далекий предок.

— Пусть будет так, — поспешно согласился Шура, сделав приятное открытие, что она умеет говорить не одни грубости. — Может, по этой причине твои волосы и кажутся мне самыми красивыми на свете.

Она не оценила тонкости его комплимента, достала из кармана жакетки табак и бумагу, скрутила проворными пальцами длинную, тощую папиросу и закурила. Пальцы ее вздрагивали, как от озноба.

— Ты помнишь, как мы впервые пришли в школу? — спросила она, быстро глянув ему в лицо своими черными, с влажным блеском глазами.

— Помню. Я все помню. — Он коснулся ее руки. — Зачем ты куришь?

Девушка резким движением откинула папиросу и вскочила на ноги.

— Пойдем. Ноги мерзнут. — Она была в тех же валенках, что и вчера, пропитавшихся водой и еще более неприглядных при солнечном свете.

— Да как же ты… — начал было он.

— Дальше нам не по пути, — прервала она нетерпеливо. — Тебе туда, а мне в эту сторону. Ну чего так смотришь? Тут монашки наши бывшие живут недалеко, зайду к ним, обсушусь.

…Шура шагал по подмерзшим к вечеру лужам, мимо раскрашенных, как пасхальные яйца, домов и размышлял: «А живется-то ей несладко. Если она и не голодает, то недоедает-то уж повседневно…» Но как помочь ей? Мог ли он, не спросив у матери, вынести из дому хотя бы крупицу? Ведь она с тех самых пор, как он себя помнит, славится своею бережливостью. Можно было бы взять Августу за руку, привести в дом и сказать: «Вот, мама, моя невеста!» Но еще неизвестно, как отнеслась бы к такому заявлению мама. Да и пошла ли бы с ним девушка — тоже вопрос нерешенный. Вон ее опять потянуло к монашкам.

А Рыжая шла по параллельной улице в ту же сторону, что и Шура, и вспоминала до мельчайших подробностей тот день, когда увидела его впервые.

15

…Ее разбудил какой-то шорох, возня у кровати, прерывистый шепот:

— А мы уйдем потихоньку… Пускай Рыжая спит. Пускай дрыхнет. Опоздает в школу, ее и не примут, ей- богу, не примут. Зачем, скажут, нам такая? В первый день — и опоздала… тоже ученица!

— А я и не сплю! — Рыжая в гневе сбрасывает с себя одеяло и садится на кровати: — Я все слышала! Я вперед вас проснулась и в школу приду первая! Вот!..

Две взлохмаченные головенки ныряют под серые байковые одеяла, и в наступившей тишине приходит горькое сожаление о сказанном. «Как же я найду эту школу?! — размышляет она в смятении. — Нужно заключить мировую. И за что только эти девчонки возненавидели меня? Я маленькая, я сегодня в первый раз иду в школу, а они бегали уже и в ту зиму».

Девчонки снова начинают шушукаться. Вдруг одна из них радостно восклицает:

— Глянь-ка, платье-то новое! Глянь!

— И у меня платье новое и передник новый, — говорит несмело Рыжая, — вот…

— Ой, и у меня передник! Погляди, Нюрка, погляди! — восторгается Настя.

Пытаясь наладить отношения, она упрямо утверждает:

— И у меня новое… и передник… и башмаки…

Серенькое платье пахнет краской и крахмалом. Оно шуршит, как бумага, и длинное, до самых пят. Воротник передника тугим ошейником сжал горло. Долго-долго возится девочка с башмаками: они ничуть не новые, бурые, ссохшиеся за лето и сначала отказываются налезать на ноги, а потом сдавливают их, как клещи. Пока она умывалась, мрачная, невыспавшаяся монахиня, мать Серафима, охая и зевая, успела причесать одну из школьниц и вплетала в косу другой розовую атласную ленту.

«А помириться-то надо, надо…» — Эта мысль не дает ей покоя, и она начинает беспечно, нараспев, как будто бы ничего и не случилось:

— И у меня лента. Вот, видите, лента!..

Тогда черненькая, шустрая, как мышонок, Настя начинает смеяться:

— У нее лента! Ха-ха-ха! Мы взяли себе голубую и розовую, а тебе оставили зеленую!

— Все не как у людей, — заключает толстенькая, с глазами-щелками Нюрка, — тьфу!..

— Да, зеленую! — продолжает Настя, — и она короче, вот на эстолько! А пойдешь по улице, тебя корова забодает. Оно уж всегда так, если лента зеленая. Потому что корова думает, будто это трава. Она как замычит: м-му… А рога у нее длинные-предлинные, а глаза…

Рыжей становится страшно. Она бледнеет и начинает тяжело дышать.

— Ну-ну, слухай их, дурочек, — успокаивает мать Серафима. — Они тебе наскажут. Полно вам, бесстыдницы, маленькую забижать, — прикрикивает она на девчонок. — А еще ученицы!

— Ты, девонька, им не верь, — продолжает наставлять, расчесывая ее редко видевшие гребешок вихры, мать Серафима. — Корова зеленый цвет любит. Она красный не обожает, а зеленый ей по карахтеру, рыженькая! Да… Ну, с богом: науку тебе обрести, горшка с кашей в платке не нести! — и она растроганно крестит склоненную головку с зеленой ленточкой в огненной косичке.

Гулко ударил большой колокол. Привратница распахнула маленькую боковую калитку. Девочки шагнули на тротуар. Путаясь в длинном платье и едва поспевая за двумя подругами, Рыжая вдруг вспомнила, что только второй раз за всю свою жизнь она вышла с монастырского двора.

Впервые это случилось зимой, в Крещенье. Она тогда увязалась с крестным ходом на Амур — «Иордань». Улица тогда была покрыта снегом. Снег лежал всюду: на крестах, на деревьях, на крышах домов… Выбившиеся из-под платка кудряшки так заиндевели, что ее никто уже не назвал бы рыжей. Мороз больно пощипывал пальцы на руках и ногах. Потом так сильно захотелось спать. Из глаз катились слезы и застывали, и тело стало превращаться в ледышку, а вокруг колыхался синий туман. Как попала она домой, не помнила, хотя от матери Серафимы слышала не раз, будто упала без сознания на лед и ее на извозчике привезли обратно в приют. На извозчике… Как это интересно! А что такое извозчик?!

Ногам стало жарко. А улица была тихая, вся поросшая влажной и прохладной травой, и ей вдруг нестерпимо захотелось скинуть башмаки и побегать по этой траве босиком. Она еще никогда не бегала босая по траве. Трава не росла на мощеном монастырском дворе, а на примыкавшем к нему маленьком кладбище трава была высокая и переплеталась с одичавшей малиной, путалась с жгучей крапивой и обнималась с колючим шиповником. Разве по такой траве побежишь, не исколов до крови ноги, как исколот терновым венцом лоб распятого на кресте Иисуса? Мраморные ангелы стыли над могилами, и дети приходили в этот сад смерти лишь затем, чтобы чистыми, ангельскими голосами спеть «вечную память» тому, кто навсегда скрывался под землей.

…В школьном коридоре приютские девочки смешались с другими детьми, и она осталась одна. Прижавшись к стенке, первоклассница испуганными глазами наблюдала маленьких и больших людей, вслушивалась и пыталась понять их разговоры. Перед нею открывался новый, неведомый мир, и она вдруг увидела себя со стороны: маленькую, заброшенную, смешную и непохожую ни на кого. И голубенькая тетрадка в руках, и остро отточенный карандаш казались ненужными, стыдными до слез. А еще она поняла, как необходим самый обыкновенный носовой платок. Но платка у нее не было, и она вытирала нос шуршащим рукавом новенького платья.

Дрожат в солнечном луче золотые пылинки, плывут, искрятся… Пахнет масляной краской, известью, столярным клеем. Эти запахи необычны и новы, как и эти, окружающие ее со всех сторон, люди.

— Вера Афанасьевна, здравствуйте! Это мой сыночек…

— Ах какой румяный бутуз! Как тебя зовут, детка?

— Шура.

— А фамилия?

— Рудых, — отвечает черноглазый мальчуган.

— Умница. Надеюсь, ты хорошо будешь учиться, Шура Рудых, — говорит учительница и, коснувшись рукой его наголо остриженной головы, проходит дальше.

— Девочка, девочка, давай дружиться, а? Не хочешь? Молчит, дурочка какая-то…

«Ах, зачем я промолчала!» — запоздало спохватилась Рыжая. Вот уже подбежала к другой девочке беленькая толстушка в коротком платьице и ботиночках, которые не жмут. И уже обнялись, шепчутся:

— Не подходи к этой… Она приютская… у них вши!

— А мы в деревне были. Целое лето! Там гусята жж… желтенькие!

— Танечка, детка, вынь пальчик из носика. — Танечка держится за руку матери, у нее сумка, ах какая сумка! — само солнышко в нее, как в зеркало, глядится…

— Гли-ка, ребята, косичка, как морковка красная, а лента зеленая! А лицо-то, лицо, веснушки — во! Не личко, а кукушкино яичко. Смехота!

— Рыжий красного спросил: чем ты голову красил?..

«Это обо мне, — вспыхивает Рыжая, — почему, как морковка? Морковка бывает в супе. Она кружочками… А яйца? Их же на пасху едят. Разве мальчишки этого не знают? Сначала яйца красят: луковой шелухой, зеленым и красным порошком, завертывают в цветные лоскутки и кипятят. Потом их натирают постным маслом, чтобы блестели, потом святят в церкви. После этого яйца можно есть. Они очень вкусные. Но что это значит: „Кукушкино яичко“? И зачем меня толкнул этот мальчишка?» — Новый мир, при всей своей занимательности, становился враждебным, и у Рыжей, как у загнанного зверька, один за другим возникали планы самозащиты.

Громкий голос учительницы возвестил:

— Дети, становитесь попарно. Сейчас мы пойдем в церковь и помолимся боженьке, чтобы он помог нам учиться.

Рыжая идет в паре с Танечкой. Церковь здесь же, во дворе. Она голубенькая, как школьная тетрадка. Сад густой и еще, несмотря на осень, тенистый, подступает к церковным стенам. В окна, забранные решетками, заглядывают маленькие желтые груши и красные ранетки.

— Решетки — это затем, чтобы богомольцы груши не крали? — спрашивает Танечка, доверчиво глядя в глаза новой подруги своими васильковыми глазами.

— Угу, — отвечает Рыжая, внутренне теплея от ласкового голоса и взгляда. И вдруг неожиданно для себя начинает горячо и убежденно шептать: — Если бы не решетки, богомольцы все бы потаскали. Раз — и в карман, раз — и в карман!

Потребность в общении так велика, что она ничуть не раскаивается в том, что сказала неправду.

Танечка звонко хохочет. Мать наклоняется к ней и что-то говорит вполголоса. Покосившись на приютскую, она увлекает дочку в сторону. Невнятно, себе под нос, причитает о чем-то седенький батюшка. Оглушительно рявкает гривастый дьякон. Все торопливо крестятся. Мальчишка в синей рубашке запускает руку в карман и гремит бабками. Батюшка устало и небрежно помахивает кадилом.

Каждый день она видит, как кадят богу росным ладаном. Каждый день с тех самых пор, как она себя помнит, наблюдает за тем, как синий дым поднимается высоко-высоко, к самому богу Саваофу, сидящему на потолке. Бог Саваоф — старенький и добрый… если его не рассердить. Ведь выгнал же он из рая Адама и Еву, когда они перестали его слушаться и съели яблоко — большую ранетку, — подаренную змеем… Бог вездесущ. Бог всемогущ: он сотворил мир за шесть дней и создал человека по образу и подобию своему. «Значит, и у него были веснушки, — делает она странное открытие и тут же спохватывается: — нет, это так некрасиво!» Бог слепил первого человека — Адама из глины и вдунул в него живую душу: А человечицу — Еву бог сделал из Адамова ребра. Но почему он делал Еву из ребра, может, у него не хватило глины? Все это выше ее понимания, и, морща лоб, она начинает сердиться: «Ах, какое мне дело до них, когда я не знаю, кто создал меня. И никто не знает. Я подкинутая…» Скорбно, по-монашески, Рыжая поджимает губы, но тут же расцветает в улыбке: «Помолюсь доброму боженьке, и он даст мне все, что я захочу. Господи, господи, сегодня я начну учиться, я хочу…» Кто-то больно дернул за косу. Это, наверное, мальчишка с бабками в кармане. «Не оглянусь. Назло не оглянусь! Вот сейчас ему будет».

— Господи, господи, тебе сверху виднее. Стукни его, добрый боженька, по башке! — громко шепчет она со страстной верой в торжество справедливости. Опять дернул. Тогда наступает время упреков тому, кому только что возносилась молитва:

— Тебе, наверное, смешно? Еще бы не смешно: тебе ведь не больно, — разъясняет она богу Саваофу. — Ну, скажи, зачем этот мальчишка трогает мое плечо? Вот обернусь и покажу ему язык. Господи! Да это ж учительница!

— Не смотри, девочка, в потолок, — шепчет учительница, — закрой рот, а то ворона влетит. Встань на колени и поклонись боженьке в землю.

Первоклассница с готовностью выполняет все, что ей приказано. Но служба уже закончилась, и все потянулись к алтарю. Батюшка мажет по лбу мягкой кисточкой, тычет в губы холодный крест и теплую руку. Лоб стягивает от клейкого миро. Все…

Дети выходят из церкви беспорядочной гурьбой. Набежавшая тучка ударила крупным дождем. Ребятишки с визгом кинулись бежать. Учительницы подобрали длинные юбки. Танечкина мать распустила огромный зонт и скрылась под ним вместе с дочерью. Кто-то звонко крикнул:

— Дождик, дождик, перестань!.. — Другие школьники подхватили. Впереди мелькнули две знакомые ленты: голубая и розовая. Рыжая бросилась за ними вдогонку, запуталась в большом, не по росту платье и упала. Когда она поднялась, все уже были на школьной террасе и смеялись над нею:

— Рыжая! Рыжая, ты под дождичком лежала, в луже голову держала!

…В классе все стены увешаны картинками. Елизавета Васильевна раскрывает большую черную книгу. В классе становится тихо. Все сидят прямо и смотрят на учительницу.

— Артюхин Иван? — говорит она.

Встает мальчишка с бабками в кармане, шмыгает носом, рот его в улыбке растягивается до ушей. Он с достоинством произносит:

— Это я, — и, подмигнув классу, садится.

— Афонина Стефанида?

— Я, — жалобно пискнула остриженная наголо девочка.

— Нужно вставать, когда отвечаешь старшим, — бегло глянув на нее, говорит учительница. — Сядь.

— Архангельская Татьяна? — Вскакивает пухленькая, кудрявая Танечка и, улыбаясь учительнице, с легким удивлением говорит:

— Я. Но меня никогда…

— Садись, Таня. Бесфамильная Августа? — глаза учительницы скользнули по классу: — Бесфамильной Августы нет? — Она делает пометку в своей большой книге.

— Белый Виктор? Садись, — приветливо кивает она чистенькому мальчику, растерянно мигающему светлыми ресничками, — сядь, Витя.

— Рудых Александр? Рудых Александр отсутствует?! — повышает голос учительница.

— Нет, я здесь! — румяный черноглазый мальчик вскакивает, улыбаясь милой, застенчивой улыбкой.

И снова фамилии и имена, имена и фамилии, но слушать уже неинтересно, а лучше из-под ладошки опять рассматривать картинки.

Потом учительница ходит между рядами парт, пересчитывает учеников. Губы ее шевелятся. Дойдя до последней парты, она тяжело вздыхает.

— Пятьдесят! Вас пятьдесят, — говорит она, — а откликнулось только сорок девять. Кто из вас не откликнулся, дети? — Учительница заглядывает в свою черную книгу и поясняет: — Не откликнулась Бесфамильная Августа. Бесфамильная Августа, встань и покажись всему классу, — говорит она нетерпеливо. Потом, помолчав и уже не скрывая своего раздражения, снова задает вопрос:

— Дети, кто из вас знает Бесфамильную Августу?

— Эта, — говорит Артюхин Иван, — эта самая! — Он громко шмыгает носом и пальцем тычет в лицо Рыжей, сидящей в соседнем с ним ряду на предпоследней парте. Он захлебывается от восторга:

— Она все молчит. Немуха! Я ей наступил на ногу — молчит! Дернул за мышиный хвостик — молчит. Ущипнул…

— Щипаться в школе нельзя, — сдвигает брови учительница. — Это что еще за мышиный хвостик? Вот я тебя оставлю без обеда. Сядь и молчи!

Лицо мальчишки гаснет. Виновницей «торжества» становится молчаливая девочка. Сорок девять пар ребячьих глаз смотрят на нее с недоумением и глубочайшим любопытством.

Учительница подходит к ней, склоняется низко. Она берет девочку за подбородок и смотрит ей в глаза:

— Ты немая?! Покажи мне язык.

Рыжая охотно показывает ей узкий розовый язык и произносит:

— Не знаю.

Первоклассники хохочут. Нос учительницы синеет.

— Не знаешь? Чего ты не знаешь, гадкая девчонка? — Губы учительницы начинают дрожать. — Ах какая шалунья. Я это еще в церкви заметила. Все молились, а она… — Повернув к девочке тусклое лицо, учительница говорит строго и непреклонно: — Я напишу твоей маме записку. Пускай она тебя высечет. Да… да, высечет ремнем и поставит в угол: на колени, на горох! И поделом — не кощунствуй, уважай старших.

— Язва! — солидно подтверждает Артюхин Иван. — Гы, гы, хитрющая, стерва!

— Пошел вон! — истерически кричит учительница. — Такие слова… в классе. Это не дети, это наказание божие!

По щекам девочки катятся крупные горошины слез. Она думает в эту минуту, что один бог знает, какая она хорошая, и удивляется: почему он молчит?

Елизавета Васильевна смотрит на нее растерянно. У нее мелькнула мысль: «Нет, это не закоренелая озорница, есть еще пути к ее исправлению. Артюхин Иван куда страшнее».

— Ну зачем ты плачешь? — обращается она к ученице. Нашалила и вот… — Голос учительницы теплеет: — Успокойся, скажи, что ты не станешь больше так делать, и я тебя прощу. Ведь ты Бесфамильная Августа?

— Не знаю, — закрывает лицо руками девочка, — не знаю… У меня нет мамы, и я не знаю…

— Это приютская! — кричит кто-то с задней парты.

— Тише, дети! — учительница поднимает руку. — Тихо! Ты приютская? — обращается она к девочке. — А как тебя зовут в приюте?

— Р… Рыжая, — падая головой на парту, шепчет девочка. — Р… Рыжая, — кричит она с болью и обидой, топая ногами и колотясь головой о черную лакированную доску парты.

Класс молчит.

16

После весенней распутицы, пыльных и въедливых ветров наступило томительно-жаркое лето. Так уж повелось с незапамятных времен, что с открытием навигации обезлюдевали Забурхановка и Горбылевка; молодежь валом валила в низовья Амура, на рыбные промыслы. Ездили в Николаевск и семьями. Но теперь о тех вольготных временах только вспоминали со вздохом.

В пищу шла уже и сухого засола рыба, завезенная японцами в тюках и брошенная при поспешном бегстве. Прихотливые амурцы брезговали поначалу заморским гостинцем, но к весне, как подвело животы, пришлось смириться и есть то, что «японский бог послал».

Необъятный Дальневосточный край, с его «златыми горами» и чудо-рекой Амуром, был разбит вражескими клиньями на три части. Богатейшими рыбными промыслами Николаевска-на-Амуре владели теперь японские промышленники и, — зная, что это недолговечно, — хищничали в захваченных водах.

В начале июня на японском пароходе «Киодо-Мару» прибыл в бухту Золотой Рог атаман Семенов. «Верховный правитель» был озабочен организацией нового похода для… «освобождения от большевиков всей Сибири». Консульский корпус Владивостока не разрешил ему высадку на берег, а меркуловское правительство предложило полмиллиона золотом, если он отбудет обратно в Порт-Артур, где обосновался после изгнания из Забайкалья. Семенов заартачился. По его поручению начальник Гродековской вооруженной группы заключило представителем японской военной миссии договор о выдаче атаману 50 тысяч иен и боевого снаряжения. За эту «добрую услугу» с легкой руки атамана Японии передавались: охрана Владивостока, контроль над КВЖД и Уссурийской железной дорогой, рыболовные, охотничьи, лесные и горные концессии в Сахалинской, Камчатской, Приморской, Амурской и Забайкальской областях. Дело было за малым: нужно было только при поддержке японского оружия завладеть снова всеми этими областями. К концу своей одиссеи они становились все более щедрыми, эти люди без родины, без совести, без чести, лебезившие перед интервентами и питавшиеся крохами с чужого стола.

Те же, кто любил и украшал своим трудом родную землю, или лежали теперь в братских могилах, или сражались под знаменами Народно-революционной армии, или в поте лица восстанавливали залитую кровью и растерзанную окраину земли советской, называвшуюся теперь ДВР.

Еще в феврале, собравшись на «беспартийную» конференцию, амурские хлеборобы кинули в народ клич: все трудоспособное население городов и поселков — на полевые работы!

С серпами и косами — мак-кормиковские жатки стояли без шпагата — подались первыми на село амурские речники, чтобы пропитаться самим да принести в заплечном мешке что-нибудь и для семьи. Навигация не открывалась: слишком плачевно закончились первые рейсы; были случаи, когда, обстреляв пароход и перебив команду, пираты двадцатого века перекрашивали судно и пускали его по Амуру или Сунгари под флагом другой страны.

Благовещенск оставался на осадном положении. Алеша и Бородкин руководили военной подготовкой молодежи.

В это неспокойное время в областной газете появилось объявление:

«Игоря Михайловича Сибирцева — бывшего военкома 2-й Амурской стрелковой бригады — прошу сообщить свое местожительство по адресу: Москва, Рождественка, гостиница „Савой“, представительство ДВР — И. Дольникову, для передачи А. Фадееву».

Отыскался след Тарасов! — Бородкин и Нерезов, прочитав это объявление, плясали от радости. Наплясавшись вволю, они отгрохали ответ. Правда, про Игоря они ничего сообщить не могли, но строки, посвященные Саше, уступали по своей выразительности только классическому письму запорожцев турецкому султану. В своем ответном письме Булыга, принимая все их упреки, разразился целой исповедью.

Оказывается, он громил в Забайкалье семеновцев, потом был делегирован от воинской части в Москву, на Десятый съезд партии. Ушел со съезда на подавление Кронштадтского мятежа. Был ранен и провалялся полгода в госпитале. Добросовестно изложив все это, д'Артаньян полностью реабилитировал себя в глазах своих «мушкетеров». К тому же он готовился поступать в Горную академию, жил в комнате их боевой подружки Тамары Головниной и, несмотря на тесноту, звал их всех к себе.

Переписка стала очень оживленной, но ехать в Москву пока никто не собирался. Дел полно было и тут, как любил говорить Нерезов.

— Пять в яблочко! Здорово, браток Алеша! А ну дай-ка я!

— Получай! — радостно возбужденный Алеша передал ружье Марку. Тот приложил к щеке холодный приклад, прищурил глаз и выстрелил.

— Промазал, — рассмеялись толпившиеся за спинами стрелков болельщики. — Послал за молоком!

— Это бывает! — Марк повел бровью и выстрелил снова. Висевшая на дереве мишень упала. На зеленовато-сером стволе молоденькой осины появилось круглое отверстие. Методично, одну за другой, Марк стал всаживать в него пули. Отверстие росло, ширилось. Осинка вздрагивала и роняла на землю листву.

— Перестань, Марк! — крикнул Алеша. — Слышишь, перестань. Это же варварство! Чем дерево виновато? Я тебе говорю, Королев! — Ом вскочил на ноги. Щеки его пошли пятнами. Казалось, еще мгновение — и Алеша бросится вперед и заслонит собой тощее деревцо.

Марк глянул на него шалыми глазами с блуждающей улыбкой, сунул ружье черноглазому подростку Витьке Адобовскому и растянулся на сухой земле. Алеша опустился с ним рядом и, закинув за голову руки, стал смотреть на взбитые в пену облака.

— Черт вселился в эту девку! — крикнул Марк. — Смотри, она отобрала у парнишки ружье и выделывает такое…

— Ну к ней-то как раз не придерешься, — возразил Алеша, с восхищением наблюдая, как Рыжая меткими выстрелами сбивает с той же злополучной осинки багряную листву.

— Ты не имеешь права! — кричал Адобовский. — Вцепилась, как кошка! Я не хуже тебя стреляю!

— Тебе это ни к чему! Ребятишек на фронт не берут.

— А тебя возьмут?! Подумаешь, выросла дылда, так и задается!

— Меня-то возьмут.

— Дудки! Только тебя там и не хватало…

Алеше надоела эта перебранка. Он опять улегся в той же позе.

«Влюбился наш Алешка, — подумал Марк и нахмурился, — мечтательный стал. Не увела бы его эта девчонка в сторону от нас. Беленькая, тихая, нежная… надо бы к ней присмотреться».

«Разве я был бы сейчас так спокоен душой, если бы не знал Оли, — размышлял в это время Алеша. — Жаль, что она уехала на лето к тете…»

Оба они не обращали внимания на стоящий вокруг гомон и суету. Марк закурил дешевую папиросу. Алеша отвел рукой пахнувший в лицо дым.

— Не нравится?! — усмехнулся Марк. Странная у него была усмешка резко очерченных, неулыбчивых губ, от нее не потеплели глаза.

— Что с тобой? — пытливо вглядываясь в него, спросил Алеша, только сейчас заметив, как обострилось и потускнело лицо Марка. — Болен ты, что ли?

— Ни-че-го, — раздельно отчеканил Марк. — Напрасно ты всполошился.

— Нет, ты не виляй. Думаешь, я не замечаю, как ты стаял?

— Стаял… Снегурочка я, что ли? Нечего и замечать, узоры на мне не написаны.

— Ладно! — вскипел Алеша. — Я в чужую душу лапу засовывать не намерен. — Он вскочил на ноги. Марк потянул его за край рубахи, и они снова очутились рядом.

— Видишь ли, Леха… — Марк ткнул папиросу горящим концом в землю. — Я давно думаю…

— Да ты не мямли. Не маленький, пойму.

— Решил на фронт проситься! — резанул ладонью воздух Марк. — Надоели мне эти тары-бары-растабары. Разве у нас нет сил… — Он задохнулся от волнения и стиснул зубы так, что они заскрипели.

