Михаил Сегал

Почерк

Предисловие

Шесть лет назад я приветствовал сборник рассказов Михаила Сегала таким предисловием:

Иногда мне жаль, что Михаил Сегал занимается главным образом режиссурой. По-моему, он из тех кинематографистов, которым, как Шукшину, Наталье Рязанцевой или Валерию Фриду, лучше бы писать прозу, только ее, в крайнем случае изредка сценарии. Но Сегал – режиссер, ему больше нравится творить реальность, чем описывать ее. И потому русская литература только смотрит на кино с понятной завистью: у них там появился замечательный талант, а к нам он заходит изредка, когда нет денег на фильм или появляется чисто стилистическая идея, которую никак не экранизируешь.

Русская кинематография всегда была литературна, как, впрочем, и все русское. Нигде не принимали и не понимали так буквально фразу Хичкока о том, что для хорошего фильма нужны три вещи: сценарий, сценарий и еще раз сценарий. Но штука в том, что Сегал-то как раз не литературный режиссер, он, наоборот, кинематографичный писатель. Смена оптики, ракурса, цвета, напряженная фабула, репризность диалогов – это у него от кино. Все, что он пишет, очень зло (а злоба режиссеру необходима, без этого едва ли заставишь группу работать), смешно, ядовито до издевательства, и везде присутствует неожиданный – всегда непредсказуемый, я проверял, – фабульный поворот. Атмосфера, пейзаж, портрет – все двумя штрихами.

Кинематограф Сегала удивительным образом сочетает абсурд и человечность – это мало кому удавалось, но только так и можно снимать сейчас, когда сама человечность выглядит абсурдной и обреченной. Вывихнутый мир, в котором заправляют пластмассовые куклы, мир победившего штампа и тотальной трусости, всеобщего вранья, панического ужаса перед реальностью – вот мир Сегала, и только авторский голос в этом мире еще напоминает о простых вещах вроде земного притяжения и таблицы умножения. То есть о норме.

Читателя этой книги, всегда забавной и страшной, ждет масса удовольствия, потому что главное читательское удовольствие ведь в узнавании. Все мы это видели, все понимали, а Сегал взял да и сказал. Думаю, что все эти рассказы сочинялись главным образом не ради будущих экранизаций, и даже не для литературной славы, и уж подавно не для заработка, а в порядке самолечения. Если бы Сегал не написал все это, он бы сошел с ума. И тому, кто тоже не хочет сойти с ума, полезно прочитать и перечитать эту небольшую книжку, возможно, самую неожиданную за последние лет десять.

В русскую литературу пришел настоящий писатель. Жаль, что он при первой возможности опять убежит снимать.

За прошедшие годы в российской реальности мало что изменилось, но в жизни и работе Сегала – довольно многое, так что это предисловие приходится дополнить. Во-первых, в истинности моих слов убедились почти все, потому что Сегал прославился фильмом «Рассказы», книжка его прозы тоже имела успех, он снял Александра Збруева в фильме «Кино про Алексеева», которое понравилось не всем, зато сильно, а недавно представил на Кинотавре фильм «Слоны могут играть в футбол», о котором много спорят и который обещает стать новым событием.

Так что по крайней мере еще один прогноз исполнился: Сегал больше снимает, чем пишет. Литература осталась вещью факультативной, для пауз между съемками.

В этот сборник не вошло несколько его новых первоклассных сценариев – потому, вероятно, что он не теряет надежды их осуществить и не хочет, как пишут в соцсетях, спойлерить. Зато он включил новые рассказы, которые тоже так и просятся в экранизацию – особенно «Что-то случилось», самое точное и смешное размышление о природе кинематографа, которое когда-либо сочинял действующий режиссер. Так мне кажется. Вдобавок Сегал очень культурный писатель – у него множество аллюзий, отсылок к чужим текстам, широкий контекст: «Что-то случилось» – роман Хеллера, а сама коллизия – чудесное изобретение, опередившее свое время, взята из «Чрезвычайного посла» Голдинга, где древний римлянин изобрел порох и типографскую машину. Но Сегал поворачивает это все по-своему, и сама идея заставить Пушкина заниматься монтажом, объясняя попутно, какие монтажные принципы применены в «Онегине», – блестящая. Правда, Николай ко всем обращался на «ты», а Сегал его сделал почти интеллигентом, но это, как говорят его собственные герои, мера условности.

И еще одно случилось за эти годы: и кино, и проза Сегала стали грустнее. Я бы даже сказал, элегичнее. Раньше он действительно был злой и по большей части насмешливый, но теперь ему как-то всех жалко, и такой, например, рассказ, как «Ничего не скажешь», – это хотя и фантастика, и идея в нем остроумная, но фантастическое допущение тут играет второстепенную роль. Это именно такая элегия в прозе про то, что жизнь нигде не сохраняется, ни в каком облаке. И кино тоже не может ее задержать, хотя и казалось, что может. Из кино тоже что-то уходит, и годы спустя смотришь его иначе. Так, «Рассказы» смотрелись когда-то как жестокая сатира, а сегодня – как слегка насмешливая печальная летопись нулевых. Все стало гораздо хуже, а мрачные прогнозы Сегала выглядят почти буквальным реализмом. И то, что в его прозе стала слышней печаль, только добавило ей обаяния.

В прозе Сегала нет ничего лишнего. И захочешь сократить – а ничего не выкинешь. Все время интересно, каждая деталь нужна, все ружья выстреливают. Это он в кино так научился. Ведь кино претендует на время вашей жизни, и его нельзя тратить безрассудно. Лучше честно спать или валяться на траве со спутницей, чем читать плохую прозу или смотреть скучное кино. Поэтому Сегал экономит на всем, как и положено хорошему современному режиссеру. И чтение этой книги, поверьте мне, – лучшее, что вы можете сделать в ближайшие три часа.

Дмитрий Быков

Рассказы

(Как я стал писателем)

Шли, топтали ранний сентябрьский пожух, присматривались к пустому, уже попрощавшемуся с птицами небу. Мой Игнатьич, седой, кургузый, ступающий чинно по «хлябям» (как он называл подступы к болоту), ворчал что-то себе под нос. Такой же старый, верный Трезор покорно бежал за ним.

– Вернулся, значит, – милостиво отмерил наконец словцо Игнатьич.

Я промолчал. Да и что тут скажешь.

Вечерело. Мы проходили уже часов пять, а что и говорить об утках – редкие полевые куропатки изредка пролетали вдали и исчезали «в хлябях». Иногда старик останавливался и слушал окрест, словно нюхал воздух. Трезор вторил ему, стараясь создавать хотя бы видимость работы.

У камышей зачернела лодка. Игнатьич сел первым, а я подтянул сапоги повыше и оттолкнул ее от берега. Зашуршал сухой стебель, эхом отозвался в недалеком березняке. Поплыли.

– Утка правила знает, – пробурчал старик, – холод в хляби, мужик к бабе.

Умен он был. На каждый шаг – припрыжка, на каждый бурк – мыслишка.

Мы плыли тихо по «чернецам», как Игнатьич называл темные мелкие протоки, лежащие вдалеке от большой воды. Я словно заново открывал воздух давно позабытой жизни, накрепко уже прикипев к городским запахам.

– Вернулся, – снова сказал он.

Вдруг подал мне знак рукой, я перестал грести. Игнатьич бесшумно снял видавшую виды «тулку». Ишь! Я своим молодым глазом ничего не заметил, а он уже стрелять навострился!

В камышах зашуршало, захорохорилось. Вот, показалось, сейчас из-за деревца выпорхнут, и тогда уж – стреляй, не промахнись! Но шурш прекратился, а уток не было.

– Ветер, – досадливо отмерил Игнатьич.

Поплыли дальше.

На большой воде уже стояла осенняя промозглость. Я, не желая промочить мешок, потянулся за черпаком, но все это было ни к чему: старая, видавшая виды лодка была хорошо просмолена. Прошли мимо Горелок, я их почти не узнал. Шины на пристани, раньше гордо возвышавшиеся над водой, так что нам, купающейся ребятне, и не забраться было на них, теперь почти полностью скрылись в обступивших их чернецах. Колхозные гаражи стояли неухоженными, трактор уткнулся носом в недостроенный коровник.

– Собака чует – человек кочует, – выдохнул Игнатьич. – Надолго к нам?

Что тут скажешь. Я и сам не знал. Бередило меня.

Старик понял, улыбнулся, посмотрел по-отцовски.

– Пострел ты был. Помню, как в ночное… за яблоками лазил…

Улыбнулся и я. Вспомнил яблоки. Вспомнил ночное. Бередило меня.

– Не ты первый, не ты последний… Гость на погост – сквозняк в передней.

Он принял ружье, укутал его в материю, мы замерли посреди реки, повисли как звезда над полем.

– А знаешь ты, что случилось у нас аккурат после войны, когда Антоха-пехотинец вернулся в председатели?

И вот что он рассказал мне…

Редактор отложил рукопись. Посмотрел на меня.

– Сильно, – сказал он, – сдержанно, ярко… «Шурш»… «Пожух»… «Бередило»… Мы напечатаем… Это очень хорошо.

И тут самое время сказать о том, как я стал писателем-деревенщиком.

Случилось это неожиданно, шестнадцатого апреля прошлого года. Мы сидели с приятелем-миллионером в ресторане почти в центре Парижа. Мы всегда встречались именно в этом заведении, здесь были хорошие вышколенные официанты, да и обстановка спокойная: два-три столика в зале на приличном расстоянии друг от друга, тишина. Пили Domaine de la Romanée-Conti la Tache 2005-го, смотрели с высоты на оранжевую крышу Пантеона, на туристов, сидящих по бюджетным brasserie, впитывающих за строго лимитированный период времени атмосферу города, строго предназначенного для тех, у кого в распоряжении вечность.

– Как ты? – спросил приятель. – Давно не виделись.

Конечно, давно: как раз год назад, когда я приехал в Париж. Этот год я провел здесь один. Оседал, боролся со всем, что напоминает быстротечность и сиюминутность. Ходил по ресторанам, смотрел с одних крыш на другие. Порой мне казалось, что уже приближаюсь к какому-то смыслу. Главное было не торопиться. Не воспринимать жизнь на бегу.

– Ну, как смысл жизни? – спросил приятель. Он вообще любил пошутить: до того как стать миллионером, играл в КВН.

Я проигнорировал его веселый настрой и пасмурно глотнул вина.

– Или деньги закончились? Ты скажи, может, денег нет?

Мне было скучно с его вечными материалистическими посылками.

– Как денег может не быть? – ответил я.

Внизу, где-то далеко под нашими ногами, безликие японцы сменили безликих немцев на террасе кафе Delmas. Они улыбались, фотографировали друг друга, голубей и лужи.

– А че грустный тогда? – спросил приятель. – Год в Париже тусуешься, а грустный.

Я не понял его логику, к чему он клонит.

– Если ты за год в Париже счастливым не стал, куда тебе еще? Год – выше крыши.

Он был в чем-то прав. Да и эти, внизу, тоже были правы. Они проводили в Париже по нескольку дней, но видели в нем больше, чем я, были ближе к смыслу, чем я. Париж становился для них увлекательной новеллой с ясными началом и концом, а для меня – несостоявшимся скучным романом.

Я доел lièvre à la royale, допил Domaine de la Romanée-Conti la Tache и решил стать писателем-деревенщиком.

– …Прекрасно, – сказал редактор, – это именно то, что сейчас нужно… А то в последнее время – только стеб и чернуха. Не слышно чистого голоса… А у вас… «Видавшего виды»… «Захорохорилось»… «Отмерил словцо»… «Хляби»…

Я вернулся из Парижа и стал писать рассказы. Понял, что в короткой увлекательной форме с ясными началом и концом смогу найти смысл и донести его до людей… Или сначала донести, а потом найти… Еще не знал, как получится.

Писать о деревне в Москве было нелепо, неэффективно, я решил уехать. Куда – пока не знал, но – прочь из большого города. Кинул в машину ноутбук и рванул в область по шоссе. Вечерело, я подумал, что не забронировал отель, а заброшенные деревеньки, где можно снять комнату у добрых крестьян, почему-то не встречались. Пару раз обращал внимание на живописные поля, куда хотелось пойти побродить, но вдоль дороги тянулись ограждения и невозможно было даже припарковать машину. Наконец удалось свернуть с шоссе. Я долго ехал вдоль бетонного забора, глядя на крыши новых таунхаусов. Потом началось картофельное поле. Я не знал, хорошо это или плохо, но решил пройтись. Все равно ничего более деревенского вокруг не было.

Прошел метров двадцать. Постоял. Потер в руках землю. В Париже мне казалось, что для деревенщика здорово сидеть и думать среди злаковых культур или хотя бы на лугу, но на картофельном поле сидеть было грязно и холодно, так что я стоял. Какой-то сформулированной идеи, кроме желания стать писателем-деревенщиком, не было. Я вернулся к машине и, уже садясь в нее, краем глаза заметил название таунхауса – Игнатьево. В этот момент я понял, что нашел героя. «Игнатьич», – подумалось мне. Еще не было понятно, кто он, но мой путь к сокровенному, почвенному смыслу начался.

Через месяц со своим первым рассказом я был у издателя. Меня ему порекомендовал все тот же друг миллионер-кавээнщик. Конечно, я волновался. Сидел молча, с достоинством, пил эспрессо медленно. Глядел через стеклянную стену на московские крыши, на безликих русских, таджиков, татар.

– «Чернецы…» – протянул издатель. – Надо же… Одно слово, а сразу – целый мир возникает… Давно забытый… Потаенный.

Я кивнул. Сам я этого слова, конечно, раньше не слышал, оно пришло в момент ночного вдохновения, но я посчитал, что раз пришло, значит, так нужно, ведь наш мозг способен вспоминать даже то, чего не знал ранее. Эспрессо был отличный.

Окрыленный, я шагал потом по улице, дышал иначе. Значит, помог мой Игнатьич! Сумел достучаться до людских сердец, найти сокровенный смысл! Несколько минут пребывания на картофельном поле дали мне больше, чем год в Париже.

Теперь нужно было готовить сборник. Я снова поехал по шоссе, объехал голландские домики, выросший словно из-под земли шатер ресторана и оказался в Игнатьеве. Зашел в картошку. Жук уже цепко лежал на листьях, высокие кусты были окучены. Я стряхнул жуков, зачерпнул землицы, закрыл глаза. Игнатьич взглянул с хитрецой. Сначала почудилось, что с хитринкой, но потом все же оказалось, что с хитрецой.

– Земля в сорняках – мозоль на руках, – послышалось.

Я тут же поехал домой писать.

Первого сентября я стоял среди толпы читателей в большом книжном магазине. Автографы были розданы, но я понимал, что большинство людей слышат обо мне впервые, что они просто гуляли по залу и подошли из любопытства. Начал.

«…Шли. Топтали первый декабрьский покров, присматривались к сероватой пороше, метущей поверх белоснежной скатерти тульского поля. Игнатьич брел медленно по «сугробцам», как он называл их, забирал вправо. Трезорка семенил следом. Я молчал, да и что было говорить посреди такой красоты. Порою казалось, что шустрый беляк пробегал за кустами, а только вот нет – не беляк. Зима бросала в ветер пригоршни невесомой пыли, хороводила.

– Приехал, – отмерил Игнатьич и подтянул ремешки на кожухе.

А то и сказать. Приехал. Уже неделю я жил у старика квартирантом, помогал как мог, развлекал разговорами. Справил он недавно юбилей, а сколько стукнуло – не сказал. Может, семьдесят, а может – все сто. Как там поймешь за бородой да усмешками. И взгляд вечно с хитрецой. Посмотрит, пробурчит что-то – и знай себе.

– Ишь ты, – сказал он, – вернулся.

И снова замолчал, только добавил:

– Ни лося́, ни порося́.

Умный он был, Игнатьич.

Дошли до леса. Ступили в чуткую тишину. Ветка треснула: то ли беляк, то ли от морозу. Да вроде нет, не беляк.

Встали на лыжи. Лесные, охотничьи, короткие – чтобы шурша не было. Зашуршали вглубь.

Игнатьич снял «тулку» с плеча, курки бесшумно взвел. Я тоже изготовился.

Впереди показались рога, боязно стало: лось – зверь суровый. Да и пулей его не всегда остановишь.

Старик опустил ружье.

– Что случилось, Игнатьич? – спросил я шепотом. – Или не лось? Ветка? Почудилось нам?

– Да нет, – ответил он, – лось.

Взглянул на меня.

– Стало быть, вернулся…

Меня бередило.

– Лось мордой водит – человек по земле ходит… Слыхал небось про случай тот с Семеном-бригадиром? Ну, аккурат как леспромхоз у нас учредили.

И вот что он рассказал мне…»

Я поднял голову. Старушки молчали, дышали неровно. Наконец одна сказала:

– Родной вы наш… Дождались.

Ко мне стали подходить, жать руку, хватать за локти.

– Сколько вам лет? – спросила женщина моего возраста. – Как это вообще возможно? Столько красоты, ума, наблюдений! Мы думали, уже и не появится исконного голоса!

«Хороводило»… «С хитрецой!»… «Окрест!» – завороженно повторяли люди.

Я раздал еще много автографов, ответил на вопросы журналистов. Стоящий рядом издатель был рад.

Наутро я проснулся знаменитым в постели одной известной светской особы, имени которой, конечно, назвать не могу. Она по стечению обстоятельств в тот же день представляла свою книгу в соседнем зале. Всю ночь потом возила меня из клуба в клуб по своим знакомым, и к полпятому утра каждый знал, что истинный, неиспорченный голос русского языка и литературы существует и вошел в Москву.

Мы лежали и пили утренний кофе. С высоты тридцать второго этажа было забавно смотреть на превратившиеся в спичечные коробки крыши девяти- и двенадцатиэтажек.

– Ты должен писать, – сказала она, – тебя должны читать. Сколько козлов выпускают роман за романом, а ты пришел – и сделал всех. Потому что ты – настоящий, невыдуманный. До тебя так никто не писал… Сколько я ни читала…

Она была классная, и мне было лестно, что я оказался в постели с такой знаменитостью. Но главное – с радостью думал о том, что нашел сокровенный смысл и зажег огонь в людях.

Книга пошла хорошо. Я стал известен. В сентябре ненадолго слетал в Париж, посидел в Delmas, радостно улыбаясь солнцу, японцам и немцам. Я рад был чувствовать себя на земле, смотреть на крыши снизу вверх и даже, задрав голову, с хитрецой подмигнул невидимому наблюдателю, сменившему меня на крыше дорогого заведения.

Потом поехал опять в Игнатьево. Одинокие картофелины чернели на поле.

«Чернецы», – подумал я… Растер землю в руке… Стоять было холодно, и я просто посидел в ресторане неподалеку. Тепловые пушки нагревали шатер, какао было вкусным.

Через неделю я читал свой новый рассказ на очень серьезном мероприятии, где были и журналисты, и светские персонажи, и даже политики. Вышел на сцену, бокалы перестали звенеть.

– Свет можно пригасить? – попросил я. – Спасибо.

«Шли, топтали опавшее с прицепа сено, смешанное с яркими полиэтиленовыми пакетами. В прошлую субботу на реку приезжали городские, и – намело. Не было уже Трезора, грустный, вдвое состарившийся Игнатьич вышагивал хромо. Горелки встретили нас недостроенным коровником, совсем развалившимся трактором и развезенной в слизь дорогой.

– Приехал, стало быть, – сказал Игнатьич, – город прочь гонит, в сон клонит.

Так мы и не подстрелили никого за время наших походов: ни зайца-беляка, ни серого лося, ни утку. Ходили, высматривали, разговоры разговаривали. Словно дело было и не в охоте, а в этих беседах, в «топтании», как в шутку называл Игнатьич наши прогулки.

И вот оказались в Горелках. Молодежь отсюда давно разбежалась, а старики либо померли, либо к детям съехали в район. Иногда только участковый с Кастанеевки появлялся, смотрел, не живут ли бомжи. Вот и сейчас объезжал дворы на своем мотоцикле.

– Здорово, Игнатьич! – сказал участковый. – А кто это с тобой?

– Не узнал, что ли? – ответил старик. – Это ж Егорка, вы с ним еще в ночное за яблоками ходили.

Не вспомнил участковый, да и не мог он со мной в ночное ходить – я был моложе лет на десять. Спутал Игнатьич, совсем старый стал. Да и не Егор я был.

Покурили у заброшенного сельпо, посмотрели на небо.

– Хмарит, – сказал Игнатьич.

– Хмарит, – согласился участковый.

И вправду хмарило.

– Хмарит, – сказал я.

Хорошо было вот так просто курить, разговаривать вроде ни о чем, а получалось, что – о главном. О немудреной мужицкой правде, о житье-бытье. Вдруг тоска нахлынула ниоткуда, закрутила душу в тугую самокрутку.

– Река течет под горку, встречает Егорку, – сказал Игнатьич.

– Филимонов в том году утонул, – сказал участковый. У него закончилась сигарета, я протянул новую.

– Что за Филимонов?

– Разве ты не знаешь? – отозвался Игнатьич. – Который у бабки Филимонихи жил.

– Вроде не припомню…

– Ну, так слушай…

И вот что он рассказал мне…»

Тишина повисла в зале. Все: и пресса, и светские персонажи, и даже политики – молчали.

– Пипец! – послышался юношеский голос. – Кого вы слушаете? Он же издевается!

Не прошло и секунды, как юношу скрутили и вывели из зала люди в штатском, которых до этого не было видно. Раздались оглушительные аплодисменты, один из «штатских» что-то шепнул мне на ухо. Я не поверил, но меня под локоть проводили за кулисы, щупая по пути под мышками, ниже спины, залезая в карманы.

Он сидел в кабинете директора как обычный человек, но… все равно… он же не был обычный… Я не думал, что на таком уровне могут быть в курсе моего творчества.

– Садитесь, – сказал он по-простому, – чайку?

Чай, конечно, в горло не лез, но я взял кружку.

– Я читал вашу книгу, – сказал он, – очень тонко, оригинально, своевременно… Прикипел душой к вашему Игнатьичу.

Кроме нас, в комнате стояли еще несколько отлично выглядевших мужчин из его окружения.

– Сейчас ведь все шутки шутят или цинизмом пытаются заразить молодежь. Свой негативный жизненный опыт, гадость всякую – все в литературу тащат.

– Да, – ответил я. Пока он не говорил ничего страшного, можно было соглашаться и набирать массу согласия с ним, массу «да» – на случай, когда придется промолчать.

– А у вас – другое. Пронзительное аж до слез. Наполнено смыслом. Как там… Свечка – в подсвечник, скворец – в скворечник… Для юношества – это ведь живой родник…

Один из отлично выглядевших мужчин подал ему яркую детскую книжку. Я присмотрелся: это был учебник литературы.

– Мы подумали, – сказал он, – надеюсь, вы возражать не будете, решили включить… Для седьмого класса…

Сердце забилось… Я, конечно, уже испытывал подобное чувство гордости, когда лежал в постели со светской тусовщицей, воспринимая себя в третьем лице, но сейчас… Это было так волнующе, что сначала третье лицо превратилось в Третье с большой буквы, а потом доросло до четвертого.

Я взял учебник в руки. Пролистал Пушкина, Булгакова и увидел…

«Шли… Топтали ранний сентябрьский пожух…»

А чуть пониже был нарисован тот, чьего лица я никогда не видел. В потертом старом кожушке, с ружьишком за плечами…

– Удачно получилось? – спросил он. – Таким вы его представляли?

– Удачно, – ответил я, потому что он опять не сказал ничего страшного и можно было опять согласиться.

– Ну, а раз все так удачно складывается… Мы вот что подумали… Руководство культурой нуждается в человеке разумном, спокойном, интеллектуально сбалансированном. Чтоб не бередило. Отличная кандидатура для этого – современный классик, писатель-почвенник.

– Деревенщик, – сказал я. И получилось, что в этом было мое маленькое «нет» при огромном, большом безопасном «да».

– Деревенщик, – сказал он и посмотрел в окно, – красивая в этом году осень: пожух удался. И погода приятная – самый шурш.

Костюм сидел на мне хорошо, приятель-миллионер сидел напротив… Хорошо… Мы пили Domaine de la Romanée-Conti Romanée Conti и смотрели на оранжевые московские крыши из окна моего кабинета.

– Рад за тебя, – сказал он, – тебе идет.

– Что?

– Да все. Костюм, положение. Ты же умный парень, тебе должно было повезти.

Повезти? О чем он говорил?

– Конечно! Ты состоялся по-настоящему: слава, девушки, деньги… Или денег нет?

– Как денег может не быть, – ответил я.

– Ну вот! Это лучше, чем искать смысл жизни по Парижам. Ты ведь русский человек, и тебе тот самый смысл, который русский человек ищет, гораздо важнее парижской атмосферы. И ты нашел его, донес до миллионов, до будущего России, до детей!

Всю ночь я не спал. Лежал на кровати в костюме, который мне шел. Вдруг почувствовал себя плохо. Так плохо мне не было давно, разве что перед казавшимся уже таким давнишним отъездом в Париж, когда ушла жена.

Я встал и поехал к светской тусовщице. Мы целовались в моей машине, потом – в ее, водители молча смотрели в телевизоры. Потом поднялись в квартиру, пили вино, опрокидывали друг друга на мебель. Но больше ничего не произошло, потому что мой костюм почему-то не снимался. Не то что заклинило пуговицы, но – не снимался. Словно гвоздями прибило.

Она гладила мне волосы, успокаивала.

– Ну что такое… Что с нами случилось… Ты мой маленький…

Я вышел и столкнулся лицом к лицу с тем самым молодым человеком, который на светском мероприятии кричал гадости из зала. Он расхохотался:

– Вахту сдал, вахту принял?

И зашел в подъезд.

Никогда мне еще не было так плохо и одиноко. Я сел в машину, сказал водителю:

– Вези в Игнатьево.

С большой неохотой он поехал. Мы быстро промчались по освещенной части шоссе, а потом долго перекатывались по заснеженным кочкам вдоль бетонного забора. Дорожка закончилась. И свет закончился. Окна таунхауса не горели, фары светили в темноту.

– Дальше дороги нет, – сказал водитель, включил телевизор. Я вышел и двинулся по сугробцам.

Шел, топтал невесомую декабрьскую порошу, пытаясь нащупать место, где снега поменьше и можно докопаться до земли. Взять ее в руки, помять. Ушел далеко, последний свет фар лизнул мне спину.

Почему же было так плохо? С каждым шагом я откатывал прошедший год моего писательства назад, пытаясь понять, где произошла ошибка.

Министерство… Учебник… Слава… Книга… Светская особа… Поле… Картошка… Пантеон… Domaine de la Romanée-Conti la Tache… Где… С чего началось?

И вдруг понял. С безликих немцев и японцев на террасе кафе Delmas. Мне тогда пришлась по душе мысль, что они проводят в Париже только несколько дней, и это становится для них увлекательной новеллой с ясными началом и концом… Смысл новеллы – всегда в конце, в финале, а мне так важен был смысл… Я стал писать рассказы… И люди поняли, ощутили его…

Стоп… Они же… Ни разу не дослушали до конца!

Каждый раз меня обрывали на фразе Игнатьича «и вот что он рассказал мне…», на месте, где он только начинал говорить. Все рассуждали о каком-то глубоком смысле, а никого не интересовало, что он рассказал! Ни тех, кто восхищался, ни тех, кто поносил… Да что их! Даже меня не интересовало. Я всегда останавливался на этом месте, потому что сам не искал смысла и, если бы не раздавалось аплодисментов, не знал, что говорить дальше.

Эта мысль совсем опечалила меня, я бросился разгребать снег, чтобы подержать в руках замерзшую землю, а если повезет – замерзшую картофелину. Это ведь всегда помогало. Снег быстро закончился, руки заскользили по льду.

Что за новости! Не могла быть поверхность поля гладкой как каток.

– Полуостров Кольский до июня скользкий, – раздалось за спиной.

Я обернулся.

– Вы кто, мужчина? – спросил я незнакомого старика.

– Приехал, значит, – пробурчал он. – Вернулся.

Вокруг никого не было, а старик держал ружье.

Смотрел с хитрецой.

– Игнатьич? – прошептал я. Мы обнялись. – Я гибну, друг мой. Как хорошо, что ты появился.

– Блок – в аптеку, человек – к человеку.

Он крепко поцеловал меня, прослезился.

– А то разъехались все… Топчешь один, шуршишь, а нет никого.

– Как Трезорка? – спросил я.

– Сдох Трезорка, – ответил он.

– А как… в целом?

– Ишь о чем спросил. В целом… А ты разве не знаешь?

– Да вроде нет.

– Ну, тогда слушай.

В этот момент земля подо мной пошатнулась, а потом треснула, потому что это была не земля, а лед. Я оступился, провалился по колено в воду, а потом рухнул в черную прорубь всем весом. Выбросил руку вверх, чтобы схватить ремень ружья.

Но ремня не было.

– Игнатьич! – пропищал я. – Как в целом?

Попытался схватиться за край проруби, но костюм мешал мне. Ни расстегнуть, ни снять его никак не удавалось, он словно был прибит гвоздями. Я пошел ко дну.

Так я перестал быть писателем-деревенщиком.

Игнатьич наклонился над водой. И вот что он рассказал мне.

2012

Почему старик еще жив?

1

Ее шея как молодое дерево под ветром. Гнется, напружинивается от поцелуев, распрямляется обратно. Упругое дерево с тонкой, прозрачной корой. Ее пальцы как листья. Войдешь в сень дерева, подставишь лицо, и вместе с солнечным светом его обласкает юная листва.

2

Он уже не думал, что в его жизни случится чудо. Ему было сорок. Он лысел, полнел, но все же упорно не хотел жениться, и особенно – на ровеснице.

«Пусть она сейчас хороша, – думал он, – но… через несколько лет? В самом расцвете сил я должен буду улыбаться сорокалетней жене, заниматься с ней сексом, а мириады молоденьких девушек будут проходить мимо, присаживаться на согретые солнцем скамейки, есть мороженое, читать книжки в метро? Нет! Не убивайте, я так хочу жить! Пожалуйста, не надо! Я готов жениться, готов сдаться, но пусть она будет моложе меня, ну хотя бы лет на пятнадцать. Например, мне сорок – ей двадцать пять. Значит, через пять лет – мне сорок пять, ей тридцать… Нормально… Дальше: мне пятьдесят, ей – тридцать пять. Ну… Ок. Дальше… пятьдесят пять и… Сорок! Опять? В пятьдесят пять я еще буду так активен! Да, не молод, но – в самом расцвете сил! И снова – сорокалетняя жена? А вокруг – мириады девушек? Нет! Не надо! Спасите! Я так хочу жить!»

Шли годы. У него не было постоянной девушки. Как только отношения грозили превратиться в серьезные, он их тут же «сворачивал», быстро просчитав в уме перспективы старения жены.

Однажды он изложил свою теорию другу, который был женат много лет.

– Не парься, – ответил друг, – за временем не угонишься, а семья – это тыл, это дети. Я вот свою жену знаешь как люблю!

– Но… Ты ей изменяешь?

– Естественно, – ответил друг.

Это не подходило. Жить во лжи, смотреть по сторонам – было не для него. Жениться стоило так, чтобы не хотелось изменять. А значит – нужна разница хотя бы в двадцать лет!!!

3

Погожим весенним вечером он стоял в пробке на Волоколамском шоссе, любовался закатом, дышал родным московским воздухом. Порой какая-нибудь старая, никогда не мывшаяся «Лада» обгоняла его и становилась прямо перед глазами. Впечатление от заката портилось, тогда он специально отставал, давая заехать на вакантное место другой, более приятной машине. Но сегодня ни одна из них не радовала взгляд, ни одна металлическая задница не отражала закат так красиво, как хотелось бы.

Вдруг из правого ряда показалась Она. Красная, чистая, только что из мойки. Он притормозил, пропустил ее. Небо окрасилось нежно-голубым, горизонт – нежно-оранжевым, шоссе заострилось к горизонту нежнее нежного. Мир стал законченным и прекрасным.

Через пару минут решился: перестроился правее и поравнялся с красной машиной, чтобы посмотреть на водителя. Им мог оказаться кто угодно: ухоженный московский мажор, престарелая тридцатилетняя дама, семейная пара, в конце концов. Он повернул голову.

4

Ее шея как упругое дерево под ветром, кожа – прозрачная кора, улыбка – закат над Волоколамской пробкой.

Из пробок – в кафе. Из кафе – в ночные улицы. С улиц – к нему домой. Сразу, в первый вечер! И уже – никуда до самого утра. Они почти не разговаривали, только смотрели друг другу в глаза, а затем жадно впивались губами в губы. Он падал в нее, как в котел с молодильной водой, и жизнь, еще вчера казавшаяся пройденной до середины, в который раз только начиналась.

5

Весь следующий день на работе он не находил себе места. Смотрел в окно, пил кофе, сидел в «Одноклассниках», словом, пытался работать. Но у окна не стоялось, а в «Одноклассниках» не сиделось. В который раз пришло сообщение от одногруппницы из института.

«Смотри фотку, – писала она, – это Алтай, съезд альпинистов. Как я тебе в экипировочке? Один ледоруб чего стоит! С таким хоть на Троцкого идти можно!»

Шутка была сомнительная, одногруппница по определению – старая, а вот солнце… Оно пекло и вытягивало жилы из любого, кто хотел жить сейчас. Как в детстве, на уроке невозможно сидеть, когда реальная жизнь там, за стеклом, и каждая букашка в траве этой жизни радуется, так и сейчас – он томился, меряя шагами офис, ждал окончания рабочего дня и встречи с ней. Вспоминал прошедшую ночь и радостное утро.

– Сколько у тебя книг, – говорила она, а он смотрел на ее лопатки, талию, на гибкое оленье тело.

– Ой, вставать не хочется, – мурлыкала, а он радовался тому, как лучи тонут в ее коже.

– «Раз пошли на дело – выпить захотелось. В банде были урки, шулера», – пел он под гитару, а она улыбалась и понимающе хихикала.

Все. Шесть.

6

Пробки сковали дороги, ехать домой было бессмысленно. Но они не хотели ждать ни секунды. Сначала сделали это в машине, потом в ресторане, потом уселись пить кофе. Держались за руки, смотрели в глаза, гладили друг друга под столом.

– Меня никогда еще так не тянуло к мужчине, – сказала она, – что-то в тебе есть удивительное.

– Нет, в тебе.

– Скорее в нас. Я чувствую, сколько между нами общего.

– Как ты смогла понять? Ведь мы все время занимались…

– Я чувствую! – и царапнула его по бедру.

По бедру так по бедру. Скоро пробки закончатся, они снова поедут к нему, и снова всю ночь он будет чувствовать, что живет сейчас.

– Например?

– Например, ты, как и я, любишь красный цвет. У меня – красные машина и телефон, а у тебя дома – холодильник. Холодильник люди не выбирают случайно.

– Еще?

– Еще ты, перед тем как сказать что-то важное, делаешь удивленное лицо и улыбаешься так, что даже лучики от глаз расходятся.

– И что тут общего?

– То, что мне это нравится.

– Это морщины.

– Нет, ты что, нет никаких морщин, – она потянулась через стол и поцеловала его в губы, – между нами очень много общего, ты увидишь, просто надо больше разговаривать!

Ждать больше не было никакой возможности, он взял ее за руку и увел в уборную. Около умывальника никого не было, они проскочили незамеченными.

– Меня так еще ни к кому не тянуло, – повторила она потом за столом.

Захотелось есть. Они попросили меню.

– Ты что будешь? – спросили они друг друга одновременно и засмеялись. Подумали немного и снова, не сговариваясь, сказали хором подошедшему официанту: – Салат с помидорами и моцареллой.

Тот улыбнулся, радуясь их счастью.

– Вот видишь, – сказала она, – у нас даже вкусы одинаковые. Ты чай с сахаром пьешь?

– Без.

– А кофе?

– Ну, одну ложечку могу положить.

– Все сходится. Нужно просто больше разговаривать.

Принесли салат. Стали есть и больше разговаривать.

– У тебя были животные? – спросила она.

– Нет… Разве что рыбки в детстве.

– А у меня кошка. Представляешь, она старая, но, вот если клубок кинуть, побежит, как котенок… А почему нет животных? Не любишь?

– Люблю, но по телевизору. У меня, когда время есть, – лежу на диване, пью чай и смотрю «Animal Planet».

– Забавно, ты такой… уютный… Представляю себе эту картину. Я думала, мужчины только пьют пиво и смотрят футбол.

– Ну и это иногда бывает. Я вот недавно подсел на женский гандбол. Потрясающе увлекательно. Раньше как-то женские игровые виды спорта не ценил, а тут – прямо задело.

Она улыбнулась, но на этот раз неловко, словно чего-то не понимая.

– Там есть своя красота, – продолжил он, – своя тактика… А как они забивают в прыжке – влюбиться можно!

– Гандбол, – робко перебила она, – это с таким овальным мячиком?

Вечерело. Первая невесомая тучка закрыла солнце. Он съел пару кусочков сыра.

– Ты шутишь?

– Я просто спросила.

– Понятно, ты шутишь.

– Я просто спортом не интересовалась особо и поэтому точно не помню. Это когда с овальным мячиком?.. Или… Ну, что ты так смотришь? Я правда знала, но забыла… Подожди… Бол – значит мяч… А, это – в воде когда? – И, наткнувшись на его похолодевший взгляд, поджала губку: – Нет?

Автоматически получалось, что, помимо гандбола, она не знала регби и водного поло.

– Хорошо, – продолжал улыбаться он, – а что тогда такое водное поло?

– Ну как минимум это что-то в воде. Наверное, когда голы забивают.

– А регби?

Она опустила глаза и съела помидорину.

– Пойми, я, правда, спортом – не очень. Я знала, что такое гандбол, – просто забыла.

Он стал серьезен.

– Невозможно забыть, что небо голубое, что птицы летают. Если бы ты действительно знала, не забыла бы.

– Но мне просто про него никто не рассказывал.

– Мне тоже. Есть такие вещи, которые сами в тебя входят с детства. Тебя же никто не учит, что трава – зеленая, что снег – белый, что поезд стучит колесами. Это все как-то вокруг присутствует… Все детство по телику гандбол шел!

– В мое детство – нет.

Он задумался. Дожевал последний кусочек сыра и спросил:

– Значит, ты и женский хоккей на траве не знаешь?

– Ну, не надо меня подкалывать, пожалуйста! Да, я – дура, не увлекаюсь спортом, но зачем издеваться?

– В чем издевательство?

– Я прекрасно знаю, что такое хоккей. Это – на льду с клюшками. И, в отличие от футбола, в него женщины не играют… А на траве – это совсем смешно. Как они могут там скользить? Ты меня совсем за дуру не считай.

– Забудь, – сказал он и потянул ее к себе.

– Опять? Какой ты ненасытный.

7

Утром, устав от продолжавшейся всю ночь сладкой звериной борьбы, они лежали на полу среди простынь, чашек с кофе и бокалов с вином.

– Как будто всю жизнь тебя знала, – сказала она, – я так сильно чувствую, сколько всего нас объединяет.

– Сколько? – спросил он и поцеловал.

– Вот столько, – развела она руками, – ты смотришь на меня так, как мне хочется, трогаешь, как мне хочется… Ну и это…

– Что? – улыбнулся он.

– Это… Тоже. Как мне хочется.

– А твой прежний парень? Он… Как был в этом смысле?

– Прошу тебя, давай не будем. Это было давно, и он был совсем юный, мой ровесник. У него не было такого жизненного опыта, такой чуткости… Вот только тебе со мной, наверное, не очень интересно… Я даже не знаю, что такое гандбол. Но я исправлюсь, сегодня обязательно посмотрю в Интернете.