— А ученье? — спросил Алеша.

— Отсиживаться за партой, когда в Приморье, что ни час, люди гибнут?!

— Не тот разговор! — опять вскочил на ноги Алеша. Марк поднялся тоже. — Не отсиживаться, а каждый день приобретать знания, которые очень скоро пригодятся.

— Мне? Для собственной шкуры?! Да мне, лично, ничего не нужно. Там огонь, кровь, смерть на каждом шагу, а я буду бояться кляксу на чертеж посадить? Если бы и в девятнадцатом мы так рассуждали, стонать бы нам всем и теперь под японцами!

— Чудик! То время другое было.

— Значит, если в нашей области враг, то мы на него скопом? А приморцы пускай отбиваются сами? Моя область, мол, с краю, я ничего не знаю?

— Ой дурень! С голыми-то руками не навоюешь, а?

— Зачем с голыми? Оружие дадут!

— А для того, чтобы было что давать, деньги требуются. Ты разуй глаза и погляди вокруг: все прииски, все рудники принадлежат нам, народу. А где специалисты — инженеры, техники, штейгеры, где? Я тебе отвечу: тех, что шли с народом, белогвардейцы прикончили, те, что были контрой, границу перемахнули и идут с «белой ратью». Знания-то твои в первую очередь республике нужны. Пролетариату, который тебя кормит и учит.

— Все это мне ведомо, — сказал упрямо Марк.

— А ведомо, — Алеша приподнялся на носки и опустился снова, — так раскинь мозгами, где твое место.

Неслышным шагом подкрался Шура, обнял обоих за плечи:

— Об чем, братишки, разговор?

— О погоде, — огрызнулся Алеша. — Ему, видишь ли, прискучило с нами, — кивнул он на Марка. — Тесно стало его богатырской натуре. На фронт задумал проситься.

— Только-то, — протяжно свистнул Шура. — Не горюй, Маркуша, придет и наш черед. У белых новый герой объявился — Молчанов, генерал. Сила! Выходите, говорит, во чисто поле, я…

— Где объявился? — перебил его Марк.

— Ну где? Известно, в Приморье, куда все охвостье скатывается.

— Я и говорю: на фронт идти надо. Шурка, подадимся вместе?

— А тут тебе не фронт? Забыл прошлую зиму, когда каждую ночь мирных граждан режут, колют, давят? Граница-то вот она, рядом…

— Вот и нужно врагов вышвырнуть с земли нашей и границы на замок запереть! — взорвался Марк. — И это должны сделать мы, чоновцы, а мы книжками от жизни отгородились!

— Да сотни амурских комсомольцев рвутся на фронт, — не менее горячо возразил ему Алеша. — А директива крайкома требует усиления военного обучения и укрепления среди членов союза воинской дисциплины. Эх, жаль, Мацюпу у нас отозвали, он бы тебе разъяснил! Времена партизанщины прошли. Жди, когда позовут. И пойдешь, когда скажут: «Иди!»

Все так же придерживая за плечи, Шура повернул их к выходу и помахал рукой сидевшей на скамейке с другими девушками Рыжей.

— Посидели бы с нами, — пригласили девчата.

— Некогда, девочки, государственной важности дела решаем!

— На кого он опирается, Молчанов этот? — озабоченно спросил Марк.

— Да уж не на самого себя, — торопился выговориться радостно оживленный Шура. — Америка его приголубливает. Японский микадо по головке гладит. У него Поволжская бригада сабель в тысячу, говорят, а командует ею какой-то Сахаров.

— Молчанов… Сахаров… — протянул Алеша в раздумье. Он наклонился и, подняв лежавшую у забора астру, стал расправлять привядшие лепестки. — В самом деле, не слыхать было про таких.

— Колчак, Семенов, Каппель, Калмыков, Меркулов… теперь вот эти! Сколько их еще повылазит на нашу голову? — спросил, не ожидая ответа на свой вопрос, Марк.

Озорно приподнявшись на цыпочки, Алеша взъерошил темную россыпь Шуриных волос:

— Может, Сахаров последний, и суждено нашему Макару срубить эту сахарную голову. Ведь срубишь, Марк, если пойдешь?!

— Или он срубит мне, — снова помрачнел Марк. Шура и Алеша переглянулись.

— А у него руки коротки! — беспечно воскликнул Шура и, запрокинув голову, негромко запел:

Мы кузнецы, и дух наш молод,

Куем мы счастия ключи…

Алеша и Марк подхватили знакомый мотив.

17

Густые сумерки окутали притихший город. Электричество не горело. По необъяснимой причине на электростанции опять выбыли из строя котлы. Пустынным берегом Амура в сторону Рогатки шел комсомольский патруль. Река медленно и бесшумно катила навстречу свои тяжелые волны. В прибрежных фанзах Сахаляна вспыхивали неяркие огоньки, и казалось, что тьма здесь, на левом берегу, с каждым шагом становилась гуще, таинственней и опасней.

Алеша, поправляя на плече ремень новенькой винтовки, приотстал от ребят и не спешил их догонять. Небо над головой было в низких клубящихся тучах, а память настойчиво воскрешала пронизанные солнцем дни, когда вот так же с ружьем за плечами, уходил он с братом Евгением в сопки. Охотились на фазанов, случалось застрелить и косулю. Как это было давно. Ведь тогда еще жива была мама. Она могла и порадоваться их удаче, и ласково пожурить, если припоздали, и приготовить из дичи вкусный обед.

Что-то долго нет писем от Евгения. Придет ли в воскресенье Федор? Хорошо бы показать ему, как оружейному мастеру, эту вот винтовку… Да, все чаще и чаще приходится теперь довольствоваться дома обществом Кольки. Чего доброго они скоро станут вместе ходить на реку и ловить на удочку чебаков и косаток. Сюда вот, на мол… Бр… какая скука! Он глянул на длинное бревенчатое сооружение, вдававшееся в Амур чуть ли не до его середины, и вдруг бросился догонять идущих впереди ребят.

— Слушай, ты ничего не заметил? — спросил он обернувшегося на его шаги Шуру.

— Нет, а что я, собственно, должен был заметить?

— Видишь, огонек? — указал Алеша на дальний конец мола. — Он то вспыхивает, то угасает. Видишь? Видишь?

— Что за дьявол, сигналит кто-то. Слышь, Петро, — окликнул он старшего их группы, Кузьмина. — Кто-то знак на ту сторону подает. Алешка первый заприметил, но я тоже видел.

Петр со всех ног бросился к молу. Алеша и Шура, придерживая винтовки, бежали следом.

— Нет, так негоже… — приостановился Кузьмин. — Ты, Рудых, беги и веди сюда остальных ребят. Прощупаем, кто тут безобразит.

Движения у Петра легкие, быстрые. Алеша невольно подражает своему командиру. Они крадутся вдоль мола, бесшумно, как большие темные кошки. Ветер разметал тучи. Небо прояснилось, и сразу посветлело. Слышно только слабое шуршанье гальки да прерывистое дыхание Кузьмина. Он не может дышать иначе. Петр до недавнего времени был литейщиком — у него затронуты легкие. Две недели тому назад он стал секретарем Горбылевского райкома комсомола.

— Ведь не померещилось же вам? — Кузьмин повернул к Алеше худое лицо, облизнул пересохшие губы. — Никого…

Комсомольцы наклонились над парапетом: внизу обесцвеченная временем бревенчатая стена, под нею галечник. В конце мола, где дно реки сильно углублено, бурлит и плещется вода. За нею, вот она — рукой подать — чужая сторона. Кому чужая, а кому…

И будто в ответ на тревожное раздумье, мигнул на маньчжурском берегу огонек-светлячок. Вот опять вспыхнула звездочка голубая. Алеша машинально стал считать голубые отблески: мигнет-потухнет, мигнет-потухнет…

— Чуешь? Девять раз подряд. А внизу лодка. Вон на волнорезе болтается, — показал рукой Кузьмин.

Они склонились ниже, стали рассматривать ее сверху. Лодка как лодка, чьи-то заботливые руки привязали ее к ввернутому в стенку мола кольцу. Сухие весла вынуты из уключин и уложены на дно.

— Он, гад, еще не успел удрать, — шепнул Кузьмин. — Оставайся здесь, Лешка, глаз с Сахаляна не спускай, да и назад поглядывай, как бы кто под девятое ребро ножом не ткнул. А я пойду хозяина пошукаю.

Снова бесшумно движется вдоль перил Кузьмин. Над Сахаляном сгрудились облака, там теперь темно и тихо.

— Стой, стой, сволочь! — крикнул внизу Петр. И на правом берегу тревожно заметалось голубое пламя. Алеша съежился, по спине пробежал холодок. Снова девять вспышек. Что же это значит?

Где-то в отдалении грохнул выстрел, и сразу же, как горох по пустому ведру, защелкали внизу другие. Кто- то негромко вскрикнул. Вцепившись в парапет, Алеша соскользнул по шершавой стенке мола, падая, больно зашиб коленку, но тут же поднялся и сорвал с плеча винтовку. В этот миг что-то громыхнуло, обожгло глаза. Столб мелкого щепья, песка и гальки хлестнул по лицу и отбросил его на стенку мола.

Алеша очнулся от холодной струи, обтекавшей лицо и шею. В голове гудело. Рот был полон густой и вязкой слюны с солоноватым привкусом крови. Веки, будто склеенные, не раскрывались. Звучали чьи-то голоса, но смысл слов не доходил до сознания. Он слабо застонал и попытался подняться. Его подхватили сильные руки и снова опустили на что-то мягкое, с приподнятым изголовьем.

— Осторожнее, он тоже ранен! — донесся, будто из- под земли, голос Шуры, и на лоб легла теплая рука: — Лежи, лежи, на дошке теплее.

— Нет, его просто оглушило, — это голос Вениамина. — Счастлив твой бог, Лешка! Угол-то у мола вон как расщепило гранатой!

— Эх, контра ушла! Своими бы, суслика, руками!

— Петро, Петро! И нужно же было случиться такому…

— Если бы мы на тех двух не напоролись, вовремя бы поспели: этот внутри мола отсиживался. Сделал дело и ушел.

— Ушел на веслах. Вдогонку палить не станешь: чужой город прикрыл бандита.

— Лешку и Петра отвезем, потом вернемся за теми. Трупы на ту сторону не сбегут. Там их два?

— Обоих уложили. Видно, они этого прикрывали. А вот и подвода!

— Куда их понесло? Повылазило им, что ли, обратно заворачивают!

— Не кипятись. Боязно людям: время за полночь. Догнать надо.

— Лады, ребята, пошли!

…Алеша открыл глаза. Прямо в лицо светила полная луна. У ног его лежал Кузьмин, без шапки — белый, спокойный, с плотно сжатыми губами. Теплый ветер, летевший из Маньчжурии над самой водой, перебирал его волнистые волосы, разглаживал морщинку меж бровей, пытался приподнять тонкие веки, навсегда закрывшие впалые глаза. Крови было немного. Она стекала темной струйкой к ногам убитого и закрашивала ворчавший из протоптанного бродня пучок соломы. Пальцы его были сжаты, будто Петр пытался что-то удержать в них и унести с собой. Алеша поднялся на колени и попытался распрямить эти пальцы. Они не поддались его усилиям, крепко зажав песок и речную гальку.

«Земля… родная наша амурская земля. Я ведь тоже мог бы вот так же», — подумал Алеша. Он попытался встать на ноги, но голова закружилась, и он снова упал на распростертое тело товарища.

Пароконный тарантас, на железном ходу, был вместительный, удобный, до верха набитый сеном. Сначала подняли и положили убитого Петра, потом, чуть в сторонке от него, все еще не подававшего признаков жизни, Алешу.

— Езжай с ними, Марк, — сказал непривычно сдержанно Гамберг. — Здесь к больнице не подняться, придется берегом крюк давать и по Большанке…

Марк утвердительно кивнул, вспрыгнул на тарантас и стал моститься в. изголовье лежащих, чтобы удобнее было принять на колени голову Алеши. Галька скрипнула под колесами, завизжала истошно, кони дружно рванули вдоль Амура. Возница тронул вожжой, и они стали забирать влево, пока не вымахнули на пологий спуск, между травянисто-зеленой Духовной семинарией и серой громадой Кафедрального собора.

Молодая луна в высоком небе равнодушно светила в меловые лица. Если бы не легкая, ощущаемая пальцами, теплота, Алешу тоже можно было принять за мертвого. Марк закрыл глаза: лунные ночи, светлые ночи, которые так нередки на Амуре осенью, уже не будили в Марке счастливых воспоминаний. Два года тому назад, в ночь с 28 на 29 августа, он с группой таких же безусых, каким он был тогда, партизан приступили «к капитальному ремонту Амурки». Сколько железнодорожных мостов запылало в ту ночь, он затруднился бы теперь сказать. Мосты были деревянные, устоявшиеся, высохнувшие под жарким амурским солнцем, и осветили они округу не менее ярко, чем эта полноликая луна. Операция удалась на славу, но не порадовала никого. Все они знали, что на смену этим мостам придут железные, вечные, но все равно было жалко неказистых, прежних, как все, что создано живой и пытливой мыслью, запечатлено сначала на бумаге и кальке и воплощено в жизнь, как творение многих и многих человеческих рук. Страшным усилием воли он отогнал это воспоминание. Но память уже услужливо воскрешала другие безрадостные картины, и он подумал, что боль, сжавшая сердце, там, на берегу, была уже не первой его болью, а той, прежней, затаившейся где-то в самом дальнем уголке сердца, и никогда не затихавшей болью. Нет, ни одна из прожитых им ночей не оставила ему добрых и светлых воспоминаний. Он морщил лоб и в памяти, неожиданно, возникло утро. Утро, сулившее так много.

Легкий ветерок срывает с придорожных кустов сморщенные листья и гонит их вдаль вместе с клочьями синеватого тумана. Солнце только что взошло. В его лучах искрятся сухие былинки, вздрагивают, будто оживая вновь, блеклые осенние цветы.

Выпрямившись во весь свой высокий рост, Георгий Бондаренко жадно вдыхает свежесть раннего утра. Он явно взволнован и, пытаясь скрыть волнение, быстро, раз за разом, проводит рукой по спутанным волосам. Люди знали его, как смелого разведчика, как молодую и славную ветвь боевитой семьи Бондаренко, из которой шестеро, не задумываясь ни на минуту, кинули сытую, насыщенную трудом и смыслом, жизнь в родном, еще дедовом, доме и разделили судьбу амурских партизан, со всеми ее превратностями и невзгодами, от ледового похода повстанческой армии до этих, последних дней.

И вот они, бывалые партизаны, греясь на осеннем, негреющем солнце, дымят едким самосадом, перекидываются негромкими шутками и взглядывают добрыми, отцовскими глазами на юного, только что избранного командира, разделяя и его волнение и его справедливую гордость. И он очень хорош и открыт в эту минуту, с сияющими смелыми и честными глазами, в ловко облегающей крупное тело гимнастерке и начищенных до блеска высоких, хромовых сапогах.

А потом над степью плыла, вот такая же, лунная ночь, и дядя Георгия, Василий — он теперь в правительстве ДВР — сидя у стога сена, говорил молодому командиру отряда и его связному Марку:

— Начало славное, ребята! Будем и в дальнейшем разрушать телеграфные линии и железнодорожные пути и мосты, будем взрывать подвижной состав врага. Только запомните одно: на этом этапе борьбы с белыми и интервентами, как никогда, нужна взаимная выручка и поддержка, нужна полная согласованность всех действий.

— Я анархии в своем отряде не допущу! — пылко воскликнул тогда Георгий. И тут речь пошла о вновь созданном пропагандистско-издательском отделе и о том, что скоро у партизан будет своя таежная газета, с простым и призывным названием «Красный клич». Они мчались тогда, а не шли, партизанские дни и ночи, от которых и врагу и небу становилось жарко.

И когда разведчики принесли весть, а военно-полевой коллектив отдал приказ, партизанский отряд Георгия Бондаренко одним из первых был у волостного села Тарбогатая, где кулацкая семейщина затеяла недобрые дела.

Еще до первых заморозков у тарбогатайцев шла лихорадочная работа: рылись окопы, строились бревенчатые укрытия, все село опоясывалось проволочными заграждениями, принимая все более суровый и неприветливый вид. Кулацкая верхушка договорилась с интервентами — не по-староверски хлебосольно был принят и размещен большой японский отряд. А вскоре в Тарбогатай стали съезжаться богатеи и из Листвянки, Заливки, Селитьбы, Николаевки. Ополчалась богатая семейщина на новую, народную Советскую власть. Стягивались и партизанские отряды. Было принято решение штурмовать мятежников в ближайшую же ночь. Но за несколько часов до боя обнаружилось, что не пришел один из крупных партизанских отрядов.

— Собираются, как на свадьбу, — сказал командир Бондаренко, узнав об этом, и вдруг вспылил: — Терпеть этого больше невозможно. Дисциплина для всех одна. Бой начнем точно в назначенное время. А об этом отряде скажем свое слово потом…

Он знал, что людей не хватало и сам вызвался с группой партизан проникнуть в село и вызвать панику и растерянность изнутри. И вот они бесшумно крадутся по затихшей к ночи сельской улице. За тесовыми заборами, гремя цепями, негромко взлаивали чуткие сторожевые псы. У волостного правления зияли окопы, с чердака, в смотровую щель, зловеще подмигивал глазок пулемета.

Семнадцать домов вспыхнуло тогда в одно мгновение, и ночь стала светлой, почти такой, как сегодня, только на белый снег падали красноватые отсветы, и он плавился и дымился. Они выбрались из села огородами, присоединились к своим, и, не мешкая ни минуты, Георгий повел их на приступ. Село будто обезумело: на улицах с винтовками и берданами в руках метались семейские, визжали бабы, пытаясь спасти свое добро, ревел, вылетая из распахнутых стаек, испуганный рогатый скот. Зябко поеживаясь, в наспех накинутых иманьих шубах, топтались японцы. И, как всегда в рассветную пору, звонкоголосо горланили самодовольные петухи.

— А ведь мы маху дали, — сказал кто-то из пожилых партизан. — Нужно было нападать врасплох. Взбаламутилось все село, и светло, как днем.

— Нам на руку эта паника, — сказал Бондаренко. — Вперед, за мной!

На первой же улице, у большого бревенчатого дома, завязалась ожесточенная перестрелка. А в узком переулке, слева, поднялась какая-то непонятная возня и кто- то приглушенно крикнул:

— Сюда, товарищи, сюда!

Бондаренко только мигнул ему, Марку, и бросился на крик.

— Кто идет? — окликнули их из-за угла дома.

— Командир отряда Бондаренко, — отозвался Георгий.

Дружный залп заглушил его слова. Георгий упал навзничь.

— Беги, зови… — может, это тогда только послышалось. Марк кинулся к своим.

— Бондаренку убили, — крикнул он и пошатнулся, у ног его набегала темная, лужа крови, левая рука висела, как плеть. Ему стали делать перевязку. Он твердил, как в горячечном бреду:

— Их там немного. Возьмем живыми…

Но к староверам уже подоспело подкрепление. Их меткие выстрелы держали партизан на расстоянии и никто из них не знал, что Георгий был еще жив. Семейские раздели его и бросили замерзать на снегу. Уже развиднялось, когда бывший фронтовик Яков Назаренко волоком вытащил молодого командира за поскотину. Завернув в тулуп, его вместе с Марком уложили на пароконку и повезли на ближайшую мельницу. Георгий потерял много крови. Его лихорадило и он скоро начал бредить.

— Марк, — спрашивал он раз за разом, — отряд еще не подошел?

Марк, глотая слезы, пытался ему ответить. Но голос не доходил до сознания командира.

— Дисциплина у них… — сказал он внятно. — Говорил я дяде Василию… говорил…

Молоденький партизан, гнавший лошадей во весь опор, откидывал ворот тулупа и проводил рукой по выпуклому лбу командира, Георгий умолкал, потом спрашивал еще более нетерпеливо:

— Где мой Гнедко? Гнедко мой где?

— Нет твоего Гнедка, — отвечал ему Марк, — нету.

— Раздели, сволочи, — видимо, приходя в себя, сказал Бондаренко. — И кольт мой взяли, а я его в бою добыл, кольт…

Слова Георгия стали невнятными. Он опять потерял сознание и очнулся уже на мельнице. Лежа с закрытыми глазами, он улыбнулся:

— Раз на мельнице, — значит, я еще маленький. Все хорошо… Просто мне нужно выспаться. Очень хочется спать. А сегодня мне исполнилось девятнадцать. Девятнадцать лет, хлопцы, вашему командиру! — Он вытянулся, гаснущим уже взором глянул в склонившиеся над ним лица. — Теперь уже скоро, — сказал он внятно, и с этими словами умолк навсегда…

— Никак сон сморил тебя, парень?

Марк вскинул глаза. Лошади стояли. Бородатый возница смотрел на него вполоборота. Над широкими ступенями, робко пытаясь соперничать с луной, чуть мерцала тусклая лампешка Красного Креста. Справа, за решетчатой оградой, шумели серебристыми вершинами тополя городского сада.

— Нет, я не спал. — Он соскочил на землю и подхватил обеими руками вытянувшееся тело Алеши. Оно было легким, податливым и гибким, и все это убеждало, что в нем еще теплилась жизнь.

Марк стал подниматься по каменным ступеням. Лунный свет падал на полудетское лицо Алеши холодно, безжалостно и ярко. Густые тени тополей скользнули по лицу, как тени распада, и вдруг, не ко времени, подумалось, что этому лицу, может, и не суждено повзрослеть.

18

…Двумя часами раньше перестрелки правым берегом Амура возвращались с прогулки генерал Сахаров и Марина Гамова. В руках генерала была гибкая только что срезанная им лозина. Он похлопывал ею по своим английским крагам, негромко напевая:

Невольно к этим грустным берегам

Меня влечет неведомая сила…

— Почему я сюда приезжаю, Марина Михайловна, вы должны догадаться сами, — сказал он, приостанавливаясь, и, взяв крупноватую руку казачки, поднес к своим подстриженным и раздушенным усам. — Так редко вижу вас, по, когда это возможно, вознагражден полностью. Я счастлив! Но почему вы никогда не бываете в городе: в кинематографе, в казино?

— Право, не знаю. Я привыкла: мы всегда жили так уединенно, — ответила Гамова.

— Зачем же вам уединяться? — Сахаров глянул ей прямо в лицо своими выпуклыми глазами. — Конечно, я вам верю, что Сахалян не вызывает особого интереса, но… вы могли бы отсюда уехать. Харбин, Шанхай… Токио… Там общество, где вы могли бы блистать, не размениваясь на мелочные заботы. Скажите, о чем вы мечтаете, и я осуществлю эту мечту! Итак, на выбор — Осака, Вашингтон, Нью-Йорк? — Сахаров облизнул губы. — Ведь у вашего мужа чертовски много денег. Я мог бы на него повлиять…

Бледно-розовые губы Марины раскрылись и тихо прошелестели:

— Мне бы в наш Верхне-Благовещенск. Каждый день хожу и на него смотрю. Верите, когда черемуха там цвела, белая, как кипень, места я себе не находила: выйду на берег, упаду и плачу. Машет черемуха ветками, манит меня, зовет! У нас возле школы и дома, на задах, видимо-невидимо ее было… Вплавь бы пустилась, я ведь в девичестве Амур переплывала и сюда и обратно! Ляжешь, бывало, на косе, отдохнешь… Думалось ли тогда, что здесь мыкаться придется?! А теперь, атаман мой говорит, пристрелить могут. Чудно… наши, русские, по мне, по женщине, палить начнут. Не верю! Это наши по ихним ребятишкам стреляли! Беркутов этот, страсть-то какая… парнишка молоденький, а хуже палача натворил. Не примет земля амурская такого. Вплавь бы пустилась, — повторила она тоскливо.

— Верю, — притворяясь растроганным, сказал Сахаров. — Верю и преклоняюсь. Я сам патриот… — он шагнул к Марине, обнял ее за плечи. Гамова глянула на него удивленно, вывернулась, отступила, прижалась к дереву и спрятала лицо в ладони. Плечи ее тряслись. Сахаров не мог понять, плачет она или смеется. Он стал целовать ее волосы и шею.

— Я вам не игрушка, — сказала вдруг, выпрямляясь, Марина.

— Простите, я вас не совсем понимаю, — отступая на шаг, бормотнул смущенно Сахаров.

— Ну, я-то вас распрекрасно поняла: не в ту дверь стучитесь, ваше превосходительство. Вам бы к Хорвату податься.

— О чем вы, дорогая?

— Об этом самом: денежки-то, амурские, что душеньку вашу тревожат, у него, у всероссийского правителя.

— Да что вы говорите? — невольно вырвалось у генерала.

— У него, у него! Через моего дуралея он теперь миллионщиком стал. А Иван человек маленький, что и пристало к пальцам, так уж не про господ, а про свой расход. Поняли теперь? Уйдите-ка подобру!

— Хорошо, я подчиняюсь вашему приказанию, — щелкнул каблуками генерал.

— Нет, постойте! — Марина схватила Сахарова за руку. Ногти ее впились в генеральскую ладонь, другой она охватила его шею и горячо зашептала в ухо: — Забудьте про Приморье, верните нас домой. Ничего не пожалею!.. Я знаю, вам деньги нужны. Много денег… На такое дело я у мужа из сейфа выкраду, подпись его подделаю на чеке, коли на то пойдет. Только верните сначала…

На садовой дорожке зашуршал гравий, не спеша, в развалку навстречу им шел Гамов в распахнутой бекеше и матерчатых, на толстой войлочной подошве, туфлях. На его губах играла благодушная усмешка.

— Ты бы, Марина, кормила нас скорей, — сказал он, беспечно помахивая цепочкой с ключами. — Беги, вели на стол подавать. Да чтобы все кипело, с паром, с жаром, только бы с огня!

— Все у тебя еда на уме, — недовольно поморщилась Марина и заторопилась: — Я сейчас, сейчас… — Она почти бежала по дорожке. Мужчины шли за нею следом, любуясь легкостью походки и очертаниями тающей в синеватом сумраке стройной фигуры.

— Какова? — сказал, посмеиваясь, Гамов. — Это я ее нарочно поддел. Люблю, когда сердится! Королева, а?!