– Посмотри, – сказал он и укусил ее за бок.

– Ай, – взвизгнула, – ты кусаешься, как зверь настоящий! Как акула! Не вырваться!

Продолжил кусаться.

– Почему тогда, как зверь? Получается, как рыба.

– Но акула же – не рыба, – сладко застонала.

Остановился.

– В каком смысле – не рыба?

– Ну, она выглядит, как рыба, а реально: у нее же есть легкие, она… Млекопитающееся!

– Млеко… что?

– Млекопитающееся! Как кит. Киты ведь тоже плавают, но при этом – не рыбы!

Он отпустил ее.

– Ты с дельфином не перепутала?

– Кого? Кита?

– Акулу.

– Нет. Акулы – злые, с зубами, с плавником таким, а дельфины – гладкие, добрые, водятся в дельфинариях.

– Правильно, и кто они?

– В плане?

– Ну, какой вид животного?

– Рыбы? – неуверенно сказала она и, наткнувшись на его взгляд, добавила: – Я могла, конечно, спутать. Может, я болела, когда это проходили? В Интернете обязательно посмотрю.

8

Бессонная ночь давала о себе знать. Он клевал носом у монитора, периодически просыпаясь и обнаруживая перед глазами вчерашнюю фотографию однокурсницы с ледорубом.

Свернув фото, ушел в туалет, заперся, сел на унитаз и решил выспаться. Это был проверенный и единственный способ прийти в себя: дремать в офисе строго запрещалось.

Приснились июньские луга, пасмурный полдень и они вдвоем в траве. Солнце остановилось за облаками, время не двигалось. Ее тело было как эти луга: в него можно было падать, им можно было укрываться, дышать, оно было гибче травы и моложе едва начинавшегося лета. Вдруг вдалеке послышались раскаты грома. Он посмотрел поверх цветов, увидел стремительно приближающийся плавник акулы и проснулся. В дверь стучал его коллега Олег, тот самый, с которым обсуждали измены и семейную жизнь.

– Старик! Ты тут? Жив еще?

Это означало, что босс приехал и было бы хорошо вернуться на рабочее место.

9

Казалось, что машины за окном припаркованы, но на самом деле они слегка двигались. Начиналась самая главная, самая длинная в неделе пятничная пробка.

Они сидели в другом кафе, потому что идти во вчерашнее было неудобно: официанты к концу вечера уже косо поглядывали.

Она гордо достала из сумочки зубную щетку:

– Я рада, что у нас все серьезно.

– А раньше у тебя было понарошку?

– У меня – нет. Но он… Он был мой ровесник, я тебе уже говорила. Ему был нужен только секс.

Он не сводил глаз с мурашек на ее шее, с упругой мышцы, натянувшейся от уха до слегка обнаженной ключицы. Ее коленка, даже не касаясь его под столом, обжигала и дорисовывала в воображении вторую, слегка отведенную в сторону.

– Ты – другое дело… Взрослый, спокойный, ты со мной разговариваешь… А, вот! – неожиданно вспомнила она. – Смотри! – и достала распечатанные страницы. – Акула – самая древнейшая из рыб, обитающая… и так далее, и так далее. Рыб! Ты был прав! С тобой я становлюсь умнее!

Перегнувшись через стол, она поцеловала его – коротко, но так, что он успел опьянеть от запаха ее кожи.

– А гандбол? Еще один поцелуй за гандбол.

– Ой, – смешно поджала губку она, – я не успела посмотреть, работы много было. Можно у тебя дома?

Он не ответил, а только взял ее за руку и повел к автомобилю. Восхищенная уверенностью зрелого мужчины, она оставила на столике фотографии зубастых акул: живых, остервенело бросающихся на жертву, и мертвых, с отрубленными плавниками, безжизненно валяющихся на палубах.

10

Пока они целовались в пробке, солнце над Волоколамкой почти село.

– Как же я люблю Москву, – сказала она, – с детства здесь живу, каждый уголок знаю, и с каждым местом что-то связано.

– Например?

– Например, в том кафе, где мы сидели, я обмывала машину с подругой. На открытой веранде. Была хорошая погода… Сентябрь… И листья падали прямо к ногам. Я подумала: как прекрасно, что мы живем в этом городе, что у нас все здорово, что можно куда-то мчаться на новой классной машине, а потом просто выпить кофе на веранде. Счастье в простых вещах.

– И сколько стоила простая вещь? Или в кредит взяла?

– В кредит. Это ведь тоже классно: вроде ты еще молодая, вся жизнь впереди, а можно взять машину и сразу ездить…

– Или стоять в пробках… Волоколамка у тебя с чем связана, с чем ассоциируется?

– С пробками, – засмеялась она, – кстати, почему ты не слушаешь радио?

– А почему я должен его слушать?

– Ну все же в машине слушают… Я вот – постоянно. И в плеере, когда гуляю, и дома… Я не могу, когда тихо.

– А я не могу, когда музыка. И вообще: можно объяснить, почему ты что-то делаешь, а как объяснить, почему ты чего-то не делаешь? Например, многие спрашивают: «Почему ты не куришь?» Вот как я им объясню?

– Ты такой необычный.

– Просто музыку люди слушают в большинстве своем как фон, у них наркотическая ломка без фона, они не могут жить в тишине, наедине с собой и своими мыслями. А мне хорошо с самим собой, зачем мне этот наркотик?

– Ты прав… Конечно же, не включай. Лучше спой мне ту смешную песню про Мурку. Ты так здорово поешь.

Он поцеловал ее и затянул:

– «Прибыла в Одессу банда из Амура. В банде были урки, шулера…»

– А кто эту песню поет?

– В смысле?

– Ну, какая группа? Я ее как-то пропустила, хоть у меня и включено радио все время.

– Ты сейчас шутишь?

– Ну, прости, я же не могу все новые группы знать. А знать хочется, песня такая забавная.

– Давай лучше я просто спою, – сказал он.

– Давай.

– «Прибыла в Одессу банда из Амура. В банде были урки, шулера. Банда занималась темными делами. И за ней следила Губчека…»

– Так здорово! А кто такая Гупчиха?

Он чуть не врезался в УАЗ. Закатное небо накрыло грязным брезентом.

– Ты никогда не слышала этого слова?

– Гупчиха?.. Нет, а где я могла его слышать? Это же смешная песня, наверное, оно просто придуманное… Или вот: урки. Ты не ошибся, может, орки?

Неба не стало видно совсем. Запаска УАЗа заменила солнце.

– Давай так, – он перевел дыхание, – давай… поговорим.

– Конечно, давай! Я всегда за то, чтобы больше разговаривать!

– Ты не знаешь, кто такие урки… Хорошо, ты родилась уже после советской власти, выросла в Москве, у тебя все было хорошо… Но – «Губчека»? Если ты не знаешь, что такое «Губчека», значит, не знаешь, что такое «ЧК»?

– ЧК?

– Да.

– Ну, подожди, это единственное число?

– Да.

– Я знаю «чика», «чиксы». Это девушка по-американски, типа: подруга рэпера.

– Чиксы… Прекрасно. Следовательно, фамилия Дзержинский тебе ни о чем не говорит?

– Дзержинский? Я знала, но забыла… Точно слышала. Писатель?

– Писатель, – прошептал он.

– Вот видишь! Что-то ведь я знаю.

– Скажи, пожалуйста, а ты в курсе, что была… война, революция? Ты знаешь, кто такие Ленин, Сталин?

– Да, конечно. Просто я в истории – не очень, я больше по математике занималась.

Он поцеловал ее и положил ей руку между ног.

– Хорошо, расскажи мне.

– Что именно?

– Расскажи, что ты знаешь про Россию.

– Вообще?

– За последние лет сто.

– Я боюсь, я же не очень по истории.

– Не бойся, начинай.

Она тоже положила ему руку между ног и начала.

– Ок. Сначала – революция в семнадцатом году. Потом…

– Подожди. Что там было? Кто чего не поделил?

– Ленин сверг царя… Правильно?

– Ты говори, говори. Он что: сам сверг? Кем-то он руководил?

– Щас, секунду, я знала… Большевиками. Точно, большевиками!

– Так, и что началось потом?

– Потом… Советская власть?

– Сразу?

– Ну да.

– И царь все отдал, со всем согласился?

– Нет, я знаю, его убили, а уже потом – советская власть.

Она гладила его между ног, но он был сосредоточен на дороге и событиях семнадцатого года.

– Итак, убили царя?.. Когда?

– Ну, в тысяча девятьсот семнадцатом году, когда свергли.

– И где?

– В… щас… в Зимнем дворце.

– Прекрасно. И? Началась советская власть, никто не был против, проблема была только в царе?

– Там кто-то был против, но их арестовали.

– А потом?

– А потом началась война.

– Слава богу! Когда?

– Двадцать второго июня сорок первого года!

– Стоп. Больше никакой войны не было?

– А, вспомнила, была! Первая мировая. Но это еще до революции.

– Очень хорошо! А между революцией и сорок первым годом что было?

Она зажмурила глаза, сосредоточилась, как в мгновения самого высшего наслаждения, и выдохнула:

– Гражданская война!

Это, наконец, возбудило его.

– Неплохо! Кто с кем воевал?

– Ну вот эти большевики с белыми. А, точно: большевики были красными, а белые – за царя.

– А зачем им было воевать за царя, его же убили в семнадцатом?

– Они нового хотели поставить. Они в принципе были за царя.

– То есть белые были монархисты?

– Да… ой, нет! Они были меньшевики, я вспомнила. Красные – большевики, а белые – меньшевики.

– И долго эта Гражданская война длилась, кто победил?

– Большевики победили, а потом вместо Ленина стал Сталин.

– И когда это случилось?

– Я вот это не помню, неточно выучила.

– Ну приблизительно?

– Приблизительно… Так, сейчас… Ну точно, еще до войны. Скажем, году в тридцать пятом.

«Скажем, – вертелось у него в голове, – скажем». Отличное словечко применительно к данному случаю. Сколько атомов водорода в молекуле воды? Скажем, два!

– Уверена? – спросил он строго.

– Нет? Неправильно? Ну я точно знаю, что до войны. Может, позже?.. Году в сороковом?

– Может, – сказал он, – может, – и представил себе Ленина в сороковом году. Тот был уже совсем плох, сильно сдал, но держался молодцом.

– А что было в эти двадцать лет: с революции до войны?

– Я не помню сейчас, знаешь, основные даты запоминала… Колхозы… Нет, не вспомню.

– Примерно хотя бы. Как люди жили?

– Ну, был социализм… И перегибы.

– А это что?

– Это когда арестовали… Я не помню кого, но там было несправедливо, а потом это отменили.

– Кто отменил?

– Сталин отменил, когда про все узнал.

– И что потом?

– А потом, – слезы показались у нее на глазах, – потом была война.

УАЗ ускорился, и последние лучи солнца вновь забрезжили в образовавшемся просвете.

– Немцы на нас напали… Ночью… Несколько лет шла война, и Сталин победил Гитлера. Много людей погибло… Очень много тысяч.

– Что? – он убрал ее руку. – Много чего?

– Тысяч… Знаешь, я считаю, нельзя говорить приблизительно, когда речь идет о жизни людей… Много, очень много… Сто тысяч… Может быть, даже двести или триста. Это была страшная война.

11

– Потом, потом, – шептала она и срывала с него одежду, – история подождет, там уже все давно случилось. Я хочу тебя сейчас.

Он, как мог, сдерживал ее.

– А во время Гражданской? Ответь! Сколько?

– Это важно? Тебя так заводит история? – опрокинула его на живот и покрыла спину поцелуями. – Меньше, наверное, чем в Великую Отечественную. Может, сто тысяч.

Она кусалась, ему не хватало дыхания.

– А… во время репрессий?

– Может быть, пятьдесят тысяч… Нет, как-то много, это же не война… Скажем, двадцать пять.

«Скажем»… «Скажем»…

– Итого? – простонал он и, зажмурив глаза, уткнулся в подушку.

– Триста, – она опускалась все ниже, легко складывая цифры в уме, так как с математикой в школе у нее было все в порядке, – плюс сто, – и перевернула его на спину, – плюс двадцать пять, – едва коснулась губами, – четыреста двадцать пять. Будем считать, что пятьсот!

Круче «скажем» могло быть только «будем считать». «Скажем» ушло на почетное второе место.

Иногда она вскидывала волосы, и он видел шею, изгибающуюся, как побег молодого дерева. Ее тело укрывало его, горячие поцелуи не отпускали ни на секунду. То, о чем он мечтал долгие годы, свершилось. Но стена встала между ними, и ничего нельзя было сделать.

Она подняла голову, поджала губу.

– Я что-то не так делаю? Ты меня не хочешь?

– Я, – прохрипел он, – я…

– Ты устал?

– Ты…

– Я все понимаю, забудь, это вообще не проблема.

– Пятьсот тысяч, – наконец членораздельно произнес он, – пятьсот?

– Ты опять об этом?!! Ну прости, я не знала, что это для тебя так важно… Пойми: я больше математику учила, а такой предмет, как история, – не очень.

– Значит, все, о чем мы говорили, все, кто погиб, для тебя – предмет? Такой же, как математика и физика?

– Ну да, а что тут такого? Я же не виновата, что у меня была больше склонность к точным наукам, чем к истории.

– Ты понимаешь, где ты живешь?! – закричал он. – Понимаешь, что это за страна, где ты родилась?!

– Россия? – испуганно предположила она и тут же исправилась: – Российская Федерация?

– И что?! Что ты о ней знаешь?

– Что… У нас сейчас демократия, что… рыночная экономика… что все нормально, – она почти плакала.

– То есть ты живешь в такой распрекрасной стране, где можно взять кредит на машину и выпить кофе на веранде?! Тебе хватает? Это – твоя Россия? Говори! – он схватил ее за плечи. – И акулы у тебя легкими дышат, и в гандбол овальным мячиком играют, и в Губчека чиксы работают?

– Отпусти, пожалуйста, мне больно, – попросила она.

– И Дзержинский у тебя – писатель, и народу в стране погибло четыреста двадцать пять тысяч человек! В Гражданскую с Отечественной и от Сталина! Спасибо – округлила до пятисот!

– Прости! Я просто не учила эту тему!

– Мы с тобой родились на этих костях, ходим, ездим, трахаемся на костях. Кофе твой из костей, а ты… ты… ты хочешь, чтобы у меня стояло после этого?

– Прости, – рыдала она, – я не знала, что это так важно!

– Ничего не важно! И то, что для тебя Волоколамское направление не связано ни с чем, кроме пробок, – тоже.

– Я знаю про войну! – закричала она. – Знаю, что немецкие танки почти дошли до «ИКЕИ»!

– И урок не было! Орки были, а урок – нет.

– Не бросай меня! – она уже не кричала, а пищала. – Я молодая, я смогу много тебе дать. Много секса. Я же понимаю… что тебе не о чем со мной разговаривать, но… – и снова приникла к его телу губами. – Не бросай меня! Ты же можешь со мной просто трахаться!

– О чем с тобой трахаться? – прохрипел он.

12

Он спал в офисном туалете, и снилось, как гандболистки бегут к чужим воротам, отдают друг другу мяч, забивают голы в полете. А потом – как она уходила вчера, вся в слезах, и забрала уже поставленную в стаканчик зубную щетку.

Она бежала по июньскому лугу, по высокой траве, акула неслась за нею, и мокрый черный плавник стремительно приближался.

– Не бросай меня, – слышалось ему. Но голос был все тише, а акулий хрип – громче. Вдруг все пропало, и он увидел товарища Сталина в окружении малознакомых гэпэушников. Сталин повертел в руках фотографию Троцкого и спросил:

– Почему старик еще жив?

Гэпэушники задумались.

Вождь не стал их мучить и сам предложил решение: достал из шкафа и передал в руки его институтской одногруппнице новенький, блестящий, как самурайский меч, ледоруб.

Вдруг осталась одна одногруппница – в альпинистской экипировке, на алтайском взгорье, с этим самым ледорубом. Она улыбалась так нежно, и захотелось залезть прямо сейчас в «Одноклассники», написать ей, встретиться и… просто поговорить про Троцкого.

Немолодой, небритый, он спал, уткнувшись лицом в рулон туалетной бумаги. Его разбудил стук в дверь.

– Старик! Ты еще жив?

2008

Что-то случилось

(Истинная история возникновения кинематографа)

1

Государь щурился на свет, смотрел на прохожих, на черные санки, скользящие вдоль и поперек реки. Короткий день тянулся долго, закончились дела, а читать не хотелось. Утренние события не выходили из головы.

В девять часов двое солдат ввели в залу каторжника, сняли цепи. Граф Александр Христофорович стоял неподалеку, был взволнован. Наскоро причесанный гость выглядел диким, борода и космы скрывали черты.

– Как зовут? – спросил государь, но тот не ответил. – Русским языком тебя спрашиваю.

Бородач завыл.

– Языка нет, – сказал граф.

Внесли чудную коробку, поставили на треногу. Каторжник поклонился в пол и зажестикулировал.

– Государь, – сказал граф, – будьте любезны, сядьте у окна и просто смотрите на линзу в центр машины.

Каторжник закрутил ручку на коробке. Потом его увели, а граф Бенкендорф Александр Христофорович шепнул, уходя:

– Не смею больше задерживать. Мы будем вечером. Тут важна темнота.

И вот время замерло, читать не хотелось. Санки перечеркивали Неву, как и год назад, как два. Как в детстве.

После обеда стало темнеть. Граф вернулся, и снова с солдатами. Зашумели пилами, застучали молотками, и когда Николай вошел в залу, у стены стояла квадратная конструкция с натянутым парусом.

– Забавно. Куда прикажете сесть?

– Прошу любезнейше напротив.

Снова зазвенели цепи, ввели утреннего гостя. Стемнело совершенно.

– Перед нами нечто странное, – сказал граф, – изобретение этого господина. Вы первый, кто будет знать.

Каторжник закрутил ручку, на парус упал луч света. Николай вздрогнул, потому что это был почти дневной свет, почти тот, который слепил глаза у окна сегодня днем, год назад, в детстве.

То, что произошло после, заставило государя замереть. На плоскости паруса возникло лицо. Огромное, высотой в два человеческих роста. Его лицо. Это был он, но не сейчас, а сегодняшним утром, когда сидел напротив. Николай не дышал. Вот государь на полотне пошевелил бровью, вот посмотрел в сторону, а после – прямо в глаза. Свет потух, темнота снова стала темнотой.

– Это… что? – спросил он Бенкендорфа.

– Мы пока не знаем, ваше величество… Что-то страшное или великое. Останавливает время. Извольте еще раз.

Снова каторжник зашумел машиной, снова на полотне возникло лицо. Николай смотрел себе прямо в глаза, словно в зеркале, но это было другое. Зеркало – просто стекло, отражает предмет в настоящем, каждую секунду – новое. А машина останавливала время, сохраняла предмет в прошлом, как он есть.

Николай подошел к каторжнику, тот поклонился, согнулся в три погибели.

– Никто не знает, – повторил Бенкендорф, – а этот уже ничего не расскажет. На всякий случай сразу язык вырвали.

Следующим вечером позвали во дворец митрополита Московского Филарета, бывшего по делам в столице.

– Василий Михайлович, – сказал государь, – что-то случилось. По сути – наука, а в общем – как посмотреть. Важно ваше мнение. Только прошу: не волнуйтесь, опасности тут нет никакой. Представление как на театре.

Митрополит сидел неподвижно, а после, когда зажгли свечи, сказал:

– Государь, так сразу не понять. Это что-то божественное или напротив. Прошедшее время является вновь. И не на картине, не в описаниях, а натурально. Это очень опасная вещь, важно, чтобы никто не узнал.

– Язык создателю вырвали на всякий случай, – вставил Бенкендорф.

– Разумно. Оказаться это может чем угодно, а уж лучше быть уверенными, что он никому не расскажет.

Принесли чаю. Создатель смотрел из угла страшными глазами, едва видневшимися за бородой и космами.

Утром поехали кататься по Неве с Колей и Мишей. Мальчики сидели смирно, солнце искрилось, сердце радовалось этой красоте.

«Растут дети, – подумал Николай, – Мишенька стал взрослым, каждый день чем-то новым радует». И тут вспомнилось вчерашнее. Вечер, темнота, косматый безмолвный создатель и машина, останавливающая время. Николай вдруг подумал, что вот так же катался по реке со старшим Сашею, а теперь и не вспомнить, как это было. Искры в снегу и морозный воздух помнились, а вот лицо ушло уже слишком далеко. Будь тогда у него эта машина, можно было бы просто дождаться вечера и посмотреть на любимые черты. Угодны ли богу такие фокусы? Сколько веков люди жили и врастали в свою старость смиренно, не имея ничего, кроме памяти. И то – в отношении детей и ровесников. А уж представить, как выглядел в юности отец или дед… Портрет, даже с живостию передававший предмет, все равно оставался портретом, написанным кистью. Здесь же речь шла о чем-то нерукотворном, о времени, которое можно остановить, о жизни, которая может не кончаться. Думая о Саше, Николай вспомнил о воспитателе его, Жуковском. Тот, как человек искусства, мог быть полезен, мог бы высказать что-то разумное. Зная о том, как болтливы все невоенные, Николай еще какое-то время сомневался, но, добравшись до дому, не выдержал и послал поэту записку: «Василий Андреевич, милостиво прошу Вас быть вечером к чаю. Крайне важно поговорить. Что-то случилось».

Жуковский приехал взволнованный, но его успокоили, что, слава богу, все здоровы, речь о другом. Сидели теперь вчетвером: государь, граф Бенкендорф, Филарет и Жуковский. Увидев живое лицо государя на парусе, поэт встал, задышал глубоко. Николай взял его за руку. Потом показали прочее: каторжников, работающих в лесу, крестьянских детей в деревне, солдат, марширующих по дороге. Все было живо, страшно, великолепно.

Более ни о чем не говорили, разъехались, уговорились завтра обсудить на свежую голову.

Следующим днем обедали в малой столовой, подальше от шума. Домашних Николай попросил извинить его и не беспокоить ввиду важности дела.

– Я долго думал, государь, – начал Бенкендорф, – и первой моей мыслью было, конечно же, уничтожить машину, создателя посадить навечно в крепость и не гневить бога. Но потом я стал размышлять о пользе, которую машина могла бы принести.

Подали кофе, граф продолжил:

– О частной пользе я не буду говорить, она и так очевидна: можно останавливать время для лиц монаршей семьи и… предположим, для героев войны. Но дальше… Я подумал… Ведь если затем показывать это представителям прочих сословий: студентам, чиновникам, в армии… сколь сильно вырастет любовь к государю и Отечеству. Вообразите только, что где-то в отдаленном гарнизоне солдатам покажут живого императора. При параде, на коне! И так дальше! Вы не можете лично присутствовать везде одновременно, а с помощью этой машины – можете.

Николай слушал внимательно.

– И прочее воздействие на умы. Если показать кадетам какой-нибудь бой на суше или морское сражение!

– Где я вам найду сейчас войну?

– Это можно устроить нарочно, ненастоящую войну… Конечно, потребует затрат: пошить костюмы вражеской армии, нарядить солдат. Но патриотическое воздействие на молодежь того стоит!

– Можно крестный ход, – неожиданно вставил Филарет.

– Почему бы и нет! – воодушевился Бенкендорф. – Допустим, сначала показываем войну, потом государя, потом сразу крестный ход, как некий символ народного единения. То есть логическая связь такая: постановка проблемы (война, Отечество в опасности), затем – решение проблемы (император на коне), а потом эмоциональный финал – крестный ход, знак к единению под сенью веры и государя.

Жуковский молчал.

– Или Кавказ! – продолжал граф. – Стоит там, вообразите, наш гарнизон. Постоянные стычки с горцами. Противостояние. Борьба не только оружия, но и духа. Да только вот горцы на своей земле, им горы – родина, а русскому глазу – тоска. Сколько слабых в уме повредилось, ну а уж в бою такой настрой точно не подмога. А что, если мы нашим солдатам покажем русские просторы, реки, храмы? Сколь поможет это поднятию духа!

– Кудряво придумано, – Николай отошел с чашечкой кофе к окну.

– То же справедливо ко флоту и дальним походам, – добавил граф.

– Если же говорить о крестном ходе, – опять начал Филарет, – не применяя к задачам военным и политическим… Народ ведь у нас темный, страх для него многое решает. А этой машины в первую очередь будут бояться. Если показать крестный ход староверам, многие вернутся к истинной церкви, перестанут мутить народ. Нужно использовать эту машину, пока она привычной не стала для обывателя, пока страх рождает.

Жуковский молчал.

– Однако, что это будет значить для казны? – спросил Николай. – Сколько машин нужно будет сделать, чинить их, прочее?

– Да, – ответил граф, – затея недешевая. Кому поручишь – еще воровать начнут. Как у нас водится. Поэтому правильно поручить все Третьему отделению. Мы уж постараемся.

Условились подумать еще и хранить все в строжайшей тайне.

Вечером без предупреждения Николай заехал к Жуковскому. Заснеженный, в простом платье, он выглядел дома у успешного литератора как обычный человек, как старый приятель, зашедший с петербуржской метели погреться.

– Мне кажется, Василий Андреевич, вы хотели что-то сказать, но не стали при компании.

Жуковский заговорил взволнованно.

– Государь… Я представил, что было бы, если бы такая машина по остановке времени существовала сто лет назад, двести, тысячу… Было бы интересно сейчас нам смотреть на ряженых солдат и прочее? Что нам дела до сиюминутных политических дрязг прошлого? Отчего же, когда выбор касается нас самих сейчас, мы сразу хотим практической, даже низкой пользы? У нас в руках божественное изобретение, неужто мы поступим, как поступили бы англичане или немцы! Вообразите, что к поэту спускается Пегас, а он его запрягает и пашет.

– Что же тогда, Василий Андреевич? – проникся Николай.

– Просвещение! Единственно просвещение и искусство – вот назначение машины. Вообразите, как прекрасно было бы увидеть нашей молодежи французский балет, взятый в машину прямо в Париже! Или далекие страны, о которых в уездных городах и не слыхивали!.. Или для детей – что-то из Крылова.

– Как же вы заставите зверей слушаться перед машиной?

Николаю затея с просвещением нравилась. Но все это было вокруг да около, не было золотой идеи, которая зачеркнет сомнения.

– Надобно, – сказал Жуковский, – определить что-то самое значимое сейчас для России и взять это в машину.

Задумались.

По лестнице застучали каблуки, и в комнату влетел заснеженный человек:

– Excusez-moi de passer ainsi, sans vous avoir averti[1]. Государь, – склонил голову.

– Садись, Александр, с нами, – сказал Жуковский, – мы чай пьем.

– Прошу садиться, Александр Сергеевич, мы как раз о важном говорим, о просвещении.

Пушкин сел, взял чаю, но доброе его настроение исчезло. Он понял, что прервал какой-то важный разговор. Одинаково неудобно было присутствовать и откланяться, показать, что не настроен к компании.

– Я ненадолго, господа, обогреюсь, чаю выпью и домой. Вы уж потерпите.

Оба смотрели на него, и, видимо, у обоих одновременно рождался замысел.

– Может быть, я чем-то могу помочь? – спросил Пушкин. – Если нужно что-то придумать, говорите… Что-то случилось?

Николай решился.

– Александр Сергеевич, вы сейчас очень заняты? Я хотел бы кое-что вам показать…

2

Пушкин смеялся, как в детстве. Громко, звонко, откидывая голову назад. Жуковский радовался, видя, что ставшее уже почти старческим лицо друга оживает. Давно он не видел Александра таким.

– Солдаты очень смешные на этом парусе! Маленькие, как муравьи!

И смеялся снова.

– Государь, а вы как на портрете, который хочет сбежать! Я вообразил себе, что портрет говорит: «Что-то устал я, рисуйте без меня!» И ушел с холста! Как вы из кресел!

Николай заулыбался. Как же забавно устроена голова у Пушкина.

– Можно знаете что? Поставить машину в женской бане, проковырять дырку в стене и просмотреть все потом!

Жуковский хотел придержать непристойную фантазию друга, но Николай дал знак – мол, подождите, пусть говорит.

– Или кошелек на веревочке кинуть на Невском, а самим с машиной спрятаться!

– И просмотреть потом? – улыбнулся Николай.

– Да!.. Если, предположим, один билет по три рубля… Детям – по рублю… В зале мест сто. Двести – двести пятьдесят рублей, господа! А если много машин? А если по нескольку раз в день?

Жуковский обнял Пушкина.

– Александр, друг мой, здесь другое…

Он стал говорить о просвещении, о том, как важно научить молодое поколение доброму и разумному, что было бы, если бы эта машина могла сохранить для нас древнегреческие трагедии, события истории, лица великих поэтов, спектакли Шекспира в «Глобусе».

– Я полагал, для доброго и разумного довольно книг, – ответил Пушкин, – а это ведь развлечение. Почему бы и не заработать… А чем я могу быть полезен?

Николай подошел, обнял Пушкина.

– Александр Сергеевич… Вот о чем мы подумали с Василием Андреевичем… Что скрывать наше восхищение. Вы – первый поэт России. Для нас было бы честью явить народу чудо не балаганным представлением, а красотой искусства… Вот если бы разыграть, как на театре, какую-нибудь сцену из «Онегина», взять в машину, а потом представить публике.

Пушкин замер.

– Например, бал. Или разговор Евгения с Татьяной.

Пушкин заходил по комнате.

– Нет… Не то… Неинтересно… Разговор – это же слова, их не слышно. Кому они нужны – слова?.. Нужно что-то другое. Чтобы смотреть имело смысл. Посмотрел – и все понятно. И чтобы за душу брало.

Стали вспоминать роман. Ничто не шло в голову. Пушкин вдруг остановился в углу около косматого каторжника. Заглянул ему в глаза. Ни при виде шефа жандармов Бенкендорфа, ни при самом государе не было в глазах изобретателя столько благоговения и страха, как теперь. Он вцепился в машину и не мог оторвать от поэта взгляда.

– Дуэль, – сказал Пушкин.

Потом сели за кофе в кабинете у государя. Пушкин попросил перо и бумагу. Расчертил лист на квадратики.

– Сначала покажем чистое поле и куст. Как будто нет никого. Подъедут сани, Онегин с Ленским выйдут.

Государь, Бенкендорф и Жуковский встали за спиной, с интересом смотрели на рисунки. Рисовал Пушкин и вправду хорошо.

– Потом – пистолеты! Подтащим машину и близко их покажем. А после…

– Нелогично получается, – сказал Бенкендорф, – только сани подъехали – и сразу близко пистолеты.

– Допустимая условность, – ответил Пушкин, – скачок по времени. А потом – две руки берут пистолеты из коробки, и опять – показываем чуть издалека. Они расходятся.

– Хитро́, – улыбнулся Николай, – здорово выдумали.

– Я ничего не выдумывал, государь, это обычные правила композиции. От общего – к частному, от частного – к общему. «Онегин» так и написан.

Сидели долго, рисовали, спорили. Потом хватились:

– А кто играть будет? Актеров позовем?

Задумались. Пушкин сказал:

– Я знаю, господа, что вы сейчас думаете о Каратыгине, но я решительно против. Он и так везде. Куда ни плюнь.

– С другой стороны, его все знают, это обеспечит успех, – заметил Жуковский.

Пушкин замер.

– Стало быть, без Каратыгина «Онегин» никому не нужен? Поэтому вы меня и позвали?

– Нет, конечно, нет, – вступился Николай, – и вправду, давайте без фиглярства, мы же хотим увековечить великое произведение, а не балаган устроить.

Вдруг Бенкендорф сказал:

– А если вы сами, Александр Сергеевич?.. Что может быть изящнее и благороднее: Пушкин в роли Онегина?

– И действительно, – сказал Николай, – для большинства все равно ведь вы – это он.

Пушкин молчал. Потом понял, что ждут его ответа.

– Я согласен… Я о Ленском думаю.

– Может, кто-то из родственников, – Николай задумался, – из своих. Неужели мы не справимся?

– У меня нет родственников такого возраста, – сказал Бенкендорф, – я бы с удовольствием.

– И у меня, – Жуковский отошел к окну, – даже среди дальних племянников.

Посмотрели на Пушкина и Николая. Николай развел руками:

– Я… могу, конечно, сына своего, Александра, попросить. У него же есть способности, Василий Андреевич?

– Конечно, – Жуковский воодушевился, – у него и к музыке, и к театру!

– Неплохо, – сказал Пушкин, – по возрасту подходит, внешность годится.

– А давайте, господа, еще кофе! – воскликнул Бенкендорф. Отозвал Николая к окну – подышать воздухом.

– Государь, – зашептал он, – я не в восторге от этой затеи. Вместо патриотического воздействия на сограждан устраиваем водевиль. Ну бог с ним, пусть – как проба пера, все любят Пушкина, черт бы с ним. Но дуэль! Поэтизируем то, что сами же и запретили. Чему это научит молодежь?

– Это же из «Онегина», – ответил Николай, – классика. Что тут такого?

– В высшей степени сомнительно… Но даже если это и допустить, к чему впутывать наследника престола? Каково будет выглядеть, если первый поэт России убьет, пусть даже для представления, будущего государя?

– Резонно, – сказал Николай.

– Надо кого-то менять, – заключил Бенкендорф, – либо Пушкина, либо наследника. Вместе им никак нельзя.

Вернулись к столу. Пушкин живо описывал Жуковскому, как видит сцену.

– Александр Сергеевич, – сказал Николай, – я разузнал кое-что. В общем, Саша не сможет участвовать, у него эти дни заняты.

Задумались снова.

– Я могу Жоржа-Шарля попросить, – вдруг сказал Пушкин, – он любит такие забавы.

– Жоржа-Шарля?

– Мой родственник, муж свояченицы. Вы должны его знать – приемный сын голландского посланника.

– Будем только рады, – сказал Бенкендорф, – если вы считаете, что он годится, то прекрасно!

Пушкин подумал еще немного и сказал:

– Нужно будет рано выехать. Пока доберемся, то да се. Зимний день короткий. Еды с собой взять, чаю горячего… И полицейских, чтобы зевак отгоняли.

3

На следующий день, однако же, не поехали. Поразмыслив здраво, Пушкин решил, что многое не обдумано. Куда ехать, какое оружие? Как одеться?

Он отправился по друзьям смотреть подходящие пистолеты. Нашлись не сразу. Армейских надежных было много, а красивых, чтобы на парусе хорошо смотрелись, не сыскать. Вдруг на Цепном мосту встретил Костю Данзаса, старого приятеля. Говорить про машину было нельзя, а если не говорить, что подумает? И вправду дуэль?

– Костя, мне надобны дуэльные пистолеты. Для одной забавы, на день. Вроде театра, главное – чтобы красивые были.

Данзас был холостым человеком, вечно скучающим, так что решился помочь.

– Я знаю, есть у Лермонтова, молодого офицера, красивые, но он может не дать.

Пошли к Лермонтову.

– Зайдешь? – спросил Данзас.

– Не стоит, неудобно. Мы не знакомы. Ты спроси – и все.

Пушкин остался на холоде, походил взад-вперед. Данзас вернулся скоро.

– Не дал, как я и думал. Мерзкий тип.

Далее дорога как раз лежала через дом родственника – Жоржа-Шарля Дантеса. Его тоже стоило уведомить, все рассказать. Разделились. Данзас пошел искать пистолеты, а Пушкин – к Жоржу-Шарлю.

Обнялись, позавтракали. Дантес выглядел сонно и мало что понимал. Тем не менее Пушкин под строгим секретом рассказал о затее, предложил изобразить Ленского.

– Я… похож на него? – спросил Дантес. Спросонья ему тяжело давалась русская речь.

– Ressemblant, oui, mais enfin, personne ne sait réellement à quoi il ressemble.[2] Это допустимая условность. Я ведь тоже старше Онегина.

Уговорились.

– Да! И позови кого-то из друзей на роль секунданта, я просто физически не успею, мне еще пистолеты искать и место, где производить все.

Встретились с Данзасом, отправились искать место. Данзас предлагал произвести представление прямо на Неве, в городе, но Пушкин сказал, что нужно уезжать дальше: в центре будет видно дома во все стороны, что неправдоподобно, да зеваки еще набегут.

Уже темнело, когда нашли на Черной речке близ Комендантской дачи подходящий лесок.

– Годится, – сказал Пушкин, – поедем тремя санями, встанем здесь за деревом, чтоб саней видать не было. И следи, прошу, Костя, чтобы никто по снегу не ходил, а то следы останутся, неправдоподобно будет.

Вечером пистолеты нашлись у Бенкендорфа. Пушкин обрадовался и посчитал участие графа справедливым. Иначе получалось странно: государство взялось организовывать производство, а он, автор, сам бегает по городу и ищет всякие мелочи.

Всем разослали записочки, когда и где утром встреча. Пушкин посидел еще немного над рисунками и лег спать.

4

Ехали и дремали. Все, кроме Жоржа-Шарля, были немолоды, от ранних подъемов успели отвыкнуть. Жорж-Шарль женился две недели тому и тоже недосыпал.

Пушкин очнулся первым и долго смотрел на портящуюся погоду. За ним проснулся косматый безъязыкий создатель машины. Они молчали, иногда встречаясь взглядами, иногда опуская глаза вниз. Создателю было холодно, хотелось пошевелиться, но он боялся разбудить звоном цепей сжавших его по бокам конвоиров.

Приехали. Пушкин забегал, стал руководить. Жорж-Шарль позвал на роль секунданта своего приятеля-француза, а второго добровольца не нашли, так что Пушкин сказал Данзасу уже в дороге:

– Прости, Костя, нет никого. Выручай.

Данзас был человеком холостым, вечно скучающим. Согласился.

Поначалу взяли в машину подъезд саней.

Государь с Бенкендорфом пили чай и кутались в шубы. Солдаты помогали создателю перетаскивать тяжелую машину. Через какое-то время воодушевленный Пушкин подбежал к саням.

– Вроде бы хорошо получается. Я придумал еще близко подойти и взять лицо Онегина и Ленского. В какой-то момент мы просто покажем глаза одного и второго, что подчеркнет напряжение.

– Очень интересно наблюдать, – сказал Николай.

– Сейчас будем переходить к выстрелу, – сказал Пушкин и убежал.

Погода испортилась. Покуда ехали, серый январский день был не чернее обычного, в воздухе висело, не двигаясь, снежное облако, видно было довольно. Теперь же тучи пришли со всех сторон.

– Ничего, – сказал Пушкин в ответ на испуганный взгляд создателя, – даже хорошо для усиления напряжения.

Зарядили холостыми, чтобы пламя из стволов вырывалось. Дантес полуспал, словно отсутствовал.

– Когда стрелять? – спросил он Пушкина.

– Когда сходиться начнем. Все как в жизни, друг мой, как в жизни.

Создатель замахал руками, подбежал к Пушкину, упал и стал что-то выть. Солдаты его схватили и вернули обратно. Велели запустить машину. Пушкин улыбнулся: мол, все будет хорошо.

Данзас закричал:

– Сходитесь!

Пошли. Машина стала забирать всю жизнь, которую видела перед собой. Поздний январский свет, снежинки в легкой дымке, озябших, мечущихся против ветра галок. Дантес играл неважно, шел в полусне, а Пушкин был тверд и собран. Раздался выстрел. Он упал.

– Очень интересно наблюдать, – повторил Николай.

Бенкендорф не был в большом восторге от этого маскарада, он переживал, что не прислушались к его идеям.