— О, да! Вам повезло, атаман. — Сахаров не нашелся, что еще добавить. Ему вдруг стало невыразимо тоскливо, и он с предельной ясностью ощутил, что, завладей он сейчас не только миллионами Гамова и Хорвата, но и всеми сокровищами Голконды, не вернет он этой женщине кусок родной земли, где она впервые увидела свет и в которой хотела бы покоиться после смертного часа. Сахаров хмурился и смотрел себе под ноги. Под деревьями было темно, и, не видя лица расстроенного генерала, Гамов стал поддерживать его под локоток, опасаясь, что тот может споткнуться.

— Распорядитесь, чтобы в девять просигналили на ту сторону, — сказал сухо Сахаров. — Я жду Беркутова уже третий день. — Он остановился, вслушиваясь в дробный перестук молотков. — Где это заколачивают… будто крышку гроба? — спросил брюзгливо генерал.

— Должно, мальчонка озорует, пойти надрать постреленку уши! — Гамов быстро зашагал к дому. Сахарову вовсе незачем было знать, что в задних комнатах готовят к отъезду сундуки. Экс-атаман решил уехать без помпы, попросту говоря, тайно. Куда? Об этом не знала пока даже Марина. Покидая старых друзей, Иван Михайлович вовсе не собирался заводить новых.

Остановившись под огромным вязом, Сахаров закурил папиросу и, любуясь деревом, провел рукой по коре.

«Экий исполин! — Вдруг он вздрогнул, вспомнив, что в тот злополучный день, когда были убиты на левом берегу дети, под этим деревом застрелился старый полковник Краевич. — Чудак… сдали нервишки. Смерть — это тлен… распад… забвение! А в жизни есть все для того, чтобы быть счастливым, и нужно овладеть только одним искусством: брать, ничего не давая взамен».

Беспечно насвистывая арию из «Русалки», генерал направился на призывные огни незашторенных окон гамовской столовой.

…Беркутов вернулся бы в тот вечер и без сигналов. С ним должны были приехать связные, проникшие в Амурскую область со стороны Якутии. Их он и поджидал у мола, когда засигналили из Сахаляна, а он имел глупость ответить. Пришлось уходить одному. А как же иначе? Броситься на выручку, подставить лоб под пулю? Нет уж, пожалуйста, увольте…

Донат выпрыгнул из лодки. Она покружилась на месте, и течение медленно повлекло ее вниз. Весла в уключинах то поднимались, то опускались, как крылья подбитой птицы, которой никогда уже не взлететь.

Увязая по щиколотку в рыхлом песке, Беркутов выбрался на крутую извилистую улочку и начал подниматься вверх. Сахалян, казалось, спал, по это был дурной и тревожный сои. За щелястыми ставнями хибарок слышались стук игральных костей и возбужденные гортанные голоса. Хозяин опиекурильни, уложив гостей, сидел на пороге, обхватив руками иссохшие колени, и, тихонько подвывая, мечтал о лучших временах.

Было уже за полночь, когда Беркутов добрался до пристанища. Белый дом с железными ставнями походил на маленькую крепость. В саду потрескивали ветки и шуршала сухая листва. «Мой дом — ваш дом», — любит приговаривать, потирая ручки, генерал Сычев. Врет! Когда-нибудь он отыграется на своем гостеприимстве.

Донат открыл дверь своим ключом. Дремавший на покрытых вытертой лосиной баулах денщик вскочил и обалдело уставился на офицера.

— Ладно уж, дрыхни, чертов защитник. Впрочем, приготовь мне помыться. — Беркутов опустился на низенькую скамейку: — Сними сапоги.

Став на колени и стараясь не дышать, солдат осторожно стащил намокшую обувь. Беркутов в шерстяных носках прошел в облицованную кафелем ванную. Денщик вошел за ним следом, пошуровал в узкой печурке, подкинул смолистых поленьев. Под серым пеплом забегали огоньки, вывернулись, охватили дровишки.

Вода лилась из обоих кранов. Беркутов, медленно раздеваясь, смотрел на нее не мигая. Много воды утекло с тех пор, как он вылетел из родного гнезда и стал скитаться по чужим городам. О если бы так же текуча и невозвратима была память! Игорь Городецкий истлел в маньчжурской земле. Рифман расплевался с Сычевым и удрал в Приморье. Парнишка с булыжной фамилией оказался большевиком. Гамберг подвизается в красной прессе. И только в его судьбе нет зримых перемен. Видно, черт и на самом деле его с Сахаровым веревочкой связал…

— Ваше благородие, горячо?..

— Спрашивают тебя, дубина! Поди прочь! — Только когда за денщиком закрылась дверь, Донат осознал, что солдат спрашивал, какой должна быть вода, а ему почудилась насмешка. Нервы!..

Горячая вода подействовала успокаивающе. Все-таки хорошо, что, бывая наездами в Сахаляне, можно не пользоваться услугами гостиницы «Черный Дракон».

Донат расчесал волосы. Побрился. Сунув ноги в мягкие туфли, приоткрыл дверь и выглянул в столовую, из которой был ход в мезонин. Сычев истуканом сидел у остывшего самовара, уткнув нос в книгу. Лицо у него было жеваное. На круглые плечи поверх шерстяного белья накинут стеганый атласный халат. Скрипнула половица. Истукан вскинул мутные глаза. Губы поползли вверх, лицо оживилось.

— Вы?! Неожиданно и мило. Ну как съездилось? От Сахарова за вами присылали уже дважды. Сейчас прикажу подать ужин! Так каковы успехи?

— Как видите, здрав и невредим. — Донат ухватился за перильца лестницы. — Прошу не беспокоиться. Я не голоден. Чертовски хочется спать!

— А я, знаете, страдаю бессонницей. Перечитываю Мольтке. Вы знакомы с трудами Мольтке?

Гася улыбку, Беркутов ответил как по разговорнику:

— Нет, я не знаком с трудами Мольтке.

— Жаль. Очень жаль.

— Я тоже сожалею, — ответил Донат и стал подниматься к себе.

В мезонине, пропитанном застарелыми запахами псины, табака и пыли, он расстелил на тахте клетчатый плед и лег, не раздеваясь.

Ужин, столь поспешно отвергнутый, тревожил воображение. Спуститься вниз? Но Сычев вопьется, как голодная пиявка. Ему нужен собеседник, вернее, терпеливый слушатель. Возникнет нудный, как жевательная резинка, разговор. Значит, Сахаров снова в Сахаляне? К черту! Сведения, добытые на той стороне, едва ли всерьез обрадуют генерала.

Валяешься здесь, как собака, и башка трещит от раздумий, а часом раньше ее чуть не просверлили пулей. И эта вот рука опять кого-то там укокошила. Черт их носит вдоль Амура, эти патрули. И те два дурака наверняка погибли, А генералы тешат себя химерой, что в Амурской области можно подготовить взрыв изнутри. Черта с два! Те, кто был нетерпим к Советам, давно оттуда убрались. А те, кто остался, при буфере перекрасились и не хотят замечать, что он красный, красный!.. У одних сохранились собственные выезды, другие имеют еще пароходы. Отцы семейств откровенно признаются, что разруха на транспорте приносит им большие барыши. Еще бы! Амурский хлеб не попадает в Советскую Россию, а устремляется через Амур в Маньчжурию. Бойкие негоцианты перепродают смолотую в Харбине из амурской пшеницы муку в Забайкалье. Забайкальский скот опять-таки гонится в Маньчжурию, а белое Приморье закупает у китайцев мясо. Попробуй разберись в этом круговороте! Но те, у кого крепки старые связи, отлично разбираются и делают дела. А их милые чада, томясь по «настоящей жизни», танцуют в уютных особнячках танго, невнятно бормоча, что «все это ненадолго, вот придут наши». И этот стонущий, надрывный, перемахнувший Амур мотивчик, и эти мерзостные слова:

В лохмотьях сердце,

В лохмотьях сердце,

Эй, рвань Харбина,

Танцуй канкан…

Рвань Харбина — это мы, белое офицерство. Да, да! Рядимся в лохмотья, как тати, в ночи пробираемся на породившую нас землю, и нет у нас на ней ни от ветру затулья, ни от дождя покрышки. Голы и нищи мы на ней телом и духом. Мысли кружились, как по заколдованному кругу…

Беркутово Гнездо развеялось по ветру. Маргарита вышла замуж и куда-то уехала. Во всем, что с ним случается, виноваты большевики. А Бондарев? А Буров? А Булыга… нет, кто бы мог подумать? Упрятаны в тюрьму даже чудные дети природы братья Кузины. Они-то знали, что делать, и все учащали свои визиты в город. Какая случайность их погубила?!

В дверь поскребся денщик и глухим голосом сообщил, что прислали от генерала Сахарова. Беркутов скрипнул зубами и стал торопливо обуваться.

19

С тех пор как в бухту Золотой Рог вошел японский крейсер «Ивами», а следом за ним английский «Суффолк», хмурый Владивосток уже ничему не удивлялся.

Сколько сменилось правительств? Сколько пролито крови? Кто был страшнее: прискакавший из Харбина генерал Хорват, объявивший себя «временным правителем России», или владивостокские спекулянты братья Меркуловы, поклявшиеся вытравить из людской памяти само слово Советы?

Вот уже годы, как Владивосток отрезан от центра страны — от Москвы.

Двое суток ревел над городом свирепый тайфун, сыпал сухим и колючим снегом, тут же сметая его в бухту Золотой Рог и покрывшийся тонкой ледяной коркой Амурский залив. На третий день, — когда тайфун ослабел и сквозь рваные облака проглянуло бледное, больное солнце, — по городу пронеслась весть, что генерал Молчанов отправляется в «крестовый поход на Москву». И это тоже никого не удивило. Мало ли перебывало во Владивостоке шалых генералов, мало ли какие бредовые идеи приходили в их головы? В поход так в поход, в крестовый — скатертью дорога!..

Иной обыватель уточнял:

— Затеряется Молчанов, как другие затерялись, потешившись напоследок.

Однако сам Молчанов был, как никто, уверен в успехе. Ему импонировало, что генерал Сахаров подчинился ему беспрекословно. Перейдя возле Имана границу, Сахаров провел свою кавалерийскую бригаду через Хулин и вот уже десятые сутки двигался по китайской земле вдоль границы, не теряя из виду Уссури.

Генерал Молчанов лично проследил, как грузились его войска. Сосредоточенный и хмурый, он прошагал вдоль длинного состава, осеняя крестным знамением каждую теплушку. Дойдя до конца поезда, генерал оглянулся на покидаемый город.

Глазастыми ласточкиными гнездами лепились по склонам сопок деревянные домишки. Сиял золотыми главами собор, где час тому назад был отслужен торжественный молебен. Когда пели: «Возбранному воеводе победительная», дамы сморкались в надушенные платочки, генерал растрогался, и теперь ему казалось странным, что никто не провожает его, как героя. Никто! А ведь он знал, что сюда уже не вернется. Выполняя историческую миссию спасения России, можно быть уверенным, что благодарная родина не отпустит больше своего избавителя от большевизма в столь отдаленные и неприветливые края. Владивосток еще вспомнит о нем и пожалеет.

— С нами бог! — тягостно вздохнул Молчанов и повернул к своему вагону. Рослые адъютанты подхватили генерала под руки и подняли на прикрытую ковровой дорожкой ступеньку салон-вагона. Молчанов дал знак к отправлению.

Подняв блестящие, как у архангелов, медные трубы, музыканты грянули «Боже, царя храни». По дряблым щекам генерала катились бисеринки слез. Лязгнули буфера. Дымное облако окутало паровоз и траурным шлейфом потянулось за вагонами, теплушками и открытыми платформами, на которых стояли затянутые брезентом орудия, походные кухни и ящики медикаментов.

«Крестовый поход» начался. Было 21 ноября 1921 года.

В этот самый день и час шустренькая машинистка из канцелярии политехникума приоткрыла дверь аудитории, где шли занятия по сопротивлению материалов, и тоненьким голоском пропела:

— Алексею Гертману срочная телефонограмма! Алеша вскочил и вопросительно посмотрел на преподавателя, инженера Троицкого. Тот высоко вскинул брови, собрав гармоникой лоб, приготовился к отпору. Он хотел пояснить, что во времена его студенчества в аудитории не врывались стриженые девицы и студенты, сидя на лекциях, не отвлекались посторонними делами. «Вот поэтому-то мы и стали специалистами своего дела», — хотелось ему закончить эту длинную тираду. Но он сдержался, пожевал сухими губами и негромко сказал:

— Что ж, идите, если там так срочно, — и отважился на колкость: — Вы становитесь государственным деятелем, политехник Гертман. Если так пойдет и дальше, наша сухая проза станет для вас излишней обузой. Надеюсь, вы великодушно простите, если мы не станем вас дожидаться и продолжим свои занятия?

— О, разумеется! — невольно вырвалось у Алеши.

Прервав свои объяснения, инженер пристально следил, как Алеша складывает учебные пособия и, теряясь под его неприязненным взглядом, делает все невпопад: уронил циркуль, потом, линейку и наконец, оправив на рубахе пояс, быстрым и легким шагом направился к двери. Заметив встревоженный взгляд Марка, он улыбнулся: «Что бы это значило?» — спрашивал тот глазами. Алеша пожал плечами и вышел.

— Из облкомпарта, — сказала поджидавшая его в коридоре канцеляристка, — срочно на совещание, — и, сунув узенькую бумажку, где добросовестно было изложено то, что она уже успела сообщить на словах, побежала по коридору.

Совещание уже началось, и когда Алеша вошел в переполненную комнату, на него даже не взглянули.

— Эхма! Да об чем разговор? Мы, коммунисты, пока еще не живем, а находимся в отпуске у смерти! И жены знают об этом, и детишки догадываются! — воскликнул Николай Печкин, в недавнем прошлом мельничный рабочий, заведовавший теперь продотделом облисполкома. — Вот оно, товарищи, как аукнется, так и откликнется. Это я к тому говорю, что неспроста у Америки с Японией эти печки-лавочки начались… — По залу прошло легкое движение, словосочетание, употребленное Печкиным, высекло искорку веселья. Секретарь облкома укоризненно покачал головой:

— Товарищи, товарищи, текущий момент… Продолжайте, товарищ Печкин.

— В июле, значит, — развивал свою мысль не догадывавшийся о причине смеха Печкин, — Америка приглашает Японию на Вашингтонскую конференцию, где, ни много ни мало обсуждается «Сибирский вопрос». Пили, значит, они чаи, разговаривали и договорились…

В августе, когда открылась Дайренская конференция, значит, представителей нашей Дальневосточной республики и Японии, та Япония, как на тарелочке, преподносит нам своих «семнадцать требований». Вот такие печки-лавочки. Ясно, товарищи, я говорю?

— Ясно! Ясно! Яснее быть не может! — раздались с мест молодые голоса. Печкин отпил воды и сцепил пальцы рук:

— У Японии, значит, после американских чаев аппетит разыгрался: подавай им Владивосток — они сделают его вольным городом! Рыбку и морского зверя из наших морей-океанов станут до последнего малька вычерпывать, до последнего белька бить, ты слова им не моги сказать. Так?! Требуют подорвать и потопить весь наш флот, военный флот, на нашем Тихом океане и никогда не иметь его более. Этта же… этта же удумать такое! Этта же вам не крейсер «Варяг», а ведь мы его, до сей поры, без слезы петь не можем. Не знаю, как вы, а я вот пою и плачу, плачу и пою. И таких требований, ровным счетом, семнадцать, как на блюдечке преподнесли… Вот, товарищи, все. Я кончил.

«Мобилизация», — запоздало подумал Алеша и огляделся. Вениамин сидел рядом с Еленой, взволнованный, с пылающими щеками. Она взяла его тонкую руку и пожала. Вениамин глазами указал ей на заведующего областным отделом народного образования Харитонова.

Иван Васильевич не спеша протирал стекла очков, в старенькой, перевязанной ниткой оправе. Алеше вспомнился Николаевск, горячий ночной спор с Тряпицыным, пустынные улицы, бешеный, дробивший на Амуре лед, ветер и тоскливое смятение, охватившее его тогда при мысли, что чего-то уже не исправить и не изменить.

— Слово предоставляется товарищу Харитонову.

— В августе этого года, — негромко начал Иван Васильевич, — доблестные части Красной и Народно-революционной армии, в совместных действиях с монгольскими партизанами, разгромили и уничтожили японских наймитов, возглавляемых бароном Унгерном. Кажется, мог бы и микадо и его кабинет призадуматься. А они, через каких-нибудь пару дней, вот такие семнадцать требований предъявили. О них товарищ Печкин сказал, повторяться не стану, а добавить могу. Подмахни эти требования, и станет нашими предками честно добытый, кровью народной омытый, Дальний Восток японской колонией. Мы им твердо ответили: нет, никогда не бывать такому! Наглости же Японии предела не было и нет. Ее представители в гримасе-улыбочке ощерили зубки, с дьявольской невозмутимостью пояснили: «Нет так нет, настаивать не станем, но найдем другое русское правительство, которое с радостью договор этот подпишет». Ясно младенцу, что ориентир у них был на владивостокских белогвардейцев. И теперь вот ноябрь. И что мы видим?! Снова затеян поход на Москву. Тридцатитысячная армия из офицерских чинов и кулацких сынков — чалдон и староверов посажена на коней и в бронированные вагоны. Враг снова топчется на подступах к Амурской области. Было время, он исходил ее вдоль и поперек: выгребал хлеб и сало, свертывая головы и людям и птице, тащил овчинные тулупы и угонял добрых коней. Но не запылают вновь амурские села, не станут рыться на пепелищах обездоленные сироты и вдовы. Да, пришло и наше время брать оружие и отправляться на фронт. И одна нас гложет сегодня забота: оставить на своем месте людей, способных во вражеском окружении отстаивать так же уверенно, как это делали мы, не дарованные, а добытые ценою тяжких лишений и жертв свободы…

Низко склонив темнокудрую головку, быстро строчила протокол глухо покашливавшая и еще более похудевшая Сарра Шкляревская. Мужские лица были сосредоточены и суровы. Речь шла уже не об уходе на фронт, что было делом решенным, а о том, как расставить силы, чтобы оставшиеся видели и знали, что в городе и области твердая рабоче-крестьянская власть.

Составляли список добровольцев. Елена протиснулась к столу записаться одной из первых. Вениамин громко запротестовал. Бородкин обернул все в шутку и передал ручку Алеше… Стало весело и шумно… Расходиться не торопились, будто собралась вместе большая дружная семья и было жаль расстаться хотя бы на короткое время.

Алеша шел домой не спеша, с радостным сознанием выполненного долга, но, когда вошел в свою комнатушку, увидел, что его дожидаются Марк и Шура. Колька уже спал, разметавшись на кровати. Они оба покосились на спящего мальчишку и приглушенно в один голос спросили:

— Мобилизация?!

— Да нет, с чего вы взяли? — улыбнулся Алеша, и вдруг ему стало жаль, что вот он уедет, а они остаются. Марк никогда не простит ему этого, как измену. Посерьезнев, он тут же добавил: — Но, похоже, будет. Завтра опять примемся за военную подготовку. — И с подчеркнутым вниманием стал расспрашивать Марка о заданиях на завтра.

Проснувшийся Колька сердито забубнил, что ждал его к обеду, а теперь пускай ест холодное. Сладко зевнув, мальчишка свернулся калачиком и сразу же заснул. Все трое рассмеялись, и Алеша только сейчас понял, что он очень голоден и взволнован надвигающимися событиями.

20

Алеша сидел с матерью Шуры в ее маленькой, опрятной столовой.

— Ой, как хорошо, что хоть ты пришел, Алешенька, — вздохнула она. — Все ли у тебя благополучно? Хорошо? Ну и слава богу! Сейчас я напою тебя чайком.

Видимо, Шура еще ей ничего не сказал, и Алеша, боясь проговориться, отказался от чая и хотел идти. Мария Григорьевна всплеснула руками:

— И не думай, и не думай, не пущу!.. — Все, решительно все было как год тому назад, когда он приходил сюда советоваться о Кольке.

— Что же ты стоишь у порога, как нищий? Сбегай на кухню, руки ополосни! — Спорить с этой женщиной было бесполезно. Алеша положил шапку, вымыл руки и присел к столу.

— Вот так-то, милок, будет лучше. — Она ходила, неслышно ступая мягкими войлочными туфлями по белым домотканым дорожкам. Чашки и ложечки мелодично позвякивали от ее легких прикосновений. Из буфета пахло ванилью и домашней сдобой. От всего здесь веяло милым обжитым уютом, которого так давно со смертью мамы был лишен Алеша. Будто угадывая невеселые мысли гостя, Мария Григорьевна певуче рассказывала о своем житье-бытье:

— Времена-то тяжкие пошли: за деньги ничего не купишь. Мы, будто в молодые свои годы, охотой теперь живем. Семен Федорович мой все в тайге пропадает. Волчья этого развелось! Белки, колонка нынче тьма, о косулях я уже и не говорю… Шкурки вот выделываю и сдаю. Охотничий припас на них идет, а за мясо мучку вымениваю. Оно и Шура мог бы кой в чем подсобить, да от ученья отрывать грешно.

Она пошла на кухню. Серенькая книжечка, спрятанная под шаль при встрече, выскользнула из своего укрытия и лежала, распластавшись, на полу. Алеша поднял ее. Это был «Устав Амурского Союза Молодежи». Он положил книжечку на край стола. Мария Григорьевна вошла с кипящим самоваром, маленьким и блестящим, как елочная игрушка, поставила его на край стола, придвинула корзинку с румяными тарочками, наложила в розетку варенья, посмотрела в глаза и спросила:

— А может, Алешенька, скушаешь тарелочку борща?

— Давайте подождем Шуру.

— Да разве я знаю, когда он придет? — вздохнула она и, ополоснув чашки, стала разливать чай. И потчуя Алешу вкусным, с начинкой из черемуховой муки печеньем, и расспрашивая о старших братьях, и советуя держать Кольку как можно строже, — время-то, время какое! — она все вздыхала и, когда он уже собрался уходить, спросила:

— А как тебе нравится, Алешенька, ваш РКСМ?

Алеша ответил, что у Коммунистического Союза Молодежи высокие цели и задачи. Шурина мать страшно разволновалась, лицо ее пошло пятнами, она всплеснула руками:

— Боже ж мой! Да это же политическая организация, Алеша! Пусть политикой занимаются взрослые, а вам, мальчикам, нужно только учиться.

Он возразил, что они уже не мальчики. Мария Григорьевна замахала обеими руками:

— Это вам только кажется!

— Но ведь вы же не возражали, когда Шура состоял в Амурском Союзе Молодежи. А это был переходный этап. Ничто не может находиться в состоянии застоя, а, совершенствуясь, принимает новые формы, — с удовлетворением повторил он услышанные недавно от Бородкина и запомнившиеся ему слова.

— Да как же я могла возражать, ведь там, в уставе-то, какие золотые слова были записаны! — воскликнула она с горькой обидой.

— Настало, видно, время перейти от слов к делу!

— Да вы что, сговорились, что ли? Слово в слово толмачишь, что и мой Шурка. А совершенствование? Шура-то и Марк смеются теперь над этим. Все твердят о классовой борьбе да о солидарности с рабочими! Я- то загадывала — выйдет мой сын в люди, будет сам себе господин, что ему тогда с рабочими якшаться? А теперь… да что это деется, Алешенька, что?!

И будто приподнялась невидимая завеса, и Алеше стала понятна огромная житейская драма. Мать чувствовала себя курицей, высидевшей не совсем обычного птенца, превратившегося на ее глазах в большого и красивого лебедя. Лебедь уверенно выплывает на большую воду, а курица остается на берегу, и мечется, и трепещет, и бьет себя крыльями по бокам, а он плывет все дальше и дальше. Он-то верит в свою счастливую звезду, а сердце матери сжимается от боли. И глубокая жалость охватила Алешу к этой чужой и доброй маме, начинающей понимать, что она отстала от сына на самом трудном перевале и что он уходит от нее все дальше и дальше, и поздно, поздно…

О как хотелось Алеше поскорее уйти из этого добротного, с его видимым благополучием дома, где, как во все века и времена, разыгрывается извечная трагедия отцов и детей. А Мария Григорьевна удерживала его своими сильными, округлыми руками и в безысходном отчаянии твердила:

— У отца-то моего, Григория Даниловича, было нас десятеро дочерей да сынов четверо. И все слушались его и маменьку, не перечили словом! А вы?.. да знаю я, знаю, когда это началось, в гамовское восстание, вот когда. Вы еще тогда увести Шурку с собой хотели, да я не дала, уберегла. Не сбили его с панталыку…

— Но разве мы имели право сидеть сложа руки, когда решалась судьба родного города? — сурово спросил Алеша и сам же ответил: — Каждый идет туда, куда велит идти его сердце, без призывов и понуканий!

С минуту она смотрела на него молча, потом сказала печально;

— Хорошо, Алеша, что у тебя нет матери. Я знаю, что это жестоко — говорить так, но она тоже страдала бы, как страдаю я… Ты же знаешь Гамбергов, — у них дом полная чаша, — а Вениамин, вместо того чтобы радовать родителей, повелся бог знает с кем. И жену, стриженую комсомолку, в дом привел, — не спросясь, не благословясь. Думаешь, родителям это легко? Мать-то поплачет — простит, а отец, что и сын, кременной. Живут — как два зверя в одной берлоге. А… как ты думаешь? Это старшенький такое выделывает, а за ним еще двое подрастают, готовься ко всему. А у нас Шура… один, как перст…

— Прощайте! — воскликнул Алеша, не в силах вынести ее слез. — Спасибо вам, Мария Григорьевна, за все, за все… — и он выбежал в холодные сени.

Тоненько и жалобно звякнул в передней электрический звонок. Лия Борисовна возилась на кухне. В столовой шумно играли дети. Лазарь Моисеевич выглянул из кабинета, не спеша направился в переднюю и, что случалось с ним крайне редко, не спрашивая «кто?» — распахнул дверь.

На пороге стояла Елена. Он посторонился, чтобы пропустить сноху в жарко натопленные комнаты, и пристально, и сурово глянул в ее смятенное лицо. Нос молодой женщины покраснел, веки были припухшие, глаза полны непролитых слез.