– Александр Христофорович, – обнял его Николай, – это только начало. Долг наш, как современников, в первую очередь взять в машину первого поэта России. А уж после спокойно займемся патриотическим воспитанием студенчества и пейзажами для солдат.

Вдруг послышались крики, все кинулись к Пушкину. Он стонал, как будто и вправду был ранен. Бенкендорф и Николай, обеспокоенные, сошли с саней.

Подбежал Данзас:

– Пушкин ранен!

Подошли ближе. Испуганный, зажимающий рану поэт еле дышал. Доктора не было, да и к чему его было везти с собой?

Бенкендорф схватил Дантеса, затряс:

– Ты что наделал, сукин сын!

Словно очнувшийся Жорж-Шарль сам был испуган и только шептал через плечо графа государю:

– Votre Majesté, je n’y suis pour rien! Je suis là par hasard, sur la demande d’Alexandre[3].

Бенкендорф выхватил из рук Дантеса пистолет, осмотрел его.

– Государь, выстрела не было.

Николай посмотрел, и действительно: порох на полке лежал нетронутым. Заозирались по сторонам, но на сотни шагов были только тучи да галки.

– Кто стрелял? – громовым голосом прокричал граф.

Солдатам было велено обыскать присутствующих. Оружия ни у кого не обнаружилось. Пушкина понесли в сани.

– Везите домой и сразу же отправьте к нему моего личного доктора, Николая Федоровича, – приказал государь Бенкендорфу.

– Позвольте поручить это родственнику, а мне надобно сразу разобраться с уликами, иначе потом никогда правды не узнаем.

Так и условились. Солдаты осторожно погрузили Пушкина в сани, Дантес его обнял. Тронулись.

Бенкендорф вернулся к месту выстрела. Здесь оставались только изобретатель и Николай. Граф встал на место Пушкина, проделал его путь, оглядываясь по сторонам. Приложил руку к животу, к тому самому месту, откуда сочилась у поэта кровь. Поднял голову по линии полета пули. Взгляд его пришелся на машину. Изобретатель упал на колени и заскулил.

5

Николай пересмотрел сцену дуэли и один, и два, и счету нет сколько раз. Все было так, как виделось при чтении романа. Вот подъехали, вот взяли пистолеты, стали сходиться. Ветер пронес близко, словно у носа, ветку валежника, облако снега заклубилось вдали.

Показались две фигуры. Дантес шел медленно, полуспал, а Пушкин шагал уверенно, натурально, как в театре. Потом упал. Было отчетливо видно, что Дантес не стрелял и сам удивился произошедшему.

Разгадки не было. Время, взятое в машину, осталось в машине и в прошлом, в которое уже не было возврата.

Приходил Жуковский. Принес записку от Пушкина.

Там было: «Государь, я поплатился жизнью за свои грехи и игры, позволенные одному лишь Создателю. Молю не оставить после смерти жену мою и детей. Жду царского слова, чтобы умереть спокойно».

Сдерживая слезы, Николай написал: «Прости и ты. Все вышло по моей вине, и я более достоин смерти как зачинщик безбожной идеи. Не мучай себя. Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки».

Жуковский ушел, и Николай не сдержал слез. Он думал, что вот еще теперь, в эту минуту, Пушкин жив. Смертельно ранен, но жив и может говорить или писать записки. А через час, два, завтра утром – умрет. Пройдут годы, забудутся его голос, черты… Впрочем, черты остались. Николай захотел взглянуть еще раз на парус, но сдержался, чуя в этом дьявольское наваждение. Упал в кресла и заснул.

Очнувшись, он увидел Жуковского и личного своего медика Николая Федоровича. Лица их были темны, сомнений не оставалось. Оставалось только произнести страшное.

– Случилось, – сказал Жуковский. Так же, как и Николай, он чувствовал вину и так же был сражен мистической тайной произошедшего.

6

Утром Николай пригласил Жуковского и Бенкендорфа к себе в кабинет. На государе был военный мундир, голос звучал официально.

– Господа, произошло страшное. Мы потеряли первого поэта России, потеряли часть самих себя. Но главное теперь – забыть об этой истории, не дать ни малейшего повода обществу и газетчикам узнать. Слушайте хорошенько: никакой машины не было! Была простая дуэль!

– Как же… сообщить обществу? – спросил Бенкендорф.

– Срочно выдумайте правдоподобные причины поединка, виновника и прочее.

– Какие причины, помилуйте, государь, они ведь родственники.

– Что угодно: например, Жорж-Шарль был в связи с женой Пушкина, а тот узнал.

Граф подумал и ответил:

– Да, так можно. В это поверят.

– Самого француза, как иностранного подданного, срочно выслать. Извиниться, заплатить хорошенько и выслать. Это и нам тайну убережет, и его от виселицы.

– Будет исполнено, государь.

– Создателя вернуть на каторгу, Данзаса приговорить к повешению, потом поместить в крепость, потом отпустить, приказав молчать настрого… В вас, господа, я уверен.

Сели пить кофе. Все было как несколько дней назад. Лучи падали на стол от голубого неба, от Невы, горчило на губах, пятнышко на сукне никуда не сдвинулось. Только Пушкина не было в живых.

– А что делать с машиной? – спросил Бенкендорф. – Уничтожить?

Николай задумался. Как всякое дьявольское искушение, машина отталкивала и притягивала одновременно. Теперь, после случившегося, хотелось ее сжечь, растоптать и запретить к упоминанию. Но… в ней оставалось его, Николая, лицо… Последние мгновения жизни Пушкина… Просто разрушить неведомое было бы варварством. Трагические события скорее показали, что Россия пока не готова к подобным фокусам с остановкой времени… Стоило спрятать ее подальше от общества и газетчиков. Николай шепнул что-то на ухо Бенкендорфу, послали за Дантесом.

Жорж-Шарль предстал перед государем по своему обыкновению полусонный, слабо понимающий, что происходит и почему он здесь.

– Monsieur Heeckeren, – сказал Николай по-отечески, – vous êtes innocent et vous vous êtes trouvé entraîné dans cette terrible situation, que nous ne parvenons pas à nous expliquer. Vous resterez à jamais dans l’Histoire comme l’assassin du plus grand poète russe, c’est le destin qui en a décidé ainsi. Mais tout sera présenté comme si c’était lui qui vous avait provoqué en duel et vous, en tant qu’honnête homme, ne pouviez refuser. Les gendarmes vous raccompagneront à la frontière et de là, retournez dans votre Patrie.[4]

– Я могу уехать с женой? – спросил Жорж-Шарль по-русски.

– Можете, – Николай обнял его, – и вот еще что… Хочу поручить вам особую миссию.

Они прошли в соседнюю комнату, где стояла машина.

– Вам надлежит увезти это с собой, спрятать надежно и хранить, покуда живы. Ни одна душа не должна узнать.

Дантес подошел к машине.

– Государь, – сказал он, – клянусь, что до самой моей смерти никто не узнает о страшном изобретении.

P.S. Лишенный языка косматый создатель машины был отправлен на каторгу, а через год, как знающий инженерное дело, переведен под присмотр военного ведомства. Принимал участие в разработке оружия и фортификационных сооружений. Последний раз приставленные следить жандармы видели его в 1841 году под Пятигорском. Позднее след его исчез, возможно, он погиб в столкновении с горцами или бежал.

Данзас, пробыв в крепости до мая, был освобожден и направлен на прежнюю службу.

Жуковский скончался через пятнадцать лет, ни разу не упомянув даже в беседе с домашними истинную причину смерти Пушкина.

Бенкендорф ввиду исключительности случая ловко подтасовал улики и представил дело как дуэль. Газетчики и прочее общество охотно поверили в водевиль с молодым красавцем и ревнивым мужем.

Николай сдержал слово и обеспечил семейство Пушкина пожизненно.

Жорж-Шарль Дантес де Геккерн увез машину во Францию и хранил ее под особым секретом до самой смерти в ноябре 1895 года. После же он был не властен хранить вверенную ему тайну, ибо смерть лишает нас возможности принимать в чем-либо участие, оплакивать и защищать близких, держать слово. Машина была найдена предприимчивыми молодыми людьми, двумя братьями, и уже через два месяца после кончины Дантеса, 28 декабря 1895 года, в Париже в «Гранд-кафе» на бульваре Капуцинок состоялся первый публичный показ остановленного времени.

Имени же Пушкина, усилиями честных людей и благодаренье господу, это дьявольское творение не коснулось, и никто не узнал, что что-то случилось.

2013

Мир крепежа

1

– А хорошо здесь сделали! Тут же детское кафе раньше было: то ли «Солнышко», то ли не «Солнышко». Не помните?

Я не помнил. Вернее, сколько себя помнил, здесь был черный провал, что-то вечно ремонтировали.

– Ну как же, единственное детское кафе в городе, нас сюда специально водили мороженое поесть не из вафельных стаканчиков, а в серебряных чашках на ножке… А сейчас, по-моему, и нет ничего для детей.

Утро начиналось здорово, Оля держала меня за руку. Она откинулась на спинку кресла и сказала:

– В «Супермоле» есть детская площадка.

Он улыбнулся.

– Нет, это не то. Там они в загончике каком-то ползают, а «Солнышко»…

Подошла официантка.

– Определились?

Оля заказала капучино, а я сказал:

– Американо, и что у вас есть из сладкого?

– Возьмите «Элегию».

Я спросил:

– Это что?

– Вы у нас «Фруктовый восторг» пробовали?

– Нет.

– «Элегия» – это типа «Фруктового восторга», но без фруктов.

Тогда я сказал:

– Сейчас подумаю.

Он спросил:

– Скажите, у вас есть мороженое в серебряных чашках на тонкой ножке?

– Есть. У нас пошарично. Один шарик – 30 рублей.

Он заказал эспрессо и мороженое, официантка собралась уходить, но я ее остановил:

– Девушка, девушка! Вы у меня забыли спросить.

– Вы же сказали: «потом».

Тут уже Оля поставила ее на место:

– Он сказал: подумает.

– Мне «Элегию», – сказал я и сразу уточнил: – а можно на нее посмотреть?

Наглядно выбирать было проще. Два тортика стояли на белоснежных тарелочках в витрине.

– Разница только во фруктах или там разный состав теста?

Тут уже официантка вела себя вежливо.

– В «Элегии» пропитка еще идет из ликера.

Я был за рулем, так что заказал «Восторг». Вернулся к столу, поцеловал Олю. А он сказал:

– Отличное такое кафе, современное.

Оля согласилась:

– Единственное, где все более-менее по-европейски.

– А то встретились бы где-то в неприятном месте, и разговор уже совсем не тот, – сказал я, потому что был согласен с Олей в данном случае и вообще – всегда ее поддерживал.

Он улыбнулся:

– Мне очень импонирует, что вы все так продумываете.

Оля перешла к делу, но деликатно, не так чтобы в лоб.

– Мне кажется, если все правильно организовать, все правильно и пройдет.

– Естественно, – стал серьезен. Улыбочка сразу пропала, начал слушать.

– Нам вас Зинаида Матвеевна, Вовина мама, рекомендовала. Она сказала, что у вас подход современный. Сами понимаете: «как у всех» нас не устраивает.

Он стал еще серьезнее:

– Естественно. Я представляю, что вам предлагали… Но это все старая школа: они как тридцать лет назад делали, так и делают.

– И таких – большинство, – снова поддержал я Олю, – мы вот сколько видели: просто кошмар. Мы так не хотим, очень важно все знать заранее.

Он в третий раз сказал слово «естественно».

– Естественно. Я вижу ваш современный подход, вы даже место выбрали современное… Но, чтобы было комфортнее, давайте пересядем.

Встал и пошел к окну, мы за ним. Сели.

– А для чего это? – спросила Оля.

– Ну как же? Нам сейчас сидеть и разговаривать, очень же важно создать комфортную атмосферу. А так бы вы сидели и ближайшие полчаса видели что?

Смотрел на меня и ждал ответа. Я не люблю такие загадки, но ответил спокойно:

– Окно.

– Правильно. А в окне?

Я обернулся.

– Магазин.

– А какой магазин?

Я присмотрелся к вывеске.

– «Мир крепежа».

– И маршрутки через каждые две секунды! По-моему, не очень фэншуйно.

Он казался мужиком неплохим. Поэтому я ответил:

– Ну да.

Он продолжил:

– А я бы видел вход в туалет. А теперь вижу, как готовят кофе. И свет из окна красиво падает. Совсем другой разговор.

Оле понравился ход его мыслей. Она сказала:

– Фэн-шуй – это тема.

– Я, когда работал в Москве… – начал он, и Оля обрадовалась.

– Вы в Москве работали?

Ему позвонили. Взял трубку. Стал объяснять, как нас найти.

– Да, да… смотри, остановка «Завод шестерен», и кафе такое современное напротив «Мира крепежа».

Вошел парень, моих примерно лет, с кейсом в руках. Открыл кейс, достал баян. Я сразу оценил инструмент, потому что сам учился, хотя сейчас уже, конечно, все забыл. Парень разложил на коленях красную бархотку, устроился поудобнее и представился:

– Олег.

– Приятно, – сказали мы с Олей.

Он начал играть. Я сразу узнал эту мелодию, она называлась «Ливенская плясовая». У меня никогда не получалось быстро делать все эти переборы, а парень играл здорово. Лицо Оли почему-то изменилось, она стала смотреть в пол, прикрыла глаза рукой. Организатор тоже как-то напрягся, и я вдруг вспомнил, что даже не знаю, как его зовут, он просто представился вчера по телефону – Организатор. Баянист закончил играть и сказал, глядя Оле прямо в лицо:

– Чтоб и елось, и пилось, и хотелось, и моглось.

Оля подняла глаза на Организатора. Тот сказал:

– Это все обсуждаемо.

– Ну да… – Она потихоньку отходила, она вообще очень эмоциональная девушка. – Понимаете… Мне что важно… Чтобы мы сразу все понимали. Без сюрпризов. Потому что я, например, была на свадьбе у подруги, там сначала все нормально было, а потом тамада спел…

И замолчала, не говорить же такое вслух. Я подумал и сказал Организатору на ухо. Он сразу понял суть проблемы:

– Этого точно не будет. Олег даже слов таких не знает.

Олег тоже сориентировался и предложил:

– Можно из джаза что-нибудь.

Тут уже я решил закрепить ситуацию:

– Джаз – это класс. Без всей этой пошлости, чтобы стильно было и не хотелось провалиться сквозь землю.

– Я не против гармошки, – сказала Оля, – я понимаю, что мы должны как-то соответствовать. Потерпим. Просто важно знать все заранее.

– Не волнуйтесь, все будет расписано по минутам, – успокоил Организатор. Олег попрощался и ушел. – Вы где планируете проводить?

Хорошо, что конкретика началась. Я ответил:

– Сейчас еще решаем, но предположительно в «Курятине».

– Отлично, мы там проводили. Современное кафе, человек на сто. Начинать предлагаю во второй половине дня, в три часа.

Мы задумались, почему именно в три, а он пояснил:

– Там высокие тополя стоят. И до трех – тень неприятная у входа. Представьте: вы выходите, оператор и фотограф вас снимают. Хотите красиво?

– Естественно.

Он достал белоснежный листок бумаги и карандаш.

– Солнце светит от реки, значит, подъезжать лучше со стороны Ленинской, чтобы оно на вас светило. Так?

На листке возник план района, где находится ЗАГС: Ленинская, река и прочее.

– Ну вот, часа в три оно как раз красиво будет: и не очень ярко, и еще за тополя не зайдет.

Я всегда уважаю людей, которые умнее меня. Сказал:

– Мы об этом даже не подумали.

– Думать надо обо всем заранее. Многие, кто старой формации, пускают все на самотек, а потом садятся просматривать видео – лица в тени. А ведь самое главное…

Он не договорил, потому что официантка принесла заказ. Видимо, при ней ему говорить не хотелось. Ну и правильно. Я сам не люблю, когда официанты в курсе частных разговоров. Девушка медленно расставила на столе чашечки, ушла. Организатор продолжил:

– Самое главное – прогнозируемые эмоции: что во время, что после… Итак… 15:00. Встреча жениха и невесты от лимузина. Родители встречают на крыльце: мама жениха с караваем, мама невесты – с чашей зерна. Папы – с фужерами и шампанским… Давайте сразу зерно продумаем… По старинке в основном кидают пшеницу, но в Европе сейчас моден рис.

Это была новая информация. Об этом мы не думали. Хорошо, что можно заранее обсудить мелкие детали. Я сосредоточился, пытаясь представить, что лучше, но Оля уверенно сказала:

– Давайте рис.

– Отмечаю: рис.

Вышел в центр зала. Свет падал на него очень красиво.

– В 15:10 заходят гости и образуют круг в зале первого этажа. Молодые входят под марш Мендельсона. Марш затухает, я произношу слова: «Семья ступила на порог! Отныне мир у ваших ног! Давайте поаплодируем этой великолепной паре. Ведь сегодня свершилось очень важное событие: Ее Величество Любовь соединила два трепетных сердца, два космоса, мужчину и женщину, в единое целое – семью…»

Это уже было не пошло, а наоборот – поэтично. Я сказал:

– Нормально.

Организатор продолжил:

– 15:15. «…Она – богиня! В наполненном радужным светом белом облаке фаты, порхающих цветов и улыбок, слегка задумчива, а мысли, подобно порханию мокрой от утренней росы бабочки, едва нарушают блаженство ее благополучия».

– А что я должна буду делать? – уточнила Оля.

– Ну, это обсуждаемо. В зависимости от того, что вы будете чувствовать.

– А что я буду чувствовать?

Тут он задумался. Видимо, не привык, что люди так подробно ко всему подходят.

– Знаете… Скорее всего – волнение…

– Волнение как раз не хотелось бы.

– Не волнение – как все пройдет, а трепет: тонкие такие ощущения.

Оля – тоже не дура, чтобы просто так спорить. Если человек нормально объяснил, можно двигаться дальше. Она сказала:

– Хорошо… Это же свадьба, в конце концов. Я так ее ждала.

– Отсюда и волнение, – сказал Организатор.

– Логично, – добавил я.

– Аплодисменты невесте… Дальше – вы, – он посмотрел на меня, – 15:18. «Он – небожитель в ауре непостижимой притягательности своей мужественности и нежности… Аплодисменты жениху!!! Вместе они – зарождающаяся молодая, трепетная Вселенная!!!»

– И как реагировать? – спросил я.

– Естественно.

Тут Оля опять поставила его на место.

– Мы это «естественно» уже проходили. Нам нужно точно понимать.

Он задумался.

– Реагируйте так.

Улыбнулся и склонил голову. Я не понял, честно говоря, что это за реакция.

– Можно еще раз?

Он повторил движение.

– Сначала легкая усмешка, что, мол, эк вы меня охарактеризовали, а потом взгляд вниз – мол, да, я такой, но – скромный.

Я попробовал повторить, но с ходу не получилось.

– Он попробует дома, – сказала Оля, – я проконтролирую. Давайте дальше.

– Ну, мы по основным проходимся, чтобы обозначить понимание. Если подойдет, я вышлю на почту подробный сценарий. Итак, тост за родителей, отжимание на кулаках, шарики, одаривание.

Я уточнил:

– А что за отжимание?

– Это уже после первого застолья – в 16:44. Фокус на молодых и семье, гости чувствуют себя не у дел, а ведь каждому хочется быть в центре внимания. Я объявляю конкурс для девушек, а потом для мужчин: показать свою силу. Сначала – шарики. Их надо надуть, я это позиционирую как «вдохните свои добрые пожелания». Мужчины стараются, шарики лопаются – это я позиционирую, как салют в честь новобрачных.

Я вот, вообще, не понимаю, за кого он меня принял. Он подумал, что я забуду свой вопрос? Спросил еще раз:

– Что за отжимание?

– А… Это потом мужчины начинают на кулаках отжиматься.

Оля спросила:

– Вы конкурс такой объявляете?

Он задумался во второй раз.

– Да я даже не объявляю… Так почему-то всегда получается, что они в этот момент начинают на кулаках отжиматься… – И вдруг улыбнулся. – Молодые, с поэзией дружим?.. Это уже конкурс! Отвечаем быстро, четко и в рифму!

Скажите, вместе навсегда

Решили жизнь связать вы?..

Мы сразу не поняли, в чем принцип конкурса, но он сам подсказал:

– Да!!!

Продолжил:

А если горькая беда,

Разделите ее вы?

Дальше все было очевидно, и мы ответили хором:

– Да!!!

А ну-ка дайте мне ответ:

Вы любите друг друга?

Это был такой комический подвох, но мы его просекли и ответили не в рифму, а по смыслу:

– Да!!!

Hy, что ж, совет вам да

Любовь на долгие го…

– Да! – сказали мы громко и замолчали.

– Ну как? – спросил он.

– Это хорошо, – сказала Оля.

Организатор встал.

– В 17:11 будем зажигать очаг. Символический. Со свечками.

Вытащил из портфеля два огарка. Зажег. Было пасмурно, так что выглядело эффектно.

– 17:11. Свет за окнами станет помягче, настроение после отжимания на кулаках – лирическое.

От наших дедов к нам пришел обычай

В дом новобрачных приносить огонь,

Чтоб озарял он свет любви и труд совместный,

Чтоб в доме вашем было всем светло,

А жизнь была счастливой, интересной!

Зажгите ж ваш очаг семейный,

Пусть вспыхнет в нем живительный огонь!

И пусть огонь любви горит неугасимо!

Он протянул нам свечки. И тут Оля заплакала почему-то.

2

Свечка была теплая и мягкая, капельки парафина ползли вниз. Еще чуть-чуть – и коснутся пальцев. Я заплакала почему-то. Организатор спросил:

– Что-то случилось?

И Митя спросил:

– Оль, ты что?

– Не обращайте внимания, давайте дальше, – ушла в дальний темный угол. Уселась с ногами в кресле. Хорошо, что в кафе никого не было.

– Потом одаривание, – сказал Организатор, – там у меня игра специальная… Вы точно в порядке?

– Да. Во сколько это будет?

– В 17:25 тире 18.

Я взяла себя в руки.

– Как они все себя будут вести?

Митя хотел подойти ко мне, успокоить, но, наверное, ему было неудобно при постороннем. А у меня так иногда бывает: причины нет, а слезы появляются. Просто с возрастом я научилась это контролировать. Даже простое повторение таблицы умножения помогает. В комнате стало еще темнее, свечи в руках Организатора и Мити засветились волчьими глазами.

– Могу предложить открытое или закрытое одаривание, – сказал Организатор, – открытое – чтобы каждый лично подходил, но тогда будет видно, если у кого мало денег в конверте, малоимущих это может напрячь. А можно закрытое: я принесу домик такой декоративный, поставлю на стол, и все будут просто класть конверты под стол – «фундамент семейного бюджета» называется.

Наши гости дорогие,

Настает и ваш черед.

Пусть в бюджет семейный каждый

Лепту первую внесет.

Постоянно помня об инфляции,

Принимаем даже акции.

Но лучше – золотом, рублями.

Драгоценными камнями.

Купюрами любого цвета,

И сразу – рюмочку за это!

Но тогда те, кто много положил, будут расстроены, что их подвиг останется безымянным.

Я к тому времени уже успокоилась и сказала:

– При первом варианте я хоть узнаю, кто меня любит в этой жизни. А при втором…

– А при втором не потеряете друзей. Обычно все берут закрытое.

Я опять расстроилась.

– Мне сейчас надо знать…

Тогда он положил свечи и сказал:

– Может быть, танец?

Что б в вашей жизни ни случилось,

Всегда друг за друга держитесь.

Вечно, всегда, все года

В свадебном танце кружитесь!

Митя растерялся, мы же не планировали вот так, прямо в кафе репетировать.

– Я не танцую, – сказал он, – я буду учиться на выходных.

Организатор взял мою руку.

– Я объясню.

Мы оказались далеко от Мити, он не мог нас слышать. Плавные движения убаюкали меня.

– Что случилось? – спросил Организатор.

– Волнение. Свадьба – один раз в жизни.

– Но это же не сейчас.

Одновременно разговаривать и умножать двузначные числа было непросто. Все выходило из-под контроля. Чтобы не заплакать, я вцепилась в его плечо.

– Мне надо сейчас понять, как и что.

Потом еще кружились. Непонятно – сколько кругов. Я сбилась со счета. Потом сказала:

– Просто вспомнила, как он мне предложение делал.

– Но это же прекрасно.

– Здесь, в этом кафе. Я в шоке была, потому что он вообще не предупредил, я это как-то не проработала для себя… Он просто взял и сказал.

Митя не слышал, что я говорю, но сидел так, как будто слышал. И еще было обидно, что из-за всех этих разговоров кофе на столе давно остыл, а я с утра наметила себе выпить чашечку в районе полудня. Даже на завтрак пить не стала.

– Что вы тогда чувствовали? – спросил Организатор.

Мужчина никогда не поймет этих чувств, если выразить их просто по-человечески. Поэтому я попыталась сформулировать как-то понятно для него и сказала:

– Я плакала до капучино, во время капучино и после капучино.

3

Оля заплакала и убежала умываться. Организатор положил в портфель все свои свечки, листочки, карандашики. Митя сказал:

– Спасибо огромное. Мы теперь спокойны. Вроде нормально все спланировали.

– Будем стараться, – ответил Организатор, – если что-то понадобится организовать, всегда рад.

– А вы что-то еще организовываете?

– Конечно, свадьба – это только начало большого пути.

Пожал Мите руку и вышел.

Оля нагнала его у машины. Слез уже не было, голос стал спокойнее.

– Подождите!

Организатор остановился.

– Простите, а вы действительно что-то после свадьбы можете организовать?

Он ответил устало:

– Если вы хотите положиться на наш русский «авось», то, конечно…

– Нет-нет, мы просто чисто по финансам сразу не планировали.

Он тепло посмотрел на нее.

– Это не принципиально. Вы же не хотите, как у всех?

– Естественно.

– Вы же хотите по-европейски?

Быстрым шагом вернулись в кафе, сели у бара. Организатор начал говорить тихо и уверенно:

– Смотрите, первый вариант: фигурное катание. Есть точная информация, что через шесть лет это опять будет перспективно. Но организовывать нужно уже сейчас. Или – иностранные языки, потому что есть информация, что через десять лет здесь с экономикой будет совсем, извините… плохо и нужно будет потихоньку… Вы же не хотите, чтобы ваша дочь работала за двести долларов в городской администрации?

– Нет, – ответила Оля, не глядя на Митю.

– Или сын – в полиции.

Тут уже спросил Митя:

– С какой стати – в полиции?

Организатор помолчал немного, и Митя понял, что спрашивать – глупо. Нужно слушать и запоминать.

– Говорю же вам, другой работы не будет. Все давно организовано. И если мы на их организацию не ответим своей организацией, все пройдет неорганизованно.

– Пишите тогда в «иностранные», – сказала Оля.

Уже не было слышно шума снаружи. Весь серый мир с его маршрутками, заводом шестерен и пасмурной погодой куда-то исчез.

– Дальше, – сказал Организатор, – супружеская жизнь. Вещь, конечно, хорошая…

Оля и Митя ждали продолжения. Он продолжил:

– Сколько может продлиться взаимное влечение? Сколько вы выдержите друг друга?

Оля впервые после возвращения с улицы посмотрела на Митю.

– Не знаю… Об этом мы не думали.

– А о чем вы думали? – Организатор смотрел с укором, как заботливый отец. – На самотек все хотите пустить?

– Нет!!!

Открылась дверь, в кафе вошли две девочки, лет пятнадцати. Шум улицы не ворвался в помещение, наоборот, почему-то стало тише.

– Я просто понял, что у вас серьезный подход, и позвонил заранее.

Девочки сели на диван.

– Знакомьтесь: Лена и, так вышло, что – тоже Лена.

Усадил Олю и Митю напротив. Было немного неудобно сидеть близко к Ленам, смотреть им в глаза. Девочки тоже стеснялись.

– Дмитрий, как я вижу, парень серьезный, верный: раньше чем через шесть лет не изменит… Лена и Лена – абсолютно разные. Лена, например, собирается на филологический, увлекается поэзией, а Лена – пока еще не определилась, но она просто красавица.

Оля долго всматривалась в глаза обеих Лен, потом сказала:

– Я так сразу не могу выбрать.

– Лену после института можно устроить на фирму к Дмитрию, – сказал Организатор, – так всем будет удобнее, а с Леной он может встречаться по линии общества собаководов.

– У нас нет собаки, – отмер Митя.

– Обсудим… Ну, так что?

Надо было хотя бы поговорить, и Оля наклонилась, спросила шепотом:

– Девочки, а сколько вам лет?

– Я же говорю, – тоже прошептал Организатор, – лет через шесть. С упреждением… Теперь вы, Ольга.

В кафе вошли четверо мужчин лет сорока, сели на диван.

– Это мне? – спросила Оля. – Тоже с упреждением?

Мужчины выглядели немного потасканно, и можно, конечно, было сказать, что они люди с биографией, записать это в плюс, но больше уже биографии для них точно не хотелось, вряд ли через шесть лет они могли бы привлечь внимание девушки.

– В вашем случае – год-два, не больше, – успокоил Организатор, – смело ориентируйтесь на то, что видите. Все – приличные женатые люди.

Оля посмотрела на каждого, но так и не смогла найти что-то родное и нежное. Надо было уже говорить, она собралась с мыслями и сказала:

– Мне важно, чтобы в сексе был хороший.

Митя никак не отреагировал, а Организатор предложил:

– Может быть, лучше – «надежное плечо»?

Оля уже уверенно смотрела перед собой:

– Я сказала.

Трое мужчин встали и ушли, остался один, самый на первый взгляд неприметный. Он подошел к Оле и, не желая смущать Митю, прошептал что-то ей на ухо. Оля покраснела, кивнула, мужчина ушел.

Организатор встал у окна, посмотрел на город.

– Нам сейчас важно основное пройти: если устроит, я вышлю на почту подробный сценарий. Давайте финал оговорим.

– А какие варианты? – спросила Оля.

– Тут большого разнообразия нет. Могу предложить две тысячи пятидесятый и две тысячи пятьдесят пятый.

– Порознь? – уточнила Оля.

– Да, так обычно бывает.

– А в какой последовательности?

– Думаю, Дмитрий, как джентльмен…

Митя ответил:

– Не знаю. Это так не скоро, что мне все равно.

Люди за окном ходили влево и вправо с одинаковой скоростью.

– А что я буду чувствовать? – спросила Оля.

– Это так не скоро, – сказал Организатор, – что вам должно быть все равно.

– Нет, раз мы сейчас договариваемся, все должно быть точно… У меня мало времени.

– Перерыв на работе?

Оля обняла Митю.

– Я не про сейчас. Я в принципе… У женщин вообще на все меньше времени, чисто социально и биологически… Молодость, дети. У мужчин на все это, как правило, лет на десять больше.

– На все, кроме жизни. Умирают-то они раньше…

4

Тут уже начались разговоры, которые к делу толком не относятся. Я решил доверить оставшуюся часть творческих вопросов Оле. Мое дело – финансы. В принципе, Организатор оказался мужиком дельным и спланировал нам все хорошо. Уходя, я отозвал его в сторону:

– Скажите, а когда оплата?

Он посмотрел мне прямо в глаза, что по правилам общения не очень полагается делать: я это знаю, потому что Оля рассказывала, она ходила на специальные курсы. Стало не по себе, взгляд его был холодным и в то же время обжигающим – насколько может обжигать холод. Организатор ответил:

– Оплата потом.

2011

Месть мяса

Не оставляй на слезы.

Западноукраинская поговорка на случай, если ребенок не хочет есть что-либо до конца

Пранас оказался на лугу одновременно с солнцем. Пока в темноте шли от хутора, ветер уже доносил из-за леса запах первых лучей, роса становилась теплее с каждым шагом, и солнце встретило Пранаса как раз в начале луга. Звон колокольчиков разбудил цветы, трава распрямилась, воздух стал золотым и звонким.

Но все это было здесь, внизу, а над самой головой, в еще не ушедшем ночном небе, горела последним туманным светом незнакомая планета. Так повторялось каждый день: другие планеты и звезды гасли, а эта ненадолго оставалась.

Отец шел рядом, сначала в сумерках, прижимаясь к Пранасу и согревая своим теплом, а потом, наоборот, специально отставая, перепоручая эту заботу солнечным лучам. Август в Литве не жаркий, и даже если начинает припекать, это скорее кажется, чем на самом деле.

– Отец, я давно хотел спросить кое о чем. Можно?

– Конечно. Я и сам собирался с тобой поговорить.

– Что это за планета, которая не исчезает даже утром?

– Ах, вот ты о чем, – отец обрадовался, – это Наша планета. Вот только видят ее не все.

– Как это?

– Ну, вот, например, мальчик – пастушок Игнас: для него сейчас на небе только облака. А вон – грузовик поехал, и в нем шофер. Так он тоже, представь себе, не видит Нашу планету.

– Странно, – сказал Пранас, – почему же тогда мы ее видим?

– Все очень просто. Потому что там сейчас те, кого мы очень любим, все Наши: бабушка, дедушка, твой брат Мечисловас.

– Мечисловас? Но ведь он только вчера утром уехал в город?

– Ты поймешь, – ласково сказал отец, – не все сразу. Скоро мы все там окажемся и славно заживем, а пока – набирайся сил. Пора завтракать.

Пранас с наслаждением опустил голову в травы. Немного клевера и ромашек, сдобренных мятликом, политых росой: все было, как он любил. Отец отошел в сторону и тоже наклонился, выбрал себе стебли пожестче. Они ели медленно и тщательно пережевывая, чтобы ни одна травинка не пропала даром.

Спустя около получаса, как обычно, с соседнего хутора пастух привел свое стадо. Сердце Пранаса чуть не взорвалось от радости, когда он увидел Жалмарге.

– Здравствуй, – сказал он, – а я вот тут ем, – и сразу покраснел, потому что не в этом было дело.

Но Жалмарге была умная и добрая. Она словно не заметила его глупости.

– Здравствуй, ты каждый день тут ешь, это не новость. А можешь рассказать что-нибудь интересное?

И он рассказал про планету. Оказывается, это – Наша планета, все Наши уже давно там, ну и, понятно, мы тоже скоро будем.

– Интересно – как? – спросила Жалмарге. – Коровы не летают.

– Ну не знаю, этого мне отец еще не рассказывал.

Пастушок Игнас спал неподалеку, и Пранас старался лишний раз не поднимать голову, не звенеть колокольчиком. Хорошее было утро. Вот только стало немного обидно, что Мечисловас уехал в город и не попрощался.

* * *

Отец рассказал все ночью. Он тихонько толкнул в бок, и не рогами, шутливо, как обычно (Пранас в таких случаях визжал от смеха), а губами и носом. От этого теплого толчка, почти поцелуя, Пранас проснулся и нехотя стал подниматься, потому что подумал, что пора на луг.

– Нет, нет, сынок, – сказал отец, – еще не утро. Я расскажу тебе самое главное – как мы доберемся на Нашу планету.

Ночь стояла тихая, каждый звук во дворе был слышен отчетливо: вот речка побежала быстрее, вот пес повернулся во сне, а вот лис застыл у дальнего стога и зашуршал сеном, услышав громыхнувшую цепь. Все эти звуки вместе назывались тишиной, и, если не задумываться, их словно бы не было.

Пранас слушал отца, широко распахнув глаза, и улыбался. Так было хорошо и сонно, что, собственно, и не важно, о чем шла речь. Постепенно просыпаясь, он становился серьезнее.

– Вот так, сынок, – сказал отец, – ты понял?

– Да, – ответил Пранас, – но не очень. Как-то все запутанно. Ты объясни понятно: что такое бифштекс, при чем тут я и зачем нужно ради этого всего просыпаться среди ночи? Может быть, утром, на лугу? Я так люблю слушать твои истории во время завтрака.

Отец хотел сказать что-то еще, но потом просто улыбнулся и еще раз ткнулся в бок мокрым носом. Пранас положил голову на копыта и сладко засопел. Стало только немного обидно, что утро наступит скоро.

* * *

Он все понял в ту секунду, когда проснулся. А пока шли на луг, обдумал еще несколько раз. Отец шагал рядом и грел его.

– Как же так, папа, – спросил Пранас, – меня съедят?

– Да, – ответил отец, – съедят.

Потом какое-то время Пранас молчал и жевал безвкусный клевер.

– Я не хочу, – сказал он, – я сбегу.

– Куда? – спросил отец.

– В лес, например.

– В лесу ты умрешь от голода и холода, но еще быстрее тебя съедят волки.

– Хорошо, тогда в город.

– Там тебя поймают в первый же день и сразу отправят на бойню.

– Получается, нам некуда сбегать?

– Да, сынок. Кроме Нашей планеты! Там живут души всех съеденных коров.

– Всех-всех-всех?

– Конечно! Души летают над лугами, а луга – сочные, зеленые, их много, там вообще – одни луга.

Пранас продолжал жевать, и уже не потому, что хотелось есть (есть уже точно не хотелось), а чтобы не привлекать внимания Игнаса.

– Мечисловас знал обо всем, когда уезжал в город?

– Конечно, сынок, я рассказал ему.

Значит, он знал и не попрощался!.. Грустно так улыбнулся, ткнулся в бок губами и пошел вместе с остальными бычками в грузовик.

– Я же еще очень молодой, – сказал Пранас, но отец не ответил, потому что все уже было сказано.

Пригнали стадо с соседнего хутора. Жалмарге улыбнулась издалека так ласково, как никогда даже солнце поутру не улыбалось. Но эта нежность уже ничего не значила, потому что с ней ничего нельзя было сделать.

* * *

Ночью Пранас не мог уснуть. Ворочался, вставал, ложился, и все без толку. Потом задрожал от страха и еле устоял на ногах. Он не знал, как именно будут его резать, и невольно, каждой частью своего тела, пытался представить страшное, горячее проникновение ножа.

Отец прижал его к стене коровника, дрожь понемногу прошла.

– Зачем ты мне обо всем рассказал? Уж лучше бы не знать.

– Сынок, я не смог бы жить дальше, если бы мы не простились. Получилось бы, что я тебя обманул.

– Скажи, отец… А как же ты вырос и прожил долгую жизнь?

– Тут все просто, у каждого своя судьба. Когда-то меня одного оставили, чтобы рожать новых бычков.

«Это, наверное, еще страшнее – вот так жить, рожать детей и прощаться с ними», – подумал Пранас. Но подумал, уже засыпая. Сон приходит сам собой, когда о нем перестаешь думать.

И опять до рассвета пришлось проснуться. Сначала, во сне, все было тихо: речка, цепь, лис, а потом непривычный, залетный звук разбудил Пранаса. Машина хозяина господина Чесна запыхтела, зашуршала по гравию и остановилась у дома.

Лукас приехал! Лучший друг, брат, бог! Как же можно было за своими страхами забыть, что это – сегодня! Госпожа Чеснене выбежала встречать, дверь машины отворилась, и Чесна вынес спящего Лукаса на руках. На мгновение кусочек белого тела блеснул в темноте. Вырос-то как! Восемь лет – не шутка, совсем крепыш стал. Мальчик спал, обвив ручками папину шею.

Пранас улыбался какое-то время, но потом загрустил еще пуще прежнего. До этого ему было просто страшно умирать, а теперь он понял, что навсегда попрощается с Лукасом и Жалмарге. Она, конечно, не была лучшим другом, но с ней было почему-то хорошо, к ней тянуло и расставаться не хотелось. Потом он понял, что еще ему не хотелось расставаться с любимым зеленым лугом, с тем, как перед рассветом начинает пахнуть солнце, с ночным журчанием речки и даже с лисом, которого никогда не видел. И он рассказал обо всем этом отцу.

Отец сказал:

– Сынок, неважно, от чего умрешь. Важно принести кому-то пользу. Скажи, ты любишь Лукаса?

– Спрашиваешь! Больше всего на свете!

– Так вот, ты сможешь ему помочь. Я слышал, что он заболел в городе и его сюда прислали выздоравливать. Ему нужно набираться сил и хорошо питаться. Понимаешь?

– Лукас заболел? Как так!

– Из твоего мяса сделают котлетки, Лукас их съест и выздоровеет. Он будет бегать, резвиться и вспоминать Пранаса – своего лучшего друга.

Лучшего?! Ну… Конечно… Что тут думать.

– А я смогу встретиться с ним перед тем, как…

– Думаю, сможешь, если ему разрешат выйти. Ну, а если нет… просто поможешь другу.

* * *

Шли на луг, и Пранас не знал, что сегодня это – в последний раз. Как обычно, еще до звона бубенцов, он почувствовал приближение Жалмарге с той стороны холма.

– Ну что, рассказал тебе отец про Планету?

– Рассказал… Знаешь, ничего интересного. Я потом тебе как-нибудь.

Он вдруг подумал, что Жалмарге тоже скоро пустят на мясо, но у нее нет лучшего друга вроде Лукаса, ей некого накормить собой. И пусть сейчас она ни о чем не догадывается, потом, когда поведут забивать, наверное, будет очень страшно умирать просто так, без пользы. Пранас спросил:

– Тебе нужен друг?

Жалмарге затаила дыхание и отвела взгляд.

– Нужен, – сказала она.

– Хочешь, я буду твоим другом?

Тогда она чуть не заплакала.

– Очень хочу.

Потом они молчали и ели клевер. А потом пастухи погнали стада домой.

– Ну это, – сказал Пранас, – ты мне что-нибудь скажи. Чтобы не просто так все.

Жалмарге ничего не ответила, а ткнулась мордой в его бок. Не шутливо, как отец или брат, а нежно, слегка приоткрыв губы, на секунду дыхнув теплым паром и даже – тронув языком. Пранаса словно обожгло от поцелуя, он закрыл глаза, а когда открыл, Жалмарге уже не было рядом. Смутившись, она ушла вверх по склону, на другую сторону холма, навсегда.

* * *

Если говорят «может быть, да», «может быть, нет», это всегда означает «нет». Ни утром, ни днем Лукас не вышел, а сразу после обеда во двор зарулил пропахший навозом и слезами фургон. Отца рядом не было, ждать никто не стал.

Какие-то чужие люди потянули Пранаса на веревке через двор, и он успел только заметить, что пастушок Игнас играет на крыльце в тетрис и никак, вообще никак на него не смотрит. До этого казалось, что все случится не скоро, но уж когда случится, то будет время попрощаться и с отцом, и с Игнасом, и с коровами. А теперь получалось, что все происходит стремительно, так что и вздохнуть нельзя, успевай копыта переставлять.

Их хутор был самый дальний от города, поэтому сначала он ехал один, у окна, глядя на незнакомые луга. Но потом машина стала останавливаться, в нее вталкивали новых, совсем незнакомых бычков, и через два часа уже невозможно было стоять на ногах: со всех боков подпирали, бодались и в результате – оттеснили от окна.

Видимо, отцы предупредили не всех: кто-то понимал, что происходит, только сейчас. Кроме бычков в кузове оказалась пара совсем молодых телочек и несколько взрослых коров. Из вежливости Пранас даже попытался уступить одной черной корове с белым пятном свое место у окна, но со всех сторон так напирали, что даже сдвинуться не получилось. Самые молодые бычки истошно закричали, стали звать маму, но это уже не имело никакого смысла, потому что машина уехала далеко и двигалась без остановок на скорости по большому шоссе.

Пранас вдруг понял, что их будут забивать всех вместе, и испугался того, что никто потом не найдет именно его тело, а значит, не факт, что именно из его мяса сделают котлетки, которые должны помочь выздороветь лучшему другу Лукасу.

Неужели отец не знал об этом? Страшно было слышать крики, но еще страшнее – быстро приехать.

* * *

Приехали быстро. И опять все было не так, как он представлял себе. Неба над головой не оказалось, машина въехала прямо в цех, их вытолкали из кузова и погнали по длинному коридору.

Впереди уже слышались страшные коровьи голоса, названия которых он не знал, потому что ни разу в жизни не слышал: не крики, не вопли и даже не стоны. В общем, это были страшные голоса без определенного названия. Телята и бычки позади него продолжали звать маму, а взрослые коровы, как могли, их поддерживали.

Вдруг телочка, стоявшая впереди, отшатнулась и больно ударила Пранаса копытом в лоб, потому что ее тоже ударила та самая черная корова с белым пятном. Она выла, не желая идти вперед. Двое людей стали колоть ее острыми штыками, так что она, сама того не желая, продвинулась дальше. Пранас услышал звук падающего и скатывающегося куда-то тела. Следующей в очереди была телочка.

– Мама, – сказала она и обернулась назад. Ей тоже, видимо, ни с кем не дали проститься, а Пранас был последним, кто годился для прощания. Он не стал отводить взгляд, потому что хоть сердце такого выдержать и не могло, но беречь сердце уже тоже было ни к чему. Телочку погнали штыками вперед, и ее тихая, изысканная женская растерянность уступила место страшному крику, которому не было названия. Она исчезла, и Пранас сам сделал шаг, потому что не хотел, чтобы его кололи. И еще он решил попрощаться с теми, кого любил: пусть даже так, в одиночку.

– Прощайте, – прошептал он и стал быстро произносить про себя: Отец, Мечисловас, Лукас, Жалмар… Договорить не получилось. Откуда-то сверху свесился даже не человек, с лицом и глазами, а просто рука – и приставила к его лбу что-то вроде пистолета. Больно не было.

Очнулся Пранас от невыносимой боли: ему перерезали сухожилия на ногах. Попытался рвануться, но тело не слушалось, словно окаменело. Он чувствовал только то место, где его резали. Залитый кровью пол поплыл перед глазами, и Пранас понял, что висит вниз головой.

«Жалмарге, прощай», – подумал он. В этот момент человек вставил в отверстие в его лбу толстый провод, и Пранас умер.

* * *

Он отлетал к потолку медленно, поначалу не понимая, кто здесь кто и где тут он сам. Интуиция ничего не подсказывала, но вдруг человек подошел к нему, перерезал горло, и Пранас понял, что это именно ему перерезали горло.

Кровь хлынула рекой и влилась в общую реку крови на полу. Другой человек взял цепную пилу и, подойдя к подвешенной вверх ногами черной корове с белым пятном, стал пилить ее пополам. Из коровы вывалились кишки, легкие и большой, уже почти настоящий теленок, ну разве что немного поменьше тех, что рождались на хуторе. После этого человек распилил ту телочку, которая смотрела Пранасу в глаза, а после – самого Пранаса. Внутренности вывалились, их сразу унесли, а распиленное тело поехало куда-то в другой цех, туда, где было темно. Пранас кинулся вслед, но был уже чересчур высоко, у самого потолка, и никак не получилось опуститься ниже.

Новые бычки выходили из коридора, их валили, резали, подвешивали к потолку, и крики этих бычков выталкивали Пранаса вверх, через потолок и бетонные перекрытия. На чердаке он немного задержался, увидев, как двое молодых людей, парень и девушка, лежат на грязном матрасе и любят друг друга: совсем как у них на хуторе, в стогу сена. Стало вдруг обидно, что он так и не узнает: досталось ли его мясо Лукасу, помогут ли котлетки выздороветь? Коровья Планета светила все ярче, и он отправился к ней без каких-либо усилий.

* * *

Конечно, он чувствовал, что происходит что-то не то. Ни о каких котлетках для Лукаса люди и не думали. У хозяина хутора был договор с мясокомбинатом, а у мясокомбината – еще куча договоров. Тело Пранаса разрезали на части, вымыли, расфасовали и отправили в разные магазины. Люди купили это мясо, принялись готовить. Одна женщина сварила для своей семьи суп с кусочком Пранаса, другая пожарила стейк для любовника, потому что тот любил жареное мясо и подумывал ее бросить, а она была женщина чуткая и чувствовала и то, и другое.

В центральной кулинарии мясо Пранаса долго в чем-то замачивали, добавляли специи, а потом выложили на витрину в поддоне, и компания молодых людей, купив весь поддон, уехала за город. Там они сделали шашлыки и с удовольствием их съели.

И всем было очень вкусно, никто ничего не оставлял, все облизывали пальчики, видимо, чувствуя, что Пранас очень хотел принести людям пользу. С каждым съеденным кусочком он улетал все выше и выше, Земля становилась меньше, а Коровья Планета больше. Вот она превратилась в блюдце, вот – в тарелку, а вот – заслонила собой почти все звезды. Свет слепил глаза, разглядеть что-то было невозможно, но уже чудилось, что там, за светом, волнуются под ветром луга, травы – зеленые и сочные, а цветы – яркие и тоже сочные. Пранас приблизился к орбите, где можно зависнуть навсегда, если двигаешься медленно. Но он-то двигался быстро!

Жаль только, он не знал, когда и как встретит Жалмарге, потому что в принципе ничего не знал о ее судьбе. Вряд ли ее забили в тот же день: машина проезжала через соседний хутор, и Жалмарге в кузове не было. Может быть, это произошло через неделю или месяц. Шанс встретиться был, ведь известно, что души коров попадают на Планету не сразу, а только когда съеден последний кусочек их мяса. Пранас, например, летел долго (небольшая его часть была заморожена под пельмени).

И вот, когда 5 октября работник культуры Петраитис съел последний пельмень, Планета оказалась совсем рядом. Свет, исходивший от нее, принимал новые коровьи души, размалывал в новый свет, и там внизу, на лугах, души уже не помнили, кто они и откуда прилетели. Их задача была светить и приносить утешение, а значит – приносить пользу.

Вдруг Пранас стукнулся головой обо что-то невидимое, как если бы у него была голова. Острая боль пронзила сердце, как если бы у него было сердце, и он повис на орбите, на которой можно остаться навсегда.

* * *

Еще в день смерти Пранаса часть его плоти отрезали, упаковали и послали на фабрику, которая делает гамбургеры для «Макдоналдс». День за днем посетители этого ресторана покупали гамбургеры и с удовольствием их ели. Гамбургер для человека хорош тем, что он очень сытный, вкусный и стоит недорого. А для Пранаса – тем, что это почти те же самые котлетки, из-за которых он решился на вечную разлуку с Жалмарге.

В начале октября воздух в Вильнюсе стоял золотой и прозрачный, как в августе на рассветном лугу на хуторе. Радуясь последним теплым денькам, жители старались больше гулять.

Семья Бурнеикисов возвращалась из Якубавы от тетки. Они въехали в город уже ближе к вечеру, проведя в дороге без малого три часа. Еще за городом десятилетний Пиюс ныл, что хочет есть, а когда машина оказалась около вокзала, потребовал зайти в «Макдоналдс».

– Пиюс, что такое, успокойся, – сказала мама, – мы будем дома через десять минут.

Но мальчик капризничал и плакал, а папа особо не вмешивался в воспитание. В решении той или иной проблемы он всегда шел по пути наименьшего сопротивления: в данном случае «Макдоналдс» был ближе, чем дом, и значит, заехать туда было кратчайшим путем прекратить стенания Пиюса.

Мальчик заказал, конечно же, больше, чем мог съесть: картошку-фри, гамбургер, сладкий пирожок и молочный коктейль. И начал не как положено: несладкое, а потом, на десерт, – сладкое. Он стал откусывать всего понемногу, запивать коктейлем и вскоре насытился.

– Я больше не хочу, – сказал Пиюс.

– И кто все это будет доедать? – спросила мама и посмотрела на отца, ожидая поддержки.

– Поел? Пошли, – сказал отец.

Они встали. На столе оставалось немного картошки, полпирожка и почти нетронутый, горячий, дымящийся гамбургер. Еще не поздно было спастись, но люди легкомысленны, к тому же Пиюс был совсем маленьким и не знал, что может случиться.

Он не знал, что это был последний кусочек плоти Пранаса, тот самый, куда поцеловала его Жалмарге в последнее утро перед прощанием. И хоть душа молодого бычка мчалась теперь к Коровьей Планете, последняя небольшая ее частица задержалась в этом гамбургере, несмотря на смерть, расчленение, переработку в фарш и сомнительные санитарные условия на мясокомбинате. Оставалось совсем чуть-чуть, всего ничего, и душа, став свободной, с миром пробила бы орбиту Коровьей Планеты и ворвалась в вечный коровий свет.

Но этого не произошло. Пранас стукнулся рогами обо что-то невидимое, как если бы у него были рога, и острая боль пронзила сердце, как если бы у него было сердце. Он повис на орбите.

Стало вдруг очень обидно, потому что не страшно быть съеденным, а страшно, когда тебя недоедают. И страшно висеть на орбите, потому что это – навсегда. Ведь известно, что если ты теряешь скорость, то никогда ее уже не наберешь: будешь кружиться вокруг планеты и смотреть, как другие вместо тебя летят к зеленым лугам. И никогда, никогда не встретишься с Жалмарге.

Бурнеикисы встали из-за стола, направились к выходу. Окно было открыто, легкий ветерок тянуло в сторону дверей. И последняя, неотомщенная частица души Пранаса, помнившая губы любимой и видевшая смерть в глаза, вместе с дымком от гамбургера полетела вслед за ними, осела на трикотажной кофте Пиюса, на его коже.

Мальчик пришел домой, искупался и поиграл в компьютере. Вернее, сначала поиграл, а потом искупался, но это не имело уже никакого значения и ничего не могло изменить. Потому что в эту же секунду Пранас сорвался с орбиты Коровьей Планеты и ринулся обратно к Земле – забрать последнюю частицу своей души. Ему никогда уже не хватило бы скорости, чтобы попасть к своим, на луга, но обида давала силы лететь в другую сторону. Потому что действительно стало очень обидно.

Мама положила Пиюса в кроватку и какое-то время стояла у окна, размышляя: открыть его или нет? С одной стороны, свежий воздух полезен, с другой – можно простудиться. Она когда-то смотрела передачу, где два врача-педиатра спорили на эту тему, но сейчас уже не могла вспомнить, до чего они доспорились, так что пришлось принимать решение самостоятельно, не опираясь на предыдущий опыт человечества.

Она решила от греха подальше окно не открывать, но и это ничего уже не решало, потому что стекло не могло быть преградой для Пранаса. Известно, что быки и при жизни могут пробивать рогами серьезные препятствия, а после смерти весь ужас, пережитый ими при забое, и крик, которому нет названия, переходят в страшную, неистовую силу.

Наступила ночь, Бурнеикисы улеглись, а в три часа мама услышала звук разбившегося стекла. Она спала очень глубоко, и ей показалось, что это во сне.

Утром она позвала лежебоку Пиюса несколько раз: сначала нормальным голосом, потом – погромче, но он так и не вышел из своей комнаты. Тогда мама сама отправилась к нему и увидела, что мальчик лежит на спине, раскинув руки, одеяло его порвано в клочья, а горло пронзено чем-то, похожим то ли на огромный штык, то ли на рог. Он лежал бледный, вся кровь вытекла на пол, а пол был усыпан множеством мелких осколков.

Женщина закричала, и этому крику вполне можно было подобрать название: можно было, например, сказать, что это – женский крик. Чуть позже приехала полиция, но не нашла никаких следов, словно убийца летал по воздуху и вообще не имел тела.

* * *

Когда мы смотрим на некоторые небесные тела, то видим, что они имеют кольца: например, Сатурн или Юпитер. У Коровьей Планеты тоже было свое кольцо, светлое, белесое, почти незаметное, и состояло оно из душ недоеденных коров: тех самых, кому вечно суждено вращаться вокруг Планеты и никогда на нее не попасть.

Вдруг это кольцо словно ожило. Вслед за Пранасом миллиарды коровьих душ сорвались с места и ринулись к Земле.

В эту ночь и на следующий день полиция разных стран начала находить мертвых людей, пронзенных непонятным, невидимым оружием. В Германии за одну только ночь погибло 34 765 человек, в Польше – 36 987, а больше всех – во Франции и Испании – 143 876 и 180 357. Причем если в других странах в телах погибших обнаруживали отверстия от одного или двух рогов, то в Испании люди были исколоты, как решето, и чаще всего – в спину, будто убегали и пытались спастись.

Кроме того, почти вся Европа оказалась словно вспахана невидимым плугом. Все кладбища и могилы (с захоронениями до XIV века) были разрыты, а кости мертвецов разбросаны по пашне.

Соединенные Штаты Америки потеряли за сутки треть своего населения (около 100 000 000 человек) и, видя, что страна завалена трупами, понимая, что она практически уничтожена, но не понимая, откуда пришла смерть, запустили крылатые ракеты во все стороны: на всякий случай, для круговой обороны.

И только в России потери были незначительными, потому что в этой стране люди привыкли наедаться впрок, до конца, даже когда уже «в горло не лезет». Впрочем, Россию это не спасло: к вечеру на нее обрушились ядерные бомбы. Как и на множество других стран. А эти страны тоже стали запускать свои ракеты, потому что нужно же было что-то делать.

* * *

Душа Пранаса вернулась на орбиту, и он очнулся. Прямо перед глазами, как если бы у него были глаза, расступились облака, зеленые луга зашумели внизу тихо-тихо, как даже шумит не трава, а один ветер без травы.

От Земли, которой уже не было видно в темноте, к этим лугам неслись свободные души коров: молодых, старых, черных и белых. Но неслись они мимо Пранаса, а сам он почему-то не двигался. Он вдруг почувствовал, что Жалмарге тоже сейчас где-то рядом, неподалеку, и так же чего-то ждет, не падает в траву. Он прислушался, замер, теперь уже навсегда потерял скорость и остался на орбите совсем один. Вокруг не было ни души, и даже если посмотреть со стороны, у Коровьей Планеты пропали все кольца.

Пранас почувствовал, что Жалмарге сейчас так же висит на орбите, как и он, только с другой стороны планеты. Стало опять обидно, но все люди на Земле уже были мертвы, и обижаться было не на кого. Поэтому на этот раз ему стало не обидно, а просто очень грустно. Он закричал что есть силы, как если бы у него были голос и сила, и этот крик облетел Планету вокруг: по воздуху и по траве. Но обратно ничего не вернулось. Ни сразу, ни немного погодя, ни через миллион лет.

А дело было вот в чем. Через неделю после Пранаса забрали Жалмарге. Она ничего не знала, ее никто не предупредил, так что поняла она, в чем дело, только когда ее стали убивать. А поскольку она была очень добрая и крепко любила жизнь своим юным сердцем, то убить ее не могли очень долго. Не понимая ничего, она выла, не падала от тока, а потом, упав, чувствовала боль до конца: когда ей резали ноги, горло, пилили пополам.

Мясо Жалмарге отправили в ресторан и почти целиком съели, а последний кусочек (это был язык) отварили и подали одной молодой паре. Это были туристы из Великобритании, влюбленные друг в друга Кэтрин и Пол. А еще это был не просто ресторан, а ресторан отеля, и блюда подали не в зал, где обычно люди обедают, а наверх, прямо в номер. Собственно, язык заказал Пол, а Кэтрин – филе тунца с овощами. И, как это часто бывает, они стали угощать друг друга, перекладывая из тарелки в тарелку кусочки коровьей и рыбьей плоти. Потом они так захотели друг друга, что забыли о еде, и рыба осталась лежать вперемешку с мясом на одной тарелке. Конечно же, молодые люди ничего не знали о том, что в этом языке таилась последняя, неотомщенная частица души Жалмарге, конечно же, они ничего не знали о ее первом и последнем поцелуе с Пранасом.

Пару недель спустя Пол был найден мертвым у себя в Лондоне на работе, пронзенный невидимым рогом в самое сердце, а Кэтрин, со страшным, словно прогрызенным рыбьими зубами отверстием ниже живота – в постели со своим начальником мистером Робсоном.

Души Жалмарге и безымянного тунца из Балтийского моря отправились наверх, но поскольку они долго пролежали вместе, то произошла ошибка. Коровья Планета притягивала, притягивала Жалмарге, а притянула тунца. И он остался висеть на орбите, потерянный навсегда для своих, не зная пути на Планету Тунцов.

И когда Пранас чувствовал присутствие своей любимой по другую сторону планеты, как по другую сторону луга, когда он пробил космическое пространство, закричав во все горло, как если бы у него было горло, этот крик долетел на самом деле до тунца, а тот не знал, что делать, потому что это была не его планета.

Жалмарге тоже навсегда исчезла в темноте, которая была настолько темной, что ей не было названия среди человеческих слов. Можно, наверное, сказать, что она сгинула в глубине другой Вселенной, как если бы была другая Вселенная.

2009

Insistently

1

Годы своей жизни и время с шести до девяти утра лучше не тратить понапрасну.

В шесть – подъем, полстакана кефира, чтобы желудок проснулся, умыться и минут через пятнадцать – бегать. Километра полтора, больше не надо, потому что физкультура – это полезно, а спорт – вредно. Кто-то, конечно, скажет, что для серьезной пробежки полтора – это мало, но просто не надо говорить слово «пробежка». Можно сказать «динамическая зарядка», и все встанет на свои места. Ведь многие и зарядки не делают, а многие делают, но дома, на месте: потягиваются, приседают и тому подобное. А если к этому добавить теперь полтора километра бега, то какая динамическая зарядка получится!

В шесть сорок пять – душ и бритье. Тут тоже есть определенная оптимизация, потому что бриться лучше с распаренным лицом, а после душа оно как раз распарено. Если же это делать потом, то минут десять точно потеряется.

Итак, в семь ты привел мышцы в тонус, принял душ и побрился. То есть мог бы еще спать, а вон уже сколько дел сделано!

7:00—7:15 – легкий и полезный завтрак, например салат. Откуда он взялся? Нельзя забывать о времени с 6:00 до 6:15, когда желудок просыпался после стакана кефира. Именно тогда салат был приготовлен, что и сэкономило в результате 15 минут.

После – чашка чая, и можно немного посидеть в Интернете, почитать новости, почувствовать дыхание наступающего дня.

7:30—8:00 – самосовершенствование. Несколько новых английских слов.

8:00 – составить план на день. Даже когда дел немного или нет совсем, лучше такой план иметь. Не для того, чтобы помнить о делах, а для того, чтобы их сделать, а не «не сделать». Пусть бумага написана тобой самим, пусть ее никто больше не видел и не утверждал, но, будучи бумагой с буквами, она уже имеет над твоей ленью магическую силу, волю к выполнению намеченного.

8:15 – можно было еще спать в это время или лениво потягиваться, но – нет! Нельзя терять ни секунды, жизнь коротка. Она убегает от тебя, корча гримасы, а морщины от этих гримас остаются на твоем лице. Если же рассчитать и оптимизировать, можно успеть все.

2

Завтрак в кафе уже начинался, завсегдатаи стекались на летнюю веранду, открывали ноутбуки, звонили по телефону. В воздухе пахло омлетом и манной кашей. Любимый столик не был занят. Он облокотился на прогретую солнцем стену, достал блокнот.

Стояло какое-то сентября, но никто не помнил какое, потому что было тепло и даже утром – жарко. Из приоткрытого окна тянуло кофе, желудок окончательно проснулся. Эти пять минут специально отводились на спокойствие, радость и красоту. Ну нельзя же куда-то гнать все время. Вот – трамвай проехал где-то за три улицы, вот – листва зашумела, вот – официантка повернулась, ушла в кафе, и ткань на ее платье – ровная, выглаженная, может быть, выглаженная только что. Чувствуется, что ей даже тепло от ткани: то ли это тепло еще утюга, то ли уже – утреннего солнца.

Медленно открыть блокнот. Погладить первую страницу. Бумага шершавая, в линеечку, желтенькая.

Ему всегда было интересно разгадывать, кто есть кто из посетителей. Каждый сидел за своим любимым столиком, занимался каким-то делом. В основном, конечно, у всех были ноутбуки, и уже что они в них делали, понять было невозможно. Люди выходили из дома, где был Интернет, затем шли на работу к Интернету, но, видимо, было что-то магически приятное в том, чтобы проверить почту здесь, на свежем воздухе, за тарелкой манной каши. За омлетом… За горячим тостом…

Свежий воздух и молодой здоровый организм, видимо, договорились между собой. Есть уже хотелось не на шутку. Он достал ручку, снял колпачок, поставил точку на первой странице. Линия от тонкого дорогого пера получилась короткой и легкой, слегка направленной вверх. Это еще были не слова, даже не мысли, но уже их преддверие.

Каждое утро он приходил в кафе, чтобы писать. Книгу, дневник, что-нибудь. Что-то было у него внутри. Что-то очень похожее на это утро, на день и вечер, на всех и все, что он знал. Но оно не просто было. Оно еще уходило, не будучи написанным, а тем более – опубликованным. Как сказать об этом? В каких словах? Должна это быть история с героями или просто наблюдения? Внутри все было ясно и глубоко, а на бумаге – только точки и линии. И – наслаждение от нового дорогого пера, держа которое он чувствовал себя не так, как без него. Необычно. В какой-то момент исчерканная страница становилась непригодной для работы, и тогда она вырывалась, а следующая автоматически становилась первой, ждущей яркой, точной, самой лучшей в мире мысли.

Отведенные на созерцание минуты закончились, он поводил пером по воздуху, над бумагой. Задумался. Итак. Первая мысль… Первая… Мысль… Ее пока не было, секунды бежали, и ни одной из них он не хотел терять. Принесли омлет. Ну хорошо, поесть можно.

Вдали, на противоположной стороне веранды, сидел угрюмый армянин. Он всегда приезжал на дорогой машине, парковался неприлично близко к перилам и заказывал чай. Армянин получил подпольное прозвище «человек, который решает вопросы», потому что однажды сам сказал кому-то по телефону: «Сижу в кафе, решаю вопросы». Он постоянно с кем-то разговаривал, одной рукой держа трубку, а второй стуча по столу, как будто втемяшивая собеседнику верную линию. Иногда к нему подходили люди и ненадолго присаживались за стол.

Чуть ближе сидел какой-то подросток лет четырнадцати. Ничего не заказывал, видимо, ждал родителей.

Еще ближе расположилась молодая женщина с ноутбуком. Она всегда бывала здесь минута в минуту, приходила с открытием и уходила в 9:15. Судя по всему, на работе у них было строго, но, с другой стороны, она не выглядела как подчиненная: секретарша какая-нибудь или менеджер. Она была не из тех, кого контролируют, скорее, наоборот. Незнакомка не вписывалась ни в какое клише, одевалась со вкусом, ум светился в глазах… Он специально приходил немного позже ее, чтобы быть замеченным, и садился напротив, за свой столик. Открывал блокнот, листал страницы, ставил точки. Не поднимал глаз, но страницы листались широко, глаза сощуривались в улыбке, словно радуясь найденной мысли, так что верилось – она должна его видеть.

Официантка подошла к подростку, тот улыбнулся и что-то заказал.

Незнакомка с ноутбуком была сегодня «с ноутбуком» номинально, по старой памяти – даже не достала его. Просто пила кофе, просто была, присутствовала, отламывала вилочкой свой оладушек. Она ела очень сдержанно, по-птичьи, «воспитанно», и от этой воспитанности бросало в дрожь, хотелось подойти. Но это получилось бы глупо, а может, и не глупо, но он все равно этого не делал. Что может быть пошлее – подсесть в кафе и завести разговор? К ней, кстати, подсаживались, даже армянин в перерыве между решением вопросов один раз пытался познакомиться, но и у него ничего не получилось. Вот если бы она сама однажды оценила его прищуры, его улыбки собственным мыслям и спросила женственно и просто: «А что вы такое пишете все время? Вы не писатель случайно?»

Писатель! Да! Не «не писатель», а именно – писатель, и не случайно, а очень даже закономерно.

Ладно, не в этом дело. Может, она вообще меня не замечает, может, у нее муж и три любовника, и вся эта ангелоподобность – просто «подобность», и нечего тут слюни распускать.

Официантка принесла подростку омлет, зазвенел трамвай за три улицы, послышалась английская речь изнутри кафе. Гордость заведения, посетитель-иностранец, черный парень из не пойми какой страны, затараторил по скайпу. Кто он был, где работал, что его занесло в город – никто не знал. Иногда рождалась дерзкая, сумасшедшая мысль заговорить с ним по-английски, проверить свои выученные с 7:30 до 8:00 слова. Может быть… Позже… Иностранец придавал законченность утренней атмосфере. Он – с одной стороны, перильца с цветами в решетке – с другой – создавали ощущение правильной, творческой заграницы. Кофе был вкуснее, мысли – четче, жизнь – перспективнее.

Омлет быстро подошел к концу, снятые часы тикали на столе… Сейчас… Мысли придут. Иногда так бывает, что ничего не происходит, и ты теряешь какую-то часть времени, но потом все наверстывается и ускоряется.

Подростку принесли… Ничего себе. Принесли рыбное карпаччо и огромный поллитровый стакан свежевыжатого сока. Причем даже издали было видно, что самого дорогого – ананасового.

Он поставил еще одну точку в блокноте. Еще. Разукрасил бесконечным многоточием верхнюю линеечку. В зависимости от своего денежного положения, приходя в кафе, он начинал просмотр меню либо с блюд, либо с цен. Но даже в лучшие времена, когда начинал с блюд, понимал, что карпаччо плюс такой сок – это немало. Видимо, родители у парня не бедные, интересно будет посмотреть, когда подойдут. Многоточие дошло до полей страницы, он стал ставить под каждой точкой еще одну.

Скоро незнакомка уйдет, но эти пять минут ее волосы будут виться под ветром, складки шерстяной юбки – лежать неровно, а руки – комкать салфетку. Нормальная работа начнется, когда она уйдет. Все хорошо, время, по большому счету, не потеряно.

Черный парень за окном продолжал болтать, утро не просто начиналось, а уже именно началось. С дома, стоящего напротив, тень медленно сползла вниз, солнце накрыло припаркованные машины, а когда незнакомка расплатилась по счету, дотянулось до середины переулка. Он остался горд тем, что не проводил взглядом шерстяную юбку, глотнул кофе, оторвал ручку от бумаги. Вчера вечером казалось, что день потерян, катится в пропасть и ничто не может его удержать. Тогда он отпустил его, перестал бороться, ведь бывают дни, когда очевидно, что, сколько ни пыжься, ничего не произойдет. И поверилось, что произойдет сегодня, что день будет очень продуктивным. Так и выходило, настроение было рабочее, каждая минута – за него. Он тряхнул головой – прогнать прерванный в шесть утра и идущий по пятам сон. И если бы он не увидел то, что увидел, Первая Мысль была уже почти готова прийти к нему, явиться даже не в голову, а сразу на кончик пера, поближе к бумаге.

Официантка разговаривала с подростком. Она не просто разговаривала, что-то в этом было не то. Слов не было слышно, и тем не менее странный, резкий холод пронзил сердце. Первая мысль моментально отступила, скрылась в темноте.

Он потер виски. Что это было? Мир оставался на своих местах. То, что было снаружи, приятно радовало, то, что внутри, – приятно наполняло.

Она не просто разговаривала, она… Нет, именно – просто разговаривала, а никакого повода просто разговаривать с подростком у нее быть не могло. Очевидно, что она не принимала новый заказ, что же тогда? Улыбка была не вежливо-официантская, а какая-то дружеская. Поставила ладошку на стол, слегка согнула локоть, налегла на него ребрышком. Что-то говорила, болтала, покачивалась. Так разговаривают, когда флиртуют. Да, иногда она так делала: с армянином, с интересными молодыми парнями, но с подростком? Может, брат?

Странно. Ну бог с ним, отвлекся. Первая Мысль была потревожена, но еще уверенно держалась за кончик пера… Нет, главное, к нему она никогда не подходила с таким выражением лица: ни когда он был небрит и загадочен, ни когда – брит и свеж! Спрашивала, что принести, и одной ногой была уже не здесь, а мыслями – и подавно… Ладно… Ниже точек пошли волнистые загогулинки, вроде значков «приблизительно» из математики. Получалось красиво, но ни на миг не приближало к слову, какому-то важному, не пустому слову. «Insistently», – послышалось из кафе, и он подумал, что знает это слово, что изучал его сегодня, и вообще: время проходит продуктивно.

Подросток сидел к нему спиной, уплетал карпаччо, как семечки. Иногда был виден край его щеки.

Иностранец затих, и это как-то сбило с толку, прозападное настроение ослабло. А потом еще прямо около кафе остановился и на минуту заслонил солнце грузовик магазина «Мир крепежа».

Грузовик уехал, но что-то было уже не так, что-то нарушено.

Он поднял голову. Новая незнакомка взошла по ступенькам на подиум летней веранды, легкая, стройная, согретая солнцем. Шла прямо к нему. Было непонятно, как к этому относиться, он выпрямился и, насколько это получилось естественно, влез в свой фирменный прищур. Армянин тоже оторвался от решения вопросов, но она остановилась у подростка, скользящим движением бросила сумку на скамью и, перегнувшись через стол, показав солнцу каблуки, коротко поцеловала подростка в губы.

«Confused», – удалось разобрать краем уха.

Тут уже ни про какую сестру не подумаешь, но такого же быть не может! В губы, подростка, среди бела дня? Она была еще лучше, чем незнакомка в шерстяной юбке. Глаза умнее, локоны чернее, губы слаще. Если бы она сидела здесь каждый день, то он подошел бы, несмотря на всю пошлость ситуации, потому что такое бывает раз в жизни.

Бросила взгляд в сторону, и тут же вся противоположная сторона улицы отразилась, прочиталась в ее глазах: «почта», «молочные продукты», чей-то припаркованный «Harley». Да, на таком расстоянии, но до последней буковки, потому что это были глаза Высокой Четкости, он впервые видел такие.

Заказала что-то, взяла стакан, где еще оставался сок, обхватила губами соломинку. Щечки втянулись, взяла парня за руку.

«Sullen».

Не знаю этого слова. Омлет был съеден, недопитый наполовину эспрессо стоял уже совсем холодным. Подуло. Он прикрыл ладонью локоть. Какое сегодня сентября? Первого числа люди стали выходить из дома в джемперах и пиджаках, хотя было еще тепло, как в середине августа. Но через несколько дней все забыли о числах и снова стали одеваться по погоде. Сегодня, радуясь жарким лучам, он тоже вышел в футболке.

Она продолжала держать подростка за руку. На веранду поднялся мужчина лет двадцати пяти, высокий, красивый, в свитере. Припаркованный еще ближе к перилам, чем автомобиль армянина, черный, только что из мойки BMW домигивал фарами. Мужчина выглядел типичным посетителем кафе: успешный, позитивный, с добрым взглядом. Легко прошелся по помосту, поздоровался за руку с подростком. Сел рядом с девушкой, бросил брелок на стол. Стали говорить быстро, легко, как если бы подросток тоже был бизнесмен, его ровесник. Подросток сейчас вел себя так же, как армянин: решал вопросы, говорил что-то лениво, а мужчина только слушал и уточнял. Потом встал, забрал брелок, ушел.

Взгляд, невольно проследив за его рукой, вернулся обратно. Там, рядом с раненым, недоеденным карпаччо лежали еще одни ключи от машины. Лежали ближе к парню, чем к девушке, и по правую от него руку…

Но… Как же так… Он напряг зрение, пригляделся, присмотрелся к брелку и все равно не смог различить марку на таком расстоянии. Тогда повернул голову вправо. У веранды было припарковано шесть машин, одна другой чище и дороже. Эта – армянина… Эта… Не уверен, но кажется, что одного серьезного мужчины, который сидел сейчас внутри. Эта – хозяина кафе, тоже молодого и тоже успешного. Оставалось три машины, каждая тянула тысяч на 70–80 долларов… Он попытался определить интуитивно, стилистически, что могло бы пойти подростку. Эта – слишком серьезная, черная, вряд ли… Вот, серебристая, может быть… Она и элегантная, и спортивная… Стоп!!!

О чем я думаю! Какая серебристая! Он подросток, он не имеет права водить автомобиль. Может быть, это не его ключи?.. Ну, всякое может быть: отец разговаривает с кем-то внутри, а сына посадил на солнышке. Да, богатый отец, ну и что? Да, карпаччо с соком, делов-то! Он немного успокоился. Логическое объяснение происходящего всегда помогает в минуты мистического, необоснованного страха. Дверь кафе открылась, серьезный мужчина в костюме вышел решительной походкой и сел в серебристый «Ауди». Автомобиль ему шел: он был и элегантный, и в то же время – спортивный.

Как-то незаметно, неконтролируемо первая страница блокнота покрылась точками. Сначала они шли ровно, строго одна под другой, потом стали сбиваться, клонить линии вниз, а потом образовали бесконечную спираль, разлетевшуюся в стороны и запутавшуюся саму в себе. Он вырвал листок, следующая страница стала первой.

Оставалось два автомобиля, и оба были черны и безмолвны. Он встал, сделал два шага к дверям. Замер на секунду и заглянул внутрь. Никого, кроме черного парня, который ходил пешком, в кафе не было. Он вернулся. Сел. Пушок на затылке подростка слегка ходил под ветром, пропускал солнечные лучи.

Кто он?

Полчаса уже было потрачено на ерунду, холодало, и главное – та мысль, которая зрела несколько дней, ушла безвозвратно.

Кто он?!

Так не бывает, ему от силы четырнадцать лет, руки тонкие, белая кожа.

Ну что… Что может быть?.. Что… может быть…

Какое-то исключение, редкий случай. Например – теннисист. Все же знают, что они с детства зарабатывают миллионы… Нет, не подходит, – фигура совсем не спортивная, тело тощее. Шахматист?.. Вряд ли, не те времена… Программист? Компьютерный гений?.. В четырнадцать… Получается, что даже раньше, лет в тринадцать, надо что-то нереальное изобрести, успешно продать на Запад, разбогатеть… А может, он иностранец? Ведь не было слышно ни слова, а гостиница – вот она, рядом. Просто – сын миллионера… Но… Почему и зачем в нашем городе?! Лица совсем не видно… По уху не определишь… В какие-то моменты казалось, что паренек наш, а в какие-то – чужой, не родной, холодный. С прямым рубленым лбом и тощей короткой шеей.

Чтобы в тринадцать лет что-то продать, надо в двенадцать что-то изобрести. Когда он успел?!

Да ну, нет! Даже если использовать каждую секунду отведенного тебе времени, все равно так не получится. Перевернуть мир – дело не шуточное, не секундное. И если бы вот точно такой мальчик сидел где-нибудь в Лондоне или Нью-Йорке – ок, все может быть, но здесь ведь так использовать время невозможно! Здесь оно не то что используется, а даже движется медленнее. Имеется в виду – когда ты нужен ему. Висит тяжелыми кандалами, вгоняет в сон, не пускает дальше. Но как только оно нужно тебе – пойди, угонись! Полез утром в комод за рубашкой – все, вечер.

Как он успел?! Кто он?!

«Emphasize», «arrange», «straggling», – если не пишется, можно все равно делать что-то полезное, например повторять слова – «struggle along», «stillness», «irresistable».

Видимо, он произнес их вслух. Иностранец посмотрел из окна. Он отвернулся.

Девушка наклонилась к подростку, поцеловала еще раз. Дольше, чем в первый, задержалась, провела рукой по шее. Это длилось несколько секунд, и каждая была наполнена до краев, каждая имела смысл, причем – свой отдельный, отличный от предыдущей.