«Опять поссорились», — со злым удовлетворением подумал старик, но вдруг внезапная тревога сдавила ему сердце. Он схватил Елену за руку:

— Где Бенька? — закричал он хрипло. — Я не вижу сына уже вторые сутки…

— Он идет под Хабаровск, — губы Елены дрогнули и скривились. — Добровольцем, — выдохнула молодая женщина. — Я тоже хотела с ним, а он… — Елена прикрыла лицо концом пуховой шали, послышались всхлипывания. Лазарь Моисеевич смотрел на нее растерянно. Сам не зная зачем, спросил:

— Он у них за главного?

— Нет… Но все равно это ужасно. Жена вдруг стала ему помехой! — воскликнула она с отчаянием.

Старый Гамберг пожевал губами и промолчал.

— Он какой-то одержимый. Уедет завтра, и больше мы его никогда не увидим, — закончила Елена совсем тихо, пытаясь высвободить свою руку из его цепких пальцев.

— Пришлешь его ко мне, когда он вернется, — приказал Лазарь Моисеевич и, шаркая туфлями, побрел к себе.

— Вы ему скажете? Я здесь не останусь… — Елена запнулась и, откинув платок, с надеждой глянула в спину свекра.

— Как только он придет, слышишь? — крикнул он, не оборачиваясь и избегая называть ее по имени, и так хлопнул дверью, что перепуганная Любочка заплакала навзрыд, а мать, вытирая передником руки, прибежала узнать, что с нею приключилось и почему так гневается папа.

Елена прошмыгнула в свою комнату и, бросившись в постель, стала мучительно размышлять, как трудно ей живется в этом большом и скучном доме, где все боятся старика и где без мужа все станет ей окончательно чуждым и постылым. А Вениамин… Небрежно и скупо он дал ей коснуться богатств своей души и уже идет дальше, не ожидая и не ища в ней никаких открытий. Ничего… Да, он оказался неспособным на большую, всепоглощающую любовь. А на дружбу? Вспомнилось, как однажды, — когда он был еще на комсомольской работе, — притушив приспущенными ресницами жаркий и колючий огонек зрачков, он сказал ей нарочито небрежно:

— Следует не забывать и мне самому, что я сын купца первой гильдии. Денно и нощно нужно помнить.

— Зачем об этом помнить? — возразила тогда она. — Ты стал большевиком сознательно и честно, так чего же еще?

— А затем… — как он старательно обдумывал свой ответ, раскуривая папиросу. — А затем, дорогуша, что когда я совершенно забуду об этом, кто-нибудь потеснит меня широким плечом да и напомнит.

И, будто в подтверждение его слов, два-три дня спустя в облкоме она стала свидетельницей глубоко возмутившей ее сцены. Речь шла о трудоустройстве молодежи, и Вениамин сказал Мацюпе, что это дело было пущено на самотек.

— Я плохо заботился о трудоустройстве, — зловеще тихо протянул Петр, — но нельзя же объять необъятное. Пускай я не потянул, я не снимаю с себя ответственности. Но ведь даже ты, Гамберг, не смог бы помочь мне в этом, потому что рыбные промыслы твоего папаши находятся теперь не в его руках. Не так ли? Вот и посуди… Трудоустраивать-то было некуда!

— Что ты колешь мне глаза отцом? — взвился Вениамин. — Как будто люди вольны выбирать себе родителей! — Он тогда дал блестящий отпор Мацюпе. Но такие наскоки могут повториться до бесконечности и другими. Да, Вениамин умен и самолюбив, но он честен. Так почему они не могут и дальше идти плечом к плечу? Ведь она-то всегда его понимала, — он и сам не раз говорил об этом, — и он дорог ей, как никто на свете. Елена сунула голову под подушку и горько, безудержно разрыдалась.

Лазарь Моисеевич тоже размышлял о сыне: «Нет, он никогда и никого не умел щадить, этот мальчишка! Это можно понять даже по тому, как он властно и нетерпеливо нажимает на обыкновенный электрический звонок. Ну погоди же!» — Опережая жену и Елену, старик с юношеской резвостью метнулся в переднюю и отпер дверь.

— Зайди ко мне, — коротко бросил он не ожидавшему этой встречи сыну.

— Хорошо, — ответил Вениамин, старательно отряхивая снег с пушистой кепи. — Хорошо, отец, — повторил он. — Я сейчас приду.

— Вот ты собрался на войну, — сказал старый Гамберг, едва его первенец переступил порог обширного кабинета. — Завтра ты уезжаешь, а ни я, ни мать ничего не знаем об этом. Ты даже не нашел нужным нам сказать. Есть ли этому оправдание?

Вениамин, досадливо передернув плечами, промолчал. Этого было достаточно, чтобы Лазарь Моисеевич утратил самообладание и заговорил резче и грубее, чем обычно слышали эти уставленные книжными шкафами стены:

— Вояка! — закричал он. — Видели вы этого вояку? Ему все нипочем: мать, отец, жена! «Мы наш, мы новый мир построим», — горланят эти байструки. А из каких, спрашивается, черепков? У тебя все есть, что требуется человеку: дом, родители, образование, здоровье… — он запнулся, едва не выкрикнув: «деньги»! — Что же ты молчишь, как пень? А что ты можешь мне сказать?! Жена молодая плачет. Мать высохла от забот и горя, и ты добиваешь ее! Ну скажи, в кого ты такой уродился?! — Старик не знал, чем закончит свои выкрики: может, ударит сына, может, укажет ему на дверь. Он хотел одного: выговориться, сказать наконец Беньке все, что мучило его уже годы. И пусть Бенька не ждет помощи. Никто не войдет в эту полуприкрытую тяжелой портьерой дверь. Никто не посмеет перечить здесь обезумевшему от горя отцу. Сын должен понять его и смириться. Он же не дитя. Бешеный в своем гневе, старый Гамберг медлил произнести решительное слово и вдруг испытал странное облегчение, увидев притаившуюся за бархатной портьерой, с золотой бахромой и бомбошками, свою робкую и пугливую жену, делавшую таинственные знаки любимчику Бене. А тот, казалось, целиком поглощенный своими ногтями, не замечал ее манипуляций.

— Чего тебе? — грубо спросил Лазарь Моисеевич, подступая к жене и вытягивая жилистую, в пупырышках шею, зашипел, как рассерженный гусак: — Подслушиваешь? Юбкой прикрыть собираешься?! Юбкой, да?! Ты знаешь, что ему взбрело в голову? — Он кричал на нее так же несдержанно, как только что кричал на сына. Он мог бы прибить ее, так велико было его горе.

— Оставь, отец, слышишь? — услышал вдруг он прерывавшийся от гнева и боли голос сына. Вениамин стоял между ними с пылающими глазами и нервно подергивающимся уголком рта.

— Мама, уйди, — обратился он к Лии Борисовне. — Уйди, умоляю тебя, мама… — эти слова прозвучали так нежно и убедительно, что мать не смогла ослушаться и отступила за дверь.

— Как ты неумен и жесток! — крикнул Лазарю Моисеевичу сын. — Как ты можешь требовать, чтобы все мыслили одинаково с тобой и жили по обветшавшим законам моисеевых скрижалей? Твой мир рухнул и рассыпался прахом. Да, да, да!..

— Ах ты щенок! — старый Гамберг отступил потрясенный. Да когда же он успел так вырасти, этот Бенька? Как он смеет смотреть на отца сверху вниз, как он смеет произносить такие слова, как он смеет?

— Я прокляну тебя, если ты не образумишься! — взвизгнул отец.

— Нет, — ощерил зубы сын.

— Я проклинаю тебя, слышишь?

— Твои проклятия не сделают меня иным, чем создала меня природа. Прощай! — Вениамин выбежал из кабинета и, сознавая свою беспомощность, Лазарь Моисеевич стал пятиться от двери. Он пятился до тех пор, пока не уперся спиной в кадку с огромным филодендроном, спускавшим от самого потолка свои плети, коричневые и скользкие, как паучьи лапы. В бессильной ярости старик схватил одну из этих плетей и дернул. Выскользнув, она ударила его по лицу. Пробравшись боком к своему покойному креслу, он опустился в него и, глянув вокруг взглядом затравленного зверя, понял, что остался один.

В комнате было темно и тихо. Тревожно тикали в нагрудном карманчике пиджака часы: купленный им сегодня по случаю новогодний подарок сыну.

— Мам, — раздался в коридоре беспечный голос дочурки, — Веня опять ушел куда-то. Он поцеловал меня и сказал, что больше не вернется. Я закрыла за ним дверь.

Старый Гамберг уронил седую голову в ладони и заплакал.

21

— Колька! Я ухожу на фронт!

Младший Гертман отодвинул «Остров сокровищ» Стивенсона, обалдело посмотрел на брата, и ему показалось, что это продолжение все того же приснившегося недавно сна, когда Шура и Марк спрашивали в один голос: «Мобилизация?», а Лешка улыбался и отвечал: «Ну с чего вы взяли?»

Но сейчас никто не пытал об этом Алешу. Это он сам влетел в комнату и, обычно сдержанный, прокричал с порога такие значительные слова. Как и всякий подросток, Колька был очень любопытен, но он умел сдерживать свое любопытство и спросил без особого интереса:

— Какой фронт? Ты что, спятил?

— Нет, не спятил! Ты про генерала Молчанова слыхал? Так вот… впрочем, куда тебе. Молодо-зелено, что ты в этом понимаешь! — В новеньком черном полушубке Алеша казался выше и еще более тонким, чем обычно. Колька невольно залюбовался братом, растеряв в смятении слова. Потоптавшись у порога, Алеша выбежал на улицу.

«К Оленьке своей побежал», — чуть завистливо подумал Колька, легонько вздохнул и подошел к окну. Начинало смеркаться. Редкими, крупными хлопьями падал снег.

«Ну вот он опять уедет, — бессвязно думал мальчишка, — останусь я один. Все равно, тут и одному лучше, чем в Чите. Все братья у меня теперь военные, все трое. А я не хочу… Мне бы не воевать, а дома строить или что-нибудь такое… Как же я все-таки буду жить?»

Алеша очень бы удивился тому, что братишка знает, куда он пошел. Все, что было между ним и Оленькой, казалось Алеше окутанным величайшей тайной. Да и было ли что?

Он сразу же увидел Олю, лишь только вошел в фойе клуба. Девушка, стоя у зеркала, поправляла пшеничные косы. Алеша знал, что над нею подсмеиваются, считая эти косы «мещанством», и боялся, что в один недобрый день она решится их обрезать, тем самым навсегда утратив частицу свойственного только ей обаяния. Но сейчас косы были на месте, и он чуть не задохнулся от радостного волнения, увидев Олю. А вдруг ее не оказалось бы в клубе? От этой мысли ему стало даже страшно.

Все было, как обычно: сидевшие на скамейке девчата нестройно тянули песню. Курносенькая толстушка дирижировала хором:

— Олька, скоро ты управишься со своей гривой? — спросила она, не оборачиваясь. — Подыграла бы нам, что ли…

— Я… — начала было Оля и запнулась, увидев в большом зеркале Алешу. В его лице было что-то новое, значительное.

Растерявшись, она шагнула ему навстречу. Он взял ее горячую ладошку и потянул к себе.

— Оденься, выйди на минутку.

Оля понимающе кивнула.

— Я сейчас.

Не дожидаясь девушки, он вышел на крыльцо и спустился в сад. За калиткой на нетронутом снегу лежали желтые полосы света, падавшего из разузоренных морозом окон фойе. Пригнув голову, Алеша шагнул в крутящийся вихрь снежинок.

В дальнем углу сада, за кустами заиндевевших яблонь и хрупких желтых акаций, есть искусственная горка, возле нее — облепленный снегом, кудрявый, не похожий на другие куст, а под ним дерновая скамья. Сколько бы лет ни прошло, где бы Алеша ни жил, он всегда будет помнить эту скамью и сиреневый куст над нею. А может, это вовсе и не сирень? Нет, сирень. Так сказала Оля.

Она прибежала по протоптанным Алешиными валенками следам, взяла его за уши маленькими, теплыми руками;

— Ой какие холодные!

— А ты без платка, — сказал укоризненно Алеша и залюбовался ею. Снежинки искрились на ресницах Оли. Легкой, пуховой шапочкой оседали на волосах.

— Ну говори скорее, — воскликнула она, смеясь. — Что случилось? Что-нибудь большое, важное или… просто так? — Сколько в ее звонком голоске милого лукавства. И это было очень странно, но только сейчас, с ее приходом, до его сознания дошли слова песни, которую пели там, в полутемном фойе:

Благослови-ка, мать родная,

Быть может, я на смерть иду.

Быть может, меткая винтовка

Сразит меня из-за куста…

Нет у Алеши матери. Есть только братья и эта девушка со смеющимися, ничем не омраченными глазами. Вот она стоит здесь рядом и спрашивает со смехом:

— Алеша-Леша, о чем задумался, маленький?

— Так… ни о чем… А помнишь, Оля?..

Конечно, она помнит. Это было так недавно, минувшей осенью. После какого-то воскресника впервые пришли они к этой скамейке. Сначала они вот так же стояли, не решаясь сесть, хотя скамья была усыпана не снегом, а палыми листьями. Потом сели и долго молчали, и вдруг заметили, что уже вечер и на небе высыпали звезды.

«Почему мы молчим?» — спросил тогда себя Алеша, и сам же себе мысленно ответил вычитанным где-то: «Уста хранят молчание, чтобы слушать речь сердца». Ему тут же стало стыдно этих чужих, книжных слов и того, что он не умеет говорить свои большие, хорошие слова, которые могли бы выразить его мысли, его душевное состояние. И вдруг, испугавшись, что эта девушка, — которая, помимо всего того, что учат другие, училась еще и музыке, — примет его за глупца, он неожиданно для себя взял Олину руку и поднес к губам. Она вырвала тогда руку, и ему показалось, что рассердилась. Но Оля, спрятав руки за спину, сказала просто:

— Дрова были такие смолистые, даже под ногтями траур.

Значит, она спрятала руки потому, что у нее, всегда такой аккуратной, были не в порядке ногти. Но стыдиться этого тогда не следовало, ведь на воскреснике Оля трудилась не меньше других. Нужно было сказать ей об этом, но как медлительно складывались в уме самые простые фразы, и он молчал, пугаясь своего молчания. Похлопывая рукой по шершавым веткам этого вот куста, Оля тогда сказала:

— А это сирень. Куст белой сирени!

— Почему сирень? — удивился он. — Откуда это тебе известно, Оля?

— Оттуда, что когда она цвела, я сидела на этой скамье целыми днями и все пропитывалось запахом сирени: и платье, и книга, и волосы.

— И волосы… — повторил Алеша и наклонился так, что почти коснулся губами ее волос. — И теперь еще они пахнут сиренью, — сказал он и сам испугался своей дерзости.

— Домой пора! — спохватилась Оля. — Оба мы такие чумазые и голодные. Правда, голодные?

«Как с нею хорошо и просто», — подумалось тогда, но нельзя было не согласиться, что и на самом деле пора домой.

— А когда снова расцветет сирень, мы будем читать здесь вместе, — выговорилось как-то само собою, вслух. — Правда, Оля?

— О, да ты мечтатель! Как ты далеко загадываешь…

И она, смеясь, повернулась к нему лицом. Алеша опустил глаза, чтобы Оля не прочитала в них только что пришедшие смелые и неожиданные мысли.

«Когда расцветет этот куст, — думалось в тот теплый осенний вечер, — я поцелую твои пахнущие белой сиренью волосы, я поцелую твои пахнущие белой сиренью руки, я поцелую твои пахнущие белой сиренью губы, и я скажу тебе…»

— Что же ты молчишь? — бросив в него снежным комом, прервала эти дорогие сердцу воспоминания Оля. — Бог мой, какой тяжелодум! — продолжала она со смехом. — Посмотри, я превратилась в снежную бабу! Посмотри, наша сирень стала такая белая, будто уже покрылась цветами! А как замерзли мои руки!

— Наша сирень, — повторил Алеша, — наша… — И он взял ее маленькие, озябшие ручки и стал согревать своим дыханием. — Ты Снежная королева, — сказал он. — Только не злая, а самая добрая изо всех королев. Моя королева! А сирень и в самом деле расцвела, и сегодня я скажу тебе то, что хотел сказать только весною.

Тяжелыми и мохнатыми, как венчики ромашек, казались ему ресницы Оли.

И вся она была, как березка, колеблемая ветром и осыпающая с себя искристый снег.

— Что же ты сказал бы мне весной? — озорно взмахнула ресницами девушка и вновь прикрыла ими блеснувшие, как звездочки, глаза. Алеша глотнул морозный воздух так, что перехватило дыхание, жадно глотнул еще раз-другой и ответил:

— Я… я сказал бы, что уже закончил политехникум и должен ехать далеко-далеко на север, туда, где много золота и очень мало людей. И что ты окончила свою вторую ступень, и что будет очень хорошо, если мы уедем вместе. — Он смотрел на Олю с тревогой, досадуя, что так нескладно прозвучали слова, и радуясь, что они наконец произнесены. Только почему так долго нет ответа? Вдруг Оля легонько толкнула его кулачком в грудь и побежала по присыпанным снегом следам к клубу.

— Оля! — отчаянно крикнул он. — Оленька!

— Ну что? — зазвенел ее счастливый голос. — Леша, глупенький, ведь тебе это все приснилось! Посмотри кругом: зима! Где ты увидел цветы? Никто не кончал политехникума, никто не кончал вторую ступень, и никому никуда не нужно ехать! Пусть все будет так, как прежде. Ладно? До весны…

«Любит, — благодарно подумал он, — любит и боится признаться в этом даже самой себе. Милая… пусть все будет так, как ты хочешь».

— Пусть будет так, — сказал он громко. — Спи спокойно, Оля!

— Спокойной ночи, — уже стоя на крыльце клуба, ответила девушка и помахала ему рукой. Алеша вышел на улицу и осторожно прикрыл калитку.

«Вот и простились, — подумал он, пускаясь в обратный путь. — Зачем ее тревожить? Я вернусь назад прежде, чем Оля успеет заметить мое отсутствие. А когда расцветет сирень, я напомню ей и этот вечер, и ее слова…»

Снег уже не падал. Притрушенные им улицы казались еще более широкими. Вид у них был торжественный, под стать Алешиным мыслям.

Дома его ждали. За столом, на котором стояла жестяная банка с монпансье и фаянсовые чашки, тесно, плечом к плечу, сидели Шура, Марк и старший брат Федор. Чуть в сторонке, прикрыв ладонями уши, уткнулся носом в книгу Колька. Увидев Алешу, он захлопнул книгу и метнулся на кухню. Алеша повесил свой новый полушубок рядом с дошкой Шуры и потрепанной шинелью брата.

— Пришел-таки, — сказал он с довольной улыбкой, здороваясь с Федей за руку. — А я, когда звонил по телефону, боялся, что не передадут. Если бы ты не пришел, я бы дунул сейчас в казарму!

— Как можно, чтобы не передали, — вскинул на него узкие, монгольского разреза, глаза Федор. — Увольнительная — вот она! — хлопнул он себя по карману и затянулся самокруткой.

— Четыре брата, и все вы друг на друга не похожие, — сказал с улыбкой Шура. — У Алеши, поди, со мной сходства больше, чем с тобою, Федя.

— И не говори, — пожал плечами Федор, — будто мы не от одной матери, что по наружности, что по характеру. Я вот, к примеру, оружейником работаю. Сызмальства у меня эта страсть: разбирать механизмы да складывать. А то и свое что-нибудь придумаешь, ей-богу, не вру! Бывало, младшим братишкам игрушки мастерю, маме примус там или мясорубку налаживаю, и счастливей меня человека нет. Ни книжкой меня, ни кинематографом, ничем, бывало, от этого дела не отвлечешь. А брат Евгений, шут его знает, ведь вместе росли, только о театре и помышлял. Ему бы все представлять, переодеваться и все такое… Ну, Алешку вы лучше меня знаете. Он вроде бы к технике тоже способность имеет, опять же — песню любит до самозабвения, танцует так, будто для того и на свет родился. Взять же Кольку… что из него получится — не пойму! Вот Алексей уедет, так он и картох себе не испечет, натощак книжки глотать будет…

— Много ты знаешь, — огрызнулся Колька, ставя на стол чугунок с вареной в мундире картошкой и тарелку с нарезанной ломтиками кетой, посыпанной сверху колечками лука.

— Что у вас, военных, о Молчанове говорят? — поинтересовался Марк, перебрасывая с руки на руку горячую картофелину. — В самом деле он так силен или на бога берет?!

— Разное болтают, — ответил степенно Федор. — В одном сходятся: каждый беляк теперь зверь — не человек!

— Да ну? — переспросил мечтательно улыбавшийся Алеша. Он все время думал об Оле, о ее маленьких озябших ручонках.

— Вот тебе и ну! Лучше им в руки не попадаться. Живьем кожу слупят!

— А мы и не попадемся, — разглядывая свою крепкую белую руку с выпуклыми ногтями, сказал Марк.

— Не. затем идем, — подхватывая вилкой кусочек рыбы, подтвердил Алеша.

— Ты, Алешка, маленький, мы тебя в случае опасности загородим, — шутливо пообещал Шура.

— Очень я нуждаюсь в твоей защите. Ел бы лучше, чем язык распускать, — дернул плечом Алеша. Он не любил, когда его называли маленьким. Другое дело, если так говорила Оля.

— Спасибо, я поужинаю дома, — по лицу Шуры скользнула тень. — В последний разок с мамой.

— Я был у вас, она все глаза проглядела, дожидаючись тебя.

— Ты ей сказал? — испугался Шура.

— Что я — мальчик?

— Да, чуть было не забыл, — сказал озабоченно Федор. — Говорят, там на первых ролях бывшие благовещенские гимназисты ходят.

— Не вспомнишь, кто?! — живо откликнулся Шура. — Я из последних выпусков всех наперечет знаю.

— Полковника Рифмана отпрыск и этот, как его?.. Забыл, хоть убей! Да у них еще рысаки на ипподроме бегали?

— Донька Беркутов?!

— Он. Он самый! Так что берегитесь, ребята. Эти щадить не станут, уж больно вольготно и сладко им здесь жилось.

— Да, Беркутов с Рифманом крепко дружили в гимназии, да и жили они по соседству. Старика Беркутова в гамовское восстание убили. Полковник Рифман с семьей успел сбежать за границу, — размышлял вслух Шура. — А детки мстили и будут мстить…

— Эти будут, — подтвердил Марк. — По трупам станут шагать, по колено в крови и даже под ноги не взглянут.

После ужина, пригнувшись к краю стола, Федор строчил письмо Евгению в Хабаровск. Колька гремел на кухне посудой. Алеша приводил в порядок свои лекции и чертежи. А Шура и Марк, разложив на койке карту, путешествовали по Приморью и Приамурью.

— Все равно генералам здесь крышка, — говорил Марк. — Тут вот хребты идут, здесь тайга вековая, в Хабаровске наши. Смотри, белякам, кроме как за границу, податься некуда.

— Конец, разумеется, конец! — подтвердил Шура. — А народ-то от нас какой идет! Повоевали многие изрядно: Бородкин, Харитонов, Мирошниченко…

— Не считая меня, — откликнулся Алеша. — Я-то маленький.

— Экий ты злопамятный, — вскинул изогнутые брови Шура. — Кабы в росте, брат, было дело. Нас из Благовещенска будет ведь не двое, не трое, а сто человек. Заслон. Вдумайся в это слово: заслон!

22

Заспешивший в казарму Федор обнял на прощанье брата, тиснул его плечи:

— Женьку там за меня отругай! Пишет, черт, слова будто через сито цедит. Поди, все представляется, артист!.. Ты так ему и скажи: «Федор, мол, сердится. Сердится Федор!» И сам пиши, ладно? — Глаза у Феди подозрительно заблестели, стали еще уже. Он оттолкнул Алешу и стал застегивать шинель.

— Ты за Колькой-то присмотри, — строго, как старший, наказал Алеша. — Пристроить бы его куда на это время.

— Присмотрю. А насчет пристройства — не успеет он оглянуться, как вы уже дома! Верно я говорю, ребята?!

— Там видно будет, — усмешливо повел плечом Марк. Возвращаться домой до окончательного разгрома белых он не собирался.

Шура улыбнулся тоже. Оба они поднялись, как по уговору.

— А вы куда? — шагнул к ним растроганный и пытавшийся скрыть это Алеша. — Посидели бы, поговорили…

— Нет, завтра рано подниматься, — твердо сказал Марк, — да и Федя мне попутчик добрый!

— Идем, идем, — обрадовался Федор, — вдвоем-то шагать веселее.

— Втроем, — поправил его, накидывая на свои, ладные плечи пушистую дошку, Шура и торопливо пояснил: — Мне в типографию нужно… К секретарю ячейки.

Алеша глянул на него удивленно, но промолчал и склонился над койкой, заботливо прикрывая высунувшиеся из-под одеяла босые ноги братишки.

— К секретарю так к секретарю, — с шумоватой готовностью подхватил Федор. — Так и запишем: нашего полку прибыло! Айдате, хлопцы, за мной. — Они гурьбой вывалились на крылечко, Федор еще раз тиснул Алешу: — Евгения повидай сразу как приедешь. Узнай, в чем его оправдание, а то я на Женьку ужас какой сердитый!

— Ладно, постараюсь… Шагай швидче, а то всыплют наряд за опоздание.

— И то верно! Ну, Алеша, накостыляй там белым и за меня! — Широко расставляя ноги, Федор зашагал по заснеженному двору, прокладывая тропу, за ним двинулись остальные. В калитке он обернулся. Алеша все еще стоял на пороге, невысокий, стройненький, как девочка-подросток. Он помахал старшему брату рукой и таким остался в его памяти навсегда.

— Эк его задувает! Будь ты неладен! — воскликнул в сердцах Федор, поднимая воротник вытертой шине- ленки. — Сиверко из Якутии, и не задерживают его ни хребты, ни тайга…

— Ой-ой, дует ветер верховой, — притопнул подшитым валенком Марк. Он взял Федора под руку и хохотнул: — Хватай, Александр, бойца с того боку, защитим его своими телесами.

Шура обнял сунувшего голые руки за пазуху народоармейца. Разговор не клеился. Каждый думал о своем: Шура — что уходит, не повидавшись с отцом и не сказавшись матери; Марк прикидывал, хватит ли матери и сестре дровишек до весны и кто накосит им летом сена для Пеструхи, если он к тому времени не вернется; Федор дивился про себя, как незаметно поднялись и выровнялись его младшие братья. «Этак не успеешь оглянуться — и Колька встанет в строй, а давно ли я его манной кашкой с ложечки кормил и Алеше сказки сказывал!»