Он смотрел стеклянным взглядом, не двигаясь и не дыша. Девушка взяла сумку и ушла навсегда, в темноту, в яркое солнце, лучшая и ничья, и все же его – меньше, чем остальных. Ничто из только что произошедшего не было запланировано: ни солнце, ни поцелуй. Просто было, и все.

Он посмотрел на подростка. Тот посидел немного, опустив голову, допил кофе и стал поворачиваться. Именно, не повернулся, а стал поворачиваться: медленно, тяжело обращая к нему свое легкое тело. Сначала назад пошла рука и облокотилась на сиденье стула. Потом ноги переступили, туфельки стали на доски носками к улице. Потом подросток напружинился, приподнялся и привстал, повис в воздухе. Повернувшись, опустился на сиденье, но голова еще оставалась где прежде, пушок на затылке ходил под ветром. Пошла голова. Время двигалось медленно, видимо, это был случай, когда ты нужен ему, а не наоборот.

Край щеки начал становиться лицом, время вдруг понеслось сломя голову, еще мгновение – и подросток встретился бы с ним взглядом.

Он резко опустил глаза, уставился глазами в блокнот, на вторую первую страницу, но не нашел там ни одной точки, ни одного знака «приблизительно», никакой улетающей прочь спирали. На этой странице, даже на одной линеечке он мог написать какое-то важное, не пустое слово, может быть – несколько слов. Страниц в блокноте было так много, и каждая была упреком. И сколько их ни вырывай, сколько ни называй следующую первой, слово все равно оставалось на одинаковом, вечном и недоступном расстоянии.

3

Он спал так долго, как никогда прежде, и проснулся на следующий день в три часа дня. Приподнялся на кровати, начал вставать. Именно, не встал, а – начал. Сначала руки оперлись на постель, и холодный сентябрьский хлопок покорно принял тяжесть его тела. Потом ноги опустились на пол, он напружинился и взлетел вверх. Медленно, вязко, сквозь лучи, мимо лучей. Все это было напрочь лишено смысла, но хотя бы – проистекало медленно, не таяло на глазах. А потом время снова понеслось стрелой, ничего для него не изменив, оставив как есть.

Поскольку было уже три часа, он решил ничего сегодня не делать, потому что бывают такие дни, когда, сколько ни пыжься, ничего не произойдет.

2009

Георгий

Город был южный. Коты гонялись не за мышами, а за мелкими ящерицами. День стоял на мели, высокое солнце не двигалось. Я лежал на каменной скамейке во дворе научного центра и ждал, когда меня позовет Лика, помощница доктора Охтовского. Лика мне нравилась, но я не давал волю чувствам, потому что не понимал до конца, есть ли что-то между ней и Охтовским. Конечно, при мне, молодом стажере, они вели себя подчеркнуто делово, а как оно на самом деле – одному богу известно.

Мне нравились ее плечи, локти, кисти, шея, волосы, закинутые назад и падающие вперед, краешки глаз, зрачки, голос, молчание, то, как она сидит, ходит, думает, пишет что-то в журнале. Исходя из вышеперечисленного, можно заключить, что Лика мне нравилась вся, в комплексе, я не мог вычленить что-то одно в ее образе. И конечно, если бы мои опасения подтвердились, мне пришлось бы увидеть в Охтовском соперника, ревновать, а именно к нему я не хотел испытывать этих чувств. Николай Николаевич Охтовский, звезда российской и мировой науки, основатель метода Замещения, мой кумир, человек, из-за которого я после школы пошел на медицинский… Нет, я даже думать не хотел о том, что он и Лика… Но не думать совсем не получалось. Каждое утро, когда я встречал ее в кабинете, начинались мысли о глазах, руках, голосе – и дальше по списку.

Старался отвлекаться, ведь несмотря на то что моя должность называлась в отделе кадров «стажер», фактически в эксперименте я выполнял функцию Заместителя. Это выматывало нереально, требовало много энергии и времени на восстановление. Как у донора, например. Донорам же тоже дают какие-то выходные и талоны на питание. Если бы я чересчур концентрировался на личном, просто не смог бы работать и помогать людям.

Я по-разному пытался восстанавливаться: и спать подольше, и калорийное есть. Но больше всего помогало вот это лежание на солнце. Я растекался по нагретым камням, разворачивал руки ладонями вниз и присасывался к теплу, как ящерица. Конечно, зимой так уже не получится, но до зимы далеко, неизвестно еще, что со всеми нами произойдет.

Легкая, как лист, когтистая лапка скользнула по моим волосам. Я перестал слышать шум далеких улиц, автобусов и детей. В этот момент меня позвала Лика.

– Георгий! Мы вас ждем!

Мое имя не давало нам перейти на «ты». Потому что говорить «Георгий», и при этом «ты» – тупо, вынужденно получается «вы». А чтобы говорить «ты», нужно говорить «Жора», а этого я не допускаю, потому что всему есть предел. Потому что кто из мальчиков хочет быть Жорой, а из девочек – Зиной? Выхода не было. Всегда приходится выбирать между целостностью своей личности и счастьем.

Я вошел в прохладный подготовительный отсек, разделяющий комнату для бесед и Камеру Замещения. Выпил подслащенный сиропом раствор № 1, зашел в Камеру, надел на себя датчики. Раствор должен был хорошо усвоиться, главное было – спокойно посидеть.

Лика провела пациента в комнату для бесед. Охтовский прошел вслед за ним. Я понемногу засыпал, но при этом все очень хорошо слышал.

– Садитесь, устраивайтесь поудобнее, Андрей Петрович, – сказал профессор.

«Конечно, – подумалось мне, – хорошо быть Андреем. – Что «ты», что «вы» – одинаково».

– Выпейте чая, это поможет.

Я отчетливо услышал, как пациент взял стакан, динькнуло блюдечко. Это был раствор № 2 для пациентов. Теперь мы были в одной упряжке, а рулил нами доктор Охтовский.

– Вы несчастливы? – спросил доктор.

– Да, – ответил Андрей Петрович.

– Задумывались почему?

– Неоднократно.

– И что надумали?

– А что тут думать? Я отдельно, а счастье отдельно.

– Ну, не в счастье счастье, – сказал доктор, – давайте разбираться. Ведь главное, определить точно – чего вам хочется.

– А толку, доктор! От этого только больнее.

– Попробуем вам помочь!

Лика прошла совсем рядом, или просто показалось, раствор начинал действовать.

– Сейчас мы увидим вашу идеальную мечту, сосредоточьтесь.

Я понимал, что пациент впадает в состояние № 2, собрался – сам уже почти был в состоянии № 1.

– Вам хочется любви, нежности, красоты, восторга? – спросил Охтовский.

– Да! – уверенно ответил Андрей Петрович.

– Чего больше, выберите главное!

– Любви!

– Отлично! – прошептал доктор.

– Нежности! Красоты! Восторга! – добавил пациент.

Я не видел, но представлял очень хорошо, как собран сейчас Охтовский, как отточенно холодно работает его мозг.

– Отлично, – сказал он, – я сам сторонник любви… нежности… красоты… восторга…

Он говорил медленно, и я понимал, что пациент уже на пути в мир любви, нежности, красоты и восторга. Я должен был ловить каждое слово их разговора.

– Где оно… Счастье, – начал Охтовский глубоким, завораживающим голосом, – в летнем утре, в зимнем вечере? У камина? У реки? В завитке волос незнакомки или запахе морского ветра…

– Счастье… – прошептал Андрей Петрович уже из состояния № 2.

– Почему оно неуловимо, почему доставляет столько страданий? Сейчас мы приблизимся к разгадке.

Ко мне на лоб легли тонкие пальцы Лики.

– Готовы, Георгий?

Я кивнул. Она поправила датчики, проверила все приборы.

– Мы пойдем в мир вашей мечты, увидим ее глаза в глаза. Отделим нежность от восторга, любовь от красоты. Сплетем их снова в тугой, сочащийся молодой травой венок и избавим вас от страданий.

Я пока ничего не видел, было темно.

«Избавим от страданий», – звенело в голове.

– Приблизимся к красоте! – сказал Охтовский. – А ну-ка, не думая, говорите, что видите!.. Давайте, не бойтесь, это надо!

– Зачем? – спросил Андрей Петрович.

– У Надо нет Зачем! Что видите?

– Поле, – прошептал Андрей Петрович, – голое поле, деревце еще стоит.

– Чудненько! Поле – это ведь очень красиво!

Повеяло холодом, но было по-прежнему темно. Ни желтого, ни белого еще не отделилось от мрака.

– А что за поле, какое оно? Ну-ка, опишем-ка!

– Зима, – сказал Андрей Петрович, – в снегу все. Ни следочка нет, даже заячьего… Припорошило… А деревце далеко стоит… Километр, может…

Белый ударил в глаза, залил белки – до самого мозга, как если бы у меня была белая кровь.

– Не могу, – прошептал он, – страшно. Белое все. В голову ударило.

Это было хорошо: значит, мы были вместе. Значит, чувствовал его я хорошо.

– А ну-ка, не бояться! – повелел Охтовский. – Поле, зима! Красота. А что за местность? Какая страна?

– На поле не написано. Как тут поймешь…

– Думайте, думайте, где вам спокойнее было бы…

– Так в Норвегии это, – ответил моментально пациент, – чую, в Норвегии.

– Ага… Теперь дальше. Вы-то где? Прямо-таки посреди поля стоите? Холодно вам?

– Нет вроде, – Андрей Петрович поворочался в кресле, – не холодно… В сторожке я… Убрано все, дубом пахнет… Иней на окне.

– Красота! – сказал профессор. – Хорошо, покойно. И что же, прямо-таки у окошка и стоите?

– Нет… Не стою, лежу… На кровати широкой… На шкуре медвежьей.

Запахло уютной домашней пылью, дубом, прогретой зимней свежестью. Правый бок лизнуло горячим.

– Печь имеется, – сказал Андрей Петрович. – Покойно мне тут… Страху нет…

Показалось, что Лика коснулась меня снова, провела по щекам, по шее. Но это Андрей Петрович вскрикнул:

– Трогает меня!

– Кто вас трогает, голубчик? – спросил Охтовский.

– Баба… Руки у нее горячие… Пальцы длинные… Волосы ерошит, губы теребит… С ума сводит.

– Это прекрасно! Вот и нежность. Завидую вам… А что за баба, как выглядит?

Наступило молчание. Мне было трудно балансировать между белым и черным.

– Не вижу… Повернуться боюсь.

– А ну-ка, не бояться! Давайте посмотрим на нее!

Белое куда-то ушло, свернулось, как клочок бумаги.

– Черная баба… Афронегритянка!

– Восторг! Понимаю вас, как мужчина, это прекрасно… Молодая, стройная?

– Очень!

– Итак, вы в Норвегии, зимой, в деревянном домике, на кровати с медвежьей шкурой, рядом негритянка… Прекрасная мечта! А чем занимаетесь? Ну-ка, не стесняться!

Грустный, немолодой Андрей Петрович выдохнул:

– Интим у нас…

Запах дуба, как терпкого коньяка, медленно заполз в ноздри, я почувствовал прикосновения черной девушки. Она гладила мне лоб. Касалась пальцами губ. Губами – пальцев.

– Хорошо вам? – спросил Охтовский, как будто у нас обоих. Я еле сдержался, чтобы не ответить.

– Да-а! – протянул Андрей Петрович.

Черная девушка нависла, заслонила белое поле и деревце в окне.

– Вот мы и сформировали вашу мечту, ваше представление об идеальном. Тут и любовь, и нежность, и восторг, и красота. Вот где вы находитесь на самом деле каждую секунду существования, но… Это не делает вас счастливым!

– Нет!

– Мечта тяжела, она давит. Я помогу вам избавиться от этого груза… Итак, что мы имеем: поле, зима, деревце, Норвегия, сторожка, кровать со шкурой и голая негритянка. Приступим!

Я услышал, как Лика взяла пациента под руки и повела в Камеру Замещения. Полиэтиленовые бахилы зашуршали по полу. Вдруг шуршание прекратилось, Андрей Петрович сказал:

– Не голая.

Каблуки зацокали. Охтовский подошел.

– Как так не голая? А ну-ка, начистоту! Сами же сказали: в постели, интим!

– Одета она… частично…

Я пока ничего не видел. Может быть, раствор плохо усвоился.

– И как же одета? Чулки? Белье кружевное? Понимаю вас как мужчина.

Мне было, конечно, не очень приятно, что Лика вынуждена все это слушать.

– Нет, – сказал Андрей Петрович, – белья нет. Там у ней как раз все голое… Свитер вижу…

– Хм… Вот неожиданность… Ну, хорошо… Описать можете?

Я уже сам мог описать. Черное тело отстранилось, попало в свет. Белый, крупной ручной вязки свитер плотно облегал грудь, едва доставал до бедер. Прямо на груди стройно, один за другим, как заячьи следы на снегу, выстроились…

– Олени! – сказал пациент.

– Вот как, – Охтовский не придал этому большого значения, мелочи были неважны, главное было не терять время, пока длится состояние № 2, – ну хорошо, пусть с оленями.

Лика закрыла за пациентом дверь Камеры. Мы остались с ним одни, разделенные стеклянной перегородкой.

Всем сердцем я хотел сейчас сидеть неподалеку, за яблоневым садом, на горячих камнях. Держать Лику за кончики пальцев, не решаясь трогать выше, даже верхнюю часть ладони. Смотреть на дальний, растворенный в мареве микрорайон, не отличая верхушки домов от застывших облаков. Конечно, плохо так говорить: получалось, что мне интересно с Ликой только в этой приятной обстановке, что дело не в ней непосредственно, будто она только часть красоты и восторга.

Я прогнал мысли о личном и сосредоточился на процессе Замещения.

«Зима… Норвегия… Деревце…»

– Сейчас мы будем избавлять вас от навязчивых образов, – протяжно сказал профессор… Падайте!

Я и Андрей Петрович провалились глубоко, в пространство без воздуха и света. Я успел, пока не наступила кромешная темнота, повторить: «Шкура… негритянка… дуб…»

Очнулся от нежного прикосновения к губам. Глаза открывать не хотелось, так было хорошо. Широкая ладонь с тонкими пальцами легла на лоб.

Открыл глаза. Свет падал на потолок сквозь стекло мягко, не оставляя креста. Снега еще не было видно, но он уже был здесь, в комнате. Я поднялся на локтях. Вдалеке, может быть, в километре, стояло деревце. Черная девушка опрокинула меня на спину и поцеловала. Мои руки вцепились в медвежью шкуру, старую, пахнущую всем домом, каждым предметом в нем. Я обнял девушку, заскользил ладонями по границе ее кожи и белого свитера. Караван оленей заслонил свет, жар ее груди согрел через тонкую шерсть.

«Готовы, Георгий?» – услышал я голос Лики.

Голос пришел вовремя и напомнил мне о работе, не дал потерять контроль над сознанием. Я должен был приступать к Замещению.

Так… Что у нас первое… Норвегия…

Где-то на другом конце Вселенной Лика крутанула глобус. Ее пальчик зашуршал по бумаге.

«Польша», – услышал я. Собрался.

Зимний гул ветра в лодзьских лесах, реки, холмистые, вспаханные до горизонта поля пришли издалека, или я пришел к ним. Встал покорно, отдал себя на созерцание. Леса взглянули искоса, поверили. Согласились пойти. Уснувшие, не топленные с осени хутора расправили плечи, стряхнули иней с изгородей. Мне нужно было немного – только заполнить проем окна, но никогда не получалось ради одного проема принести лишь маленький кусочек пейзажа. Ради высохшего черного деревца в километре приходилось тащить леса, хутора, окраины городов.

Принес. Выдохнул. На первый взгляд картинка почти не отличалась, и все же это была уже не Норвегия. Поля под снегом лежали иначе, небо было ниже.

– Итак, – послышался голос профессора, – что же мы видим? Норвегии – как не бывало. А что это у нас?

– Белоруссия… Или Польша, – пробормотал Андрей Петрович.

– Польша, Польша, можете не сомневаться!.. И что? Как вы себя чувствуете?

– Хорошо… Покойно…

– Вот видите! Выкинули вашу Норвегию – и ничего не поменялось! И забудьте вы про нее, эка невидаль! Давайте дальше!

«Зима», – шепнула, как будто на ухо, Лика.

Негритянка целовала меня, скользила кожей, но я был предельно собран. Замещение только начиналось.

Зашумели листья, солнце выглянуло из-за туч. Крест от рамы лег на потолок. Повеяло июнем. Белый цвет нехотя стал таять и уступать место зеленому. Мир в окне играл со мной, как стереоскопическая открытка: повернешь в одну сторону – еще снег, в другую – трава. Я собрал все силы и удержал открытку в крайнем правом положении. Черное деревце вдали покрылось кроной. Медоносные пчелы взяли старт на сиреневый островок на краю поля.

– Лето, – ласково пропел Андрей Петрович.

– Конечно, лето! – отозвался Охтовский. – А что же еще! Тепло, хорошо!.. Раньше вы его представляли в своих мечтах?

– Нет, ни разу…

– Ну и что, плохо?

– Не плохо… Покойно…

– О чем и речь! Сколько лет носились со своей зимой, а мы ее раз – и заместили! Ничего не поменялось!!!

Негритянка окутывала меня нежностью, красотой и восторгом, но я все же умудрился повернуть голову влево. Ухо на мгновение очнулось от поцелуев, я услышал далекий родной голос: «Бревна!!!»

Я уже и сам пристально смотрел на стену. Вспомнил деревню неподалеку от нашего научного центра, чудом сохранившиеся одноэтажные домики, которые, конечно, были не совсем мазанки, но очень похожи. Стены изнутри шли волнами, белая известь играла на солнце. Я сосредоточился и перенес их сюда. Слева… Справа… Бревенчатая кладка ушла прочь. Мы были в Польше, летом, ни в какой не в сторожке, скорее в недорогом дачном домике.

«Шкура», – услышал я шепот Лики, а может, и сам подумал. Ведь когда шепот, не всегда можно определить, мужской он или женский.

Так было сладко тонуть в этой шкуре, быть поверженным животным на теле другого поверженного животного, вдыхать запахи кожи и шерсти, но я помнил главный постулат теории Охтовского: нет ничего незаменяемого. Нас губит вера в исключительность выбранного предмета. Замени его – ничего не потеряешь. Ни красоты, ни нежности, ни восторга! Секрет в том, что менять надо не целиком, а по частям. И сейчас очередь была за шкурой.

Усилие воли – и я заменил ее на кровати (а стало быть, в голове пациента) на черные простыни, какие бывают в романтических мечтах всех нормальных людей.

Андрей Петрович застонал.

– Понимаю вас как мужчина, – отозвался Охтовский, – ну и что, стало хуже?

– Не-е-ет!!!

– И я про то же! Никакой разницы! Так тоже хорошо! А сколько лет себя мучили!

Негритянка припечатала меня к простыням, уперлась рукой в сердце. Предстояло самое сложное. Не хотелось на нее смотреть, но в данном случае (то есть когда речь шла о замещении одушевленного объекта) не смотреть было нельзя, метод Охтовского не сработал бы.

Она впилась в меня взглядом, двигаясь неторопливо, давя на сердце все сильнее. Сосредоточиться и найти где бы то ни было на Земле замену ей было сложно. Раствор подействовал, раствор был хороший, но есть же ещё и я! Мои собственные силы! Пока я был человеком, душа которого здесь и не разъята на атомы, я не мог не то что заместить негритянку, но даже оторвать от нее взгляд.

Но мне надо было это сделать! «У Надо нет Зачем», – вспомнил я девиз доктора Охтовского и наполнил ее глаза голубым.

«Георгий!» – услышал я далекий хрустальный голос, и это придало сил. Зрачки девушки засияли небесным цветом, волосы посветлели. Она усердно давила мне на сердце, но не раздавила его, а добилась обратного. Оно только забилось сильнее, чувства, уже не связанные ни с каким раствором, проснулись. Я зажмурился, схватил за сердце негритянку, она вскрикнула. Яркая вспышка ослепила нас, а когда я снова смог видеть, то передо мной была обычная девушка: может быть, не такая экзотическая, но стройная, блондинка. Может быть, даже не крашеная.

– Покойно? – спросил пациента Охтовский, – что видите?

– Покойно, – ответил тот, – Польша… Лето… Стены штукатуренные… Набор постельный шелковый черного цвета… Девушка-блондинка…

– Восторг чувствуете?

– Чувствую!

– Вот и отлично! А теперь приступим к главной фазе эксперимента. Сейчас вы увидите, что фантазии можно не только с успехом поменять, но и вовсе исключить!

Я знал: сейчас он подойдет к пульту и один за другим будет выключать тумблеры. Провода шли к датчикам на моей голове, я приготовился, что будет немного больно.

Раздался первый щелчок. Дерево в окне вспыхнуло, замелькало то воздушной кроной, то черными зимними ветвями. Исчезло. А через мгновение исчезло и поле с его тучами, солнцем, зимой и летом.

Я вскрикнул от боли, а Андрей Петрович – от удивления.

– А ну-ка, не бояться!

Щелкнул второй тумблер. Стены рассыпались на очень много атомов, я не успел сосчитать.

– Ну и как без зимы, без лета, без дома?

– Нормально, – сказал Андрей Петрович радостным голосом.

– Восторга не меньше?

– Нет! – ответил наш пациент, тем более что блондинку уже сложно было удержать, ее локоны невесомо взлетали вверх и тяжело падали вниз.

– Долой простыни! – крикнул профессор и выключил еще один тумблер.

Шелк исчез, и я повис, как космонавт, в невесомости. Только это была твердая невесомость, состоящая из мрака, на который не обязательно смотреть, чтобы понять, что это мрак. Блондинка прильнула ко мне, уперлась рукой в сердце.

– Хорошо-то как! – закричал Андрей Петрович! – Я счастлив!

– Долой, – холодно сказал Охтовский и щелкнул последним тумблером.

Девушка исчезла. Я схватился руками за голову.

– Ну как? – спросил профессор. – Хуже?

Андрей Петрович сладостно распластался в кресле. Подумал.

– Да нет, – сказал он, – нормально так… В принципе, и без бабы хорошо.

– Восторг чувствуете? Любовь, нежность, красоту?

Пациент отдышался и сказал:

– Очень!

– Ну все, – Охтовский стал говорить тихо, без театральных интонаций, – замещение произошло. Счастье в вас самом и не нуждается в дополнительных атрибутах. Это все наносное. Ваша идеальная фантазия рассыпалась как карточный домик.

Зажегся свет, Лика открыла дверь камеры. Стала поднимать полуспящего пациента. Вдруг он вскрикнул, как от сильной боли.

– Нет!

Лика сразу же вышла, заперла дверь снова. Охтовский затопал каблуками, подошел к пульту.

– Все хорошо, – сказал он немного погодя. – Вставайте, Андрей Петрович! Мы полностью заместили вашу фантазию.

Опять включил свет, и опять Андрей Петрович закричал:

– Нет!!! Не отбирайте!!!

– Что же такое, – забурчал профессор, – все же покойно…

Лика коснулась моей головы, я был еще глубоко в состоянии «№ 1», ее голос раздавался издалека.

– Нужна ваша помощь, Георгий… Посмотрите…

«Опять – «вы». Опять – Георгий… Пусть так…

На Жору я все равно никогда не соглашусь».

Я стал смотреть. Ничего не было. Оставленный в покое Андрей Петрович снова блаженно улыбался.

– Что хоть ему там хорошо так! – Охтовский был взволнован. – Не с чего. Там мрак… Что видите, Андрей Петрович, говорите!!! Говорите, это надо!

– Зачем? – прошептал пациент. Ему было хорошо и покойно.

– Вижу, – сказал я.

Стройный ряд плоских, словно вырезанных детской рукой из картона фигурок встал передо мной.

– Свитер, – сказал я.

– О господи, – облегченно выдохнул Охтовский.

– С оленями…

– Ну хорошо, бывает, забыли… Георгий, будьте любезны, заместите его, и будем закругляться.

После негритянки свитер был пустячным делом. Я легко убрал его.

Снова включили свет, открыли дверь.

Андрей Петрович неистово закричал:

– Нет! Не отбирайте!

Закрыли дверь. Выключили свет. Я вернул свитер и теперь уже медленно заменил на рубаху в клетку.

– Не-е-ет! – завопил пациент.

Я слышал, как бегают Лика и профессор, как щелкают и отдаются в моей голове тумблеры. Действие растворов заканчивалось. Еще немного, и мы с Андреем Петровичем окажемся в нормальном состоянии без номеров.

– Меняйте на что угодно, – кричал Охтовский, – мы не можем возвращать его с незамещенным свитером!

Я решил оставить свитер, но хотя бы поменять оленей. Быстро попробовал ромбики, подсолнухи, молдавский орнамент. Олени, стоявшие до этого в профиль, сурово повернули ко мне головы.

– Нет, – кричал пациент, – все не то! Нету неги!

Действие растворов закончилось. Профессор тяжело опустился на стул. Машина Замещения дымилась, что-то в ней испортилось и перегорело. Андрей Петрович встал и вышел из комнаты совершенно счастливый.

Все было так, как мне хотелось. Мы сидели на горячих камнях. Я держал ее за самые краешки пальцев, облака вдали не двигались. Я почти не спешил на автобус. Я постарался запомнить каждое окошко в домах за бухтой, каждый волосок на ее голове. Хотя, конечно, понимал, что пройдет время, столичная жизнь возьмет свое, и волосок за волоском, окно за окном, любовь, нежность, красота и восторг уйдут. Заместятся чем-то другим. Есть ли в моей душе что-то, как, например, вчера свитер с оленями у Андрея Петровича, что-то, что останется навсегда, – я не знал.

Мы оставались на «вы», это было невыносимо, а на Жору я бы никогда не согласился.

Я встал, взял сумку.

– Прощайте.

Спокойная, серьезная, неразъятая на атомы Лика сказала:

– Прощай, Гоша.

2012

Родина

Глава первая

1

Электрички останавливались через каждые 15 минут, и каждые 15 минут я пыталась разглядеть в толпе Его. Он не хотел высылать свою фотографию, говорил, что не красавец, и описал себя так: «Рост чуть выше среднего, шатен, мужское заматерелое лицо, которое оставили все признаки юности». Он смущался и не понимал, что именно такое лицо, именно такой рост являлись для меня идеалом мужественности. И, конечно, – ум, остроумие.

«Лицо, которое оставили все признаки юности» – чтобы сказать так, надо быть тонким человеком, видеть себя со стороны, трезво оценивать и… немного улыбаться. А возраст… Он не смущал, потому что ровесники меня не интересовали: я в любом случае мечтала общаться с человеком лет на 5–7 старше себя… Что же такого, если он будет старше еще на 5… Или 7. То есть получается, не на 10–12 (меня лично), а всего на 5–7 относительно изначально желаемого.

Возраст! Это вообще не проблема! Есть мужчины, которые годам к 27 уже становятся безнадежными дядьками, а есть те, кто в юности проживают пик своей серьезности и рано постигшей взрослости, а потом, когда следы этой юности покидают их лицо, становятся людьми по-настоящему молодыми и легкими…

Прелесть взрослых молодых мужчин в том, что они еще молодые и уже взрослые. Ты можешь говорить с ними на равных, не чувствуя дистанции, но он – уже Взрослый. Это так интересно… Он может в любой момент уехать в другой город или разговаривать на «ты» с человеком чуть старше его самого, но который для тебя – безнадежно старый: учитель или чиновник в какой-нибудь конторе… Удивительно…

А, еще одна важная вещь… Что нужно парням, моим ровесникам, я знаю: тело!!! То есть: я живу, расту, читаю, учу иностранные языки, занимаюсь фигурным катанием… Думаю, понимаю, проявляю силу воли, болею гриппом – я человек! Они же не видят этого и хотят только одного – моего тела… Конечно, они поговорят о кино, музыке, еще какой-нибудь ерунде, но это не изменит их реальных желаний, их действительного отношения ко мне… А он… Ему этого не нужно, ему я интересна как человек.

Запах залива и хвойного леса доходил до станции чуть чаще, чем приходили электрички, – с каждым сильным порывом ветра. Она улыбалась и думала о том, что это лучшее утро ее жизни.

2

Некоторым моим сверстникам повезло – в свои тридцать они моложавы и при встрече с девушками говорят, что им 24. Пустяк? Нисколько, от этого резко понижается возрастной ценз девушек. Если тебе 24, ты смело можешь знакомиться и с 18, и с 17-летней. Разница в 5–7 лет всегда была допустима, а по нынешним временам и говорить-то о ней смешно. Я же всегда выглядел взросло.

Но если в юности это могло приносить какие-то дивиденды (девушкам нравятся мужчины постарше), то теперь мой удел – потрепанные женщины от 25, которые хотят «отношений». Представьте, что будет, если я подойду к семнадцатилетней на улице или в метро и начну знакомиться. Не будет ничего, она зажмется, отшутится, пошлет, потому что будет видеть во мне «дядьку»… Это – первое впечатление, и его ничем не сбить… Надо проявлять чудовищную изобретательность, чтобы… В общем, по-хорошему с ними не договориться.

Но… Я не дядька, это точно. Я был им в юности – серьезный и занудный (мне-то казалось, что – романтичный)… Господи, подумать только – сколько их было вокруг: молоденьких, весело вступающих в разговор… Куда я смотрел? Думал ли, что этому придет конец? Конец пришел моей юности, а «молоденькие» остались навсегда вместе со мной, с моим взрослением и старением. «Молоденькие» перестали быть возрастом и стали отдельным видом фауны, населяющим планету. Шли годы, а они все прибывали: отправлялись стареть только временные представители этого вида. «Молоденькие» не прекращались ни на секунду, их рожало время в несметных количествах, как рожала степь монголов, шедших оголтело и безжалостно на нашу многострадальную землю.

3

Я не считаю, что по Интернету можно с кем-то всерьез познакомиться. И не собиралась этого делать. Просто любопытство заставило меня войти в чат и посмотреть, что за люди там обитают. Я придумала себе достаточно нейтральный ник и затаилась, не вступая в разговор. Разговоры были пустоваты, но довольно забавны. Во всяком случае, ради расширения кругозора захотелось изучить язык местных обитателей и их характеры.

Ритуал знакомства, как правило, был таким.

ВАРИАНТЫ ПЕРВОЙ ФРАЗЫ:

1. Здрям!

2. Прив!

3. Привет! (Это редко, это уже какой-то интеллигент).

4. Ты кто?

ВАРИАНТЫ ОТВЕТА НА ПЕРВУЮ ФРАЗУ:

1. Здрям!

2. Ты кто?

3. Я тебя знаю?

4. Ты М или Ж?

ВАРИАНТЫ ВТОРОЙ ФРАЗЫ:

1. М!

2. Те скока?

3. Че не спишь?

4. Че седня так скушно тут?

ВАРИАНТЫ ОТВЕТА НА ВТОРУЮ ФРАЗУ:

1. А я Ж.

2. Пятнадцать, а те?

3. Да из клуба вернулась спать неохота ща погоди кофе налью башка трещит.

4. Я тоже М обломись!

Со мной пытались знакомиться, я честно говорила, что мне 16, что хожу на фигурное катание, что парня нет и не было, но дальше беседовать было не о чем, потому что начинались либо пустые разговоры, либо похабные предложения.

Собственно, то, что Интернет – большая мусорка, не было для меня секретом, я заходила в чат пару раз, как на любой новый незнакомый сайт, и больше не собиралась там появляться, но однажды появилась девчонка, которая оказалась нормальной. Она по-человечески разговаривала, ее интересовало то же, что меня, и главное – она не просто использовала (что для чата уже достижение), а идеально расставляла знаки препинания.

Наше знакомство началось так.

– Доброй ночи, – написала она, и это вызвало у меня культурный шок.

– Доброй, – ответила я.

– Я вижу твое имя (имя, имя, а не ник!!!) в колонке, но ты почему-то молчишь.

– Ты парень?

– Нет… Меня зовут Лика.

– Меня Аня. Очень приятно. Просто с кем и о чем здесь говорить?

– Это правда… Чем увлекаешься?

– Фигурным катанием… Стихами… музыкой.

– Что слушаешь?

– Русский рок в основном и классику. Немного альтернативы под настроение.

– Я тоже русский рок люблю. А ты кого именно?

– Кинчева старые альбомы, Цоя. Ну, всех наших.

– Согласись, ранние альбомы у них сильнее.

– Естественно, потом – это уже самоповторение.

– Абсолютно согласна. Я стихи тоже пишу.

На этой фразе меня выкинуло из Интернета, и на следующий день я вошла в чат ночью в то же самое время, чтобы у девушки не было ощущения, что с ней распрощались в тот момент, когда она хотела почитать свои стихи. Она была там! Разговор продолжился, и Лика написала мне эти строки.

Я жду который год рассвета,

Мне надоела эта мгла…

И вспоминаю детства лето,

Реку и дуба два ствола.

Я бегала тогда так тихо,

Меня не слышали, и я,

Как будто древняя слониха,

Жила в глубинах бытия.

Чтобы не кривить душой и не огорчать ее, я сказала, что стихи очень «искренние». А она стала рассказывать свою любовную историю и спрашивать у меня совета, как поступить. История была непростая, связанная… ну… с «интимом», а я толком в этом не разбираюсь. Обычно, когда парни в чате пытались обсуждать эту тему, я отшивала их, но здесь было другое. Просто такая же девчонка, как и я, запуталась в личной жизни. И мы стали обсуждать. Честно говоря, я поразилась, что Лика так искренне описывала самые откровенные моменты, но чувствовала ее переживания, надрыв – и пыталась помочь. Бедная Лика! Сколько ей пришлось перенести!

После месяца общения мне показалось: я так прикипела к своей новой знакомой, что она стала частью моей жизни. Телефона у Лики не было, а встретиться пока не удавалось. Каждую ночь мы общались, я тоже многое ей доверяла… И чувства… И вкусы… В том числе – на мальчиков…

…Однажды Лика прислала новое четверостишие, по которому я поняла, что она растет как поэт:

Как раковину приложи

Меня к ушам и расскажи

О том, что море замолчало,

О том, что – тихо… От плеча

Рукой взмахни, начни сначала,

И ночь погаснет, как свеча.

Настоящие стихи! Так она описала свое чувство к новому знакомому, их ночь вдвоем. Ему около тридцати (ужас, я не поверила сначала), но он – уникальный человек. Лика познакомилась с ним случайно, когда ездила одна на выходные (сумасшедшая!) в Питер.

Поздно вечером она шла по темному двору, к ней пристали хулиганы. Трое отвратительных парней уже сняли с нее джинсы (вот ведь, не стесняется мне рассказывать!), и тут появился Он. Схватка была жестокой. Хулиганы оказались не хлипкими подростками, а настоящими головорезами. Но этот, короче, парень – Андрей, бывший спецназовец (а также поэт, композитор и ученый, как потом оказалось), ввязался в драку, получил ножевое ранение и держал насильников до тех пор, пока не приехала милиция. Лика не стала подавать заявление, так как знала, что это только лишние нервы. Тем более все обошлось. Они пошли к Андрею домой, он накормил ее и уложил спать. Засыпая, она видела полки с книгами, похожие на полки в ее детской комнате.

Потом было утро, разговоры, легкие, увлекательные – как с ровесником. Именно – как. Потому что с ровесником как раз такого быть не может! Только по-настоящему взрослый человек поймет тебя, не будет грузить, с ним будет ИНТЕРЕСНО. И ему ничего от тебя не надо. Это была ее теория, ну и я так подумала и тоже, в принципе, согласна.

Ни тогда, ни через месяц, когда, сбежав от домашней тоски, Лика приехала к Андрею в гости, он не дотронулся до нее пальцем. А ночью она, сама не зная почему, попыталась его поцеловать, но он очень деликатно сказал, что слишком хорошо понимает свою ответственность в отношении юной девушки и не может пользоваться ее чувствами. Он для нее – «добрый, старший друг, который всегда поможет, все объяснит».

– Зла, – сказал он, – и так еще будет много в жизни. Тебе довелось родиться женщиной не в благополучной Европе, а здесь, среди продрогших дюн, среди бесконечных железных дорог, уходящих в неизведанную бездну Тихого океана, подобно тому, как хвост кометы уходит в космос и глядит оттуда печально вниз на нашу многострадальную Землю.

4

Двенадцатый порыв ветра с залива стих, холодок отпустил локти и икры, но еще задержался на мгновение в простывшем носу. Тут же последовал тринадцатый порыв. Двери электрички распахнулись, и на платформу вышел человек. Не было никаких сомнений, что это – Андрей.

– Ну, привет, – сказал Игорь, – извини, пожалуйста. Замерзла?

– Привет… Вы… Андрей?

– Андрей, – сказал Игорь и улыбнулся так, что сердце растаяло. Да, он выглядел очень взросло, но глаза у него не менялись уже, наверное, лет двадцать.

– А ты – Аня… Замерзла? – спросил он и с настоящей, неподдельной заботой оглядел голые, в мурашках плечи. Слегка дотронулся рукой. Стало тепло. – Пойдем?

Они пошли в глубь посадок, в сторону залива, к тем уникальным местам, о которых он рассказывал, туда, где интересно, прочь от цивилизации. Туда, где нет людей.

Глава вторая

1

– Запачкался, – Игорь огорчился, – сейчас, подожди, – обернулся и, отряхиваясь, из-под руки посмотрел в сторону станции. За ними никто не шел. Две женщины сошли с поезда, но отправились по другую сторону полотна, к дачам. – Ты, кстати, тоже.

Он как ни в чем не бывало мягко взял Аню за локоть и несколькими движениями смахнул несуществующую пыль с джинсов – почти как заботливый родитель у ребенка, севшего на грязный бортик в песочнице.

– Мне Лика так и говорила, что вы очень заботливый и добрый, – Аня смахнула слезу, – до сих пор не могу поверить… Такая была девчонка.

Игорь шел рядом и молчал, как должен молчать мужчина. Потом заговорил, как должен говорить мужчина.

– Она мне писала, что вы лучшие подруги…

– Правда?! Это она была для меня лучшей, а я ей – вряд ли… Мы же просто по Интернету познакомились. Целый месяц общались. Она про вас рассказывала.

– Что именно?

– Все… Но только хорошее… Нельзя, конечно, так говорить, но хорошо, что она успела вам мой телефон оставить. Иначе как бы я узнала.

– Лика мне тоже про тебя столько говорила, что я не мог тебе не сообщить об этой трагедии… И потом она сказала, что ты очень хочешь увидеть эти места…

– Конечно, она так меня увлекла ими… Спасибо огромное. У вас, наверное, столько дел…

Схема работала безукоризненно. Девушка сама пришла сюда, где нет ни души. Если пытаться знакомиться по-человечески, в городе, не дождешься даже ответа, а здесь – все другое. Уже удалось ее потрогать, ощутить тепло кожи. Холодные мурашки на ее предплечье пронзили мозг Игоря, как спицей, насквозь.

Утро только начиналось, в лесу теплело. Словно в юности, он шел с девушкой по лесу, только тогда не смел притронуться к ней, все читал стихи…

Как раковину, приложи

Меня к ушам и расскажи

О том, что море замолчало…

…Читал стихи и занудствовал, а теперь (прошло только пять минут) трогал кожу и гладил тело.

– Куда мы идем? – спросила Аня.

– Выбери сама. Можем пойти в людное место: собачники, физкультурники, грязь всякая, шум, а можно – в тихий, звенящий сосновый лес, где пахнет смолой и морем.

– Конечно, в лес.

– Да, да. Как ты хочешь.

2

– Вы музыку какую слушаете?

– Стоп… Не говори мне «вы».

– Не могу… Вы же взрослый.

– Попробуй «ты»!