— Идет коза рогатая, идет коза бодатая… — вырвалось у него вслух, и он покосился на ребят.

— Зовут ту козу генералом Молчановым, — в тон ему отозвался Марк. — Может, мы ей все-таки рожки- то пообломаем! Ну мне сворачивать, ребята. — Крепко, по-мужски, он пожал им руки, погрозил Шуре: — Смотри не проспи завтра! Знаем мы этих секретарей кудрявых и беседы с ними до утренней зорьки! — Он побежал, размахивая руками, вниз по Мастерской.

— Ого… как бы не опоздать, — прибавил шагу Шура.

— Нажмем! — поддержал его Федор и доверительно шепнул: — Ты, если что, к Алешке поближе держись. Эх, не думалось, что и ему воевать придется! Ей-ей, не думалось. Как-то все это враз сотворилось. Ума не приложу: к худу ли, к добру?

— Конечно, к добру! Любой ценой надо вышибать эту белую сволочь! Пускай мы все погибнем, но верь, не топтать им больше амурской земли. Всласть попировали здесь. Хватит. Точка!

— Эх, Шуренок, да разве ж я не понимаю?! — Они стояли перед двухэтажным особняком типографии. Сквозь двойные стекла узких окоп доносился глухой гул машины. В тускло освещенном помещении двигались неясные тени.

— Скажи, которая тебя ждет? — подмигнул Федор. — Жаль, считанные минуточки у меня остаются. Познакомил бы. Я б за ней доглядел…

— Никого у меня не было и нет, — голос Шуры прозвучал неожиданно грустно. — Прощай, Федя, не поминай лихом!

— Зачем «прощай» говоришь? До свиданья, Шурка, до скорого!

— До свиданья, Федя, до свиданья! — Они неловко обнялись, тут же оттолкнув друг друга. Федор побежал в сторону Суворовской, а Шура нырнул в неприметную с улицы калитку. Старик сторож в огромном тулупе поднялся с перевернутой вверх дном бочки, но, видимо, приняв Шуру за своего, ничего не спросил и, крякнув, опустился на прежнее место.

Шура вошел в помещение типографии и присел под лестницей на тощий бумажный рулончик. С недавних пор Рыжая работала в наборной, помещавшейся на втором этаже. Вход туда посторонним был строго запрещен. Они виделись не часто, только на собраниях комсомольской организации района. И, как всегда на людях, девушка держалась подчеркнуто беспечно, была насмешлива и несдержанна на язык.

Когда возобновились занятия по военной подготовке, — а проводились они в этом самом здании, — Шура очень обрадовался. Случалось, что обучавший их военному мастерству Василий Садовников, тощий, на редкость деликатный петроградец, закинутый на Амур суровым октябрьским ветром, говаривал в перерыв кому-нибудь из ребят:

— А ну сбегай-ка к типографским, газету свеженькую попроси. Да вежливенько попроси! Не на раскурку, скажи, а для пользы дела. Узнать, мол, хотим, что творится на белом свете.

Но на долю Шуры ни разу не выпало такое счастье. А уж он тогда бы не удержался, взлетел бы по этим гремучим ступеням и… Гудела печатная машина. Шуршала бумага. Наносило запахом типографской краски, клея и керосина. Душное тепло расслабляло, а дома в чистой прохладной комнате ждала с ужином мама…

«А может, Августа уже дома? — тревожился он. — Где она теперь живет? Ой, как глупо, что я ни разу не спросил об этом». — И вдруг… — до чего же легкие у нее ноги, — бежит, беспечно перепрыгивая через ступеньку, дробненько постукивая каблучками. Значит, валеночки поизносились, в ботиночках ходит, а на улице- то декабрь. Шура шагнул из своего укрытия и, прежде чем глянуть в ее лицо, скользнул взглядом, по ботинкам. Сильно поношенные, видимо, купленные на барахолке, не дотянуть им до весны.

Рудых, ты? Почему так поздно? — остановилась на предпоследней ступеньке, смотрела сверху пристально, без улыбки. Не обрадовалась. Нет.

— Ты не подумай, — выдохнул он через силу. — Я только проститься. Завтра утром я уезжаю, Августа. — Он впервые произнес вслух ее имя и удивился, как легко оно выговаривается. Когда он вернется, он всегда будет называть ее только так, и другие тоже: Августа…

— Ты уезжаешь? Завтра утром? Ничего не понимаю! Сделай милость, разъясни толком! — Августа взяла его за руку и потащила на улицу. В свете фонарей выбившиеся из-под платка завитки ее волос казались тяжелыми, будто литыми из золота. — Значит, уезжаешь?

Шура кивнул головой. Странное это было чувство: словно растерял все слова.

— Да. На фронт, — выдавил он сквозь стиснутые зубы.

— Это хорошо, что ты пришел. — Она сжала его руку. — Ты не думай, что я такая… — Девушка сказала это отрывисто, почти сердито, и замолчала.

— Тебе холодно в ботинках? — спросил Шура.

— Нет, я привыкла.

Взявшись за руки, как дети, шли они по большой улице в сторону Зеи, мимо магазинов со спущенными жалюзи, мимо уснувших кинематографов, мимо уютных особнячков с закрытыми на болты ставнями. Шли и молчали. Скрипел под ногами свежевыпавший, нерастоптанный снежок.

Августа вдруг спросила:

— А Бородкин? Он что — тоже?

И тогда Шура понял, что он мог бы и не приходить.

23

Рослый, румяный человек, конфузливо обнимая плачущую жену и ребятишек, — люди-то, люди-то смотрят, — сказал, как-то по-особенному четко напирая на «о»:

— Эвон нас армия какая! Да ежели по каждом будут так-то слезы лить, полный паровозный котел слезы той наберется. А машинисту по теперешним временам в дровах нужды больше! Ну будет, будет тебе, Таня! Береги ребятишек. А я, может, к Новому году домой обернусь.

— Дай-то бог, дай бог! — подняла к нему заплаканные глаза миловидная женщина в теплой, домашней вязки, шали и стеганой курмушке. — Уж так-то я буду ему молиться, Федя. — Она припала головой на широкое плечо мужа и притихла, будто в забытьи…

— Нечего тут глазеть, ребята, — растроганно сказал черноусый Кошуба, — дело житейское… — Он извлек из туго набитого мешка медный солдатский котелок: — Сбегай-ка, Николай, добудь кипятку!

Брат его жены Николай Шастин, худой, голенастый, с горящими черными глазами на бледном лице, побежал вдоль состава, размахивая котелком.

— Болен парнишка-то, Лука Викентьевич, — сказал, глядя ему вслед, Харитонов. — Отговорил бы ты его сниматься с места. Не на прогулку ведь собрались.

— Разве не говорено? — встрепенулся Кошуба. — Осталась теща с кучей ребятишек, он-то самый старшой, да у моей Раечки на руках двое.

— Молодая, говорят, у тебя жена, Викентьевич?

— Да уж куда моложе: двадцать два годочка стукнуло. Сам-то я был уже в летах, как поженились. — Кошуба отошел от Ивана Васильевича и задумался. Вернувшийся Шастин мрачно сообщил, что кипятку на станции нет, и полез на верхнюю полку.

Паровоз свистнул. Женщина на платформе вздрогнула, прижала к себе детей. Федор вспрыгнул на подножку вагона и сделал пальцами козу. Ребятишки засмеялись, улыбнулась и Таня. Он быстро шагнул в вагон.

— Принимайте нового бойца, — сказал он, взяв под «козырек» шапки-ушанки, и шутливо отрекомендовался: — Федор Яковлевич Потехин, Свободненский коммунист, из крестьян Нижнегородской губернии Ардатовского уезда Хрипуновской волости, деревни Билейко, 41 года от роду, бывший сормовский рабочий. Ну, кажись, выложил все!

— Что ж, — откликнулся командир территориального отряда Тимофей Матвеев, — ты, Федор Яковлевич, промеж нас, выходит, самый старый. Кидай свой мешок на лавку, не гостем, хозяином здесь будь!

Следом за Потехиным в вагон ввалилось еще несколько человек. Один из них ткнул в руки Кошубы какую- то бумажку. Лука Викентьевич, напрягая зрение, стал вчитываться в нечетко отпечатавшиеся слова и, как бы проверяя себя, выговаривал их вслух:

«Предъявитель сего Высоцкий Иван командируется в город Благовещенск в распоряжение облкомпарта по мобилизации, согласно телеграмме за № 4778 от 5.XII с. г. в числе пяти мобилизованных коммунистов. Товарищу Высоцкому разрешается иметь при себе всякого рода оружие и патроны. Ответственный секретарь Бочкаревского укома РКП(б) А. Сердюк».

Кошуба подкрутил ус и передал бумажку комиссару отряда Бородкину. Тот пробежал ее глазами, сложил вдвое и вернул парню в потертой шинели и ботинках с обмотками.

— Пятеро вас, говоришь? Ну вот что, ребята, те, кому удалось сюда залезть, оставайтесь с нами, а кто еще на подходе, пусть идут в соседний вагон, там просторней.

— Значит, в Благовещенск ехать не нужно? — уточнил Высоцкий.

— Выходит так, раз территориальный отряд к вам самим подъехал.

— Ладно, черти, оставайтесь, — прозвучало снаружи скорее насмешливо, чем с обидой. — От Илюшки всем низкий поклон!

Дверь вагона захлопнулась. Бочкаревцы пошли по узкому проходу, задевая расположившихся на отдых людей и высматривая себе свободное местечко. Поезд лязгнул буферами, задрожал от великой натуги и пополз со скоростью запаленной лошадки.

В вагоне стоял приглушенный говор. Кошуба докончил свой рассказ про тыгдинского парнишку Сметанина, как тому удалось спастись от японцев, бежать из- под расстрела. Помолчав, он обратился к листавшему потрепанную записную книжку Бородкину:

— Что-то поезд ползет, как черепаха, ты бы поинтересовался, Саня.

Сунув в карман книжку, Бородкин побежал к машинисту и попытался выяснить, не заночуют ли они среди бескрайней амурской степи. Бывалый машинист, тая тревогу, отводил глаза и заверял, что ничего такого не случится.

— От Бочкарево всегда ползем, как в гору, а уж от Завитой, как подкинем дровишек, завей горе веревочкой! — И тут же торопливо попросил: — Только вы уж, ребята, подсобите.

— Да мы тебя завалим дровами, довези до этой Завитой!

Синели снега, и, как всегда в сумерки, вдали от людского жилья было бесприютно и немного грустно. Ни огня, ни черной хаты, ни полосатых верст. Лязгают пастью голодного волка буфера. Гудят рельсы. Не оглядываются амурцы назад, не пытают судьбу о завтрашнем дне. Может, смерть притаилась там, за первым поворотом? Где бы ни был русский человек, беда ли его настигла, заполонила ли неуемная радость, всегда у него есть в запасе заветная, доходчивая до сердца, простая и живительная песня. Сидя тесно, плечом к плечу, и коротая долгий декабрьский вечер, пели песни и тербатцы — так теперь называли себя бойцы территориального батальона.

В пути не стояли, но до Завитой добрались только на вторые сутки. За ночь народа в вагонах поприбавилось. Мобилизованные коммунисты и добровольцы подсаживались чуть ли не на каждой остановке. В Завитой тоже поджидали поезд четыре человека. Их старанием и легли почти у самых рельсов длинные лиственничные стволы, облепленные снежными комьями.

Тербатцы высыпали из вагонов. Зазвенели пилы. Застучали топоры. С рук на руки стали передавать в паровоз и вагоны пахнущие смолкой и морозом колотые дрова. Растопили печурки, вскипятили чай, напекли картошки, и снова как-то само собой возникла и поплыла по вагону песня:

Кто-то сделал глубокий надрез на березе,

Просто так долбанул топором и ушел, —

начал негромко Шура Рудых.

И бегут по коре ее светлые слезы,

И дрожит от комля до вершины весь ствол, —

вступили задумчиво Алеша и Марк.

Над ее головой пролетают свободные птицы,

И подснежник у ног ворошит прошлогоднюю прель.

Истекающей соком прозрачным, сегодня ей снится

Вот такой же далекий, как юность, апрель.

Он лежал головой на корнях у нее, у березы,

Партизан наш амурский, боец молодой.

От багульника сопки тогда были розовы,

По вершинам их месяц гулял золотой… —

слились вместе десятки молодых голосов. Простая, бесхитростная песня воскрешала в памяти недавние жестокие битвы за свободу.

Он лежал и лицом был белее коры ее белой.

На виске запеклась почерневшая кровь.

А вокруг все цвело, и смеялось, и пело.

«Мне бы каплю воды… я бы встал и пошел…»

С чьих запекшихся губ слетели впервые эти слова? Шура уже не пел созданную им самим песню. Два героя стояли перед его глазами, когда, волнуясь и трепеща, набрасывал он на клочке бумаги свою весеннюю сказку: убитый под Тарбогатаем девятнадцатилетний командир партизанского отряда Георгий Бондаренко и девятнадцатилетний разведчик Николай Щукин, замученный японцами на вершине Архаринской сопки. А что ждет их самих? Не надо об этом думать. Не надо! А мама уже, наверное, узнала…

И она встрепенулась, склонилась. Ветвями

Обняла его, обвила его, подняла.

И шепнула: «Ведь нож-то найдется в кармане,

Ведь весною береза не только бела…»

И с отцом не удалось проститься. Он бы понял, благословил. Родные мои, я не мог поступить иначе, поймите меня, не мог!

Он березовым соком напился, умылся.

Он ушел освеженный по несмятой траве.

И сегодня он снова березе приснился,

На последней ее заре…

Не мог же я и в девятнадцать отсиживаться возле мамы, как тогда, в гамовское. Совесть бы заела. Я напишу вам из Хабаровска. Любимые, ждите!

После Завитой командир территориального отряда Матвеев совсем расклеился, глухо покашливая, глотал какие-то пилюли, тоскливо вглядываясь в синевшую за окном степь. Лука Викентьевич по доброте сердечной пытался было его отпаивать чаем. Матвеев отвел его руку с жестяной кружкой:

— Не… это снадобье не по мне. Чай, он хорошо по- домашнему, когда баба рядом, а тут выйдешь на стынь, дух захватит. — Он повздыхал: — Боюсь, хуже бы не стало.

Кошуба укрыл его с головой полушубком, сверху накинул чью-то шинель. Бормотнув благодарность, Матвеев забылся сном.

Время близилось к полуночи. Набирая предельную скорость, поезд мчался по просторам Приамурья. Люди пробирались к своим, уже обжитым углам и укладывались спать.

Вагон сильно качнуло, Алеша стукнулся об стенку коленом и проснулся. Привалившись головой к его плечу, негромко всхрапывал во сне Шура. На соседней полке, по-детски подложив под щеку левую руку, спал Марк. Рядом с ним прикорнул улыбавшийся во сне Вениамин. Укладываясь спать, Шура и Алеша разулись и, подложив под голову дошку, укутали ноги полушубком. Но теперь полушубок оказался сбитым на сторону, и его накрепко пригвоздила к стенке вагона Шурина голая пятка. В закопченном фонаре медленно угасала свеча, и в ее неверном свете было видно, что лоб Шуры весь покрыт мелкими бисеринками пота.

«Вот и у меня, наверное, так же», — подумал Алеша и провел по лицу рукой. Кожа показалась ему неприятно липкой, и тут же захотелось освежить ее холодной водой. Он нашарил внизу валенки и, сунув в них ноги, пошел вдоль вагона. Всюду белели босые ноги и широко разметанные, большие, знакомые со всякой работой руки. В тусклом свете трудно было различить лица спящих. Да и какая в этом необходимость: со многими из них Алеша встретился здесь впервые.

«А если всех нас ждет смерть?» — подумал вдруг он и приостановился. Вспомнилось, как тяжело и страшно умирала мама от болезни, которую вначале считала пустяшной. Какая ранняя и нелепая смерть! И вот она умерла, учительница и актриса, а жизнь идет своим чередом, и будет так же идти, если не станет и его, Алеши. Но ведь все живое обречено на смерть. Значит, и не нужно ее бояться. Нужно только не угаснуть, как эта вот свеча, а умереть во имя идеи, зная, что твоя смерть спасет сотни и тысячи других жизней. И ведь так, только так будут умирать эти безмятежно спящие люди…

Теплая волна неизбывной нежности прихлынула к сердцу юноши. Повлажневшими глазами смотрел он на спящих, осторожно пробираясь вдоль вагона, чтобы не задеть и не разбудить кого-нибудь, как будто вокруг лежали дети, а не здоровые парни и загрубевшие в тяжелом труде и схватках с врагом, бойкие на словцо и соленую шутку мужчины.

Свеча позади угасла, но впереди замаячила другая, и, как огромный кровавый глаз, запылало жерло раскаленной чугунной печки. Вокруг нее двигались люди, звучали громкие голоса.

«Вот полуночники, — подумалось Алеше, — что это они размитинговались в такую пору?»

— Добрый вечер, — сказал он, поравнявшись, и хотел пройти мимо.

— Вечер? — чуть насмешливо переспросил сидевший к нему спиной человек. — Нет, браток, у нас уже утро! Мы народ простой, привыкли вставать рано. — По звучному голосу, с беспечной, не наигранной смешинкой, он узнал Николая Печкина. Сидевший рядом с Печкиным человек толкнул его в бок локтем и засмеялся:

— Я же говорил, продкомиссар, что на запах нашей печеной картошки сбежится весь территориальный отряд!

— Ну и пущай, — усмехнулся в темные усы Печкин, оборачиваясь лицом к Алеше. — А мы ее, картошечки-то, еще подсыплем! А ну садись, — подвинулся он на длинном березовом чурбане, высвобождая место Алеше.

— Да ты не стесняйся, — сказал коренастый Кошуба и ловко поставил прямо на пол широкую, покрытую газетным листом доску, на одном конце которой лежали ломтики кеты, а на другом — аккуратно нарезанный серый, но пышный и ноздреватый хлеб. Посреди доски белела тряпица с горсткой соли.

— Эх, лучку-то захватить позабыли! — воскликнул огорченно Лука Викентьевич и повел в сторону печки густыми черными бровями: — Картофель-то готов, Ваня?

— Чревоугодник ты, я смотрю, — отозвался сидевший у печной дверцы Харитонов. — И имя тебе дали подходящее: Лука! Луке луку захотелось. Не мне, не ему вот, а Луке…

Жмурясь от жара, он стал выхватывать из раскаленной печки крупные картофелины с твердой золотисто-коричневой кожурой.

— Чревоугодник, а… слыхали, товарищи? — притворяясь обиженным, вопросил Кошуба. — А ведь я об общественном благе пекусь…

— Чревоугодник и есть, — не сдался Иван Васильевич. — Куда прикажешь свои чертовы яблочки класть? — обратился он к Луке Викентьевичу и вдруг, швырнув картофелину обратно, стал обдувать свои тонкие белые пальцы. — Жжется, а он себе и в ус не дует, — воскликнул с шутливой досадой Харитонов. — Хорошо чужими- то руками…

— Картофель, промежду прочим, выгребается из печи палочкой. Дай-ка я… — слегка толкнул его Кошуба и заслонил своей спиной печную дверцу.

— Нет, вы подумайте: чревоугодник! — трагически вскинул он свои косматые брови, водрузив рядом с солью картофельную пирамидку. — Конечно, если я бывший почтово-телеграфный чинуша, то на меня можно вешать всех собак и по-всякому изголяться! Однако ты, брат Ваня, учти: и в жизни этого чинуши были, так сказать, чудные мгновенья…

— Да ты не кипятись, Лука, — потянул его за полу пиджака Алексей Клинков. — Вот тебе мое слово крупчатника, Викентьич, что за тебя вступятся народные массы!

— Золотое ты слово молвил, Алексей, — опускаясь на обрубок рядом с Клинковым, балагурил Кошуба. — Вернемся из похода, а жена твоя к тому времени разрешится. Сынка или дочку тебе подарит! Вот народу-то и поприбавится, буду я, как за каменной стеной!

— Да я не о том… — смутился будущий отец.

Все рассмеялись и, как по уговору, стали лупить картофельную кожуру.

— А ты чего не ешь, парнишка, — обратился к Алеше Печкин, — или у тебя в дороге аппетит отбило?

Алеша весело ответил, что после погрузки дров аппетит у него отменный, и тут же доказал это на деле.

— Как это вы надумали, на фронт да с картошкой? — спросил он с набитым ртом.

— А мы и не думали, — отозвался Печкин, смеясь огромными лучистыми глазами. — Это жены наши ее, матушку, к поезду приволокли. Мы ведь народ семейный, не то что вы, желторотая молодежь! Всухомятку ведь, а?

— Всухомятку, — признался Алеша.

— Во! Я ж говорю! А мы коммуной живем: Мирошниченкин хлеб, — кивнул он на черноглазого красавца, — чья картошка, чья там рыбешка. У нас даже пельмени были!

— Только без уксуса и перца, — ввернул хозяйственный Кошуба. — Да ты бери, бери картошку-то, — поощрил он Алешу, — и про рыбку, нашу извечную кормилицу, не забывай. Видно, не даром говорится: милые горбуша и кета, без вас и жизнь была б не та! Вкусно ведь?

— Вкусно, Лука Викентьевич, — сказал Алеша и неожиданно для себя добавил: — Это не зазейский картофель.

— Откуда ты знаешь? — вскинул косматые брови Кошуба.

— За Зеей сплошь чернозем, там картофель водянистый, а этот с песчаной почвы.

— Гляди, как рассудил, лешак, что твой агроном! — засмеялся Печкин и, смягчая грубоватость шутки, пояснил: — Что верно, то верно. Картошка из Белогорья. А ты ешь, ешь, да расти побольше.

Алеша ел и прислушивался к тому, что говорил Иван Васильевич, пристально разглядывавший свою узкую руку, на тыльной стороне которой краснел свежий ожог:

— Вам-то, благовещенцам, надобно знать, что Комаров в тряпицынских зверствах неповинен. У него на авантюристов свой, особый нюх был. И Тряпицына он разгадал одним из первых. — Харитонов помолчал и добавил тихо: — Николаевскую трагедию вы своему земляку в вину не ставьте во веки веков.

— Да кто виноватит-то? — завозился на своем месте Клинков. — Интересуемся, и все… Здесь он у всех нас был на виду. Командующий, потом военком. А Николаевск — дело дальнее! Всякое тут болтали, до сути- то не скоро доберешься.

— А надо бы с него это публично снять, — сказал Печкин. — Нехорошо ведь получается: родители у него тут, брат Витька, бывший партизан, сестренка! Дом их аккурат против флотских казарм стоит. Сходил бы, разъяснил или через газету…

— Книгу написать обо всем этом мысль держу, — ответил Харитонов, доставая из кармана мятую пачку папирос. — Нате, угощайтесь! — Пачка пошла гулять по рукам. — Только когда писать-то, — продолжал Иван Васильевич. — До Благовещенска добрался — избрали николаевские беженцы делегатом на конференцию областных правительств в Читу. Вернулся, благовещенцы поручили заведование областным отделом народного просвещения. Едва освоился с этим делом, — в области со школами такой ералаш был, — воевать вот приходится.

— Да… вся жизнь на колесах, — поддержал разговор Алеша.

— Вот уж как вернусь… — Харитонов раскурил папиросу, глубоко затянулся. — У отца-то его мы с Саней Бородкиным были. Вещицы кое-какие, документы, письма Анатолия отвезли. Вещей он не взял. Сане отдал. «Носите, говорит, и унты и куртку, нам на это и глядеть будет больно». Седенький такой, обходительный старичок. Ростом мне по плечо…

«В который уже раз слышу я эту историю, — подумал Алеша, — А где же Бородкин? Неужели еще спит?» — И, будто в ответ на свои мысли, услыхал его голос:

— Подъезжаем к Хабаровску!

Подойдя неслышным шагом, Саня, в черной кожанке и сбитой на затылок серой шапке, стал подтягивать к поясу нарядно расшитые поверху оленьи торбаса, застегивать куртку.

— Поленился встать, комиссар, когда тебя будили, так питайся теперь сухой корочкой, — сказал Кошуба и сунул ему в карман увесистую горбушку хлеба. Свернув газету с остатками пиршества, он кинул все это в печку. Бумага вспыхнула ярко, озарив девичьи свежее лицо Бородкина с твердо очерченным ртом и крылатыми бровями.

— Можете оставить, Лука Викентьевич, себе, — улыбнулся Саня. — У меня в Хабаровске сестра. — По мечтательному выражению его глаз было видно, что Саня любит сестру и ждет от предстоящей встречи немало радостных минут.

— А у меня там брат! — воскликнул Алеша.

— Значит, вспомним детские озорства напоследок! — Бородкин притянул к себе Алешу, обняв его за плечи, и близко глянул в глаза. — Что ж, сынку, немало сказано нами во славу республики горячих слов, пришло время показать себя и в деле. При любых обстоятельствах коммунисты не побегут прятаться в кусты. Так, что ли?

— А как переправа? — подал голос с верхней полки Матвеев. Сон, видимо, пошел ему на пользу. Голос звучал бодро.

— Как-нибудь переправимся, — успокоил его Бородкин. — Мост, говорят, подорван, но не повернем же вспять. Надо будет, — перейдем Амур пехом. Ты-то, Тимофей Тимофеевич, как себя чувствуешь?

— Да вроде бы оклемался.

Алеша, видя, что Саня перестал обращать на него внимание и принялся за хлебную горбушку, побежал будить своих, Вениамин стоял у окна, насвистывая какой-то бравурный мотив.

— Какие люди! — вырвалось восхищенно у Алеши, когда он расталкивал Марка. — Какие люди!

— Что ты там бормочешь? — осведомился проснувшийся Шура.

— Ничего! Подъезжаем, ребята! — Посветлевший от вновь зажженных свечей вагон наполнился веселым гомоном и шумом. Полураздетые люди выбегали в тамбур посмотреть, как поезд осторожно, будто выбирая дорогу, ползет по уложенным прямо на лед рельсам.

На противоположном берету сквозь рассветную синь намечались прозрачные очертания города. Это был Хабаровск.

24

— Все еще недужится чтой-то. Может, ты один слетаешь в штаб фронта? — шепнул Сане Матвеев.

— Это от вагонной духоты. Отлежись день, Тимофеич, завтра будешь свеж, как огурчик! — глядя в его посеревшее лицо, посочувствовал Бородкин.