– Сейчас… Соберусь… Нелегко…

– Тогда я буду тебе «выкать». Скажите, Аня…

– Ой, не надо, ты, ты, ты!.. Так какую?

– Русский рок, альтернативу…

– Не может быть! Я тоже! А что именно?

– Ранние альбомы Кинчева, Цоя, Башлачева…

– Почему в молодости они писали хорошо, а потом – опопсели?

– Понимаешь, в молодости все искреннее, а после… Жизнь не развивается по прямой, с какого-то возраста – все идет по второму кругу. У этих ребят наступил второй круг, и они стали повторяться.

– Так обидно.

– Хотя кто-то просто умер. Остался в молодости и не оставил себе шанса стать скучным и неискренним.

– Ну, не знаю… Я не хотела бы умереть ради того, чтобы чувствовать себя молодой.

Они шли между соснами, поднимаясь и спускаясь с пригорков. Залив появился, как всегда, неожиданно, и вдруг стало видно, что небо от Репина до Солнечного обложено тучами. Непогода словно сложила свои ладони и смотрела вниз на пляжи сквозь крошечную щель в облаках, как сквозь пальцы. Скоро мог быть шторм, и Игорь испугался, что, замерзнув, Аня попросится домой. Пришлось бы выкручиваться, а начинать здесь – рано, из-под любого камня вполне мог вынырнуть одинокий курортник с книгой поэзии наперевес.

Он начал говорить какую-то чушь быстро, не ставя точек, постоянно подвешивая концы слов, как бы собираясь сказать еще что-то. Главное было увлечь Аню, пока она не передумала идти дальше.

– Отвлекись от этих мыслей, кстати, именно за тем поворотом есть некое подобие тихоокеанской лагуны – уникальное природное образование, совершенно не типичное для Балтики в принципе, а для залива особенно. Теплая вода, океаническая фауна, и главное – уникальные водоросли.

– Водоросли?

– Да! Это в Финском-то заливе, где и рыбки живой не найдешь. Туда идти, правда, пару километров, но оно того стоит! Даже в самую пасмурную погоду – голубая вода, как в фильмах про райские острова. Видишь, маленькая дырочка в облаках, как будто непогода сложила свои ладони над побережьем? Так вот это как раз под дыркой – там и тучи никогда до конца не смыкаются! Знаешь, сколько в этой лагуне видов водорослей? Двадцать девять, включая знаменитые Эскалоповы!.. И это не считая подводный мох!

– Удивительно. Ты так много знаешь. А что же там кино не снимают?

– Снимают! Половина голливудских картин снята здесь – просто это слабо афишируется.

Они прошли около километра. Место, в принципе, было неплохое – достаточно немного углубиться в сосны. Игорь задышал свободно. Человек, которым он был в городе, остался в городе.

Хвостик, собранный у Ани на затылке, потерял цвет, стал совсем как песок вокруг, и захотелось сначала погладить ее по голове, а потом поднять хвостик и погладить тонкую шею. Он бы согласился по-хорошему, но она – нет. Тогда, в прошлом году, пробовал – и что? Милость девушки сменилась на гнев, ярость, истерику, и закончилось все, как обычно, только с неимоверно большим риском. Теперь он не собирался рисковать.

Берег уже несколько раз круто повернул, запутал дорогу назад. Это было хорошо: захотеть вернуться можно вначале, а сейчас обратный путь казался дольше и холоднее, чем путь вперед, к просвету в пасмурном небе. Лагуны там, конечно, не окажется, но зато близко лес и заброшенные строения.

Вдруг, из-за поросшей соснами косы, как звуки ада, как вестники самого подлого в мире предательства, послышались человеческие голоса. Там, за косой, огромный прожектор был направлен в низкие тучи и пробивал завесу. По пляжу ходили люди. Раскладные стулья тащили из автобуса, бережно несли кинокамеру.

Аня посмотрела на Игоря счастливыми глазами.

– Это кино?

– Кино.

– Пойдем! Я так хотела посмотреть, как снимают!

– Конечно… как ты хочешь.

Они стали немного в стороне от киноработников. Долго ничего не происходило.

– Почему не начинают?

– Готовятся.

– А почему так медленно?

– Это кажется со стороны. На самом деле у них кипит работа.

Прошло еще полчаса. Игорь старался отворачиваться от съемочной площадки, чтобы никто случайно не запомнил его лицо.

– Давай уйдем, а то простоим, а они так и не начнут. К камере все равно не пустят.

– Жалко. Ну, пойдем.

Киношники нарушили план, который он готовил так долго: не спал ночами, сидя в чате у компьютера, чертил виртуозные схемы, придумывал Лику. Все висело на волоске, а повторить такое потом крайне сложно. Да и не в его правилах было встречаться с девушкой во второй раз. Все происходило сразу, чтобы не дать ей шанса поделиться потом с кем-нибудь, рассказать приметы.

Теперь нужно было идти еще несколько километров, чтобы найти подходящее место, но дальше по берегу уже тянулись пансионаты. Поэтому Игорь решил распрощаться с морем и отправиться в лес. Темнело, когда они пошли в глубь побережья, чтобы «непременно увидеть уникальные Цветущие Балтийские Папоротники».

3

Аня съела бутерброд, который Игорь специально взял с собой – чтобы ни голод, ни холод не могли заставить их повернуть обратно в тот момент, когда нельзя еще начинать. Кроме того, в сумке лежали термос, свитер и даже аптечка – мало ли что!

До папоротников идти было долго, они углублялись в лес, и с момента, когда сквозь стволы был виден просвет, прошло сначала десять минут, потом еще десять, а потом, когда Игорь как бы в шутку предложил, кружась, побегать меж сосен, уже стало невозможно понять, в какой стороне этот просвет находился.

Августовский день заканчивался, солнце было видно только наверху, если запрокинуть голову, а если не запрокидывать – только стволы деревьев. Сначала попадались сосны, потом огромные дубы, песчаная почва сменилась черной от вчерашнего дождя землей. В далеком городе солнце сейчас оставалось тоже только на уровне третьих этажей, и желающим погреться пришлось бы ходить по стенам.

– Мы успеем на электричку?

– Да. А ты что, замерзла?

– Нет. Просто комары. Надо было джинсы надеть.

Можно начинать. Игорь сел рядом и пристально посмотрел Ане в глаза. Его кровь струилась по жилам ровно, не притворяясь больше водой или апельсиновым соком. Сердце стучало мощно и чисто. Свежий воздух наполнил легкие. Игорь чувствовал себя ОТЛИЧНО. Начиналась жизнь без игры.

– Комары? – спросил он и положил руку на Анино колено.

Аня тоже пристально смотрела в глаза Игоря. В какой-то момент он хотел передумать, но не мог отказаться от того наслаждения, которое уже виделось впереди, ему хотелось чувствовать молодую жизнь каждым квадратным миллиметром своих пальцев. Он сильнее сжал Анино колено и приблизился.

– Комары, – тихо сказала Аня.

Еще было не поздно убрать руку и передумать. Он не обнаружил себя и мог оправдать этот жест как угодно. Она поверила бы во все. Ее завороженный взгляд еще не был взглядом страха, а просто такой был Игорь в тот момент – сгусток крови, желания и силы, что невозможно было оторвать от него глаз.

Как в далекой юности, перед ним сидела девушка, но тогда не произошло ничего, и теперь он хотел вернуть себе тот вечер, озябшую девичью кожу и первый, чистый, так и несостоявшийся поцелуй.

Все они, с кем он потом уходил в Балтийский лес, должны были вернуть ему этот поцелуй, эти почти детские объятия. Он никого не любил с тех пор, никого не жалел, кроме Лики, которую год от года вызывал к жизни, страдал вместе с ней, ненавидел ее врагов. И «убивал» год от года – то в автокатастрофе, то в безрассудной подростковой петле на кухне. Ее, ее он жалел по-настоящему, а не этих случайных девчонок, которых и знал-то в течение одного дня.

Лика была единственной девушкой, которая понимала его по-настоящему и не жалела своей юной нежности. Но ни к ней, ни к той, что осталась в детстве, нельзя было прикоснуться, а дыхание Ани – рядом. Кожа ее, несмотря на близкую ночь, – теплая, косточки в пальцах – как кости винограда, а волосы – как струи водопада, ложащиеся на дно порога. Груди ее как августовские дышащие стога на лугу, живот как луг с шелковой травой, как белая ночь над северными болотами.

Немного борьбы, бесполезных криков, и наступит момент истины. Потом он запрыгнет в последнюю электричку. Ужас произошедшего и радость жизни, вновь молодой и прекрасной, переполнят его. Он будет ходить из вагона в вагон, улыбаться и петь в тамбуре. Осталось сделать последний шаг.

4

Лицо Ани перекосилось от боли, когда крепкий кулак намотал ее волосы и рванул назад. Она вскрикнула и упала на спину. Тут же сильные руки поставили ее на колени. Одним движением от ворота порвали рубашку. Аня, вся в слезах, с мольбой посмотрела Игорю в глаза.

Но он не мог даже подойти.

– Сиди, хуже будет, – сказал ему самый молодой. В руке у него был виден нож или что-то вроде ножа. Другой, здоровый, загородил дорогу к Ане. Двое оставшихся сняли с нее рубашку и повалили на спину.

– Андрей! – закричала она.

Игорь кинулся вперед, но упал на спину от удара здоровяка. Тут же выхватил термос из рюкзака, плеснул в лицо кипяток. Здоровяк заорал, закрыл глаза ладонями и на какое-то время выбыл из игры. Игорь ударил ногой в лицо второго, нависшего над Аней, и тот был уже бессилен сопротивляться, захлебнувшись в крови, запутавшись в собственных штанах.

Двое других, оставив Аню, накинулись на Игоря. Вся его сила и ярость, только что предназначавшиеся совсем для другого, обрушились на этих непонятно откуда взявшихся преступников, насильников. Как они могли поднять руку на девушку?!! Со стороны нападение выглядело таким подлым и жестоким!

Аня перевела дыхание и попыталась что-то крикнуть. Закашлялась. Били в основном Игоря, но он так яростно сопротивлялся, что казалось – идет полноценная драка. Отсутствие страха и желание не защититься, а уничтожить противников придало ему сил втрое больше, чем в обычной городской потасовке.

Его повалили на спину, и он увидел еще светлое, в розовых облаках небо. Тут же оно стало темным. Со следующим ударом исчезли звуки вокруг. Не стало ничего видно и слышно, мир пропал. Все, что Игорь чувствовал, – только себя: кровь, звенящую в голове, и кровь, наполнившую рот. Он стремительно рванулся вверх и с первого раза, с давним звериным инстинктом, точно попал зубами в горло. Схватил противника за плечи и упал назад, держа его в своих еще сильных руках. Выплюнул горло и откатился в сторону. Отплевался. Стало противно, потому что его всегда интересовала только своя кровь.

Второй успел зайти сзади и схватить Игоря за шею. Мир опять пропал. От пронзительного визга Ани нападавший на мгновение ослабил хватку и был переброшен через голову. Двух сильных, направленных к земле ударов в переносицу хватило для того, чтобы он умер. Звуки опять вернулись: орал тот, что получил самым первым удар в лицо. Он склонился над человеком с вырванным горлом и мотал головой в стороны, не желая верить в то, что видел. Горе придало ему сил не меньших, чем у Игоря, и они, сцепившись, покатились меж толстых корней, упали во влажные листья. К вкусу крови примешался вкус гниющих растений. Два вкуса детства – школьных драк и походов за грибами – почувствовал Игорь в этот момент, а потом стало горячо в спине, и нападавший оставил его.

– Леха, – заорал здоровый парень, в чьих руках был нож, – Леха, пойдем! Пойдем скорей!

Игорь остался наедине с запахами детства. Вкус школьных драк ушел, остался только грибной.

5

Аня приложила свою рубашку, попыталась остановить кровь.

– Не надо, у меня аптечка в рюкзаке.

Она перепрыгнула через мертвого и принесла рюкзак. Вывалила содержимое на землю. В почти невидимые вечерние травы упали бутерброды, бельевая веревка, свитер, перчатки.

– Андрей, здесь только маленькие пластыри для царапин!

– Ищи, должен быть бинт.

Аня пошарила руками по траве. В руки ей попались опасная бритва и фотоаппарат, но бинта не было.

– Андрей! Нет бинта!

– Подожди… Не кричи… Ты цела?

– Да! Только губа разбита!

– Гады… Не плачь… Я должен тебе сказать…

– Андрей!!! Хороший мой!!!

– Я… Не хороший…

– Хороший! Ты же спас меня!

– Это случайно, инстинктивно… Я просто не успел…

– Чего ты не успел? Ты именно успел. Что ты такое говоришь!!!

– Я хотел… не то… Я… Машинально…

– Не важно, что ты хотел, потерпи. Я дотащу тебя до станции!!!

– Не дотащишь. Я тебя… очень далеко увел… Я просто не успел сделать то, что хотел.

– Вот же они, папоротники!!! Вот они! Успокойся!

– Что?

Аню Игорь видел уже плохо, но сумел сфокусировать зрение на тонком стебельке, который возник прямо у глаз. Он был легкий, едва качающийся от дыхания. Весь мир: и Аня, и верхушки деревьев, и небо – пропали, только папоротник был еще виден и касался ресниц.

– Андрей!!!

Игорю стало страшно за Аню, за ее детский страх. Он почувствовал, как вместе с жизнью его, наконец, оставил демон молодости. Он увидел перед собой не юную красавицу, а несчастного ребенка, который один в лесу плачет над умирающим. Ему, взрослому, наконец, человеку, захотелось ее обнять и успокоить.

– Не плачь, дочка, – были последние его слова.

6

На последнюю электричку Аня не успела и теперь спала на станционной лавочке в ожидании первой. Сон еще не оставил ее, но сознание пробудилось. По привычке ладонью она проверила мешки под глазами, огорчилась, в который раз их обнаружив. Годы шли, и хотя в ее двадцать пять ей давали шестнадцать, стоило немалых усилий казаться такой юной.

Она вспомнила о вчерашнем. Было искренне жаль этого человека, поэта, ученого и композитора, настоящего мужчину, который отдал за нее жизнь… Если бы он знал, для чего она вела его в этот лес, если бы откуда ни возьмись не появились бандиты… Еще немного, и можно было начинать, в ее сумочке было все нужное для этого… Результат для Андрея оказался бы таким же, но… она не получила того, что хотела… Так много было потрачено бессонных ночей в Интернете, юность проходила стороной, уносилась прочь, а наступившее утро, на первый взгляд прекрасное, с каждым порывом ветра забирало еще один день ее молодой жизни.

Аня уснула в слезах, думая о том, как сильно хочет любви. Неудача не остановит ее. Она доберется до дома, включит компьютер и заварит кофе.

Она уснула, уронив голову на руки. И руки ее были как ветви папоротника, косточки в пальцах как кости винограда, а волосы как струи водопада, ложащиеся на дно порога. Груди ее как августовские дышащие стога на лугу, живот как луг с шелковой травой, и лоно ее как белая ночь над северными болотами, над дорогами и реками, над нашей многострадальной землей.

2003

Стакан воды

1

Пока не было посетителей, Лика пошла к морю. Очень хотелось снять обувь и побродить по воде босиком, но не решилась. Кафе, где она работала, находилось за поворотом, машины подъезжали неожиданно, и времени на то, чтобы мыть ноги, приводить себя в порядок, не было.

Она быстро преодолела ту границу пляжа, где заканчивался надоевший запах кофе и начинался соленый, влажный, морской. Стояла на камнях, щурилась, вдыхала эту терпкую влагу и в который раз прозевала посетителей.

Когда она обернулась, мужчина и девушка уже сидели на открытой площадке, прямо на пляже. Мужчина утонул в диване, девушка стала рыться в сумочке.

По правилам Лика должна была подойти к ним с фирменным блокнотиком и записать заказ. Но блокнотик лежал внутри кафе на подоконнике. Идти за ним не хотелось, а посетителей было только двое, и они не могли заказать настолько много, чтобы этого нельзя было запомнить.

Лика подошла.

– Здравствуйте, – сказала она и узнала мужчину. Он уже был здесь раньше с другой девушкой.

– Здравствуйте, Лика, – мужчина прочитал на бэйджике ее имя и погрузился в диван еще глубже, – мне, пожалуйста, что-нибудь сладкое, вкусное, у вас есть?

– Торты, пирожные.

– Торт у вас был такой вкусный… «Наполеон»?

– «Наполеон»?

– Я не помню. Ну, он такой рассыпчатый, приятный. Ты какой будешь? – спросил он у девушки.

– Мне попить что-нибудь, – сказала она.

– Кофе, чай, алкоголь, – улыбнулась Лика.

– А что у вас есть вкусного?

– Торты, пирожные.

Парочка настолько утонула в мягких диванах, что еще немного, и диваны бы их проглотили.

– Вы можете на витрине посмотреть, там все видно.

– Ой, нет, не надо, – сказал мужчина, – давайте «Трюфельный». У вас есть «Трюфельный»?

– Есть.

– А он вкусный?

– Конечно, у нас все торты вкусные.

– Давайте. И эспрессо. А тебе?

– А мне, – сказала девушка, – чай с мятой и «наполеон».

Лика улыбнулась и пошла к кафе. «Ну вот, – подумала она, – ничего страшного не произошло, я все запомнила». Но не успела пройти и пары шагов, как столкнулась с темными силуэтами. Ненавистный поворот дороги вновь родил в своих недрах и выплюнул на пляж новых посетителей.

– Девушка, девушка, не уходите, мы сейчас закажем!

Трое мужчин в костюмах уселись на свободные диваны.

– У вас, вообще, все быстро?

– Да, конечно.

– Ну хорошо, тогда дайте, пожалуйста, капучино с кленовым сиропом – большую чашку и «Трюфельный», но не из трюфеля, «домиком» который, а просто «Трюфельный» он у вас называется.

Лика кивнула.

– А мне, если можно, – начал второй, – мне… У вас есть что-нибудь не мокрое из тортов?

– В плане?

– Ну, не мокрый чтобы торт был, а более такой, сухой?

– Вы имеете в виду не кремовый, а песочный?

– Ну, наверное.

– Есть. Вы можете на витрине сами выбрать.

– Ой, нет, не надо, – сказал мужчина и устроился поудобнее между большими кожаными подушками, – мне песочный такой какой-нибудь. А они бывают так, чтобы немного с кремом? Или с шоколадом?

– Есть «Элегия» – очень вкусный.

– Он типа чего?

– Он – приблизительно как медовик, но с шоколадной пропиткой.

– Может, мне медовик взять? – неожиданно серьезно произнес первый мужчина, тот, что заказал «Трюфельный». Это прозвучало так ответственно и тревожно, как если бы он спросил: «Как мне жить дальше?» Мужчина смотрел Лике прямо в глаза, она не знала, что ответить.

– Медовик тоже очень вкусный, – сказала она.

– Или «Трюфельный». Что у вас вкуснее?

– У нас все берут.

– Ну… Давайте… А ты решил, что будешь? – спросил он третьего.

Тот оторвался от телефона и без тени сомнения сообщил:

– Мне двойной по объему эспрессо. Чтобы – как «американо».

Этот человек знал, чего хотел.

– По объему?

– По крепости.

– Ну, «американо» – всегда послабее. Может, его возьмете?

– Давайте. А по объему – какая чашка будет?

– Двести миллилитров – маленькая, триста – большая.

– Это где-то как?

– Это где-то вот так, – Лика показала пальцами высоту обыкновенной кружки.

– Давайте, – сказал уверенный мужчина и опять стал звонить.

– Вы не надумали? – спросила Лика первого.

– Давайте… Давайте… Так, что вы говорили? Про медовик?

– Медовик – это просто классический медовик, а «Элегия» – типа него, но вместо меда – шоколад.

– О! – встрепенулся он. – А горячий шоколад у вас есть?

– Да, конечно.

– А какой?

– В каком плане? Классический.

– Нет, ну вот он бывает больше как какао – жидкий, а бывает – такой густой, чтобы ложкой есть.

– У нас оба есть.

– Да? – огорчился мужчина и снова задумался.

– Может, вы подумаете пока, а я на кухню схожу, а то там люди уже заказали.

– Все-все, мы сейчас!.. Так, давайте густой. Он у вас хороший?

– Хороший.

– Ну просто бывает, когда крахмалу накидают, аж кусками, и называется это все – густой шоколад.

– Нет, вы что, у нас машина специальная варит из бельгийского шоколада.

– Давайте тогда и… И… все же сладкое что-нибудь. Например… Есть что-то ванильное?

– Конкретно ванильного нет, но есть ванильный сироп. Вы им можете полить любой торт. Бисквитный, например.

– А, давайте! Отлично! А бисквитный какой?

– Ну вот, банановый все берут.

– Ок, давайте банановый.

Лика улыбнулась и собралась уходить, но третий, уверенный в себе мужчина оторвался от телефона и сказал:

– Секундочку. Я из сладкого ничего не заказал. Что у вас есть?

Она уже не знала, что ответить.

– Что у вас есть из сладкого?

– Торты, пирожные.

– Ок, мне эклер.

Улыбаясь, Лика пошла к кафе. Солнце озарило поворот дороги, и оттуда показался молодой человек. В отличие от других посетителей, он пришел пешком и именно – честно «показался из-за поворота». За шаг до того, как Лика вошла в дверь, он встретил ее взглядом и попросил:

– Стакан воды, пожалуйста.

2

Лика кивнула и вошла внутрь. Остановилась. Закрыла глаза.

«Мужчина и девушка, – сказала себе она, – чай… чай с мятой и…» Дальше она не помнила. В памяти отпечаталось лицо девушки за мгновение до того, как та произнесла: «Чай…» Потом девушка вынула изо рта жвачку и добавила: «С мятой». Но какой она заказала десерт, Лика уже не помнила. И мужчина… Он заказал кофе. Какой-то кофе… И какой-то торт. «Элегия»? Нет. Никакого? Какой-то заказал…

Лика открыла глаза. Фирменный блокнот лежал на подоконнике. Лучи заката окрасили его чистые страницы.

Если бы сейчас она была в ста метрах отсюда, у берега, свежий морской ветер помог бы ей вспомнить все. Разбудил сознание, придал бы сил памяти. Но предательский запах кофе усыплял и не давал сосредоточиться.

«Первый мужчина заказал «Элегию». И горячий шоколад. Потом переиграл все… Но шоколад остался, а вместо «Элегии» появился… медовик… Второй… Второй заказал эспрессо…»

Зажмурив глаза, она шептала названия пирожных и кофе, чувствуя, как бегут секунды, как путаются в голове «Элегии» и «двойные эспрессо».

«Что было проще – записать?» – укоряла она себя. Сколько раз прежде она брала блокнот с собой, и никогда, никогда от него не было толку! Сколько раз проклинала бессмысленность этого действия, когда для того, чтобы сказать бармену слово «капучино», была вынуждена записывать его на бумажку. Это противоречило здравому смыслу! Не надо записывать то, что можно запомнить!

И вот первый раз, когда она не взяла блокнот, судьба нанесла удар в спину. Что теперь делать? Пять человек утонули в диванах и ждут. Блокнот на подоконнике издевательски шелестит пустыми страницами.

Она открыла глаза и увидела барменшу Аню.

– Я слушаю, – сказала Аня.

Нужно было начинать. Время шло.

– Что наливать?

В третий раз закрыла глаза и, выдохнув, сказала:

– За первый столик… Чай с мятой и «наполеон».

Так… Главное – успокоиться. Голова должна работать холодно, не слушая бешеного стука сердца, которое бьется по поводу и без повода. От любви, от запаха морских брызг, от страха. Разве знают что-нибудь те, кто сейчас тонет в диванах, о таком сердцебиении?

Она вспомнит! Сейчас успокоится, вспомнит и победит.

– Нет, – сказала она, – чай с мятой, «наполеон» и эспрессо…

– Дальше.

– Ты это пока делай.

– Ты мне скажи хотя бы два кофе, я делать начну.

Значит, Аня – с ними заодно. Ну, хорошо, война так война.

– Второй столик. «Элегия»… Нет.

Нет, не «Элегия»! «Элегия» была вначале, но потом мужчина задумался, загрустил. Он наклонился, и Лика с удивлением обнаружила довольно большую лысину на его макушке.

– Банановый бисквит, – твердым голосом сказала она.

Мужчина почесал лысину…

– И горячий шоколад!

– Какой горячий?

– Густой. Из машины… Дальше.

Лика глубоко вдохнула и восстановила в памяти второго мужчину. Тот, как и многие, смотрел на нее с вожделением, и она, как всегда, заметила это. У него были неприятно сросшиеся брови и перхоть на них.

– Бельгийские вафли, – сказала Лика.

– С каким сиропом?

Хороший вопрос. Она сосредоточилась… Мужчина почти неприлично поддергивал свои брюки, усаживаясь на диване. При его комплекции это выглядело максимально неэротично. Тогда она отвернулась и увидела, что за соседним столиком посетитель страстно целует свою спутницу. Но дело было даже не в этом, а в том, что та сняла босоножки, и одна из них упала с деревянного настила в песок. Лика это видела, а сама девушка еще нет.

– С кленовым, – произнесла Лика, – эспрессо и свежевыжатый морковный со сливками.

…Аня суетилась за стойкой. Минута прошла, сейчас все будет готово, Аня поднимет лицо и спросит: «Что дальше?»

Дальше – пустота. Словно стерло из памяти то, что заказывал третий мужчина с телефоном. Если, общаясь с первыми двумя тугодумами, Лика вынужденно концентрировалась и таким образом что-то удержала в голове, то ясность сказанного третьим начисто лишила ее шансов вспомнить хоть слово.

– Что дальше? – спросила Аня.

Ничего дальше! Сказано же – пустота! Я ничего не помню. Это конец. Ничего – это не «может быть», не «сосредоточусь – вспомню». Это действительно – совершенный ноль.

Аня увидела блокнот на подоконнике.

– Ты что, не записала, что ли?

Лика помотала головой.

– Говорила же: всегда писать надо! Это не шутки… Может, все-таки вспомнишь?

Лика села на стул. Море шумело рядом, ветер касался лица. Усиливаясь и обдавая холодком, а после – затихая, давая почувствовать тепло пришедшего июня. Каким правильным и естественным было то, что она сейчас здесь, что под воротником холодно, а мурашки на шее – такие колкие. И какими нелепыми – сидящие на диванах оккупанты: люди, не понимающие красоты этого вечера, кутающиеся в пледы от малейшего дуновения ветерка. Привыкшие к кофе, они, как наркоманы, перебирались от одной кофейни к другой. Пережаренный запах въелся в их ноздри и теперь всегда был с ними. Зачем им этот берег? Они не видят его, не слышат волн, не чувствуют соленого моря. Лика поняла, что плачет.

Ветер чуть не сдул блокнот с подоконника и в один миг добрался до нее. Впервые за последние минуты удалось вдохнуть полной грудью. Запах кофе, от которого некуда было деться, отступил, и она вспомнила, о чем говорил по телефону третий мужчина. Услышала его речь яснее ясного.

– Пиши, – говорил он, – восемь девятьсот шестнадцать… Семьсот сорок четыре, одиннадцать, пятьдесят два. Ты запиши, забудешь. Теперь домашний. Семьсот пятьдесят семь, сорок, шестьдесят четыре. Да… Да… Теперь по смете, давай, записываю… Сколько? Шесть тысяч пятьсот восемь… Шесть тысяч восемьдесят пять… Пять тысяч двести девятнадцать.

И тут он поднял лицо и сказал: «Эспрессо, двойной по объему…»

– Американо, – холодно произнесла Лика. – Триста миллилитров.

– Какой? – переспросила Аня.

– Вот такой! – Лика показала пальцами высоту стакана, расстегнула воротник и почувствовала ветер всей шеей и грудью.

– …одиннадцать девятьсот? – продолжал мужчина. – Много! В прошлом месяце это было десять триста. Запиши еще одного человечка: восемь девятьсот три, сто сорок шесть… Пятьдесят три, семнадцать, – он оторвался от телефона, повернул к ней голову и…

– И эклер, – сказала Лика.

Ее трясло. Она встала.

Не прошло и двух минут, как все было готово. С огромным подносом, уставленным дымящимся кофе и пирожными, Лика вышла из кафе. Подошла к парочке. Те терлись носами, мужчина что-то шептал девушке на ухо.

– Ваш чай с мятой и «наполеон», ваш эспрессо и трюфельный торт.

Правильно или нет? Вспомнила или?.. Это был момент истины и проверка на прочность всего, что было в ее жизни до этого. Неспроста же прилетел с моря этот ветер, неспроста откуда-то принес нужные, волшебные слова! Да, половину заказов он, конечно, нашептал Лике, но вторую-то половину она вспомнила сама! Хватило сил! Сил, которых она в себе не знала, но которые проснулись в критической ситуации!

Так во время боя неуверенный, терпящий насмешки товарищей солдат бросается на вражеский пулемет и гибнет героем. Так, попав в плен, он обнаруживает нечеловеческую силу духа и умирает под пытками, не выдав Военную Тайну! И если силы пришли к Лике, значит, не была никчемной ее жизнь, значит, была она достойна этой минуты.

3

Мужчина и девушка не подняли глаз. Лика составила чашки на столик, подождала секунду, но парочка была настолько увлечена собой, что вообще не обратила внимания ни на нее, ни на кофе, ни на пирожные…

Она взяла поднос и направилась к другим диванам. Ощущение триумфа уступило место страшной черной пустоте. Только что там, в кафе, она несколько раз умерла и родилась заново, во всяком случае – постарела на несколько лет. То, через что ей пришлось пройти, навеки закрыло дверь в мир юности и соленого морского ветра. Жизнь, сотканная из ощущений и предчувствий, прошла без следа. Две минуты нечеловеческой концентрации, видимо, теперь уже до самой смерти заставят ее жить логикой, думать и анализировать. И все это ради пустых, ничтожных созданий, предательски появившихся из-за поворота дороги? Ради тех, кто даже не поднял глаз? И дело даже не в глазах, дело в том, что им было все равно, что им принесли. Они так мучительно выбирали, что можно было подумать: у них есть вкус. Можно было предположить, что им хотелось чего-то определенного и хоть что-то в жизни им «не все равно». Они, наверное, тоже так думали, когда выбирали. Но прошло пять минут, и они просто забыли об этом!

Лика подошла к соседнему дивану. Мужчины были увлечены беседой и тоже не подняли глаз. Они лишь отклонились назад, уступая место подносу, а один так же, не глядя, отодвинул пепельницу.

Вот они, враги. Да вас много! Ну, хорошо. Не только вы можете безнаказанно играть чужой жизнью, у меня тоже кое- что есть для вас!

– Ваш заказ, – сказала она первому мужчине и подала… «Американо» и льежские вафли! – Ваш, пожалуйста, – и поставила второму… «Элегию» с горячим шоколадом!

Третьему, соответственно, достались морковный сок и эклер.

– Спасибо, – ответили мужчины и не глядя взяли свои кружки. Удаляясь, Лика видела, как они пьют, как отламывают ложечками пирожные. Никто не заметил подмены.

Старая жизнь оставалась за спиной. С каждым шагом, уходя прочь, она чувствовала себя увереннее, теперь уже ничего не зависело от случайных дуновений ветерка, от неуловимых ощущений, которыми приходилось жить прежде. Теперь Лика точно знала, как себя вести с людьми «из-за поворота». В любом случае она победила их: выстояла и вспомнила все. Предательский запах кофе мешал, но даже он не смог помешать тем скрытым силам, которые таились в ней и ждали своего пробуждения.

4

С улыбкой Лика поднялась на крыльцо, открыла двери и вошла внутрь, как вдруг почувствовала чье-то присутствие. Кто-то еще был на веранде, но сидел так тихо, что она не сразу это поняла. Обычно, заходя в кафе, Лика цепляла боковым зрением светлый кусочек неба в промежутке между деревьями. А теперь там было темно, чья-то фигура заслоняла свет. И поняла это она, только спустя несколько шагов, уже внутри помещения.

Вернулась и подошла к человеку на веранде. Это был молодой мужчина. Он откинулся на спинку стула и сидел так неприметно, словно слился с окружавшими его предметами: с креслом, со старинным буфетом и с перилами, ограждавшими веранду от поворота дороги. Подошла ближе. Карие глаза молодого человека отражали закатное солнце, а губы были слегка приоткрыты, словно ловили воздух. Одна рука лежала на сердце, вторая безжизненно повисла вдоль тела.

Лика вернулась в кафе и ничего не сказала Ане. Никуда не позвонила. Она сделает это через минуту. Начнется шум, крики, приедут «Скорая» и милиция. И тогда она не сможет вспомнить главное: что заказал этот молодой человек.

Лика подошла к подоконнику, открыла блокнот и стала смотреть на чистые страницы, словно ожидая от самой бумаги тех слов, которые не услышала.

2008

Да

1

Солнечным-солнечным сентябрьским утром сказали, что физ-ры и трудов не будет, а вместо этого будет сбор макулатуры и металлолома. В прошлом году больше понравилось собирать металлолом. Он, конечно, тяжелый, и если тащить что-то большое (часть забора, например), да еще издалека – трудновато. Но зато – на свежем воздухе, зато – это мужская работа. И девочки видят, какой ты сильный, как несешь на себе через весь школьный стадион этот забор. Успеваешь сделать всего два-три рейса, но ведь это – два-три путешествия в соседние дворы, это – приключение, охота. Идешь, болтаешь с приятелем, но вот он, двор, и суета улицы куда-то пропадает, включается нюх: где ты, железо? Листы жести, заборы, проволока? В обычной жизни днем с огнем железку не найдешь, но почему-то когда «сбор металлолома», металл вырастает из земли, вылезает из своих нор. Одним словом, интересно, мужская работа: добыл, притащил.

А макулатура… Вместо воздуха – темные, затхлые подъезды и враждебные двери. Особенно те, которые дальше от окон: кажется, что там живут самые неприятные люди. Нужно подниматься и, дверь за дверью, стесняться, проходить (ведь пригласят, и придется войти). Нужно нюхать все эти супы, котлеты, нафталин. И вроде понимаешь, что пришел по делу, и они вроде понимают, что не себе клянчить, а все равно получается, что клянчишь, все равно гордо поднимают нос и раздумывают: «Так… Есть или нет? Сейчас посмотрю». И, довольные собой, отдают эту несчастную стопку газет, как будто говорят: «Благотворительность не чужда мне». Пока один подъезд пройдешь – все нервы вымотаешь, а ведь еще с этим всем через школьный двор идти обратно. И девочки на тебя совсем не так уже будут смотреть.

С металлоломом не получилось. Не приехал грузовик, который должен был его вывозить, и Лариса Петровна сказала:

– Сейчас тогда разобьемся на бригады, и пойдете только за макулатурой.

Машу, Анечку, Антона и Диму определили в бригаду № 1. Ребята болтали и шли впереди, а девочки шептались и шли следом. Но когда нужно было разговаривать с жильцами, не сговариваясь, менялись: девочки и вежливее, и доверия им больше.

– Здравствуйте, мы из тридцать второй школы, у вас есть макулатура?

Жильцы умилялись белым рубашечкам и тут же выносили подготовленные, связанные бечевой стопки. Улыбка, салют, следующая квартира!

– Мы пионеры из тридцать второй. У вас есть макулатура?

Девочки брали стопки поменьше, ребята – побольше. Так сходили раза четыре и устали. Надоело.

– Давайте еще раз – и все, – предложил Антон.

Пошли в самый ближний двор, через перекресток, где сходились улицы Трудолюбия и Достоевского. Во дворе хлестала вода, работала аварийная машина. Жильцы толпились вокруг и о чем-то спорили.

– Не пойдем, – сказал Антон, – обругают еще.

Обошли забор и вышли на улицу с частными домиками.

– Может, у них попросить? – сказала Анечка.

Постучали в калитку, но никто не отозвался, тогда вошли просто так. Около дома стояла двухколесная тачка, по шею в траве бродили куры.

– Мы пионеры… – начала Маша, и тут же что-то тяжело зазвенело, со страшным воем рвануло с места. Ребята побежали, а огромная черная собака, открыв пасть, побежала за ними. Цепь была такой длины, что в ней вообще не было смысла: собака могла достать до любого уголка двора. Успели, вырвались и долго бежали вдоль Трудолюбия.

– Ничего себе, – сказал Антон, – видели, какие зубы? Это специальная милицейская порода – прокусывать телогрейки.

И тогда увидели этот дом. Красивый, трехэтажный, с высокими потолками, так что он по высоте был как пятиэтажка. Сразу даже не поняли, как входить, двери не было! Но потом просто обогнули с другой стороны и вошли в единственный подъезд. Звонили во все квартиры на первом – никто не открыл, на втором сначала что-то зашуршало за дверью, но потом оказалось, что это кошка. Наверное, все были на работе. А третий, последний, был вообще не этаж с квартирами, а просто – лестница. Туда даже не пошли. В конце лестницы было темно, висела паутина.

– Надо возвращаться, – сказала Маша, – Лариса Петровна ждет, ей домой надо, у нее сын болеет.

– И что, мы с пустыми руками придем? – сказал Антон. – Это не по-пионерски.

– Ну, придумаем что-нибудь по дороге.

Спустились, солнце было высоко. Хорошо на улице, жарко. Пахнет травой.

– Интересно, сколько мы килограммов собрали? – спросила Маша.

– Двадцать точно, – сказал Антон, – а то и тридцать.

Почему-то не уходили. Решили ведь уже, а не уходили. И тогда Анечка сказала:

– По-моему, я ключи от дома потеряла.

Стали думать: что, где? Искать по пыльным улицам бесполезно – выронить их можно было где угодно. Вон как от собаки неслись! Анечка почти заплакала, но Дима сказал:

– А я слышал, что наверху что-то звякнуло, может, ты там обронила? – и сам, первый, побежал наверх.

Ребята подождали и тоже поднялись. Дима их уже ждал, весело вращая ключи на колечке.

– Эти?

– Эти, – Анечка перестала плакать, – спасибо.

– Смотрите, – сказала Маша, – цирк видно!

Из окна были видны дальние районы, а ближе как на ладони – здание Нового цирка. Конечно, его так называли уже лет двадцать, но, с другой стороны, новее все равно не было, а Старого тоже никто не помнил. Наверное, был какой-то Старый, раз этот Новым назвали!

Купола светились уже не белым, а желтоватым светом, отражая краски наступающей осени. Ребята замерли. Было здорово, потому что могли сейчас сидеть на трудах и не видеть всего этого. Сидели же каждый день, а потом шли домой привычной дорогой: стадион, гаражи, улица. А этот дом, получается, все время, каждый день, каждую секунду стоял здесь. И дверь была открыта, и можно было подняться и увидеть, как светится Новый цирк.

Окна не хватало на четверых. Антон смотрел из-за голов, а потом отошел немного дальше. Когда ребята насмотрелись и повернулись, он стоял к ним спиной на середине лестничного пролета, ведущего вверх.

– Ты чего там нашел? – спросила Маша.

– Там есть квартира, – сказал Антон.

– Точно! – Дима пробежал выше. – Колесникова, иди сюда, просить будем!

Маша Колесникова поднялась до конца пролета.

– Я в прошлый раз просила, – сказала она, – пусть Горохова просит.

Анечка Горохова отступила назад, к окну, к солнцу.

– Я не пойду, там темно.

– Ну и что, что темно. Откроют – будет светло. Да ты поднимись на всякий случай, может, они тоже на работе.

Но Анечка крепко взялась за подоконник и ответила:

– Я боюсь, я имею право бояться. Я девочка.

– Но ты же в первую очередь пионер, – сказала Колесникова, и это должно было подействовать, потому что если бы так сказал Антон или Дима, тогда не считается, а Колесникова – сама девочка, значит, имеет право! Но Горохова не сдвинулась ни на шаг.

– Я здесь вас буду ждать.

– Ждать много смелости не надо, – сказала Колесникова, – идти-то сложнее.

Анечка опустила глаза.

– Да ладно, какая разница, – сказал Антон, – что мы тут, корову делим? Сейчас, быстро! Ты ведь подождешь, Горохова?

Анечка посмотрела ему в глаза, так что, казалось, даст самое пречестное слово, например: «Обещаю!» Но она просто сказала:

– Да.

И ребята пошли к квартире. Антон постучал, потому что звонка не было видно. Послышались быстрые шаги, дверь открыла старушка в легком нарядном платье. Показалось, что она разочарована, как будто ждала кого-то другого.

– Здравствуйте, – сказала Маша, – мы из тридцать второй школы, у вас есть макулатура?

Старушка не ответила.

– У вас есть ненужные старые газеты или книги? – объяснил Антон. – У нас пионерское задание.

– Должно что-то быть, – сказала старушка, – проходите, пожалуйста.

В квартире оказалось интересно. Все было старинное, наверное, даже довоенное.

– Книг ненужных не бывает, – сказала старушка, – а периодика есть. Смотрите здесь.

И она указала на высокий стеллаж. Газеты, журналы. «Правда» за двадцать пятый, двадцать шестой… «Крокодил» того же времени. «Нива» за девятьсот двенадцатый.

– Забирайте, если нужно. Мы уже все прочитали.

Ребята растерялись. Как такое в макулатуру? Такое в музей надо или в красный уголок.

– А вам что, совсем не нужно? – спросил Антон. – Это же антиквариат, его можно в букинистический за деньги сдать.

Старушка задумалась.

– Нет, – сказала она, – не нужно. Антиквариат – это что-то совсем старое, например, времен царя Александра Второго или Третьего. А это – периодика, просто новости. Что ее дома держать? Пыль одна.

Пошептались, и Антон сказал:

– Вы простите, мы не имеем права такие ценные издания в макулатуру забирать. Может, у вас есть тоже газеты, но свежие?

Старушка подумала.

– Есть. Пойдемте.

Она прошаркала по коридору мимо кухни в самую дальнюю комнату. Ребята пошли за ней, и пока шли, что-то поменялось. Даже непонятно что. Антон, Дима и Маша зашли в комнату, остановились. На диване, не двигаясь, сидели еще две старушки, точь-в-точь как первая. Только платья были другие, а по внешности – вообще не отличить.

– Здравствуйте, – тихо сказали ребята, но старушки не ответили.

– Вот здесь, на полке, – сказала первая старушка и села на диван.

Они теперь сидели втроем, в одну линию. Одинаковые и неподвижные.

Антон стал перебирать газеты, но там тоже не было ничего свежего.

– Простите, у вас все какое-то старое, это ценности, а не макулатура.

Не ответили. Сидели и молчали. Да ну их, сумасшедшие какие-то и одинаковые!

Вдруг одна из старушек посмотрела в глаза Маше и сказала:

– Кира.

Маша не поняла, подумала, что та обозналась, но старушка продолжила:

– А это моя сестра, Галя.

Теперь стало понятно, что они зачем-то представлялись. Только не чай! Только скорее на улицу!

– А меня зовут Шура, – сказала самая первая старушка, и все опять замолчали.

Ребята тоже не знали, что сказать.

– Мы близнецы, – добавила Шура.

Это и так было видно.

– Мы тогда пойдем, – сказал Дима, – нас учительница ждет, ей класс надо закрыть.

– Вы же ничего не взяли.

– Поймите, – Дима был самый основательный и взрослый из класса, он даже на межшкольных соревнованиях по шахматам играл на «первой доске», – макулатура – это не новое и не совсем старое. Например, новые газеты и журналы еще имеют актуальность, потому что это недавно было, а совсем старые – уже история.

– Например, – добавила Маша, – если полгода назад или год газета – это макулатура, а если неделя назад, то еще нет.

Старушки ничего не ответили. Они сидели смирно и смотрели, словно сквозь ребят, на противоположную стену. Надо было уходить.

– Вот там есть, – сказала Шура, – как раз такое.

Она указала пальцем прямо на голову Антона.

Антон обернулся и увидел на полках стопки прошитых бечевой газет. Подошел ближе и с разочарованием сказал:

– Это за тридцать седьмой год.

Шура смотрела на него с замершей, фарфоровой улыбкой, даже не кивая, но самой улыбкой соглашаясь.

– Вы же сказали, что тут недавнее.

– Ну как, недавнее, – ожила Шура, – за март, за апрель.

Антон вытащил газету с речью Молотова, с фотографиями каких-то рабочих и колхозников. Бумага почти крошилась в его руках.

– Даже за май, – сказала Шура, – точно помню, еще выпускного не было, а газета эта была уже. Мы ее с девочками в классе читали, доклад готовили.

– А можно мы еще те, в коридоре, посмотрим? – спросил Антон, и ребята вышли из комнаты.

– Что-то тут не так, – сказал Дима, – при чем тут май, если газеты старые?

– Может, они сумасшедшие? – сказала Маша. – У моей бабушки склероз, она тоже себя ведет подобным образом.

– Какая разница, – Дима был настроен решительнее всех, – просто пошли, и все. Они же нам никто.

Вернулись в комнату. Старушки сидели, не двигаясь.

– До свидания, – сказали ребята, – мы, наверное, ничего брать не будем.

Кира, Шура и Галя никак не отреагировали.

– До свидания, – еще раз сказала Маша.

И пошли к выходу.

Ну и хорошо, что так получилось, а то как-то здесь было скучно, не то что на улице или хотя бы в подъезде, где из окна виден цирк. Когда уже почти дошли до двери, из комнаты послышался странный звук. Как будто кто-то из старушек жадно стал глотать воздух, как, например, человек, который тонул, а потом его вытащили. Послышались шаги, пришла Шура с парой газет. Прошептала:

– Вы почему не хотите брать? Из-за портрета?

– Какого портрета?

Шура молча показала первую страницу, там Сталин в фуражке что-то говорил с трибуны.

– Вы не бойтесь, просто не говорите, что у нас взяли. Мы тоже никому не скажем.

– Мы не боимся, – сказал Антон, – чего нам бояться.

– Ну так, – сказала Шура.

И вроде нечего было больше говорить. Стало только обидно, что старушка подумала, что они чего-то боятся.

– Слава богу, не тридцать седьмой год, – сказал Антон. Он эту фразу слышал по телевизору. И не только по телевизору, может, еще где-то. Так вообще взрослые часто говорили. Сначала показалось, что это прозвучало здорово, но потом он подумал, что как раз не очень, потому что получалось, что они ничего не боятся не потому что смелые, не потому что пионеры, а потому что сейчас времена спокойные. Получается, что в тридцать седьмом году они были бы трусы?

– А какой? – еле слышно прошептала Шура.

Антон даже не понял, что: «А какой?»

– Что какой?

– Ну, вот вы сказали, что не тридцать седьмой. А какой же тогда?

– Восемьдесят седьмой, – радостно сказала Маша, – это все знают.

Старушка помолчала и спросила:

– Что вы имеете в виду?

– Сейчас тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год, – повторила Маша, – что тут еще можно иметь в виду? Это просто правда.

Шура заплакала, развернулась и ушла к сестрам. Ребята не знали, что делать.

– Наверное, все их дети и внуки на работе, – сказала Маша, – нам нельзя их так оставлять, они неуравновешенные.

– Мы же не тимуровцы, – возразил Антон, – мы за макулатурой. Пошли, а?

Но из дальней комнаты снова послышался странный звук, кто-то опять жадно глотал воздух.

– Мы пионеры, – сказал Дима, – и не важно, какое поручение выполняем в данный момент. Если пожарник после работы увидит, что дом горит, он что, думаешь, не будет тушить?

Вернулись к старушкам. Те сидели неподвижно, но по-другому: смотрели не на стену, а в сторону двери, словно ждали ребят.

– Восемьдесят седьмой, – сказала Шура, и старушки захихикали. Но как-то ненадолго, может, даже и не хихикали.

– Пионеры, а шутите, – Шура стала серьезной, – это вроде фантастики, да?

– Жюль Верн, – неожиданно отмерла Кира.

И опять все замолчали, потому что было непонятно, что говорить. Но через минуту Кира добавила:

– Герберт Уэллс.

– Кружок фантастики, – сказала Шура, – ну, расскажите нам про восемьдесят седьмой год! Что, дирижабли на другие планеты летают?

– Нет, – сказала Кира, – все люди-невидимки по улицам ходят.

– Причем тут, – Маша тоже стала серьезной, – с тридцать седьмого по восемьдесят седьмой произошло очень много исторических событий, в том числе связанных с космосом. У меня – пять по истории.

И она стала рассказывать. Про культ личности, про войну, про вероломное нападение. Еще про двадцать миллионов, а Дима добавил про Второй фронт и Победу. Потом, конечно, про Хиросиму и Нагасаки, про смерть Сталина, про целину и Гагарина. Антон еще начал про кубик Рубика, но Маша остановила его, потому что это вообще неважно!

Старушки слушали молча и как-то все больше горбились от каждого сказанного слова. Потом Шура сказала:

– Вы, ребята, это никому не рассказывайте. Вы еще маленькие совсем, а вот вашему руководителю может достаться.

– Надо же, – сказала Кира, – Сталин умер.

– Надо же, – сказала Шура, – война будет… Вот уж враки.

– Не говорите про ваш кружок никому, и мы тоже не скажем. Честное комсомольское.

– Честное комсомольское, – сказали сестры вместе.

Дима решился и спросил:

– А почему вы здесь сидите? Где ваши дети, внуки?

Старушки захихикали.

– Внуки? Может, правнуки?

– Ага, человеки-невидимки!

– Как в фантастике!

Потом стали серьезнее.

– Мы ждем, – сказала Шура, – наших женихов.

– Как это? – не поняла Маша. – Еще с войны?

Кира вздохнула:

– С утра.

Ребята ничего не понимали.

– Я жду Ваню, – сказала Шура.

– Я жду Колю, – сказала Кира.

Словно невидимый кокон из воздуха приоткрылся над Галей, и она произнесла свое первое слово:

– Я жду Петю.

Только сейчас стало понятно, что звуки улицы не залетали сюда, поэтому голоса старушек звучали очень звонко в этой тишине и чистоте.

– Они нам сказали ждать, – добавила Кира.

– Мы отсюда ни ногой, – сказала Шура.

– Ни ногой! – повторили сестры хором.

Стало немного страшно, вдруг сейчас придут три деда и начнут ругаться?

– Хотите карточку посмотреть? – Шура взяла со стола фотографию. Антон хотел потрогать, но Маша шикнула на него, и стали рассматривать из Шуриных рук.

Три парня-близнеца в белых рубашках с закатанными рукавами стояли на фоне речки или озера. Карточка была старая, черно-белая, почти не потрепанная, только в самом центре луч солнца насквозь выжег маленькую дырочку, как будто фотка пролежала на столе под этим лучом долгие годы.

– Это наши женихи, – сказала Шура, – они тоже близнецы.

– В воскресенье в парке гуляли, – добавила Кира.

Маша отошла к стене, как будто испугалась чего-то. Дима тоже насторожился, а Антон – не очень. Он никогда ничего не боялся, потому что не понимал, чего конкретно надо бояться.

– Сказано ждать – будем ждать, – сказала Шура.

– Нам несложно, – сказала Кира.

– Подождите, – Дима отмер, – какое сегодня число?

– Десятое сентября, – ответила Шура, – а вы что, не знаете? А еще пионеры!

– А год какой?

– Тысяча девятьсот тридцать седьмой, – дружно ответили старушки. И вот что они рассказали ребятам.

2

С утра было праздничное настроение, ведь такое случается один раз в жизни. Может, в капиталистических странах девушки и замуж выходят сколько влезет, и мужей меняют как перчатки, но у нас же все не так! Ты ждешь, ждешь, не целуешься ни с кем, словно караулишь свою судьбу, а потом – раз, и встречаешь жениха! И так это здорово – пойти по жизни рука об руку, работать вместе, потом даже вместе стареть, но это, конечно, совсем не скоро! И только в том случае, если ты хорошо ждала свою судьбу, а то вот девочки рассказывали, что одна комсомолка из неважно какой школы была очень даже примерной: училась на «пять», делала доклады на политинформации, и был в нее даже влюблен один хороший парень, но… Познакомилась она на танцах (еще вопрос, зачем надо было туда ходить!) с красивым военным, который был в городе проездом. И тот вскружил ей голову, потому что был бравый и не сутулился. В эту же ночь она выпила вина и пошла с ним в офицерскую гостиницу. И там этот военный лишил ее чести, а утром уехал. Она долго ждала письма, но, естественно, ничего не пришло. Потому что ждать нужно было раньше и другого. А если этого, своего, самого правильного не дождешься, потом уже можно не дождаться ничего и никогда, потому что у каждого человека есть свое Ожидание и важно вовремя понять: оно это или не оно. А если ходить в гостиницу с первым, кто не сутулится, то хорошо это не закончится.

Но у Гали, Шуры и Киры все было по-другому. Сегодня должны были прийти их женихи – делать предложение. Познакомились они год назад на комсомольском вечере на ремонтно-механическом заводе. Там тоже были танцы, но это же совсем другое, и безо всякого вина. Сестры всегда ходили вместе, и на них обращали внимание: Шура – улыбчивая и озорная, Кира – улыбчивая и добрая, а Галя – просто красавица, так что даже нельзя сказать, больше в ней улыбки или доброты. Ну и потому еще вместе ходили, чтобы не обидел никто: с завода, конечно, никто приставать не будет, но пока дойдешь до заводского клуба через Трудолюбия и Достоевского, всякая шпана может подкатиться. И если друг дружку не защищать, кто поможет? Родители у сестер погибли в Гражданскую войну, они были одни на свете.

Поэтому, понятное дело, не все парни решались с ними знакомиться. Подойдешь к одной, а другие за тобой – глаз да глаз! Сутулься не сутулься, хоть кол проглоти и в цирке выступай в таком виде – а не видать тебе дешевого счастья! С другими ходи в парк или в гостиницу вино пить!

Да только тогда, на Вечере Советского танца, все было по-другому. Пришли сестры, стали у колонны, ждут. И тут прямо напротив, у другой колонны, смотрят – три парня-близнеца, красивые, а главное – дружные! Сразу видно – друг за друга горой. И как-то само собой получилось, что вышло им вместе танцевать, в три пары. Поначалу стеснялись и те, и другие, а потом поняли: дождались, все к тому! Подошли парни, в глаза заглянули.

– Так уж вышло, – говорят, – что нас трое и вас – трое. Разрешите пригласить на тур вальса.

Стали танцевать. Музыка играла хорошая, никто не курил в помещении, и держались братья по-человечески, как комсомольцы: не прижимались, вальсировали на расстоянии.

Стали встречаться. Весна сменила зиму, за дружбой пришла любовь. Наступило лето, а стало быть – шутки в сторону. Сестры к тому времени еще больше расцвели, школу окончили. Однажды во время прогулки в парке братья сказали:

– Сразу вы нам приглянулись, как только первый раз стояли у колонны. И, правду сказать, сразу решили в жены вас позвать. Но поскольку такое в первый день говорить – сумасшествие, позвали мы вас сперва не замуж, а на тур вальса. Загадали: коли согласятся танцевать, то и свадьбе быть. А промеж собой решили год ждать, чтобы сестры и про свое чувство поняли, и в нашей комсомольской честности сомневаться не могли.

– Год любили и год ждали? – не поверила Шура. – Как же так, родные?

– Ждать нетрудно, – сказали братья. Казалось, что они что-то добавят, например, почему нетрудно, но они ничего не добавили. Первый раз тогда разошлись парами по парку, рука об руку, и молчали, а в перерывах между молчанием говорили о своей любви и предстоящем счастье.

– Мы придем завтра, – сказали братья, – официально предложение делать. Сейчас это были только слова любви и нежности.

– А как же предложение, если мы сироты? – спросила Галя. Она вообще говорила реже и звонче своих сестер. – Даже дядя наш, единственный воспитатель, скончался в позапрошлом году.

– Мы вот как сделаем, – сказал Петя, – у вас ведь есть фото родителей?

Сестры пошептались и сказали:

– Папина карточка самая лучшая – в полный рост с саблей на лошади, а мамина – групповая, с курсов Красных медсестер. Также есть одна свадебная, в овале.

– Вы их портреты на стол поставьте, а мы придем, положим свою карточку рядом и как бы официально попросим руки.

– Это будет символический шаг, – сказал Ваня.

– И знак уважения, – сказал Петя.

Идея очень понравилась сестрам, они ласково зашептались и обняли друг друга за локти.

– Только карточки-то у нас нет, умники! – Коля взъерошил волосы братьям. – Айда в «срочное фото»!

– Вы нас тут подождите. – Они поцеловали сестер в щеки и ушли.

Время потянулось. Девушки присели на лавочку, а братьев долго не было. Уже и солнце стало ниже, и пары, что катались на лодках, сдали весла, и вода с весел стекла. Милиционер прошел по кругу не один раз, вечерело. Галя, Кира и Шура сидели ровно, не сутулясь, они ждали братьев, потому что те сказали ждать. И ни разу ни одна не сказала, например:

– Может, они разыграли нас?

Или:

– Может, случилось что-то?

Или еще что-нибудь.

Братья вернулись.

– «Срочное»-то срочное, а фотографии только завтра будут. Простите, что задержались.

– Ничего, – сказали сестры, – подождали немного, это нормально. Вы к нам по-серьезному, и мы к вам тоже.

Это было вчера, а сегодня ровно в полдень братья пришли в гости. Коля поставил на стол шампанское, Петя – яблоки, а Ваня – колбасу по случаю праздника. Сели на диван, расправили складки на костюмах. Девушки тоже были в нарядных платьях, которые до этого только на выпускной летом надевали.

– А вот и фото, – сказал Петя и положил карточку на стол, слева от колбасы, рядом с портретами родителей. Луч солнца лег на фотографию, девушки стали ее рассматривать. Им очень понравилось.

– Дорогая Кира, – сказал Коля, – перед лицом твоих героически павших родителей прошу тебя выйти за меня замуж.

Кира сразу не ответила, потому что понимала, что это еще не все, что сейчас продолжение будет.

– Дорогая Шура, – сказал Ваня, – перед лицом твоих героически павших родителей прошу тебя выйти за меня замуж.

Потом сказал Петя, но его слова можно не приводить, чтобы не повторяться, потому что он сказал то же самое. И вот, когда они закончили, Кира сказала:

– Дорогой Коля, я согласна.

Потом Шура:

– Дорогой Ваня, я согласна.

А потом Галя сказала:

– Дорогой Петя, я согласна и надеюсь, наши родители, а также безвременно ушедший дядя Семен были бы за нас рады.

Выпили шампанского, стали есть угощения.

– Что-то у меня голова закружилась, – вдруг сказала Галя.

Вышли на лестницу. Сентябрь за окном стоял тихий, за еще пышными кронами реки не было видно. Словно ждали чего-то, уходить не хотелось. А потом Коля сказал:

– А что, если нам допить шампанское? Как вам такое предложение?

Вернулись и посидели еще. Держались за руки, чтобы почувствовать себя родными.

В дверь постучали.

– Кто бы это мог быть? – сказала Кира. – Все в сборе.

Она пошла, открыла дверь и вернулась, а за ней вошли два офицера и двое в штатском.

– Вот вы где, – сказал штатский, – бордель устроили, пьянствуем?

Никто ничего не понял и поэтому ничего не ответил.

– Ясно, нечего тут рассусоливать. Петр Григорьевич, Николай Григорьевич, Иван Григорьевич?

– Да, – сказали братья.

– А вы им кто будете? – спросил штатский девушек.

– Мы им являемся невесты, – сказала Шура и добавила: – Мы близнецы, – как будто это что-то могло изменить.

– Вижу, что невесты. Отмечаете, значит?

– Отмечаем, – ответила Кира, как будто это что-то могло изменить.

– Ваше счастье, что пока только невесты, а стало быть, официально – никто. Комсомолки?

Девушки не ответили, потому что поняли, что никакие слова уже ничего не изменят. Но потом Галя все же сказала:

– Комсомолки, – потому что мало ли что.

– Собирайтесь, – сказал штатский братьям. Они встали и обняли своих невест.

– Это недоразумение, – сказали они, – мы же ни в чем не виноваты.

А потом наклонились ближе и шепнули на ухо:

– Сидите здесь и ждите. Мы скоро.

Уже в дверях обернулись и увидели, что сестры сидят в ряд на диване, ровно, не сутулясь.

– Мы подождем, не волнуйтесь, – сказали девушки, – вы к нам серьезно, и мы к вам серьезно.

Стали ждать. Было так страшно и так долго, что решили смотреть вперед, на противоположную стену, на стопки газет и пересчитывать их по корешкам. А попробуй пересчитай за три метра, такие тонкие! Небось не журналы! Одна, две, двести пять…

А сбилась – начинай заново. Так они сидели, а время шло, и уже хотелось, чтобы женихи вернулись. Иногда еще хотелось посмотреть друг на дружку, но во-первых, со счету собьешься, а во-вторых, когда чужие слезы видишь, свои быстрее наворачиваются.

Тут-то в дверь и позвонили. Шура пошла открывать, но оказалось не то: пионеры пришли за макулатурой. Конечно, теперь, если отдать им газеты, нечего будет считать, но все же хорошо, что пришли. Жалко, конечно, что не женихи. Ваня, Коля и Петя.

3

С тех пор прошло много времени. Антон – это я. Я вырос. Те, кто не видел меня последние двадцать лет, говорят: «Эх, потолстел», а кто последние десять: «Ну, похудел!» Я многого добился, потому что уехал из родного города. Учился, продвигался, протискивался. Ждал какую-то любовь, которая в песнях и в кино, потом женился. Потом развелся, поняв, что довольно глупо: ждать любовь, а потом жениться и продолжать ее ждать. И ни разу не был на Родине. То времени не было, то сил. Далеко ехать. Да и зачем, если все помнишь? Каждую улицу, каждую пылинку на ней. А про историю со старушками забыл. Причем, не потом, в течение своей взрослой жизни, а сразу же, может – на следующий день. Вы бы вот помнили тех, к кому зашли за макулатурой, когда есть ваша собственная, настоящая жизнь? Столько всего важного: уроки, турнир по футболу, друзья, враги…

И вот я приехал. Родителей повидать (так-то они ко мне все время приезжали), ну и вообще. Походил, сопли попускал. Прошелся по школьному стадиону. Ничего не изменилось, разве что щиты хоккейного корта теперь стояли вечно, намертво, несмотря на то, что на дворе была ранняя осень. Раньше корт устанавливали только на зиму.

По традиции мне было поручено купить хлеб. Как будто двадцать лет родители не ели его, и вот теперь, благодаря моему приезду, представилась такая возможность.

– Только не ходи на угол, как раньше, – сказала мама, – там теперь парикмахерская.

– А куда же?

– У вас за школой есть маленькая пекаренка, такая современная, с магазином, мы там всегда берем.

Налюбовавшись кортом, я нырнул в переулок за школой. Идти было приятно, потому что близко. После столицы я гулял по своему городу, как по квартире, из комнаты в комнату.

Меня обогнала симпатичная девушка в коротком красном платье, и я, конечно же, пошел за ней.

– А вы не знаете, где тут хлебный? – спросил я, потому что другого повода завязать разговор не было. Вообще, знакомиться было необязательно, за два дня пребывания здесь все равно ничего не получилось бы. Но привычка – святое. Есть девушка – надо знакомиться.

– Идите за мной, – сказала она.

Какое-то время мы шли вместе. Вскоре девушка указала на маленький дом:

– Вот он, хлебный.

И ушла.

Я подошел, поднял голову. Косой угол дома лихо разлетался в стороны. На одной было написано «улица Трудолюбия», на другой «улица Достоевского». Дверь была закрыта, я постучал.

– Мы не работаем, – ответили почему-то из-за спины. Я обернулся. Женщина с сумками собиралась уходить. – Сегодня короткий день.

Из сумок торчали аппетитные багеты.

– А где мне хлеб купить? – спросил я.

– Даже не знаю, только в супермаркете. Вы берите у меня, я тоже взяла, чтобы не пропадал.

– То есть?

– Ну напекли, а закрываемся, он все равно пропадет.

– Ой, спасибо, сколько я должен?

– Нисколько, говорю же вам, – она посмотрела мне в глаза, – все равно пропадать.

Я взял аж два багета, поблагодарил и побрел почему-то не в сторону дома, а дальше, по Трудолюбия. Впереди шел голубь, я стал кидать ему крошки. Вдруг что-то громко зазвенело, залаяло. Из-под щели в заборе на меня рычал и был готов накинуться огромный пес. Щель была широкая, он легко мог нырнуть под нее, но почему-то не нырял.

«Милицейская порода, телогрейки прокусывать», – всплыло у меня в голове. Что это за фраза, откуда? Я быстро ушел, завернул за угол и увидел этот дом. Тут-то все и вспомнилось: шестой класс, поход за макулатурой.

«Странно, – подумал я, – вот мое тело, и оно побывало в стольких уголках Земли, а этот дом никуда не двигался, стоял здесь все время, да и задолго до моего рождения стоял. Может быть, даже – до рождения чудаковатых старушек-близнецов. Они, конечно же, уже умерли, я вот тоже умру через какое-то время, а дом, если его не сносить специально, будет стоять и стоять. Мы ведь, когда путешествуем, проходим мимо разных домов, оставляем их за спиной и думаем, что мы и есть главные герои, а это все – декорация, что-то, мимо чего здорово проходить. А потом умираем, и оказывается, что много нас таких «мимо ходит». Но, с другой стороны, мы все же двигаемся, что-то видим, и наша смерть – плата за это движение, а дома, ну или, скажем, деревья, переживут нас, но и у них есть своя плата: они неподвижны. Этот дом, например, даже если захочет, с самого чердака увидит максимум конец Трудолюбия. Хотя в другую сторону – простор, есть на что посмотреть».

Я вспомнил, как мы смотрели на дальние районы, на купола Нового цирка. А вот и маленькая, спрятавшаяся за тополем дверь черного хода. Мы, когда подходили к дому, ее не заметили, а уже потом нас старушки выпустили через «вторую» лестницу, чтобы «никто и ничего». Странные они были.

Я потянул дверь, она легко отворилась. Подниматься было незачем и лень, но привычка – святое: есть дверь – надо войти. Запах в подъезде был тот же, ступеньки – те же. Я поднялся, постоял у квартиры. Два раза почти постучал. Потом постучал.

Затопали шаги, открылась дверь, и я увидел Шуру. Надежда в ее глазах сменилась на еще большую надежду, как будто я не принес ей то, чего она ждала, но мог принести что-то другое: большее, меньшее, что угодно, как будто я был хозяин ее надежды.

– Вы меня не помните? – и понял, что это глупо, я же был тогда ребенок.

– Нет, – сказала Шура.

– Мы у вас макулатуру еще просили.

Шура сказала:

– К нам пионеры приходили, но это давно было.

А потом добавила:

– Днем еще.

Она сильно постарела, но легкое девичье платье выглядело почти новым.

– Мне интересны старые газеты, – зачем-то сказал я, – у вас есть?

– Есть, проходите, пожалуйста.

Кира и Галя сидели неподвижно, глядя перед собой на стену со стеллажами.

– Мне… Мне что-то из газет, старое, – сказал я.

Кира отмерла и сказала:

– Вот, справа, видите? Там снизу за апрель-май.

Я вытащил пару газет. «Десятое апреля тридцать седьмого года, одиннадцатое…»

– Вы не подскажете, какой сегодня день? – спросил я.

– Десятое сентября тысяча девятьсот тридцать седьмого года, – хором ответили сестры.

– А вы… Вы чего-то… ждете?

– Ждем, – сказали они, – мы обещали.

Я уселся со стопкой газет напротив.

– Я… Как бы… С теми пионерами… Из кружка фантастики. Руководитель.

– А! – сказала Шура. – Здорово. Жюль Верн!

– Герберт Уэллс, – добавила Кира.

– Сейчас две тысячи десятый год, – сказал я, – это правда.

Сестры молчали.

– Хотите, расскажу?

– Война Миров, – сказала Кира, и я это расценил, как положительный ответ.

Я рассказал про перестройку, про то, что Советский Союз распался, что страна была какое-то время во власти криминальной неразберихи, но теперь, слава богу, восстанавливается, структуризируется, благодаря позитивным силам, к которым я имею непосредственное отношение, так как являюсь самым настоящим помощником депутата. Рассказал про чеченские войны, про то, как русские стреляли в грузин, и – наоборот. Про то, что дружбы народов теперь нет, что, когда во время Великой Отечественной войны русским было плохо, их приняла и дала выжить Средняя Азия, а теперь, когда плохо людям из Средней Азии, русские обо всем забыли и не очень-то их гостеприимно встречают.

Помолчали. Через какое-то время Кира сказала:

– Вы не бойтесь, мы никому не скажем.

А Шура добавила:

– Руководитель…

А потом они вместе сказали:

– Честное комсомольское.

Прислоненные к хрустальной вазе, на столе стояли портреты родителей: папин – с шашкой и на лошади, мамин – с курсов Красных медсестер, и совместный, свадебный – в овале. А рядом лежала фотография женихов: Коли, Пети и Вани. Непонятно откуда бивший луч прожег на карточке небольшое отверстие, и теперь над головами братьев, посередине паркового пруда, красовалась опаленная по краям черная дыра.

– Сколько же вы будете еще ждать?

Старушки не ответили. И я подумал, что это совсем другое поколение. Ведь они тоже были простые девушки, но когда поняли, что час пробил, что это их Ожидание, просто сели и стали ждать, и будут ждать столько, сколько нужно, и переживут и этот неподвижный дом, и меня, проходящего мимо, гордящегося своей возможностью проходить. Конечно, ни я, ни кто-то из моего класса так не смог бы…

– Мы вас через черный ход выпустим, – сказала Шура, – чтобы никто и ничего. Будете, как в фантастике – Человек-невидимка.

Я последовал за ней, но вдруг сказал:

– Да нет же! Зачем, как невидимка? Что, сейчас тридцать седьмой год? – и пошел к обычному выходу. – Я хочу, как человек, нормально спуститься.

– А не боитесь? – спросила Шура.

Я подумал немного и ответил:

– Нет.

Я давно не говорил такого хорошего «нет».

Вышел на лестницу. Замерев, неподвижно глядя на дальние микрорайоны, у окна стояла женщина в синей юбке и белой рубашке с пионерским галстуком. Я стал рядом и тоже посмотрел вдаль. Листва отражалась в куполах цирка, пахло первыми осенними кострами.

– Горохова? – спросил я, не поворачивая головы.

Я вдруг вспомнил испуг Анечки – тогда, много лет назад, как она была готова ждать сколько угодно, лишь бы не идти в квартиру. И когда я спросил: «Ты ведь подождешь, Горохова?» – она посмотрела мне в глаза и пообещала ждать. Но она не сказала: «Обещаю», а просто сказала:

– Да.

2010

Андросов

«Для процесса горенья

Спички или свечи

Кислород, без сомненья,

Нужен» – так нас учил

Старый физик Андросов,

Но никак он не мог

Высечь пламя, а после

Завершился урок.

Солнце было высоко,

День стоял на мели.

Мы помыли все окна

И домой побрели.

Я чего-то полопал,

Опрокинул компот.

Интересно же опыт

Завершить. Только вот,

Сколько спичкой ни чиркал,

Только солнце не шло

С крыши нового цирка

Вдоль реки, и светло

Было долго, и рослый

Ветер мчался на юг…

Да… Красиво… А после

Детство кончилось вдруг.

Жизнь промчалась быстрее,

Чем двойные «труды».

Я заметил, старея,

Что имею кадык,

Мутный взгляд и привычки.

А огня – нет как нет.

И поэтому спички

Снова вынул на свет.

Дохромал до балкона

И вдохнул кислород.

Спичка чиркнула, кроны

Устремились вперед,

От стволов отрываясь,

В направленьи меня.

Так закончилась старость

И не дала огня.

Ночь пришла, стало тихо,

Далеко до стволов.

Даже нового цирка

Не видать куполов.

Огонек папиросы

Замерцал в темноте,

И явился Андросов

На зеленой тахте.

«Ты теперь безобиден,

Не похитишь огня,

Ты почти что не виден.

Так послушай меня.

Вот мое откровенье

Тебе одному…

Для процесса горенья

Кислород ни к чему.

Я вам врал и доверить

Эту тайну не мог.

Только ждал, чтоб скорее

Завершился урок».

Наклонился в волненьи,

Заскрипела тахта.

«Для процесса горенья

Нужна темнота.

Кислород, он, скорее,

Водолазам нужней».

Темнота догорела,

И он вышел за ней.

2010

Ничего не скажешь

Как будто кто-то с севера, размахнувшись, бросил реку клубком к морю, и она лежала на земле широко, единственная, в чье лицо можно было вглядеться. Люди, машины и деревья с высоты казались ничтожными.

Майор полиции смотрел на реку и прощался с ней. Скоро он будет уже не здесь. В Центральном округе нашлось место. Там и этаж пониже, и должность поспокойнее. Уйдут в прошлое будни районного отделения: кражи, убийства… И все-таки было жаль расставаться с рекой, она его успокаивала, когда появлялась в прогалине облаков. Рабочее время закончилось, а он все стоял у окна, думая, как бы сохранить этот вид если не в памяти, то в сердце.

Вечер был безоблачный, и майор увидел, как снизу, с уровня сотых этажей, то есть еще от зданий, стоящих на земле, к отделению стремительно стал приближаться полицейский автобус. Пробок не было, поэтому сержант не включил сирену, только мигалку. Красные и зеленые лучи легли на стены парящих в небе домов, смешались с цветами радуги. Автобус скрылся из виду, присоединился к свободному порту. Потом по коридору застучали каблуки, и сержант ввел в комнату женщину лет сорока пяти. Она не могла сдержать слез.

– Опять, видимо, та банда, – прошептал сержант.

Майор дал женщине воды и сел напротив.

– Говорите спокойно. Каждая минута на счету. Где это случилось?

– В кафе, на Восьмой Верхней линии. Мы с мужем ужинали, я просто отошла…

– Вернулись, а его нет?.. Ну тихо, тихо…

– Пытались отслеживать, – сказал сержант, – вот тут его еще было видно.

Он подключился к экрану.

– Это 18:30… Уходят, сволочи. Отчетливо видно, как движется по направлению к реке… Здесь они его еще не выключили. Может, сопротивлялся.

Женщина не могла говорить. Она смотрела на зеленый кружок, двигавшийся по карте, словно вслед отлетающей душе.

– Потом сигнал теряется у Шестнадцатой Верхней и снова появляется в 18:41 на окраине. Но ненадолго.

Кружок замигал и исчез.

– Вы найдете его? – спросила женщина без надежды.

– Не хочу обнадеживать, – ответил майор, – как его теперь найдешь? Выключили, и все… Они, может быть, сейчас уже вообще на земле, на рынке.

– Если позвонят и предложат выкупить, – вставил сержант, – дайте знать, мы их возьмем. Но, конечно, вряд ли…

– На каком рынке? – спросила женщина.

– А то не знаете…

– Но он уже совсем немолодой, даже если они хотели его… Это же дорого не продашь…

– Память всегда в цене, – сказал майор, – тело выбросят, а память переставят в новое…

Сержант уселся рядом с женщиной и не знал, как ее успокоить. Стакан воды у нее уже был, а приобнять было как-то не по уставу.

– У меня… Все в нем было, – сказала женщина, – все мысли, воспоминания, все люди, весь мир – это был он, мой Ванечка.

– Что тут скажешь, – майор встал, – ничего не скажешь. Пишите заявление.

Сержант положил на стол бланк, куда нужно было вписать данные человека и согласие на блокировку. Женщина погладила бумагу, как лоб умирающего, дрожащей рукой обмакнула перо в чернила.

Это случилось с ней впервые. Многие меняют любимых по своей воле, или несчастный случай отнимает близкого человека. У подруги тоже прошлым летом на вокзале пропал муж. Что, как – непонятно. Искала сама, искала полиция (ничего не скажешь, хорошие ребята попались из узлового отделения), но как след простыл. Пришлось заблокировать. Или вот у брата… Три года назад… Отдыхал с девушкой на море, не уследил… Волна накрыла… Делали искусственное дыхание, удалили всю воду из легких, но так и не очнулась. Заблокировал, погоревал и нашел новую. А что поделаешь? Это раньше, в прежние века, человек мог жить один, наслаждаться одиночеством или, допустим, книгами, где заключена мудрость. Но прогресс не остановить, таков мир теперь: вся наша жизнь, все воспоминания, вся душа – в них, в любимых.

Ночью женщина не спала. То плакала, то просто сидела у окна, где они провели столько времени вместе. Это был их мир, их окно, их стена напротив. Ведь люди оттого и бывают близки, что подолгу видят одно и то же.

Наутро она отправилась в Центр Восстановления. Очень вежливый молодой человек (ничего не скажешь, сервис стал лучше) усадил ее у окна и ушел с заявлением. Она смотрела вниз на проплывающие автобусы, на реку, пила кофе и думала о том, что все наладится. Молодой человек вернулся, позвал за собой. Они прошли сквозь прозрачный коридор, даже голова немного закружилась, оттого что небо было везде, и оказались в Комнате Встреч.

– Встречайте, – сказал молодой человек, – вот он, как говорится, ваш Ваня. – Ассистенты сняли крышку красивой коробки (ничего не скажешь, научились делать). – Ничем не отличается, даже лучше стал.

Женщина погладила спящего еще где-то в черной бездне Ваню.

– Лучше? Разве он не идентичен?

– Идентичен, не волнуйтесь. Даже морщинки. Но в последние годы возникли новые технологии, просто в каких-то мелочах понадежнее. Сердце стабильнее, работоспособность. Засыпать не так быстро будет.

Облака со всех сторон окутали комнату.

– Сейчас подключимся к облаку – и все.

Он подвел ее к компьютеру и тактично отвернулся. Женщина ввела Ванин пароль, система откликнулась, раскрасила экран полевыми цветами. Стояли у окна, смотрели в пустоту.

Рубашка у молодого человека была отлично отглажена, пахла ромашкой, и женщина порадовалась за него.

Минут через десять Ваня открыл глаза, она бросилась целовать ему руку.

– Что случилось? – спросил Ваня. – Ну, успокойся. Не начинай.

Она решила отметить этот день и сделать что-нибудь необычное.

– Давай спустимся на землю, погуляем?

– Думаешь? Это же дорого. Потом месяц будем экономить.

Она поцеловала его.

– У меня есть немного денег. Ну что мы все жмемся? А жить когда?

– Ну, пойдем.

Добрались быстро. Сначала на маршрутке до окраины, где стояли старые, еще прошлого века стодевятиэтажки. Праздник праздником, а спускаться на землю в центре было в три раза дороже. Потом недолгая проверка, оплата и – вниз на лифте. На выходе их предупредили:

– Обратно – до наступления темноты. В восемь лучше быть здесь.

– Конечно, – улыбнулась женщина.

– Сами знаете, что происходит. Вы сохранялись?

– Конечно, сегодня.

Потом поехали в центр и гуляли, смотрели на птиц, которые не долетали высоко, туда, где живут люди. Ели мороженое, держались за руки.

– Я так испугалась, – сказала она.

– Понятно, – сказал он.

– А что ты чувствовал?

– Даже не знаю. Кто-то напал сзади, а потом сразу очнулся.