— Доложишь, а? — обрадовался командир отряда. — Ну ты парень — гвоздь! Вали, комиссар, скажешь, все, мол, в порядке. Я часом позже буду, маленечко отдышусь.

— И не вздумай! Посиди здесь, на вокзале. — Харитонов взял его вещевой мешок. — Главное, не унывай: мы что-нибудь сообразим. Город ведь, кругом медицина. — Он кинулся догонять Саню. — Скис наш командир: дышит, как рыба‘на суше.

— Отдышится! Я уж прямо в штаб. Кусок в горло не пойдет, пока не узнаю обстановку. — Город вселял тревогу не одному Сане. Двое суток в пути. За это время столько могло произойти… Тербатцы, смущенно переглядываясь, топтались на привокзальной площади. Голые деревья звенели промерзшими ветвями. Под ноги летели клочья не то воззваний, не то афиш.

Оставшись один в промозглом помещении, Матвеев пытался порасспросить дежурного по вокзалу, но тот как воды в рот набрал. У Матвеева глаза полезли на лоб от смертной тоски.

Молчит, а может, недоброе замышляет? Боком, боком посунулся Тимофеич к двери и заковылял на площадь.

— Я уж с вами, — кинулся он к своим. — Я уж как-нибудь…

Громыхая обледенелой бочкой, проехал заросший до бровей водовоз, покосился на отряд.

У домика с замурзанным крылечком жалась очередь: закутанные шалями молчаливые женщины, непроспавшиеся подростки в самых немыслимых одеяниях. Должно, за хлебом. Прошли двое в крытых сукном шубах, в высоких котелках, переглянулись, опустили глаза. Вынырнул из-за угла народоармеец, в жидкой шинелешке, в пудовых ботинках с обмотками, увидев вооруженных людей, попятился, застыл на месте, улыбаясь напряженным, испуганным лицом. У него и распытали, как добраться до штаба фронта. Народоармеец посветлел глазами, засмеялся, показав слишком яркие для его неприметного облика зубы, вызвался проводить.

Алеша хотел проситься в напарники к Бородкину, но его опередил Харитонов:

— Я с тобой, комиссар, — и обернулся к народоармейцу: — Ну как у вас тут жизнь?

— Ничего. Не очень, чтобы очень, и не так, чтобы как! — уклонился тот от прямого ответа.

— Понятно больше половины. Ну шагай, куда путь держал. Дорогу я знаю.

Не успели Бородкин и Харитонов сделать и десятка шагов, как их догнал Матвеев.

— Отпустило маленько. Свежий воздух подействовал, пользительный.

— Носом дыши, а то легкие застудишь, — вразумлял его Харитонов.

— Вот это опора! — восхитился Саня. — Да славный молодой человек за вами двумя, как за каменной стеной! — Матвеев подтянулся и попытался подстроиться к нему в ногу.

Бежали в школы вприпрыжку румяные от мороза дети, и не помышляя о том, что где-то на подступах к городу бродит по сопкам смерть. Один малец приостановился, долго смотрел вслед тербатцам, размышляя, не пойти ли за ними. Нет, без музыки это было неинтересно.

В штабе фронта хмурый небритый человек, узнав, кто они и откуда, выразил брюзгливое недовольство:

— Не очень торопились. С тринадцатого ждем.

— Тринадцатого и выехали. Не на крыльях же летели, — обиделся Матвеев.

— Отрядом я распоряжусь, а вы пройдите к товарищу Серышеву, он ответственный за оборону. — И буркнул что-то насчет холоду, который тот нагонит.

Помглавкома Серышев, выслушав Матвеева, невнятно промямлившего о численности и самочувствии тербатцев, велел всем садиться.

Иван Васильевич и Саня сели. Матвеев, стиснув зубы, судорожно вцепился пальцами в спинку скрипнувшего стула.

— Да вы сами-то как? — спросил Серышев, склоняя к нему пепельно-бледное, с обострившимися чертами лицо.

— Сердце заходится, — рванул Матвеев воротник полушубка. — Дыхнуть не дает.

— Н-да… придется вас госпитализировать. Идите, там все устроят, — помглавкома, махнул рукой в сторону комнаты, из которой они вошли.

Матвеев сделал шаг и привалился к стенке. Саня бросился к нему и, неловко обняв, повел к двери. На столе звякнул телефон. Серышев нетерпеливо схватил трубку:

— Да. Обстановка? — он на мгновение полузакрыл глаза, и, когда открыл вновь, они блеснули, как лезвия бритвы. — В основном белые группируются в районе Вяземской. Изменения? Из общего числа наступающих выделилась Поволжская бригада Сахарова. Численность? До восьмисот сабель и около двух тысяч двигающейся следом пехоты. Да. По Уссури. В обход Хехцира. И еще, — он метнул взгляд на Харитонова, — и еще по железной дороге наступает корпус генерала Смолина. Да. Бронепоезд, артснаряжение и пулеметы. Непременно… — Серышев положил трубку, сунул руку за поясной ремень и посмотрел в незанавешенное окно. Все еще бежали в школы дети. Он думал о тех ребятишках, что в районе базы флотилии всю ночь вывозили на левый берег Амура на салазках оборудование ремонтных мастерских и станки. Дорога была каждая минута, и бесценна любая пара этих озябших детских ручонок. Формирующийся эшелон необходимо было срочно отправить в неприступную цитадель большевиков — Благовещенск.

— Мы вас, товарищи, ждали, — сказал помглавкома, когда вернулся Саня, — для укрепления нашей армии политработниками. Стремительные действия противника поломали наши планы. Хабаровска нам не удержать. Принять бой мы сейчас не в силах. Важно задержать врага на подступах к городу. Это даст нам возможность не пропустить белых в Амурскую область, не поставить под удар Забайкалье, не отдать на поругание Дальневосточную республику, не открыть врагу семафор на Сибирь. Задержать на несколько часов. Если потребуется, — ценою жизни.

Глаза помглавкома были суровы и ясны, как зимнее небо. Он ждал ответа. Бородкин ответил с гордостью за своих амурцев:

— Мы все к этому готовы.

— Политработниками мы были и будем, а бойцами не переставали и не перестанем быть, — просто сказал Иван Васильевич.

Серышев шагнул к висевшей на стене карте:

— Вот здесь, под Казакевичево, генерал-майора Сахарова необходимо задержать. К вам присоединится отряд под командованием Сун-фу. Он будет и вашим командиром. Подкрепление, 4-й кавэскадрон, вышлем следом. — Помглавкома пожал им обоим руки: — Передайте вашим товарищам, что в их руках судьба республики. Враг может налететь внезапно. Будьте готовы к бою каждую минуту. Победить или погибнуть, иного пути нет. Вы, коммунисты и комсомольцы, должны оправдать свое высокое звание… — Снова зазвонил телефон. Серышев сделал знак, чтобы они уходили.

— Да, — крикнул он в телефонную трубку. — Сейчас выступают.

Бородкин осторожно прикрыл дверь. В проходной комнате, привалившись к спинке венского диванчика, полулежал Матвеев.

С улицы вбежал обвешанный оружием ладный, лет сорока пяти, крепыш с кирпично-красными скулами и быстрым взглядом матово-черных глаз из-под летящих вверх бровей. Он метнулся в кабинет помглавкома, сразу же выскочил оттуда, заулыбался, тыча дощечкой смуглую руку, представился:

— Командир отряда имени Карла Либкнехта Александр Сун-фу. Пошли, други, пошли!

По дороге Сун-фу сообщил, что отряд, которым он командует, был сформирован дня два тому назад.

— Только, признаюсь прямо, наломали мы дров. Большинство коммунистов взято из аппарата госучреждений. Многие в военном деле ни в зуб ногой.

— Обмундированы? Вооружены?

— Ага. Вчера приодели. Винтовки выдали. Ну а ваши как?

Суетливость Сун-фу раздражала. Саня сдержанно ответил:

— Наши разуты, раздеты. Оружием обеспечены процентов на тридцать.

Иван Васильевич тронул локоть Сун-фу:

— Надо бы о них позаботиться, командир. По земле ходим, о земном думать приходится.

— Об чем разговор? — хлопнул себя по округлым бедрам Сун-фу. — Винтовки дадим. Насчет обмундирования туго: припоздали вы, Хабаровск эвакуируется. Конечно, я с своей стороны… — не закончив фразу, он нырнул в какие-то ворота.

— Резвый, а без толку, — сказал Бородкин. — Не по нутру мне это.

— Да, что-то тут не того…

Едва тербатцы успели позавтракать в чистом, тепло натопленном помещении, как вернулись из штаба фронта Бородкин и Харитонов и объявили, что отряд перебрасывается сейчас, сию минуту, под Казакевичево. Следом за ними влетел Сун-фу в сопровождении пулеметчика Анатолия Востокова и выделяющегося своей военной выправкой Ильинского — помощника командира отряда. События развертывались стремительно и живо. Подошли хабаровские тербатцы. Отряд разбили на взводы. Благовещенцы подивились, встретив здесь старого знакомца — Витюшку Адобовского. Когда формировался отряд, они отказались от малолетка наотрез, но он проявил завидную настойчивость, опередив их и доказав, что без его участия не обойтись. Черные глаза парнишки сияли, он. не мог скрыть своей радости, как ни старался.

Город амурцам понравился. Красивых каменных зданий было, правда, немного, но небо высокое и ясное, как в Благовещенске, и солнце светило так же ярко. Чувство скованности, охватившее Вениамина, когда он выбежал из родного дома, постепенно проходило. Он выразил сожаление, что не удалось сходить даже в музей.

Шуру Рудых удручало, что не написано письмо домой и что Августа таки пришла на вокзал, стояла в сторонке, но он-то заметил, на кого она смотрела неотрывно. Марк, шагая рядом с ним, беспечно улыбался. Все складывалось так, как ему мечталось. Это ли не счастье?!

— Ты что приуныл, Шурка? — спросил он.

— Я ничего… Жаль, Алешка вот не повидал брата, — почти весело ответил Шура.

— А Женька сидел возле печки и меня поджидал, — озорно присвистнул Алеша. — Флотские, поди, давно уже на фронте!

За Хабаровском было снежно. Солнце и снег слепили глаза. Бил в лицо резковатый ветер. От мерной поступи тербатцев в морозном воздухе, далеко разносилось: ж-жик… ж-жик… ж-жик… Шагали налегке. На единственной подводе лежал пулемет, узелки тербатцев да куль с пшеном — весь запас провианта, выданный перед походом.

Кошуба, тешивший поначалу ребят побасенками, — он их знал великое множество, — скоро выдохся. Никто не поддержал напускного веселья, да и своя морока подступала. Он вполголоса поверял Ивану Васильевичу семейные дела. Характер у Николая Шастина не медовый, а бедовый. Еще дома ему было говорено: «Не суйся в пекло: батьки в доме нема, мать на ладан дышит, а сестренок и братиков хоть отбавляй. Уйду я, и мою мелюзгу да жинку сюда же плюсуй. Ты старшой, на тебе семья станет держаться». Какое там… уперся, что вол. «Да ты ж разутое, раздетое». В Хабаровске, говорит, обмундируют. С тем подались, оторвав от себя теплые женские руки.

— Обмундировали в Хабаровске… как же, в самый раз этим было заниматься: в чем пришли, в том и дальше пошли. По горсти пшена на брата — вот все снаряжение. Хорошо, что не весь Мирошниченкин хлеб приели, да у Печкина за пазухой картошек с десяток припрятано. Если на привале сальцем раздобыться, кулеш знатный можно сварить. Нужно будет поспрошать про сало…

Мороз пробрал Шастина до синевы. Пришлось отдать ему свою вязаную фуфайку. Другой бы с благодарностью принял, а этот стал препираться. Кошуба набросил ему фуфайку на плечи, а он возьми да и стряхни ее в снег. Тут уж Лука Викентьевич не выдержал:

— Ну, уросливая зараза, я ж тебя зануздаю! — И принялся бороться со свояком. Николай, разогревшись, смилостивился, поднял и надел фуфайку. А валенки-то подшитые ползут по швам. Вот горе-гореваньице, с радостью бы отдал Николке и свои унты, да нога у Луки Викентьевича маленькая, — он и сам-то не очень велик, — а у длинного, тощего Николая ножищи — дай боже! Гляди на него теперь, казнись…

Бородкин нежненько, как невеста жениху, повязал Марку гарусный шарф. Тот тоже было заартачился. Саня на него прикрикнул:

— Дают — бери! Думаешь, я в этом облачении родился? Меня самого старик Комаров с головы до ног одел. Объясняй каждому! — Марк глянул на него благодарными глазами и поправил на шее обновку. Ильинский, приглядывавшийся к Сане, подал голос:

— Знатная вещь! — Сам он был обмундирован с иголочки.

Бородкин спросил в упор:

— Вы бывший офицер?

— Это имеет значение? — пожал обтянутыми бекешей плечами Ильинский.

— Еще какое!

Нарочито медленно отвернув побелевший от мороза воротник, Ильинский выставил вперед острый подбородок:

— Чудны дела твои, господи! — Он зевнул, прикрывая рот перчаткой. — Нельзя ли, дитя мое, поточнее?

— Извольте, — Саня весь поджался, будто готовясь к прыжку, и сказал раздельно: — Сун-фу передоверил командование своему помощнику. Так?

— Допустим, диагноз верен. Что из этого следует, моя радость?

Бородкин постарался не заметить ни его фамильярности, ни язвительности тона.

— Я отвечаю за амурцев и обязан знать, кто их командиры.

— Слушай, мальчик… — рот Ильинского повело на сторону. Он помолчал, бросил сквозь стиснутые зубы: — Если ты чинишь допрос, я не обязан отвечать. Если это детское любопытство, тем более. Тот, кто послал меня сюда, знает, кто я. Квиты?!

— Не наводи тень на плетень, — сказал спокойно Саня, — не уклоняйся от прямого ответа на простой вопрос. Вина не наша, что знакомимся так вот, на перепутье:

— Ну ладно, ладно, — смягчился Ильинский. — Я, знаешь, излишней подозрительности не выношу. Не будем, как козлы, трясти бородами, ища подвоха там, где его нет и в помине. А вот и Ново-Троицкое! — воскликнул он. — Сделаем здесь привал, отдохнем, а завтра чуть свет тронемся дальше. Не возражаешь, комиссар?

— Какие могут быть возражения? Люди притомились.

— Парень ты, должно, не плохой, но не вяжи ты мне, за ради бога, руки. Положись на мой военный опыт. Я же не виноват, что кто-то в чем-то ни уха ни рыла. — Ильинский полной грудью вдохнул морозный воздух. — Давай заночуем в одной избе, вот и узнаем друг друга ближе.

Саня согласился. Они прибавили шагу, догоняя идущих впереди.

Вечерело. Косые тени от плетней лежали на синем, нетронутом снегу. На голых ветках черемух стрекотали воробьи. Над вытянувшимися цепочкой деревянными домиками курились мирные дымки. Веяло по морозцу печным теплом, горячим варевом, сытой, ухоженной скотиной. Сгрудившись посреди безлюдной улицы, тербатцы братски делились табачком.

25

Алеша, Марк и Шура держались вместе. Домишко, куда их поместили на постой, был маленький, ветхий, но чисто выбеленный и снаружи и внутри. У порога, в отгороженном жердочками углу, на подстилке из свежей соломы выбрыкивал дымчатый, с белой звездочкой на лбу теленок. Ребята сидели в красном углу на табуретках за непокрытым крашеным столом. Напротив них жались на длинной скамье спинами к печке хозяйкины детишки-погодки, лет шести-восьми. Были они все на одно лицо: скуластенькие, с торчавшими ежиком темными волосами, с пытливыми узкими глазенками.

У Марка еще сохранилась взятая из дому кое-какая снедь. Ссыпав вместе полученное пшено, политехники отдали его хозяйке, и женщина занялась за переборкой приготовлением каши.

— Дядь, а дядь, — осмелел средний из казачат, — вы партизаны или просто так, охотники?

— Охотники, мужичок с ноготок, — ответил Марк. — Да еще какие!

— Не, вы партизаны, — недоверчиво протянул старший. — Вы наших или ихних бить пришли? — с недетской озабоченностью поинтересовался он.

— А кто это ваши? — спросил Алеша. Старший из мальцов чем-то напоминал ему Кольку, даже глуховатый голос, казалось, был похож. — Ну кто же ваши? — повторил он, вставая со своей табуретки и подсаживаясь к ребятишкам.

— Ну, которые жители… которые сами по себе, — протянул мальчонка, отодвигаясь и тесня при этом братцев.

— Сами по себе, запомни, казак, люди не бывают, — присоединился к ним Шура и тронул пальцем нос меньшого: — Гляди-ка: нос плюский, глаз узкий, да это ж наш иркутский! — Он мастерски изобразил удивление. Мальчишки взвыли от восторга.

— А ну кыш отсюдова! — прикрикнула на них мать, внося в большой миске кашу. Дети переглянулись и юркнули за переборку.

— Ешьте, ребята, горяченькое. Я тут маслица подложила. — Спрятав под залатанный передник большие натруженные руки, она горестно вздохнула: — Был бы у меня хозяин…

— А где он? — поинтересовался Марк, разглядывая затейливую резную ручку деревянной ложки.

— Да я и сама, паря, не знаю. — Женщина неуверенно переступила с ноги на ногу, размышляя, можно ли довериться этим людям. Лампешка коптила. Она подошла и убавила нагоревший фитиль.

— Не солоно ль, милята?

Тербатцы похвалили кашу, заскребли ложками по дну миски, выгребая остатки.

— Пойти чайник принести. — В дверях хозяйка приостановилась: — Забрали моего-то калмыковцы. Увезли — ни слуху ни духу, вот уж, почитай, год скоро. Должно, порешили… — Казачка говорила спокойно, притерпевшись к мысли, что уже не увидит мужа. Но когда Алеша попытался ее утешить, что-то дрогнуло в молодом, рано поблекшем лице. Она резко повернулась и вышла.

Постелила хозяйка ребятам на полу. Прикрыла солому чистым рядном, бросила поверху бараний тулуп и старшего парнишку приткнула с ними рядом. Сама легла с меньшими на старую деревянную кровать, задернула ситцевый полог и все сморкалась да шептала что-то. И этот невнятный шепот в чужой и душной избе напомнил Алеше почему-то маму, ее лучистые глаза, мягкий голос и теплые, ласковые руки. И опять ему подумалось о Кольке, о Федоре, о том, что он не выполнил его просьбу, не увидел Евгения. Ворочался без сна и Шура. Он опять не написал письма: хозяйка потушила лампешку, едва постелив постели. Зато Марк спал как убитый и даже не видел снов.

Плохо спалось в Ново-Троицком и Бородкину. Недомолвки были не в ходу среди тех, с кем вот уже годы делил свои радости и горести Саня. Высокомерие Ильинского сбивало его с толку, разговор с ним встревожил. Он поделился своими сомнениями с Харитоновым. Иван Васильевич, не раздумывая, ответил:

— Мне тоже этот Сахар Медович не по вкусу пришелся. — Он задумчиво потрогал свою золотисто-каштановую бороду. — Да и Сун-фу фрукт хороший: называется командиром, а глядит помощнику в рот. Если бы Матвеева не скрутило, о них бы и речи не пошло.

— Да. Некрасиво получается.

— Хуже не придумать, Саня. Но с тобой-то они должны считаться. Тебя утвердил комиссаром облкомпарт. Помни об этом и не иди на все уступки. — Они беседовали в углу большой и неприкаянной избы, долго переходившей из рук в руки. Осенью вдруг заявился откуда- то хозяин, зажиточный казак Грязев и навел порядок: застеклил окна, засыпал завалинку, починил обвалившийся тын. Вернулся он без семьи. Тербатцам Грязев вроде бы даже обрадовался. Вместе с ними таскал солому для спанья и все похохатывал:

— Не красна изба углами, а красна пирогами. — Но пирогов у него не оказалось. Сварили в русской печи чугун жиденького кулеша. Даниил Мирошниченко оделил всех хлебом, — у его дяди в Благовещенске была своя пекарня, — но дядины дары уже подходили к концу. Повеселевший Вениамин шутливо провозгласил:

И обед приносят капитанам

Из трехсот китайских знаменитых блюд…

Подают им гнезда саланганы,

Плавники акульи подают…

Он дочитал стихи до конца. Было похоже, что Вениамин и является их автором. Ему похлопали и, смеху ради, дали еще один уполовник варева. Саня сказал, что это честно заработанный им гонорар.

Бородкин съел свой кулеш, покурил, послушал, как Кошуба рассказывает занимательные истории. Хозяин завалился спать на печи. Стали укладываться и тербатцы. Пожелав всем спокойной ночи, комиссар отправился в «ставку», как в шутку окрестили амурцы большой бревенчатый дом, куда Сун-фу врезался с ходу, даже не поинтересовавшись, как расквартируется отряд. На подходе к дому его догнал Ильинский.

— Ну как? — спросил он безразличным тоном Саню и долго обметал в сенцах травяным веником свои щегольские бурки.

Старик хозяин, дремавший у стола в просторной кухне, сказал им, что Сун-фу уже отдыхает, и крикнул снохе, чтобы собирала на стол. Ильинский вымыл над лоханью руки, пригладил негустые волосы. С лица, нажженного ветром и морозом, быстро сбежали живые краски. Он был неразговорчив и явно чем-то озабочен.

Бородкин сказал, что уже поужинал. Старик провел его в тускло освещенную прохладную залу и вернулся на кухню. Саня осмотрелся в полумраке и лег на широкую лавку, под образами. Над головой потрескивал фитилек зеленой лампады. Пахло деревянным маслом. Сун-фу спал на огромной кровати, уткнувшись лицом в цветастую наволочку, и не проснулся даже когда Ильинский стал через него перелазить, чтобы улечься к стенке. Ночью Сун-фу всхрапывал, раза два вставал и ходил на кухню пить воду. Ильинский спал сном младенца. Под утро забылся сном и Саня, но скоро проснулся в неясной тревоге.

Ильинский, позевывая, сидел в ногах постели и натягивал бурки. Сквозь щели в переборке было видно, что на кухне пылает лампа. Молодуха месила тесто. Умываясь, Ильинский разговаривал с нею, поинтересовался, сколько верст отсюда до Казакевичево.

Казачка ответила, жеманясь, что замуж шла убегом и не успела версты те сосчитать. Она, видимо, любила побалагурить, посмеяться. Ильинский небрежно уронил:

— Своих девок здесь не хватило или были, да не такие красивые?

— Да уже призабылось, что к чему, — скромничала молодуха и смешливо ввернула: — Папаньке там моему поклон. Ксюша, мол, наказывала. У него и остановитесь. Первый дом на станице, Шереметьевыми мы прозываемся.

— Ладно, передам. Через часок можно будет перекусить?

— Да я сю минуту! Рань-то какую всполошилися…

Ильинский хлопнул дверью. Бородкин в незастегнутой куртке кинулся за ним следом.

На улице было морозно и тихо. Вкрапленные в черный купол неба звезды казались такими большими и яркими, будто приспустились к земле.

— А, комиссар, — обернулся на Санины шаги Ильинский. — Я-то думал, тебе еще сладчайшие сны снятся.

— Будем делать побудку? — спросил Бородкин.

— Кто идет? — отделилась от стены бревенчатого дома темная фигура.

— Свои. Это ты, Гамберг?

— Как видишь. Дай-ка огонька. — Они закурили. Саня стал расспрашивать о минувшей ночи.

— Шастин заболел, — ответил Вениамин. — Всю ночь в жару метался. И еще ребята пообморозились. Харитонов толкует: надо их на подводе отправить в Хабаровск.

— Маменькины сынки, вырядились, как на прогулку. Цацкайся теперь с ними! И в Хабаровске они нужны, как… — Ильинский выругался сквозь зубы. — Пойти посмотреть…

— Прыткий, — сплевывая в истоптанный снег, сердито выдохнул Вениамин… — «Подь сюда, сделай это…» Ребята всю ночь в карауле, как цуцики, дрогли. Эй, куда вы? — крикнул он выбежавшим из дома тербатцам. Один из них поскользнулся на обледенелой ступеньке, неуклюже поднялся и стал растирать ушибленное колено.

— Куда это вы? — спросил у него Бородкин.

— Помкомандира велел оповестить, чтобы винтовки тащили сдавать.

— Что? — не веря своим ушам, крикнул Бородкин. — Какие винтовки?

— Обыкновенные. Какие были дадены… — Не дослушав, Саня влетел в темные сенцы, рванул избяную дверь. На бревенчатой стене чадно мерцала семилинейная лампа. Грязев выкладывал в огромной печи березовые поленья. Тербатцы топтались по разбросанной на полу соломе. Ильинский, подбоченясь, выговаривал кому-то:

— Гусиным салом пяточки нужно было помазать! Каюсь, обмишурился, не припас, каюсь! Тце, тце… — презрительно пощелкал он языком, — ничего себе картина! И это бойцы…

— Что там такое? — спросил комиссар.

— Да вот… медвежья болезнь наши ряды пошатнула, — цинично пояснил Ильинский. Саня отодвинул его плечом и шагнул в комнату. Дыхание захватило от въедливого запаха копоти и пыли. Тускло светил каганец — плавающий в чашке с постным маслом фитилек. У самого входа, упираясь головой в стенку, лежал Николай Шастин, по углам скорчились другие.

Бородкин насчитал двенадцать человек.

— Как дальше будем жить, ребята?

Кошуба подошел сзади, положил на плечо руку, хотел что-то сказать.

— Пускай решают сами, — отвел его руку комиссар.

Шастин поднял кудлатую голову, дико повел глазами. Щеки его за ночь еще больше ввалились и пылали недобрым румянцем.

— Не бросайте нас здесь, — прохрипел он, — белые кругом рыщут, поднимут на штыки.

— Хозяин поет соловьем, смотрит волком, — откликнулись из дальнего угла. — Уйдете вы, спалит вместе с хатой.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — ввернул Ильинский.

— И думать неча: раньше надо было этим займаться!

— Отряд!.. Ни тебе фершала, ни тебе аптечки. Гусиным салом попрекнул, а оно бы в самый раз…

— Иде его взять, того сала? Иде тот гусь, что для нас вырос?!

— Отправим вас обратно в Хабаровск, пока дорога свободна, — твердо сказал Бородкин. — Достанем тулупы и лошадей. Я займусь этим.

Ильинский, хмуря брови, посторонился в дверях. На кухню, в распахнутую дверь валом валили тербатцы: ставили в угол винтовки, ссыпали в кучу патроны.

Комиссар тронул в кармане куртки наган.

— Труса празднуешь? — усмехнулся наблюдавший за ним Ильинский. — Зашагаем дальше налегке.

— Как налегке?! — крикнул хабаровчанин в огромной иманьей папахе. — Пехом и без оружия, а если белые наскочат, драться на кулачки?

— В Казакевичево, товарищ Голионко, получите другие!

— Не наводи тень на плетень, — вспылил Бородкин. — Кто их нам приготовил?

— Приказ дан, надо его выполнять. — Ильинский глянул на наручные часы: — Через полчаса выступаем.

— Твой приказ нам не указ, — возразил Иван Васильевич. — Я послал за командиром. И вообще… мы не мальчики здесь собрались.

— Даешь командира! — озорно выкрикнул Витюшка Адобовский.

— Может, тебе мама больше требуется? — осадил его Ильинский. — Навезли сосунков!

Стремительно влетел Сун-фу и остановился, перебегая глазами с одного лица на другое.

— По чьему приказу разоружается отряд? — спросил его комиссар.

Сун-фу захлопал короткими ресничками, горячо заверил, что его помощник напутал. Речь шла — везти оружие на подводах, и только.

— Тут есть больные, их нужно накормить и организовать транспорт на Хабаровск, без этого мы не уйдем, — сказал Харитонов.

— Ну конечно же, накормить и отправить, — рассиялся Сун-фу. — Кто же возражает?

Тербатцы, смущенно переговариваясь, разбирали сваленные винтовки и пересчитывали патроны, — накануне каждому было выдано по шестьдесят штук.

— И клюнули ж на такое!

— Да уж ясное дело: винтовка бойцу плечо не оттянет!

— Дисциплина, говорит, выполняйте. Показал бы я ему кузькину мать…

У порога дома заржала лошадь. Заиндевелые окна протирала сизая лапа рассвета.

26

Казакевичевские жители встретили отряд хмуро. Уступив тербатцам чистые горницы, они колготились на кухнях, перешептывались, ели втихомолку, никого не зовя к столу. На вопросы отвечали неохотно, пряча глаза, взвешивая каждое слово:

— А кто его знат, паря, наезжают которые, на лбу думка у них не написана… Уезжают — нам не докладают. Пришли — ушли… Какое наше дело?

Староста Свешников, ставя людей на постой, обошел самый видный дом. Кошуба с шутками стал пытать у него: почему? Не старый еще казак, поколебавшись, нехотя пояснил, что это дом бывшего станичного атамана.

Обстановка в станице была сложной. Поговаривали, что Сахаров имеет здесь «своего человека». Человеком этим был Мартемьян Шереметьев — бывший атаман, выдавший калмыковцам вернувшихся с фронта большевиков-односельчан: Павла Трухина, Павла Соснина и своего родного брата, тоже Павла. Но это были свои, внутренние дела, о них не рассказывалось тем, кто наезжал или захаживал в станицу. Конечно, беднота, как и всюду, стояла за советскую власть, шумела на сходках, требуя отмены казачьего сословия, перечисляя по пальцам, какой разор несла казаку «действительная» служба: «Конь с седлом — раз, мундиры — строевой и парадный — два, сапоги и бродни новые — три, да белья холодного и теплого по две смены, да сундук, да…» Иной казак, снаряжая сына, по уши залезал в долг к тому же Мартемьяну. Но тербатцы ни о чем этом так и не узнали.

В Казакевичево Сун-фу стал на редкость разворотливым. Не дав передохнуть, отправил на хутор Чирки сторожевую заставу из двадцати трех человек во главе с Ильинским. Были посланы разведчики в район Черняево, обследованы лесной массив и поселок «Корейские фанзы». Гамберг с группой ребят перешел на китайскую сторону и побывал в ямыне Тю-тю-пай, куда в случае опасности бегали с семьями казаки.

Низкие, серые, все на одно лицо домики станицы жались у подножия хребта, цепочкой вытянувшись вдоль берега схваченной ледяным панцирем Уссури. Выставив на въезде сторожевой пост, люди разошлись на отдых.

Отогревшись и перекусив, Шура и Алеша написали домой письма и понесли их на почту. Почтовик Федор Свешников, сидя у стола, беседовал с Вениамином:

— Мы, Свешниковы, фамилия плодовитая, нас полстаницы…

Почта стояла на взгорье. В просветы между торчавшими на окнах угрюмыми кактусами и осыпанными цветом геранями было видно, как смуглолицые, с надраенными бодягой щеками молодухи зазывают домой ребятишек, как коренастые кривоногие «хозяева» шествуют вразвалку на заваленные навозом базы и поплотнее прикрывают двери обмазанных глиной стаек.

В сбитой на затылок шапке и распахнутой куртке вбежал Бородкин. Нужно было срочно дать телеграмму штабу фронта в связи с данными разведки:

«Отряд стоит под угрозой разгрома. Шлите срочно подкрепление».

Ребята попрощались со Свешниковым и пошли по избам посмотреть на житье-бытье своих.

В доме Федора Башурова дым стоял коромыслом, хотя хозяин был в отлучке, а молодая хозяйка управлялась во дворе со скотиной. Тербатцы натаскали кадку воды, накололи дров, и теперь Кошуба, растопив плиту, рассказывал охотничьи истории. Хозяйские парнишки Мишка и Николка ловили каждое его слово, и, лишь Лука Викентьевич умолкал на минуту, жалостливо просили:

— Дядь, расскажите еще! Ну дядя же…

Бородкин и Харитонов, разутые, разрумянившиеся в тепле, как после бани, покатывались со смеху.

— Тебе бы в цирке выступать, Викентьич!

— Всего в жизни хватил, дополна и через край, а вот об этом не задумывался. Что ж, если ребятенков этим пропитать можно… — солидно отвечал Кошуба, а глаза смеялись.

Проходил час за часом, а подкрепления из Хабаровска все не было. Комогорцев, дойдя до протоки «Рыбка», прислал с Даниилом Мирошниченко донесение:

«На берегу обнаружены подозрительные следы, будто кто-то скакал внамет, рубил красную талу».

— Казаки? — высказал предположение Вениамин.

— Сдается мне, не они, — покачал головой Бородкин. — Видел я в соседнем дворе татарское седло. Новое… спросил хозяина — откуда? Молчит. За горло ведь не возьмешь.

— Татары и есть, — подтвердил догадку Харитонов. — У его превосходительства еще на Оке были татары. От Мурома до Нерчинска Сахаров со своей бригадой докатился. Оттуда в Приморье, а когда подсыпали им перцу, схлынула вся банда за границу. Отъелись на дармовых харчах, погарцевали и назад вернулись.

— С семнадцатого года с коня не слазит, — подытожил Кошуба. — А кого, слышь, ведет за собой — наемников! Им все равно где и с кем воевать. Пыль, подхваченная ветром, которую несет неведомо куда и зачем.

Иван Васильевич взялся было за валенки. У него имелось много знакомых среди сельских учителей, и он надумал сходить в школу, но тут влетел Сун-фу и, сдвинув на край стола чашки-ложки, разложил на нем карту района.

Саня проводил Алешу до калитки. Ветер с Уссури бил в крутые бока Хехцира. Над его вершиной изумрудом горела одинокая звезда.

Что же несла с собою эта наполненная шорохами и тревогой мглисто-морозная ночь?..

В ночь на 19 декабря Марк и Шура несли дозор на окраине станицы. В морозном воздухе была разлита тишина. Даже собаки, с вечера забившиеся в теплые конуры, не подавали голоса. Они уже притерпелись к тербатцам и считали их за своих.

Комсомольцы были добротно одеты, — дозорных снаряжали всем отрядом, — сыты, их не тянуло под крышу, но под утро стало нестерпимо клонить в сон. С минуты на минуту должна была подойти смена. А Шуре вдруг пригрезились картины далекого прошлого, когда он с отцом ходил на охоту и мечтал о новеньком собственном ружье… Марк толкнул его под бок:

— Ты слышишь, Шурка? — Да, он слышал. Что-то надвигалось на них из темноты непонятное, страшное, неотвратимое, как снежная лавина. И тревога Марка передалась Шуре, стушевав в памяти и то, что было уже далеко и невозвратно, и то, что с недавних пор стало его радостью и болью…

— Они? — спросил он дрогнувшим голосом.

— На подводах? Едва ли… — сделав ему знак стоять на месте, Марк подполз к уходившей в чащу дороге, но скоро вернулся и шепнул: — Беги, поднимай отряд!..

В эту ночь Алеша тоже ночевал в доме Башуровых. Ему и Сане предстояло сменить на рассвете Рудых и Королева. Хозяйка пообещала поднять их «до вторых петухов». Башурихин Колька был завтра именинник. Предстояло семейное торжество, и сама она рассчитывала встать пораньше. Но будить тербатцев ей не пришлось. Они проснулись сами, вышли на крыльцо выкурить по папироске и неожиданно разговорились.

— Послушай, Саня, я давно хотел тебя спросить, где теперь Булыга?

Бородкин глянул на Алешу с удивлением:

— Вот странно, что ты заговорил о нем в такое время, когда и я думаю неотступно. Мне все кажется: подойдет подкрепление и я встречусь с его двоюродным братом Игорем, а потом буду писать об этом д'Артаньяну в Москву.

— Почему в Москву?

— Он там в Горной Академии учится. Мы с ним, как говорится, от младых ногтей… Вместе учились, партизанили на Сучане, в одной роте были, в Новолитовской, потом… — Саня вдруг умолк и стал вглядываться в бегущего через огороды человека.

Узнав от Шуры, что к станице движутся какие-то подводы, Бородкин велел Алеше поднимать отряд и, как было условлено заранее, всем собираться на площади, у общественного сарая. Подошел Марк и сообщил, что на подводах возвратилась застава из Чирков, обнаружившая у «Корейских фанз» конные колонны противника, которые двигаются на станицу по Уссури. Четко, не тратя лишних слов, доложил о том же комиссару и Сун-фу вернувшийся Ильинский.

— Будем готовиться к бою, — сказал командир отряда и обнародовал перед строем полученную из Хабаровска телеграмму:

«От занятых позиций не отходить. На помощь вам идет Четвертый кавалерийский полк».

Подбежал запыхавшийся разведчик Василий Безденежных, коротко доложил: за сопками вражеская конница.

— Летит во весь опор, — добавил он, глотнув горстку снега. — Впереди знаменосец с андреевским флагом.

— По местам! — скомандовал Сун-фу. Тербатцы бросились к окопам. Вениамин помогал устанавливать Востокову пулемет, а мысли его в этот момент были далеко.

Оранжевый шар поднимавшегося в морозной дымке солнца напомнил ему теплый свет абажура девичьей комнаты Елены. И тот вьюжный вечер, когда он пришел к ней, и нежную доверчивость ее тела, когда эти вот руки обняли ее и понесли. «Все патроны расстрелял…» Почему-то эти слова казались тогда ему озорной и веселой шуткой, а она смеялась. Что делает она сейчас в это вот морозное утро? Плачет, что он не взял ее с собой? Плачет потому, что ушел, не простясь? Плачет потому, что не написал ей ни строки? О если бы можно было вернуть хотя бы на одно мгновение частицу того, что оставалось в прошлом!

— Ложись! — крикнул Сун-фу и, пригибаясь, побежал в дальний конец станицы к третьему взводу.

Ребята легли в обледенелый окоп, подминая под себя вороха промерзшей картофельной ботвы.

— Ложись-ка, Алешка, в серединку, — предложил Шура. — Алеша передвинулся в пушистый снег, между ним и Марком.

Поросший рыжим монгольским дубняком гребень сопки вдруг почернел, задвигался и рухнул вниз сверкающей лавиной.

— Смотри, что это?

— А это они и есть, — ответил Марк, — сабли наголо — пугают черти! Я живым в руки не дамся, — хмуря брови, сообщил он. Шура понимающе кивнул головой.

— Тут двух решений быть не может! Верно, Алеха?

Как тихий шелест, прошла по цепи команда Бородкина: «Готовься к бою!..»

Равнина закружилась вихрем, забрасывающим снежными комьями все видимое пространство. Пулемет, отбив первую атаку белых, дал еще очередь и вдруг отказал. Сомкнувшись, сахаровцы бросились в новую атаку. Тербатцы встретили их залпом, тех, кто выметнулся вперед, забросали гранатами. Востоков, подхватив пулемет, кинулся к зарослям осинок, теснившихся по склону невысокой сопки. Вениамин поспешил ему на подмогу, не почувствовав вгорячах, что его ранили уже вторично и, по странной случайности, в ту же ногу.

Несколько всадников окружили пулеметчика. Востоков упал на пулемет, но тут же приподнялся, бросил в белых связку гранат и выстрелил из нагана себе в висок.

В ярком свете разгорающегося утра сверкнули сабли. Вениамин закрыл глаза.

— Анатолий! — крикнул он беззвучно и, теряя сознание от жгучей боли, прислонился к выбеленной временем и дождями поскотине. Кипящая лавина всадников катилась к центру станицы. Востоков остался на снегу с рассеченным черепом и перерубленной шеей.

Сахаровцы обрушились на второй взвод с диким уханьем и свистом.

— Стреляй! — услышал Шура будто издалека срывающийся от волнения голос Марка.

— Стреляй! — крикнул отчаянно он сам, срываясь с места, и голос его оборвался, замер.

Алеша прижал к плечу винтовку, целя в надвигающуюся на него черную лохматую фигуру. Грузный всадник, — Алеша так и не увидел его лица, — качнулся в седле и свалился, будто ваточная кукла. Конь попятился, наступил на мягкое, податливое тело, дико всхрапнул и помчался к реке, увлекая за собой запутавшегося ногой в стремени мертвеца.

Молодой чубатый казачок на сытой лошадке налетел на Шуру, блестя зубами и саблей. Шура выстрелил не целясь. Казачок откинулся назад и выпустил из рук саблю.

Странное, двойственное чувство овладело Бородкиным, едва им был сделан первый выстрел, сразивший кого-то безликого, уткнувшего лицо в иманий воротник шубы и надвинувшего до самых глаз серую лохматую папаху. Он бил потом без промаха, ясно видя цель, и все же ощущая себя вне времени и пространства. «Я прожил двадцать один год и неполных четыре месяца, — думал он. — В Шкотово, в Анучино и на Имане меня знали как Сомова. На Сахалине, в Николаевске я был Семеном Седойкиным, и только в Благовещенске вернул себе имя, которое ношу с детства…» Рядом с ним, плечом к плечу, сражались трое. «Совсем как в Новолитовской роте, когда со мною рядом были Саша, Петр и Гриша, — подумал он опять. — Дрался с калмыковцами, боролся с тряпицынщиной…» В снежном облаке возникла, проплыла и рассеялась тень женщины с лицом библейской Юдифи, вспоминавшейся все реже и реже. «Ой и густо же идут сахаровцы, как осенняя кета…» Вдруг он увидел Харитонова, без очков, с разрубленным лицом.

— Иван Вас… — крикнул отчаянно Саня, и голос его оборвался. Он упал, сраженный сабельным ударом.

Очнувшись, Вениамин машинально коснулся левой стороны груди, где в подкладке теплой куртки был зашит комсомольский билет № 6, полученный им в июле 1920 года. Казалось, он и теперь еще согревает его сердце. Придерживаясь рукой за поскотину, Гамберг двинулся в сторону станицы, куда уже промчался враг. Вдруг сознание его прояснилось, и он понял, что отрезан от своих. План созрел молниеносно: спуститься к реке и перейти на ту сторону. Стиснув зубы, он заковылял к Уссури, оставляя на снегу кровавые следы.

— Вот мы и встретились с тобой, биг бой Гамберг! Узнаешь?! — Скаля зубы, Сашка Рифман, по прозвищу «Копченый», потеснил его конем. — Узнаешь?!

Вениамин промолчал. Конь Рифмана все еще теснил его к сопке. В валенке хлюпало. Все тело наливалось стылой болью.

— Сдать оружие! Тебе приказываю, мерзавец! — С минуту они меряли друг друга глазами, в детстве — соперники, в юношестве — враги. «Этот не пощадит, — подумал Вениамин. — А как бы поступил на его месте я сам?» Он вдруг вспомнил, как еще до гимназии оба они, в матросских костюмчиках, резвились вокруг рождественской елки, и жена губернатора Грибского, приняв их за близнецов-братишек, одарила ворохом игрушек и сластей. Как давно это было!

И теперь до рождественской елки остались считанные дни, но напрасно прозвучит торжественный хорал:

«На земле мир и в человецех благоволение…»

Нет мира на земле. Нет беспечно танцующих детей. Нет сверкающих огнями и мишурой рождественских елок, и прежде чем зажгутся в домиках станицы вечерние огни, один из них будет мертв и безмолвен, как эта вот стылая земля.

Гамберг молчал, покусывая обветренные губы. Он пошевелил онемевшими пальцами в набухшем от крови валенке и поморщился от боли.

Черные пронзительные глаза Рифмана полыхнули бешенством и сузились, как у кошки. Гибким стремительным движением Сашка наклонился к Вениамину:

— Молчишь, сволочь?! Говорить заставлю. Этого мне сохраните! — бросил он подскакавшим казакам. — Головами ответите, если что-нибудь… А может, прикончить на месте?! — Небрежным движением он потянул из ножен шашку и, кинув ее обратно, рассмеялся; — Клянусь, ты передо мной еще попляшешь! Мы с Донькой такое для тебя придумаем: блондинчиком в землю ляжешь. Теперь-то барона фон-Рифмана не спутают с торгашом-евреем, можешь в этом быть уверен! — Сашка рванул с плеча бурку. Она упала и распласталась на истоптанном, окровавленном снегу. — Заверните его, — приказал он властно. — Леонтий, с тебя спрошу! — крикнул Рифман пожилому казаку и умчался, лихо заломив серую каракулевую папаху.

Казаки молча накинули на Вениамина душную, пропахшую табаком и «Пармской фиалкой» бурку. Он забился в ней, как большая птица, и тут же потерял сознание.

Множество убитых и раненых лежало на въезде в станицу. Сколько убил или ранил каждый из оставшихся в живых? Не время было размышлять об этом. Тербатцы знали и помнили только одно: «Из Казакевичево ни шагу!» Таков был приказ командования, и они — посланцы Хабаровской и Амурской партийных организаций — выполняли его.

Алеша и Марк подняли и несколько шагов пронесли Саню. Он очнулся, попросил их остановиться и неверными шагами, шатаясь, шел по тому пути, где всего час назад они прошли стройной шеренгой. Их оставалось совсем немного. Сахаровцы кричали:

— Сдавайтесь, красные, ничего вам не будет!

Тербатцы отвечали выстрелами, с боем отступая к позициям третьего взвода. Станица казалась вымершей. Окна оставались прикрытыми ставнями. Калитки были на засовах. Обороняясь и теряя последние силы и все еще надеясь на подкрепление, тербатцы шаг за шагом вышли на ту самую площадь, откуда был начат этот смертный путь, и каждый из них мысленно сказал себе: «Дальше ни шагу».

Но что это? Третий взвод во главе с Сун-фу кинулся в сторону Хехцира. Маленький Адобовский, что-то крича, метнулся к ним, но Сун-фу схватил его за руку и потащил за собой. Витюшка упирался. Это было непостижимо: командир первым покидал поле боя, подавая этим сигнал к бегству.

И тогда бойцы второго взвода поняли, что им суждено остаться здесь навсегда. Но все еще смутно верилось, что, может быть, на подступах к станице уже показалось подкрепление, что еще одумаются, вернутся те, кого увлек за собой Сун-фу. С отчаянной решимостью биться до последнего патрона коммунары сомкнули свои ряды.

Снова Шура и Марк были возле Алеши. Шура дрался справа. Он давно потерял свою шапку, ветер трепал его заиндевевшие волосы. С рассеченного лба скатывались капли крови. Слева от Алеши, белый как мел, со стиснутыми зубами, пулю за пулей посылал во врага Марк. И, как тогда, на стрельбище, ни одна из них не пропала даром.

Рядом с Марком, неуклюжий в своем тяжелом полушубке, медведем на коротких лапах крутился Кошуба. Таежный охотник, он в совершенстве владел искусством стрельбы. Вот он уложил одной пулей поджарого казачьего есаула и широколицего смуглого парня остервенело рвавшего с пояса гранаты и швырявшего их под ноги «красным». Шумно радуясь своей удаче, Кошуба передернул затвор и вдруг повалился навзничь. Он был только ранен. Алеша видел это по его страдальческим глазам, по тому, как судорожно хватала перемешанный с землей снег темная рука, и скорее понял, чем услышал, сорвавшееся с его губ проклятье.

Алеша вскрикнул и выстрелил в налетавшего на него черноусого всадника. Пуля попала в лошадь. Падая, она увлекла за собой скалившего хищные зубы хозяина. Вторая пуля Алеши пробила ему висок. В тот же миг и убитого, и Кошубу заслонил рухнувший на них Саня. С диким воплем к нему бросились трое спешившихся с коней сахаровцев. Один из них стал остервенело рвать петли его кожаной куртки, двое других тянули с ног торбаса.

Почти не целясь, Алеша выстрелил в среднего мародера и увидел, как он, выпустив из рук куртку, ткнулся носом в снег. Алеша взял на мушку второго сахаровца, но тут Марк с необычной силой толкнул его в грудь. Он покачнулся и, внутренне холодея, увидел, как рука друга, спасшая его от сабельного удара, отделилась от запястья и отлетела в сторону. Марк вскрикнул тонким срывающимся голосом, рванул другой рукой с пояса гранату и бросился в гущу всадников. Сбитый с ног новым, еще более сильным ударом, Алеша упал и больше не поднялся.

С высотки было видно, как угрюмый Хехцир прижал домики станицы к стылой и гладкой, как скатерть, Уссури. Заслон! Сколько человек должно было встать здесь, чтобы задержать оснащенную и посаженную на коней бригаду?! Преклоните же головы перед горсткой тех, кто сдерживает ее силой своей воли и незащищенной грудью. Мужество одного из них равно подвигу десятерых. Слава им, слава! Думая обо всем этом, Витюшка Адобовский заплакал, что не разделит их горькую участь и не примет рядом с ними смерть. Только вчера он пришивал оторвавшуюся пуговицу и откусил нитку, а Лука Викентьевич пожурил его, совсем как папа:

— Никогда не делай этого, хлопчик! Щербину в зубах наживешь.

А сегодня он нажил щербину в сердце. Неужели он никогда больше не услышит этого голоса, не увидит лукаво прищуренных глаз и горьких складочек, резко обозначившихся у рта, когда Кошуба писал вечером последнее в своей жизни письмо. Шура, Саня, Алешка… не ваши ли тела чернеются там на истоптанном снегу?

— Нюни не распускать, — гаркнул по-командирски Сун-фу. — Уноси голову, пока цела! Пошли… — Оказывается, он не считал это бегством и как прежде требовал подчинения. Проваливаясь по колено в снег, понурив голову, третий взвод брел за командиром тербата к вершине хребта.

…Генерал-майор Сахаров наблюдал за боем со своего белого аргамака на расстоянии, недоступном пуле. Щуря в полевой бинокль глаза и потирая бритую, собиравшуюся у мерлушкового воротника в дряблые складки щеку, он упивался кровавой бойней. Было занятно смотреть, как его «молодцы» расправляются с горсткой этих безрассудно решивших потягаться с ним безумцев. Откуда они взялись в это ясное утро? Куда шли и чего искали? Но каковы бы ни были их помыслы, здесь они найдут только смерть.

Хвала всевышнему! Единственный пулемет сразу же отказал. Пулеметчик потащил к лесу эту ставшую бесполезной игрушку, вместо того чтобы удирать налегке самому. Вот его заметили, окружили. Кони гарцуют, как на параде… Неужели пристрелят? Взять живьем! Но что это? Конники кинулись врассыпную. Двое свалились вместе с лошадьми. Изрубленный пулеметчик остался на снежной поляне один. Трусы. О трусы же! Пулеметчик успел встретить их гранатой и разрядить в себя револьвер. Они расправлялись уже с мертвым. Мир праху твоему, молодой большевик, хотя и топчут тебя конями. Я бы охотно взял тебя к себе. Охотно… Вот упал стройный юноша в расшитых оленьих торбасах и блестящей кожаной куртке. Судя по одежде, он является их вожаком. Немного же осталось у него подначальных. Сахаров злобно выругался, увидев, как его люди набросились на повергнутого красного.

— Чертовы живоглоты! — воскликнул он. — Не терпится обобрать еще тепленького. Да вас же перестреляют, как… Ну вот, один уже готов!

Сахаров опустил бинокль и взмахом руки подозвал завороженного жестокой сечей адъютанта.

— Поручик Беркутов, этих взять живыми, — бросил он небрежно.

Донат посмотрел на него вопросительно и преданно бездонными от расширившихся зрачков глазами. Эта преданность всегда чем-то тревожила генерала. Игорь Городецкий был куда беспечнее и проще, с ним было, пожалуй, хлопотливее, но дышалось легче. Мальчишка погиб в Маньчжурии при обстоятельствах загадочных и странных. Вот тогда-то и попал в генеральскую орбиту этот исполнительный и корректный офицер.

— Ах да… — спохватился генерал. — Ну, разумеется, допросить и… — он подумал: — И ликвидировать до наступления ночи.

— Будет исполнено! — козырнул Беркутов.

— Постойте, поручик! Если… — Сахаров помедлил, — если найдутся желающие перейти в мое войско, доставить их лично ко мне.

Тронув повод аргамака, генерал медленно поехал вдоль улицы, брезгливо отворачиваясь от лежавших на каждом шагу убитых.

Когда Алеша очнулся, его поразила разлитая вокруг тишина; потом эта тишина налилась тонким, еле уловимым звоном. И вот уже над самой головой, гудя набатом, раскачивается огромный колокол, опускающийся все ниже и ниже, пока не накрыл его совсем. Гудение колокола было невыносимым, казалось, еще миг — и лопнут барабанные перепонки. И вдруг все стихло. Медленно возвращалась память. В глазах рябило, как от цветных китайских фонариков. Затылок стыл тупой, ноющей болью. Он явственно ощутил под своей щекой чужую, заледеневшую руку и понял, что это отрубленная рука Марка, и ужаснулся. Где же они сейчас: Марк, Шура?.. Алеша вспомнил всех, кто пришел с ним на станичную площадь, и застонал от раскалывающей мозг жгучей боли и от сознания непоправимости того, что произошло. Он попытался открыть глаза, но смерзшиеся веки не разжимались. Где-то далеко-далеко, будто в тумане, мелькнуло лицо Оли, и он вдруг мучительно осознал, что никогда уже не увидит светлого девичьего лица, ни того, как расцветает по весне сирень. Тут чьи-то грубые руки оторвали его от земли и попытались поставить на ноги.

27

После сытного обеда в доме бывшего станичного атамана Шереметьева Сахаров приказал двигать бригаду к Амурской протоке. Адъютант распорядился увести куда-нибудь на время ребятишек. Дети обычно раздражали генерала, как бы тихо они себя ни вели. И его превосходительство час-другой понежился на мягком пуховике.

Отдохнув, генерал благодушно осведомился у адъютанта о судьбе пленных. Беркутов ответил, что согласно его приказанию все уже кончено.

— Отлично! — воскликнул Сахаров и тут же поинтересовался, что доносят дозоры.

— Вокруг, ваше превосходительство, — щелкнул каблуками адъютант, — никаких признаков жизни!

Генерал отхлебнул вина и согласно кивнул, как будто отсутствие жизни и было тем естественным состоянием, к которому должно стремиться все живое.

Беркутов, слегка склонившись к нему, доверительно сообщил:

— По-моему, это был дикий, самостийно возникший отряд, о существовании которого никто даже не подозревает.

— Вы так думаете? Великолепно! Великолепно… — Сахаров закурил. Его крупное, с припухлостями у глаз и чуть оплывшее книзу лицо было безмятежно спокойно. Но вскоре брови генерала сместились к переносью, и Донат понял, что спокойствие было деланным и что генерала мучает какая-то неотвязная мысль.

— Я могу идти? — вполголоса осведомился Беркутов.

— Да, вы свободны. Хотя нет, постойте… Сколько их было? — спросил отрывисто Сахаров, окутываясь душистым дымом папиросы.

— Двадцать восемь! — с готовностью ответил Беркутов. Он не сомневался, что генерал спрашивает о захваченных в плен.

— Ну и как? — спросил вкрадчиво генерал. — Какие данные допроса?

— Они молчали, — смутился адъютант. — Да… Молчали.

— Молчали? Двадцать восемь — и все молчали? — Сахаров приподнялся со стула и в изумлении уставился на адъютанта. — Значит, так допрашивали, — сказал он многозначительно.

— Допрашивали, ваше превосходительство, по всем правилам. В ход были пущены все средства! — пылко возразил Беркутов и, помолчав, добавил: — Было много благовещенцев, а с ними у нас особые счеты.

— И все же все молчали? — кривясь недоброй усмешкой, переспросил генерал. Донат вспыхнул от едкого тона, которому предпочел бы самый несправедливый и бестактный разнос.

— Некоторые ругались, — сказал он после минутного раздумья. — Я просто не в силах передать…

— Я и не прошу вас об этом, — надменно бросил Сахаров и вдруг закричал: — Коня! Дайте мне коня!

…Некоторое время они ехали молча. На снегу лежали багряные отсветы заката, напоминавшие свежепролитую кровь. Как бы подготавливая генерала к зрелищу, которое вот-вот предстанет перед его глазами, Беркутов смущенно пояснил:

— Наши молодчики не постеснялись их раздеть.

— Бр… какой, однако, собачий холод! — Сахаров поднял воротник бекеши и дал шпоры коню. Снова ехали молча. Генерал как бы невзначай спросил: — Что же, вы встретили среди них своих старых знакомых?

— Нет, — поспешно ответил Беркутов. Перед ним мелькнуло окровавленное лицо Шуры Рудых. Он отогнал это видение и пояснил: — Одно лицо показалось мне знакомым. Оказалось, бандит знал моего отца, но я так и не вспомнил, где его видел. Может, это был кто- нибудь из наших бывших служащих. Их было так много, всех не упомнишь.

— Говорят, ваш отец был сказочно богат. Это правда?

— Говорят, ваше превосходительство, но теперь я этого уже не ощущаю…

Сахаров сочувственно вздохнул. Оба они теперь были наемники. Обоим платили иностранные капиталисты.

Генерал не мог не одобрить места, выбранного для расправы. Пять верст от населенного пункта, крутой яр, и внизу скованная льдом протока. Это послужит хорошим уроком другим, это гарантия спокойствия на будущее! Однако нельзя не отдать им справедливости — дрались эти красные отважно. Он вымолвил это вслух. Беркутов запоздало признался:

— Четверо не сдались в плен: трое застрелились из наганов, один взорвал себя гранатой.

Сахаров метнул в него недобрый взгляд:

— А эти двадцать восемь? По-вашему, выходит, что они стали пленными по доброй воле?

— Не… не совсем. Они были так изранены… Одни в азарте не замечали своих ранений, другие были… в бессознательном состоянии, и с ними пришлось повозиться, чтобы привести их в чувство…

— Если руководствоваться принципами гуманности, им требовалось оказать медицинскую помощь и отпустить восвояси. А их пытали… — Глаза Сахарова блеснули и погасли; — Что ж, жизнь есть жизнь. Все же лучше, что не мы попали к ним, а они к нам.

…Генерал увидел их сразу. Они лежали неподалеку от проезжей дороги, в странных, неудобных позах, глядя широко распахнутыми глазами в белесое небо. Он объехал вокруг убитых, равнодушно пересчитал тела и вдруг с непонятным самому себе любопытством стал рассматривать каждого в отдельности. Улыбаясь, как доброму знакомому, он смотрел на того, кто, по его предположению, еще так недавно был обладателем великолепных торбасов и кожаной куртки.

«Они таки обобрали вас, эти мерзавцы! Уму непостижимо, как можно было идти пять верст этими вот босыми ногами». — Обутым в меховые бурки ногам генерала стало зябко. Он невольно пошевелил пальцами и отъехал.

— Несомненно, этот красный был из хорошей семьи, — сказал он, задержав коня возле тела Харитонова. — Какое тонкое, одухотворенное лицо. Странно, что он связался с этим сбродом. А, бог ему судья, в таком случае он получил по заслугам!

Долго рассматривал генерал полуобнаженное, все в колотых и рубленых ранах тело Шуры Рудых, прекрасное даже в смерти, с темными пушистыми бровями, лицо.

— Эк его разделали! — воскликнул он, отъезжая.

Беркутов поморщился. Когда он, следуя приказанию генерала, прекратил бойню, этот парнишка уже не стрелял, а бился прикладом, потом рванул с пояса гранату. Его успели оглушить. Там, в общественном сарае, где их пытали, он сказал этому бывшему гимназисту:

— Ты дрался отважно. Хочешь, я доложу о тебе генералу, и он сохранит твою жизнь?

— Разве это будет жизнь? — прозвучал дерзкий вопрос. — Ведь вы заставите служить тем, кому служите сами, став стервятниками, живущими за счет чьей-либо смерти!

— Ты бился отважно, — повторил Донат, играя рукоятью нагайки. — Теперь остынь и взгляни на вещи трезво: тебе девятнадцать, не так ли? — Вместо ответа этот красный кинул взгляд, от которого по спине пробежал холодок. Стоило ли после этого проявлять к нему особую терпимость? Или вот этот, черноусый…

— Я тебя знаю, — сказал он черноусому, — ты бывший чиновник, и, если будешь говорить правду, мы оставим тебе жизнь. Хабаровск здорово лихорадит?

Разбитые губы шевельнулись, не то силясь произнести слово, не то складываясь в подобие улыбки:

— И я тебя знаю, — глядя в глаза из-под нависших бровей, ответил пленник. — Отец твой был зверь, но и он сейчас переворачивается в гробу, почуяв, как его сынок терзает истекающих кровью людей. Убей меня, но Лука не был Иудой и не станет. — Когда его пороли шомполами, он лишился чувств, но шел сюда бодро и даже поддерживал кого-то. Странные люди. Может, им незнакомо чувство боли?

«Восемь рубленых ран на голове, — подсчитал Сахаров, остановив коня возле тела Алексея Клинкова, и продолжил свой подсчет: — Шея перерублена, на уровне правой лопатки две резаных раны, на груди две колотых, ступня правой ноги полуотрублена, руки связаны». — Он невольно поморщился:

— Все же можно было и поосторожнее…

Беркутов воспринял это замечание как личную обиду.

— Осмелюсь доложить, — сказал он, с преувеличенным вниманием изучая шов «дерби» на своей перчатке. — Осмелюсь доложить, что все они держали себя вызывающе дерзко.

— Даже эти мальчуганы?

— Мальчуганы… В Маньчжурии у меня была встреча: ребенок, глаза, как у Леля, и… запоминающаяся фамилия: Булыга. Он мне врет — я ему верю, так натурально у него все получается. Потом узнаю: в Благовещенске заворачивает комсомолом.

— Любопытно!

— Попадается мне фотография съезда так называемой «красной молодежи Амура», вижу старого знакомца, но ищи ветра в поле.

— Фотография чепуха, всегда можно ошибиться.

— Нет, не роковое сходство, не двойник! Он. И под Карымской снова мимолетная встреча, а он уже комиссар, и они гонят нас из Забайкалья. Такая метаморфоза! Всевышний простит нашу беспощадность даже к детям. Так нужно! — жестко заключил Беркутов и, стегнув коня, отъехал.

Алеша показался генералу растерзанной девочкой. Он воздержался от замечаний, но долго и неотрывно смотрел на изрубленное шашкой лицо, на пересыпанные снегом белокурые волосы. Крутила поземка. Снег оседал в запавших глазницах замученных.

Зачем, во имя чего пролиты сегодня потоки крови, если завтра на место этих убитых встанут сотни новых бойцов, которые будут драться столь же ожесточенно, ибо знают, чего хотят… Знают.

Быстро темнело. Налетающий порывами ветер вздыбливал волосы мертвецов и тоскливо завывал под кручей.

— К черту! — дико закричал генерал, чувствуя, что еще миг — и он присоединится к этому вою. — К черту! — повторил он, когда страшное место гибели тербатцев осталось позади и кони уже скакали по гладкому льду Уссури на китайский берег.

Шокированный нервозностью генерала, Беркутов не отставал от него ни на шаг, не решаясь признаться, что он допустил некоторую вольность в толковании приказа генерала. Где-то там, в Казакевичево, еще оставался живой свидетель кровавого Николина дня — Вениамин Гамберг. Рифман поклялся, что в ход будут пущены самые изощренные пытки и вырванные у Веньки признания будут приятным сюрпризом генералу. Но их бывший однокашник затерялся, как иголка в сене. Казак, который отвечал за его сохранность, позарился на чьи-то сапоги и получил пулю. А двух других бывших с ним казаков Сашка не запомнил. Вернуться же в Казакевичево после расправы у яра, он уже не смог: эскадрон ушел бы без командира. Сашка перепоручил поиск и расправу ему, но генерал спутал все карты своим неуместным любопытством, а теперь они мчались в противоположную сторону от станицы.

Да, про таких, как Гамберг, недаром говорится: родился с серебряной ложкой во рту. Во всем ему удача! Ведь не растворился же он в воздухе? И сбежать он не мог, раненный в ногу. Если бы возвратиться, хотя бы на час! Но теперь это невозможно. Сахаров ударился в панику. Типичный неудачник, и в серьезном деле генералу несдобровать.

Таков был вывод Беркутова, впервые призадумавшегося над тем, не пора ли сменить хозяина. После Каппеля Семенов, после Семенова Сахаров… А кто будет после него? Донат смотрел на генерала с плохо скрытым презрением: как он ссутулился и поник головой! Когда в Харбине вот так же захандрил Городецкий, он знал, что делать. Но хлюпик с белыми, как у деда-мороза, бровями ему просто противен, и только.

«Где вы все, — думал Сахаров устало, — те, что похвалялись отнять у большевиков Россию? Под каким вы греетесь солнцем, перед чьими богами падаете ниц?» — К генералу медленно возвращалось спокойствие. Он размышлял: «Почему я должен идти еще на Хабаровск? Один, как клятый… Ночью… Почему, даже мертвые, побеждают они, а не мы?» Эта мысль поразила генерала своей новизной, но он не побоялся развить ее до конца: «Полураздетые, голодные, они стояли насмерть. А что скажут те, кого веду я, если им завтра перестанут платить или запретят мародерствовать и грабить?»

— Да, нужно возвращаться! — воскликнул Сахаров. «Но куда?» И тотчас же мелькнула успокоительная мысль: «Мир велик!» Генерал решил сделать привал в городке с баюкающим, как колыбельная песенка, названием Тю-тю-пай, где так призывно и радостно вспыхивали первые вечерние огоньки.

28

…Ночь билась в сознание испуганной птицей. Неясно и чадно горела под потолком керосиновая лампа. Хлопала раз за разом избяная дверь. Звенела посуда и оружие. Кто-то ругался площадной бранью. За дощатой переборкой заходился в крике ребенок. Его никто не укачивал, не брал на руки, не утешал. Мать пекла сахаровцам блины. Отец бражничал вместе с ними. Кто-то успел смотаться в Тю-тю-пай, и китайская хана лилась рекою.

«Придет — не придет? — эта мысль была мучительна и неотвязна. — Бежать, ускользнуть в этой суматохе…» — Сбросив жаркую и душную бурку, Вениамин попытался приподняться. Острая боль в ноге рванула его обратно на жесткую скамью.

— Очухался, паря? — спросил, склоняясь над ним, пожилой усатый казак и, потянув за край бурку, стал кутать ему ноги.

— Пить… — прошелестел пересохшими губами Вениамин. Теплая вода переливалась через край жестяного ковша. Зубы стучали по острому краю.

— Худо тебе, паря? Спокою нет, вот беда. Ночь, а здесь, как на ведьмячем шабаше.

— Что там, на воле? — осторожно спросил Вениамин. — Как там наши, а?

Казак запустил в густые лохмы руку и метнул из-под бровей быстрый, обжигающий взгляд.

— Наши… ваши… Дело табак, паря. Были ваши, да все вышли… Да и энтих полегло, не счесть. Вот придут подводы из Чирков, и повезем и раненых, и мертвых, как генерал наказал… Один ты остался, паря. Как перст, один.

— Что ты плетешь?! — крикнул гневно Гамберг. — Что ты каркаешь тут, как ворон?

Лицо казака пожелтело, стало расплываться. Жесткая ладонь, захватив и сминая лицо Вениамина, придавила губы. Задыхаясь, весь покрывшись испариной и дрожа мелкой, знобкой дрожью, Вениамин не в силах был сбросить эту руку.

— Молчи, чудик, — обдавая его чесночным запахом, зашептал в ухо казак. — Молчи. Сам фон-барон наказал тебя стеречь. Как бог свят, сам. Молись, паря, своему богу, какой он у тебя ни на есть. Лютую смерть тебе принять суждено.

— Смерть? — прошептал тербатец, и впервые холод значения этого слова дошел до его разума и сжал дрогнувшее сердце. — Спаси меня, казак, — попросил он жалобно. — Во имя детей своих спаси. Достань мне коня.

— От смерти не ускачешь. А и нет у меня никого, — казак перекрестился. — Был сынок, Ванятка, твой, должно, одногодок, да порешили его. Сгинул с конем вместе. Прими, господи, его душу, — он опять перекрестился.

— Кто же его убил?

— Эх кабы я знал да ведал, паря. — Казак опасливо оглянулся и шепнул: — Бают, калмыковцы, паря. — Он помолчал, испытующе глядя на Вениамина, наклонился и снова зашептал: — Почтарь кручинился по тебе, паря. Пойду скажу ему, а ты лежи. — Вздыхая и бормоча себе под нос, он вышел.

Вскоре казак вернулся с каким-то человеком, и они унесли покрытого буркой Вениамина вместе со скамьей. Ни пьяный хозяин, ни гости не заметили исчезновения тербатца.

На почте Вениамина спрятали в жилой половине, за печью. Ему опять стало дурно. Он не чувствовал, как Свешников делал ему перевязку. Не услышал, как заскрипели на улице подводы.

Тербатцы не только задержали на несколько часов катившуюся на Хабаровск Поволжскую бригаду генерал-майора Сахарова, но и заставили ее изменить свой маршрут. Свернуты были не покрывшие себя славой знамена. Длинен до бесконечности обоз, увозивший ночью из станицы сахаровцев — раненых и убитых.

В тот страшный час, когда Рифман со своим эскадроном творил расправу над безоружными людьми, в Амурскую область со станции Покровка уходил эшелон с оборудованием флотилии и всем ценным, чем располагал обреченный Хабаровск.

Командование Народно-революционной армией принял герой Перекопа Василий Блюхер. А через сутки началось организованное отступление наших воинских частей на левый берег Амура.

Сдерживая на подступах к Хабаровску полчища белогвардейцев и прикрывая отступающих, ожесточенно сражались в этот день с врагом подразделения 3-й конной бригады НРА, морской отряд Амурской флотилии и Особый Амурский полк. Но в ночь на 22 декабря вынуждены были отступить за Амур, в Покровку и они. А в восемь утра 23 декабря, после упорного боя и больших потерь с той и другой стороны, оставили и этот населенный пункт.

В этом бою был тяжело ранен в обе ноги комиссар Игорь Сибирцев. Окруженный врагами, истекающий кровью, он отстреливался до последнего патрона, и этим последним патроном убил себя. Прекрасная, героическая смерть!

Пал Хабаровск. Окрыленный удачей, генерал Молчанов повел наступление на запад.

В эти беспросветно горькие дни благовещенская партийная организация, потерявшая под Казакевичево своих лучших сынов, снова бросила в народ призыв: «Все для фронта!» Снова шли эшелоны с бойцами на восток. Вдовы слали народоармейцам одежду, которую никогда больше не наденут их убитые мужья. Осиротевшие дети посылали им самодельные, вышитые «стебельком» кисеты с табаком.

Снова расточительно щедрым был Благовещенск. Готовясь к обороне, он отдавал оружие и боеприпасы, перевязочные средства и медикаменты. Голодая сам, под метелку очищал кладовые и склады и отгружал для HPА провиант.

Казакевичево в эти дни кишело белогвардейщиной всех мастей и расцветок. На смену дикой Поволжской бригаде генерала Сахарова пришел «голубой» офицерский отряд полковника Ширяева. Ширяевцев сменил имени атамана Семенова Оренбургский казачий полк. За ним появились пластуны, потом нахлынули желтолампасные бывшие калмыковские части, и не было им числа…

Чуть ли не на другой день после занятия Хабаровска, Молчанов потребовал созвать «казачий круг». Поддержка местного населения пришлась бы как нельзя кстати. Но белогвардейцам пришлось жестоко разочароваться: от всего «Уссурийского казачьего войска», «на круг» явилось только восемь представителей, да и те привезли наказы своих одностаничников, что все они впредь будут считать себя крестьянами и в военных действиях против красных участвовать не станут. Гленовский округ, в который входила станица Казакевичево, не прислал ни одного человека.

Генерал Вишневский, базировавшийся со своими подразделениями в Казакевичево, сделал из всего этого разумный вывод: «Уссурийские казаки „расказаковались“, так не станут ли они стрелять нам в спину?»

Это опасение было небезосновательным, в каждой пограничной станице, с незапамятных времен, имелись отлично вооруженные группы «самозащиты от хунхузов».

В Казакевичево начальником самозащиты был Мартемьян Шереметьев. Генерал потребовал его к себе. О чем они беседовали, неизвестно, но все винтовки и патроны пришлось сдать в белогвардейский штаб беспрекословно. Казакевичевцы легко вздохнули: ни перед кем не придется ломить больше шапку. Это ли была не радость! Снова рекой полилась тю-тю-паевская хана…

Как-то незаметно в этой сумятице прошло появление в Казакевичево двух молодых женщин. Одна из них, Людмила Ивановна Фомина, опознала среди лежавших в общественном сарае убитых тело своего мужа — Анатолия Михайловича Востокова. Подрядив кого-то из станичников, она тайком увезла его в Хабаровск и похоронила на больничном кладбище. Другая, в изношенных башмаках и платочке на ярко-рыжих волосах, так ничего и не узнала о благовещенцах.

Только в доме Башуровых ей сказали, что после боя, в сенях, под застрехой, были найдены два партийных билета. Молодая хозяйка запомнила, что в них значились фамилии Бородкина и Кошубы, но сохранить партбилеты поопасалась и сожгла их в печи.

Часами стояла Рыжая на берегу Уссури, вглядываясь вдаль, будто кого-то поджидая на условленном месте. Сердобольные казачки, считая девушку тронутой умом, — а она и в самом деле обезумела от горя, — зазывали ее в избы, кормили и давали ночлег. Вскоре она куда-то исчезла, так и не проведав, что на почте скрывается раненый Вениамин.

29

…Шел грозный февраль 1922 года. Полураздетые и жестоко страдающие от лютых морозов народоармейцы готовились к штурму Дальневосточного Перекопа — Волочаевки. Более полутора месяцев они не знали над головой крова, ели конину и мороженую рыбу, но более чем когда-либо верили в победу. В их числе был и пятнадцатилетний Виктор Адобовский, благовещенский тербатец, то и дело возвращавшийся памятью к казакевичевским дням.

Волочаевские дни. Февральские метелицы и морозы… В ночь на 11 февраля в железнодорожную полуказарму, где размещалась ставка Блюхера и находился походный госпиталь, свозились и сносились раненые и обмороженные народоармейцы. Когда тесное помещение заполнилось до отказа, вокруг полуказармы развели костры и раненых стали класть на оттаявшую землю. А красные сестрички и санитары делали все новые и новые вылазки и приносили уже утративших способность двигаться, замерзавших в дозорах бойцов, отогревая их своим дыханием и сердечным теплом. Из одной такой вылазки не вернулась юная рыжеволосая девушка. Ее нашли потом в снегу замерзшей и похоронили в братской могиле, так и не узнав, кто она и откуда.

Общее наступление было назначено на семь часов утра. Старые, бывалые народоармейцы надели чудом сбереженные к этому дню чистые рубахи. В три часа ночи обходная колонна южнее сопки Июнь-Корань повстречалась с разъездам белых и захватила его в плен. А спустя час в том же районе народоармейцы наткнулись на Поволжскую бригаду генерала Сахарова.

Завязался неравный бой. На стороне Сахарова был численный перевес, но военное счастье переменчиво. Из Нижне-Спасской подошел Троицкосавский полк, и на белых обрушился огонь двух орудий. Ряды противника стали быстро таять, и растерявшийся Сахаров, опасаясь плена, обратился в бегство. Разгром Поволжской бригады завершился быстро. Побросав орудия и пулеметы, ее разрозненные части бросились в Дежневку, но вскоре были выбиты и оттуда. В эту ночь сахаровцы потеряли более трехсот человек убитыми и в их числе эскадрон, изрубивший на берегу «Рыбки» пленных тербатцев. Не сносил головы и командир эскадрона Рифман.

Ровно в семь утра выстрелы из 120-миллиметрового орудия «виккерс» по станции Волочаевка и бронепоезду врага возвестили о переходе в общее наступление всех войск НРА. Ураганный огонь артиллерии и двух красных бронепоездов обрушился на позиции белых у сопки Июнь-Корань. Непрерывный огневой бой длился четыре с половиной часа. В 11 часов 32 минуты на вершине сопки Июнь-Корань взвилось и гордо зареяло на февральском ветру красное с синим знамя ДВР.

Два дня спустя после падения Волочаевки войска Народно-революционной армии вступили в Хабаровск.

…К этому времени жители Казакевичево, обнаружив на берегу «Рыбки» двадцать восемь трупов тербатцев, перевезли их в селение и сложили в общественный сарай.

Почти оправившийся от ранений и живший в Казакевичево под видом учителя Орлянского Вениамин Гамберг опознал среди убитых двенадцать своих товарищей по оружию. Остальные же были так изуродованы, что утратили какие-либо человеческие черты.

Вскоре началось «расследование обстоятельств изувечения и убийства». Допрошенный по этому делу житель Казакевичево Иван Алексеевич Душечкин показал: «Я был в обозе Сахарова и ехал самым последним. С нами, в обозе, вели пленных народоармейцев, захваченных при взятии Казакевичево, в сопровождении первого кавалерийского эскадрона. Доехав до протоки „Рыбка“, пленных почему-то остановили и они стали раздеваться, здесь же остановился и эскадрон, а обоз пошел дальше. Когда обоз уже завернул за поворот, то я видел из-за поворота, что пленных выстроили в ряды, а затем увидел, что стоящие в ряд пленные почему-то стали падать в яр, и я подумал, что их расстреливали, хотя выстрелов не было слышно, так как мешал шум идущих подвод».

Иван Душечкин был последним человеком, видевшим тербатцев живыми. Те, кто творил над ними расправу уже не были людьми…

…Они возвращались. В вагоне было сумрачно и тихо. Никто теперь не смеялся, не шутил и не пел песен.

Была уже середина марта. Солнце пригревало все жарче и жарче. На всем протяжении пути у оттаявших обочин железнодорожного полотна стояли аккуратные штабеля дров, и черномазый машинист, останавливая поезд, брал их ровно столько, сколько требовалось до конца перегона.

Первым покинул вагон Федор Потехин. Его вынесли в Бочкарево. И, как тогда зимой, на перроне стояли его жена и дети. Но теперь она не узнала мужа и, помертвев, упала на чьи-то руки, а когда очнулась, страшный вагон уже уплывал в солнечный простор амурской степи, и не было сил его остановить, и не было голоса, чтобы крикнуть:

— Верните мне того, живого, теплого, что умел тетешкать детей, что смеялся сердечно и играючи переплывал Волгу!

Стыли слезы. А легкий весенний ветерок шевелил тронутые сединой волосы Федора и ласкал изрубленное офицерской шашкой лицо.

Саня Бородкин, Алеша Гертман, Шура Рудых, Марк Королев, Иван Харитонов, Лука Кошуба, Даниил Мирошниченко, Николай Печкин, Ефим Пучкин, Василий Безденежных и Алексей Клинков прибыли в Благовещенск только под вечер. Погибших героев встречал весь город.

Их тела были преданы земле 19 марта 1922 года, ровно через три месяца после Казакевичевского боя.

Content

Любовь Антонова
ЗАСЛОН
Роман

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