– Я так испугалась… Помнишь, когда мы были внизу последний раз?

– Не помню. Лет десять?

– Больше.

– Ну, прости. Это же не важно.

– Я никогда никого не восстанавливала. У меня, кроме тебя, никого ведь не было.

Так долго гуляли, что забыли о времени, и пришлось переплачивать – успевали подняться вверх только из центра.

Пока он возился в прихожей с обувью, она пробежала в комнату и зашторила окно.

– Еще ведь светло, – удивился он.

– Именно поэтому. Иди сюда.

Он смиренно подошел.

Не было большего счастья, чем проснуться в его объятиях.

Он немного похрапывал, потом открыл глаза. Захотел убрать руку, но она удержала.

– Я хотела бы жить здесь, у тебя под мышкой.

Потом поднялась, засуетилась. Вымыла его в душе, вытерла насухо, надела новые носки и чистую отглаженную одежду. Приготовила завтрак. Три яйца, тосты с маслом, кофе, джем. Он сидел такой родной и живой, такой знакомый, что она готова была остаться без одной руки, без двух рук, только не без него. Целую ночь его не было, его душа, разлученная с телом, была доверена бездушному облаку. Женщина подумала, что теперь ни на секунду не отпустит мужа.

Она отдернула шторы. Его серые глаза вдруг наполнились зеленым цветом, он замер.

– Что с тобой?

– Все хорошо.

– Ты меня любишь?

– Естественно.

– Почему не «да»?

– Не придирайся. Ты на работу?

– Я боюсь тебя оставлять.

Он не отрываясь смотрел мимо нее в окно.

– Не бойся. Я тут побуду.

– Никуда не уйдешь?

– Куда мне идти?

Это была правда. После восстановления всегда положен больничный.

– Боюсь уходить, – сказала она.

– Ну ты же не можешь быть все время со мной.

Она обернулась и посмотрела в окно.

– Что ты там увидел?

Стена соседнего дома словно прилипла к глазам. Сколько времени они провели здесь вместе, разговаривая, держась за руки, завтракая тостами, ужиная картошкой и макаронами.

Стена была так же знакома, как родинки на теле, была их третьим супругом, совместной душой. И это было очень хорошо, потому что иметь одно тело на двоих невозможно.

– Дождись меня, – попросила она очень тихо: так, чтобы он наверняка услышал.

Вышла, спустилась на площадку автобуса. Тот долго не шел. Она подумала, что вот сейчас находится так недалеко от мужа, в считаных метрах. А через минуту будет уже в ста, в километре. И хорошего в этом мало.

Конечно, иметь одно тело на двоих невозможно. Если ты куда-то отлучаешься – за хлебом, погулять на землю или просто на работу, – ты все равно отлучаешься, покидаешь любимого человека. Так устроена жизнь, что нужно ходить по делам. И чаще всего в этом нет ничего страшного: ты возвращаешься, а он сидит дома или, если куда-то уходил, тоже возвращается, вы встречаетесь. Но не в этот день.

Она стояла в кабинете майора. Ей хотелось упасть в обморок, но ноги подводили, обретя давно забытую молодую силу.

– У него были какие-то отклонения, навязчивые идеи? – спросил майор.

– Нет.

Сержант заметил, что вода закончилась, и поняв, что это спасет его, сказал:

– Давайте я воды принесу, – и ушел торопливо, чтобы хоть немного отдышаться, не смотреть на чужое горе.

– Как прошел этот день после восстановления?

– Мы пошли гулять на землю, ничего не нарушали.

– Все сбережения потратили?

– Это не важно. Хотелось погулять.

– А потом?

– Потом провели вечер дома. Утром я приготовила завтрак.

– Что последнее он вам сказал, что делал?

– Он остался стоять у окна.

Вернулся сержант, протянул женщине стакан воды. Майор сел за стол и еще раз просмотрел видео с облаков наблюдения. Там мужчина открыл окно и, улыбаясь, шагнул вперед. Не выбросился, а просто шагнул, как утром после хорошего сна делают первый шаг с кровати. Зачем человеку, только что вернувшемуся к жизни, сразу же с ней расставаться?

Похоже, не удавалось вот так просто уехать в Центральный округ, пока дело не завершено.

– Пишите заявление, – сказал он, – будем разбираться. Завтра вас жду в десять утра.

Женщина взяла перо, но чернила в чернильнице закончились.

– Я сбегаю, – сказал сержант и как только мог быстро вышел в коридор.

Майор сел в патрульную машину и отправился вниз, через облака, к стодевятиэтажкам. Спустился на лифте, показал корочку. Контролер взял под козырек, сказал:

– Поздно уже. Вы бы один не ходили.

– Служба, – ответил майор.

– Понимаю. Давно сохранялись?

Майор сохранялся утром. Но даже если бы месяц назад – все равно с того момента не случилось ничего важного, он просто засыпал, просыпался, видел перед глазами стену своей комнаты, новых знакомств не завел.

Он прошел по темнеющему холму. Все уже поднялись наверх. Там, в вышине, мигали огни патрулей. Все-таки это был рискованный, бессмысленный поступок. Охотники за памятью приходили из леса в темноте и уже сейчас могли быть где-то рядом. И хотя, случись что, его восстановили бы по госстраховке, все равно было очень страшно. Он не мог себе представить, что тот, другой, очнувшийся в Комнате Встреч, будет до конца им, майором. Да, тело до последнего обгрызенного ногтя будет идентично, сознание тоже, но это будет не тот же человек, а такой же. А он, разорванный на части, будет лежать в лесу, и дикие звери съедят его кости.

Хотелось уже оставить этот город. Река пахла ночной травой, подъемные пункты закрылись. Он проверил пистолет, прислонился к дереву и решил, что сумеет себя защитить, если нападут охотники. Лучше сражаться за ту жизнь, которая есть, чем верить в гарантированную следующую. Слева и справа никого не было. И впереди никого не было. Потом раздался треск веток, это шел не один человек. Они ступали осторожно.

И все-таки было хорошо, что он хранился в облаке, потому что очень страшно думать, что ты закончишься весь. Что бы ни случилось, он снова окажется в своем кабинете, у своего стола. Выпьет чая и, подойдя к окну, посмотрит на свою реку.

«Давно сохранялись?» – ударил ему в голову вопрос офицера на контроле. Он сохранялся утром. Но… Нет, этого не может быть… Он вдруг вспомнил, как копался в своих настройках последний раз в молодости, лет двадцать назад, и… то ли места в облаке не хватало (они тогда были еще маленькие), то ли боялся, что контролеры узнают лишнее, и… он что-то убрал из позиций сохранения, снял галочки… И забыл об этом… И вот теперь, находясь перед страхом исчезновения, не мог вспомнить, что именно. Нет, основные (новые встречи, прочитанные тексты, вкусы) – это все стояло по умолчанию, а вот дополнительные… Ему стало страшно, что он мог вычеркнуть из списка сохранения позицию «вид из окна» и что теперь если погибнет, тот другой, которого восстановят, не будет ничего знать о реке, на которую он смотрел так долго, о единственном лице, в которое вглядывался.

Он сорвался с места, его заметили и стали преследовать.

Вспомнил о пистолете, только когда добежал до пункта подъема и охотники окружили его. Пистолет дал осечку. В эту же секунду как будто тонкая ядовитая змея одновременно обхватила и ужалила шею, его потащили на лассо. Он не понимал, почему бог, если он все же скорее добро, чем зло, разрешает плохим людям убивать хороших, ведь в этом столько несправедливости. Вдруг оказывается, что нет никакой справедливости, что богу совершенно все равно, жив ты или мертв, твой земной путь и характер смерти его не интересуют, его интересуют только души, и если душа родилась на свет, ее уже не может не быть. Это устраивает бога, а если не устраивает кого-то еще, то кто не спрятался – бог не виноват.

Вдруг свет ударил с неба. Лучи патрульной машины рассекли темноту, по камням засвистели пули. Охотники страшно заголосили, лассо ослабло. Машина опустилась, и высунувшийся в окно сержант крикнул:

– Товарищ майор, я же волнуюсь!

Они припарковались к порту Центра Восстановления, майор открыл купол машины и кинулся к двери.

– Товарищ майор, все же хорошо, вы живы, зачем нам сюда?

Майор не отвечал.

«Центр работает с восьми часов, – произнес механический голос, – мы ждем вас утром».

– Полиция, районное отделение Двенадцатой Верхней. Откройте. Срочно.

Дверь открылась, они пошли по коридорам. Небо было со всех сторон, но это было черное ночное небо, и голова не кружилась. Разбуженный сотрудник Центра, совсем молодой человек, встретил их в Комнате Встреч.

– Что-то случилось, – сказал сержант.

– Я понял, – ответил молодой человек, – а что?

– Вот он знает, – сержант показал на майора.

Майор шагнул вперед. От него пахло лесной землей.

– Мне нужно посмотреть мои настройки сохранения.

Молодой человек не сказал: «Вы что, не могли подождать до утра?» или «Для этого нужно специальное разрешение». Он сказал:

– Пойдемте.

И они пошли по другим, но таким же коридорам, и майор с каждым шагом ощущал радость оттого, что он не другой, но такой же, а просто тот самый, живой. Он приник к экрану с настройками.

– Вам помочь? – спросил молодой человек. От его рубашки пахло цветами.

– Где здесь функции дома?

– Вот, в правом верхнем… Да… И вниз…

Слегка расфокусировав взгляд, боясь увидеть не то, чего ждал, майор медленно спустился вниз по пунктам. И улыбнулся. И, как крылья ангела, погладил курсором крылья галочки в окошечке «Вид из окна».

В десять утра солнце светило ярко, где-то внизу можно было разглядеть птиц. Превратившись в одно большое крыло, они пересекали реку.

– Мы все выяснили, – сказал майор.

Женщина допивала второй стакан воды.

– Пойдемте.

Сели в машину и поднялись к Верхней Трехсотой, к Центру Восстановления. Молодой человек уже ждал их.

– Пойдемте, – сказал и он.

Прошли в ту комнату, куда обычно не пускают.

– Смотрите, – сказал майор, – вот настройки вашего Вани. Везде все стоит: работа, близкие, запахи, музыка.

– Да.

– А теперь «Вид из окна». Что видите?

Женщина видела то же, что и все: галочки не было.

– Галочки нету, – сказала она, – и что это значит?

– Это значит, – сказал молодой человек, – что последнее сохранение у него произошло тридцать пять лет назад.

– Но он прожил со мной столько лет, и мы каждый день смотрели в окно, видели одно и то же.

– Да, так было. Но после восстановления все стерлось, этого уже не вернуть, потому что галочка не стояла, и вчера, когда вы открыли шторы, он вернулся к последней сохраненной версии. Он увидел в окне то, что видел мальчиком в детстве.

Женщина молчала.

– Но есть и хорошая новость, это сохранено. Хотите посмотреть?

– Да, – сказала она.

На экране заколыхались старомодные занавески. Кисть мальчика их отдернула. Потом отворила окно. Поздняя трава в саду была видна близко и отчетливо. Ничего не скажешь, качество видео у нас уже тогда было отличное. Дом стоял на земле, это был первый этаж. Трава зеленела внизу экрана, а сверху свисала ветка яблони. Какая-то птица села на землю, зашуршала клювом по листьям. Немного поодаль спиной к камере стояла на коленках девушка лет пятнадцати. Она вышла из дома, накинув только рубашку, коленки испачкала земля, девушка собирала упавшие яблоки в деревянный ящик. Потом обернулась (ничего не скажешь, хорошенькая) и посмотрела в камеру, то есть в глаза мальчику. Мальчик шагнул ей навстречу.

Женщина смотрела на экран.

– Будете восстанавливать? – спросил майор.

2017

Гастон

Это случилось в 1947 году далеко от Благовещенска, во французском городе N. Его название я не буду упоминать, потому что мог бы тем самым подвести молодого человека по имени Гастон. Сорок седьмой год был не очень давно, даже люди, жившие в то время, живут сейчас, но с другой стороны, многого, что возникло после и что мы считаем существовавшим с сотворения мира, еще не было. Никто не знал Элвиса, не полетел Гагарин, не случилось Вьетнамской войны, а ретростиль пятидесятых находился в будущем. Тем не менее, многое и тогда уже существовало. Например, пекарни и булки, которые выпекают на рассвете. Запах булок поднимался вверх в коридоре узкой улицы, где 6 мая 1947 года около восьми утра Гастон стоял на балконе. Он облокотился на ограду, пережившую обе войны, предплечья согрелись от металла, а обнаженная спина – от солнца. Еще недавно худой и болезненный, он поправился за зиму, мясо наросло на костях. Гастону нравилось, как печет лопатки, он даже лучше их чувствовал слегка обгоревшими и с любопытством рассматривал внизу все, что можно рассмотреть. Например, посетителей булочной или цветы на окнах. В видимом только с его балкона дворике в тени стен и деревьев пятидесятилетний старик складывал в сарай метлы и грабли. И Гастон еще раз опустил плечи, потом еще раз расправил и подумал, что бог здорово устроил, что ему двадцать лет и у него есть спина и лопатки. Но особенно ему нравилось, что балкон прятался за густой кроной каштана и что он мог видеть всех, а его спины – никто.

Он приехал сюда с севера. Работы дома не было, мирной профессии приобрести не довелось, а военная, снайпера, которой он научился еще мальчишкой, теперь была ни к чему.

Сначала Гастон сам не понимал, зачем покинул родные места, и в дневных и в ночных разговорах с собой твердил то же самое, что и остальным: «Заводы, шахты пустуют, не прокормишься. Пока молодой, нужно податься куда-нибудь». И с этими мыслями снялся с места, стал ездить по городам. Прошло два года. Постепенно Гастон стал понимать причину своих скитаний. Как-то в августе 1946-го он нанялся помогать одной крестьянской семье. Две недели тяжелой работы вымотали его, но больше всего вымотал страх того, что кто-то за ним наблюдает. Хозяин не давал спуску, покрикивал: «Не прячься, я всегда должен знать где ты и что делаешь». Но хозяин часто отлучался в поле или соседнюю деревню, а страх оставался. К исходу второй недели Гастон понял, что все это оттого, что деревня – не город, что тут всего-то две улицы, и человека видно отовсюду. Тогда он уехал, не дождавшись жалованья, наскоро глотнув хозяйского молока. Оказавшись в маленьком городе, он успокоился, намотав не один километр в лабиринте улиц, которые были довольно прямыми и не были лабиринтом, пока он не прошелся по ним много раз во все стороны. Но через месяц, сидя в кафе за чашкой кофе (что было его мечтой и что он мог теперь себе позволить), Гастон прочитал в газете: «Наконец-то в нашем известном на всю Францию городе пройдет осенний этап автогонок». И просидел над этими строками неизвестно сколько, а потом обнаружил, что кофе в чашке холодный. И понял, что город, который казался таким невидимым, с такими запутанными улицами, оказывается, «известен на всю Францию». Он дошел до табачного магазина, купил карту. Ну… На всю – не на всю, а на карте город был обозначен. Гастон сел на поезд и уехал в южную сторону.

«Глупость какая, – думал он, – война давно закончилась, не может же это быть оттого, что я сам столько времени просидел в укрытии, высматривая других».

Карта была составлена на совесть. Даже когда вечером в окно можно было едва разглядеть название самой маленькой станции, которой никто и знать не должен, Гастон брал лупу и в последнем уходящем свете находил ее название. И вот однажды после долгой уже дороги поезд остановился. Тяжелый состав затормозил, крыши показались из-за здания вокзала. Контролер объявил три минуты стоянки. Гастон высунулся в окно посмотреть название и не обнаружил его. Посмотрел на карту и тоже ничего не нашел. Вернее, была там на железнодорожном пунктире какая-то точка, но самого названия – нет.

– Что это за город? – кинулся он к контролеру.

– Не могу вам сказать, ничего не написано на вокзале.

– Но вы же должны знать, что мы проезжаем.

– Должен, – улыбнулся контролер, – но не знаю. Я на этой линии в первый раз.

Из низины мимо закрытого на зиму фуникулера Гастон поднялся к улицам. Поезда уже не было видно, и вообще ничего не было видно. Он решил потратить деньги на завтрак и забрался ночевать на какой-то чердак. Укрыл ноги свитером, согрелся и подумал, что никто не знает, где он сейчас. И проспал до позднего утра, так что его разбудили не холод и птицы, а люди, торопящиеся по своим делам.

Он прожил в N всю осень и зиму. Конечно, у города было название, но на карте его не было, и вообще, спроси у кого во Франции, вряд ли кто-то ответил бы, что слышал о нем. Все вещи в мире делятся на те, которые есть и которых нет, но с N так получалось, что он вроде был, и в то же время его немного не было.

Зима прошла как один день, а когда закончилась, Гастон даже не вспомнил, чем занимался. Он подрабатывал за еду и ночлег в автомастерской. Бесконечно что-то откручивал и прикручивал, но словно спал. И еще потому так могло казаться, что за зиму ничего не произошло. Хозяин спросил сначала, кто он, и Гастон сказал:

– Я с севера, ищу работу.

И хозяин взял его, как будто это было именем и документами. Из маленького окна комнаты, где Гастон спал, была видна крепостная стена. В феврале на ней полежало немного снега, а до и после это была просто стена. И вот наступил март. Одновременно с теплом навалилось много работы, Гастон тоскливо посматривал в сторону центра. Там по субботам шумел рынок, на улицах, убегавших лучами от мэрии, находились бары и даже кинотеатр. Но ходить туда не было времени. А в начале мая хозяин умер. Пришли несколько родственников. Гастон помог обмыть тело, съездил с ними на кладбище, а потом даже был приглашен в дом. Ему выдали немного денег, налили стаканчик.

– Муж ценил вас, – сказала вдова, – говорил, что вы очень спокойны и очень наблюдательны. Смотрите на механизм и видите как будто каждую деталь отдельно. Такие люди редкость.

– Спасибо, мадам, – сказал Гастон.

Он с интересом рассматривал столовую, где наравне с большими тарелками и вазами красовались на полках мячи регби и фотографии команд, словно семейные. И потом уснул последний раз в своей каморке, опечаленный воспоминаниями о теле хозяина. Потому что впервые видел мертвеца не издали и впервые опускал его в землю.

Весь следующий день он проходил в поисках работы. Оказавшись на вокзале, обнаружил, что названия на фасаде не появилось. Впору было усомниться в реальности существования города, ущипнуть себя и проснуться наконец от этой зимы. Но все вокруг было очень реальным: подпекшаяся к вечеру трава, полицейские или, например, булочник, который закрывал лавку и раздавал непроданный хлеб бродягам. Все это было реальным и тоже никак не называлось. Посмотрев на птиц, Гастон направился в центр. У него было немного денег, так что он решил посидеть в баре и, может быть, сходить в кино. Таща себя, как нагруженную телегу, уже уставший, он поднялся по мосту. Тут ездили машины, велосипедисты, все щебетало, как те привокзальные птицы, и витрины отражали закат. С одной стороны, было грустно оттого, что умер человек, негде ночевать и нечего есть, но с другой – вот он, этот вечер, стоял перед ним свежий, теплый, живой, и хотелось просто дать съесть себя с потрохами, а думать после. Милая девушка закрывала один из магазинов. Гастон хотел было спросить совета, в какое заведение лучше отправиться, но потом подумал, что может обидеть ее таким вопросом, предположив, что она разбирается в барах. И не стал спрашивать.

И вскоре присел на открытой веранде бара «Крылатый муравей». Он не торопясь пил пиво, когда к нему подошел человек в костюме. Человек ничего не говорил, но и не уходил.

– Добрый вечер, месье, – сказал Гастон.

– Добрый вечер.

– Мы вроде бы незнакомы.

– Вы заняли мое место.

– Могу пересесть, – сказал Гастон.

– Сидите, сидите. Просто сюда никто никогда не садится. Могу я узнать, почему вы выбрали этот стол?

Гастон глотнул пива и сказал:

– Я сижу по солнцу и против ветра. Солнце падает на остальных, бьет в глаза, я же их прекрасно вижу. А ветер – наоборот. Он дует сюда, и никто не чувствует моего запаха.

– У вас какой-то особый запах?

– Сегодня не слишком отличный от остальных, – сказал Гастон, поднял вверх пустой стакан и засмеялся. Незнакомец тоже засмеялся. Выпили еще, а потом он сказал:

– Хочешь поработать?

Поверив в свою звезду, Гастон потратил франк и переночевал в ночлежке на свежих простынях. Утром он разыскал неприметный кирпичный домик, утопленный в линии других домов. Здесь на юге это было необычно – встретить здание из кирпича. Гастон полюбовался на него некоторое время, не испытал никаких чувств и вошел. Бюро находилось на первом этаже.

– Мы – статистическая компания, – сказал вчерашний незнакомец, – работа у тебя будет простая. Смотри, – и он отдернул шторку, – это план города. Вот это – старая часть, вот это построили в десятых годах, до войны, а тут, у железной дороги, видишь?

– Нет.

– На карте – ничего. А в действительности там строят все, кому не лень. Вот ты говорил: у нас на вокзале названия нет. А там целую улицу уже построили, и она нигде не обозначена.

– Понимаю, – сказал Гастон, – карты устарели.

– Именно. Нам платят компании по продаже жилья: нужно понимать, что где есть, чтобы сформировать рынок. Ты завтракал?

– Сказать так было бы преувеличением.

– Вот аванс, позавтракай и дуй туда, это будет твой сектор.

Со спокойным сердцем, впервые за долгое время не думая, что ест сейчас свои деньги, Гастон сел в небольшой кофейне на углу и заказал омлет. «Это хорошее утро, – подумал он, – нужно его запомнить». Собственно, это была не кофейня. Хозяйка продавала все что могла: газеты, сигареты, лотерею и заодно готовила. Пока Гастон ждал, один, а потом еще один мужчина зашли. Один уселся пить кофе снаружи, а другой один взял пиво и забрался в темный угол у двери на кухню, куда уходила хозяйка. Было понятно, что оба живут поблизости и знают друг друга, но каждый поздоровался с Гастоном так, как будто он тоже их старый приятель. Ему понравилось. И не само приветствие, а то, что можно было на минуту оказаться для кого-то своим, побыть оседлым и, оставаясь свободным, уйти дальше по улице, прочь от засаленных пиджаков и скрипящих стульев, таких милых, если смотреть на них полчаса, а не всю жизнь.

Теперь предстояло пройти через центр и мосты в дальнюю часть города, где река делала крюк и выводила к железной дороге. Солнце показалось из-за домов, ударило в глаза и прочертило линии сразу двух улиц. Он думал некоторое время, по какой пойти, и в результате пошел по левой, где было больше солнца. Нанявший его господин приказал особо следить за домами, выходящими на солнечную сторону, они стоили дороже. И Гастон начал свой путь, глядя на верхние этажи, которые уже вовсю белели, желтели под утренними лучами. Приободренный завтраком, он быстро прошел вниз и оказался на центральной площади.

Перед тем как увидеть гору, он увидел двух старушек, семенящих под ручку навстречу. Где бы он ни бывал, всегда встречал таких: упорно живущих, упорно куда-то идущих – безмолвные пары старушек ростом с одиннадцатилетних девочек. Только на севере они всегда ходили в теплых чулках, а здесь – с голыми ногами, так что причина их черепашьей ходьбы сразу становилась понятна, вздувшиеся вены оплетали голени, как змеи. И всегда эти старушки были похожи друг на друга, наверное, были сестрами. И это тоже казалось Гастону странным, потому что он никогда не встречал столько сестер ни в молодом, ни в зрелом возрасте. И после старушек увидел гору.

Ему не нравились эти южные города «под горой». Человек должен быть свободным, ходить и теряться в улицах без конца и начала, где выше крыш есть только небо. А горы нависали над городами, как старая жестокая мать, сторожащая своего ребенка. Гастон помог пожилому сорокалетнему мастеровому поднять упавший велосипед и водрузить на него рассыпавшиеся вещи. Пять минут они собирали и притягивали ремнями множество коробок, инструментов и даже тюк с тряпьем. Над тонким велосипедом выросла гора, сковавшая его, а потом мастеровой уехал. Припекало, камни нагрелись, и Гастон постоял немного. И потом пошел в тенистый сквер, прощаясь с теплом, как будто покидал песчаный пляж.

В сквере на лавке сидел мальчишка, сбежавший с уроков. Мальчишка неторопливо откусывал от багета, торчащего из портфеля, и смотрел в одну точку. И больше ничего. Гастон даже немного пожалел, что он не такой юный, беззаботный, что многого уже не будет в его жизни, по крайней мере, впервые. Судя по карте, которую показал ему господин в бюро и которую он запомнил навсегда, там дальше за сквером находились трамвайные пути, школа и рынок. Так и оказалось, и вообще, возможно, на карте чего-то не было, но то, что было, составители отметили с точностью до метра. День стоял будний, и скаты рыночного павильона отбрасывали тень впустую, просто так, ни для кого, даже коты предпочли укрыться под автомобилями.

Школа выглядела как тюрьма – безмолвной и смирившейся. Гастон подумал о том, что хоть у него и хватает в жизни проблем, тем не менее он куда-то идет, до него никому нет дела, а дети заколочены за дверьми школы, как за крышкой гроба, и деться им некуда. Не испытав никаких чувств, Гастон пошел дальше. Птицы пели все громче, трамвайные пути привели в богатый район. За собором легли и устремились к реке улицы с магазинами, парикмахерскими, кинотеатрами. Вот уж где было много солнца. Оно освещало дома откуда пожелаешь: прямо, сбоку, отражаясь в соседних зданиях. Но это был центр, давно нанесенный на карту, а идти предстояло к окраине. Гастону нравилась такая работа: он гулял, и ему еще платили.

Всего и не перечислишь, что он увидел в этот день. Например, отличную спортивную площадку. Парни чуть моложе его играли в футбол. Мяч улетал далеко, а иногда ударялся о металлическую сетку прямо около лица, так что приходилось отклоняться. И на несколько мгновений еще оставался запах мяча, а сетка звенела. Потом стало жарко, Гастон решил отдохнуть и посидел немного на тротуаре в тенистом переулке. Бездомный или не слишком любимый хозяевами пес уткнулся ему в ботинки. Было жалко покидать его, пес словно просил остаться, но это был просто один из множества переулков, и присел тут Гастон случайно, он спешил по делам, так что пришлось отвести взгляд и уйти. Жизнь, стоящая на якоре, приписанная к своим тротуарам и подъездам, оставалась за спиной и, став ненадолго осязаемой, опять превращалась в тень, во что-то, мимо чего ты проходишь, такой же случайный и чужой. В окне парикмахерской на мгновение мелькнуло лицо, похожее на Гастона, так что он сразу и не понял: был ли это другой человек или зеркало. Впрочем, конечно, это был кто-то другой: сидел в кресле, клочья волос разукрасили накидку, как горностаевую мантию, голова нелепо вывернулась на худой шее.

Потом, прижимаясь к домам, пропуская грузовики, Гастон дошел до моста через реку, бурлящую под самим мостом и тихо огибающую зеленые острова с невысокими деревьями. И вот он увидел цель своего путешествия – улицу у железной дороги. Выстроена она была бестолково: стелилась вдоль путей, обходила петляющий канал и одной выходящей на солнце стороны не имела. Осторожно заходя против ветра, Гастон обошел новые дома. Солнце падало уже только на верхние этажи. Вообще тут, если не считать шума поездов, жить, наверное, было хорошо. Итого: девять новых домов, один даже из кирпича. Расположение Гастон запомнил. Его наниматель предлагал взять с собой бумагу и карандаш, но кто же зарисовывает карту на месте! Все нужно запомнить, а нарисовать потом, когда вернешься и будешь в безопасности.

Сделав работу, Гастон купил хлеба, самый дешевый багет, спрятал его в сумку и пошел к железной дороге. Она находилась в низине, а по бокам лежали зеленые холмы. Дальше, по ту сторону, в направлении леса, уже не было ничего, и Гастон подумал, что он сейчас самый крайний человек в городе. Он лег на траву, поел хлеба и уснул. Может быть, даже не совсем уснул, потому что лежал и думал, что ему нравится спать. Трава была очень мягкая, а ветер теплый, а потом Гастон проснулся. Солнце почти село за гору, дома стояли в холодной тени.

Никогда до этого не чувствовав счастья, Гастон подумал, что сейчас почти счастлив. Ему нравилось то, что он спал, а потом проснулся. Может быть, не совсем проснулся, потому что еще какое-то время не мог понять, где он и даже – кто он.

Не испытав никаких чувств, Гастон встал. День завершился. Потемнели светлые дома и почернели темные. Запах тины со стороны канала стал острее. Нужно было возвращаться. И он бы вернулся, если бы, поворачиваясь, не поймал краем глаза отблеск света с той стороны железной дороги, оттуда, где ничего не было. Присел. Кто-то пытался ослепить его, сбить с толку. Или наоборот – плохо замаскировался и выдал себя. Гастон просидел на корточках, не двигаясь, минуту и мог бы, конечно, проползти по траве к домам, а там затеряться, но что-то его останавливало, не все было понятно.

Вот что: солнце к тому времени уже скрылось за горой и не могло отразиться ни в стекле, ни в зеркале. Значит, попавший на него свет не был отраженным. Что это был за свет?

И Гастон осторожно спустился с холма к рельсам, а потом взобрался на противоположный холм.

Он не знал, чему больше удивляться. Здесь, по другую сторону дороги, было совсем не темно. Не сказать, что эта земля лежала в низине или, наоборот, на возвышенности, но тут еще стоял светлый вечер. И объяснения этому не было. А второе: там, где на карте был обозначен лес, начиналась новая улица. А за ней, похоже, еще и еще… Светлые дома сияли, как листы бумаги, а темные не многим от них отличались. Что это за улицы, почему их не было на карте? Да и булочник, час назад продавая хлеб, махнул рукой в сторону железной дороги и сказал: «До войны оттуда дрова возили, а теперь у нас котел – хорошо, не надо в лес ходить». Дома, возникшие ниоткуда, не выглядели даже новыми, каждому можно было дать по нескольку десятков лет. Хорошо отремонтированные торцы, слой к слою покрашенные, говорили о давней и основательной жизни.

И, как мальчишка на кладбище ночью решается на первый шаг в темноту, в черный и твердый воздух, так Гастон пошел вперед по улице. Он подумал, что теперь разбогатеет: ему обещали платить за каждый новый дом. Тут же была целая неизвестная часть города – а это получалась кругленькая сумма.

Однако если город N хоть и не имел вывески на вокзале, хоть его, спроси во Франции любого, никто бы и не вспомнил, тем не менее он все же существовал, у него было имя, а на улицах – названия. Здесь же закончилась уже третья улица – и никаких тебе табличек, а этого не может быть, потому что надо же как-то доставлять почту. Встречающиеся люди не обращали на него внимания, тащили тележки, несли портфели, шли парами и шутили. Пышное дерево встретило Гастона на пересечении двух улиц. Оно стояло незаслоненное домами. Небо светилось голубизной сквозь тонкую простыню облаков, но понять, где солнце, было невозможно, такой плотной была эта простыня. Гастон не мог понять, куда солнце движется и как скоро сядет. И направление ветра тоже было неясно. Даже по листьям сияющего дерева Гастон не смог определить его. И пошел по одной из улиц, впервые в жизни не думая, почему выбрал именно ее. Просто шел дальше и дальше. И бросил считать дома, потому что их было слишком много.

У ремонтного гаража прохаживался аккуратный полнеющий семьянин, а в глубине за воротами механики копались в его «Ситроене». Семьянин делал мелкие шажки, обходя лужицы воды и масла. Он как будто устал и, конечно же, был не рад, что автомобиль поломался, но как будто немного и рад, потому что вот – автомобиль поломался и теперь есть час перерыва в заведенной по кругу жизни, его час. Гастон сразу это понял, хоть и взглянул в сторону гаража мельком, выходя с небольшой улицы на большую. Машины шумели и пропускали друг друга, как в больших городах, и вообще, тут было много всего: ресторан, какие-то магазины, ремонт часов. В витрине цветочного белели тюльпаны. Они так шли этому вечеру, что Гастон остановился и глядел на них до тех пор, пока белые лепестки не стали удаляться. Это хозяйка потянула вазу на себя, чтобы вытащить несколько штук для продажи.

«Удивительно, – подумал Гастон, – все, что вокруг происходит, и как меня сюда занесло. И району-то этому быть здесь не положено, и дневному свету тоже». Но настолько реальными были семьянин с его туфлями в лужицах масла, дерево и женщина с тюльпанами, что иллюзорным стал казаться тот мир, откуда Гастон пришел полчаса назад и где до этого прожил двадцать лет. Он покрутил головой и понял, что ни разу с тех пор, как попал сюда, не видел горы́. Не сказать, что даже высокие дома могли бы ее загородить, но вот факт – она словно пропала. И впервые с тех пор, как покинул родные края, Гастон вздохнул свободнее – она больше не мозолила глаз, не притягивала, выше крыш было только небо. Только Гастон не знал, хорошо ли это с точки зрения покупателей недвижимости. Может, кому-то важен именно вид на гору. Шелест новых, еще невидимых деревьев позвал его в глубь улицы Христофора Колумба. У одной улицы почему-то было название. И шелестело не одно дерево, а сразу много, как шумят волны на море.

Район был отличный. Линия трехэтажек цвета слоновой кости выстроилась лицом к реке, деревья росли чуть ниже, так что и смотреть на них было приятно, и реку ничто не загораживало. Гастон постоял некоторое время, глядя на листья. И дальше лежали еще улочки, и пройти можно было по любой из них, но по всем пройти все равно бы не получилось. В начале каждой лежала прохладная тень, она темнела дальше, ближе к изгибу в глубине. Но все улицы были параллельными и длинными, так что, пойдя по одной, ты уже точно знал, что вряд ли вернешься пройти по другим. И Гастон побрел по той, которая была ближе.

Он шел, задирая вверх голову, глядя на еще светлые мансарды. Коты подавали голос и показывались в гуще цветов, смотрели вниз и снова пропадали. Люди тоже показывались и пропадали. И тут Гастон понял, что сам уже не понимает, куда идет, потому что запомнить все эти изгибы и повороты, площади и деревья было невозможно. Он шел просто потому, что еще было светло, потому что пока светло – нужно ходить, он тратил этот день, как самолет вырабатывает топливо, кружась над аэродромом. И тогда, словно в помощь ему, начало темнеть. Все же гора где-то пряталась, потому что темнеть стало быстро, такого не бывает, когда солнце постепенно садится за горизонт на равнине. И это было хорошо, потому что стало наконец видно направление теней, понятно движение солнца – где оно останется в последний момент. На самой улице не было уже ничего, кроме тени. Глядя на отражения в окнах мансард, Гастон ускорил шаг. Там, немного выше, дальше от реки, должно было находиться место на самой что ни на есть солнечной стороне. Он пересек небольшой мостик, который выглядел совсем как часть улицы, и только по журчанию воды внизу можно было догадаться, что это мостик. Пожилая женщина посмотрела на него из окна мягко, как мать, и Гастон решил, что это хорошо, что он пошел здесь.

Улица петляла и вывела на небольшую площадь, где с одной стороны находились площадка для игры в pelote basque и стоянка, а с другой, на зеленом пригорке, старая скамейка. Гастон сел на нее и увидел последний на сегодняшний день свет. Но произошло это очень странно. Гастон смотрел на крышу самого высокого дома, где должны были оказаться лучи, и ничего не обнаружил. Зато от стоянки, ломаясь и пропадая в траве, к нему пополз оранжевый зайчик. Добрался до скамейки, а потом лег Гастону на грудь и пропал быстрее, чем тот успел испугаться.

Света, то есть лучей света, больше не было. И тут же темнота, то есть лучи темноты, стали заполнять все вокруг. Легли на машины, на стены, а несколько – на лицо Гастона. Он немного отдохнул, успокоенный ими, потом встал и побрел на голоса в сторону бара. Постоял рядом с террасой, глядя на курящих и пьющих людей, и подумал, что тоже хотел бы немного посидеть, как будто он свой, как будто у него есть неподалеку дом, и бар под домом, и свободный вечер. Взял бокал красного, вернулся, сел за столик.

– Добрый вечер, – сказал он соседям устало, чтобы больше походить на своего. Ему улыбнулись и продолжили пить и курить.

Не успел Гастон сделать несколько глотков, как стало совсем темно. В доме над баром открылось окно, и женщина, высунувшись, заговорила с проходящей мимо молодой парочкой. Они весело пообещали встретиться как-нибудь, попить вина и «все рассказать». Соседи слева и справа говорили тихо, не навязывая Гастону свою жизнь. У тех, что слева, пошла уже вторая бутылка. Так прошло много времени, и Гастон обмяк, ощутив себя своим, но только это была не правда, а игра, и всем было куда идти потом, а ему – нет. С непривычки повело от вина, и он пошел в туалет умыться.

В коридоре за шторой стояли швабры и бочка с пивом, а еще дальше находились почему-то две туалетные комнаты. Гастон вошел в одну, умылся. Он посмотрел на себя, на крашенную, может быть, еще до войны стену в отражении, вытер лицо чистым полотенцем. Лампочка светила слабо, и все, что было видно, было видно плохо.

Тогда Гастон почувствовал себя счастливым и запер дверь. Он вдруг каждой капелькой крови ощутил, осознал, что никто не знает, где он сейчас. Ни близкие, ни дальние знакомые, ни враги, ни друзья. Конечно, за полгода его жизни в автомастерской этого тоже никто не знал. Но тогда таких мыслей не было. И это была словно подготовка, первая ступень, а случилось все сейчас. И действительно: если даже о городе без названия никто во Франции не знал, и жил там Гастон без документов, безымянным двуногим в спецовке, то об этом районе, лежащем по ту сторону железной дороги, не знали даже в городе без названия. И бар находился теперь уже точно в лабиринте улиц, так что его не найдешь ни специально, ни тем более случайно. Вдобавок ко всему Гастон ушел с террасы и находился сейчас в туалете. И штука в том, что туалета было два, то есть, если бы кто-то постучал и понял, что занято, он не стал бы стоять, и следующий не стал бы стоять, никто не стал бы торопить Гастона. Вот и получалось, что никто, вообще никто не знал, где он сейчас, и это могло длиться еще минуту, и пять, и десять. Облокотившись на стену, Гастон дышал полной грудью.

Потом он отпер дверь и через бочку и швабры вернулся к людям, сел на свое место. Его соседи ушли, а вместо них слегка поодаль присел и навис вопросительным знаком над бокалом какой-то пьянчужка.

Потом уже никого не осталось, хозяин поднял пьянчужку, помог ему отсчитать мелочь и поставил на улице в нужном направлении, как будто на рельсы. Гастон поднялся и отошел, чтобы посмотреть на террасу со стороны. Место, где он только что сидел, пустовало, теперь его не было и там. Хозяин запер бар, ушел, Гастон остался один. Окна вокруг погасли, и тогда кто-то спросил:

– Что ты не уходишь?

Но никого не было видно. Тогда женский голос повторил:

– Почему ты тут стоишь?

На одном из стульев, сливаясь с цветом стены, сидела девушка. Она поправила волосы, ее рука прочертила на мгновение темноту, как светлячок.

– Простите? – сказал Гастон.

– Пил один, а теперь не уходишь. Тебе некуда?

– А… Спасибо, все хорошо.

– Ты потерялся? Кто-нибудь знает, где ты? – спросила девушка с тревогой.

– Никто, – ответил Гастон с радостной улыбкой.

Зазвенел бокал, девушка встала и подошла ближе. Это была та самая девушка, которую вчера он постеснялся спросить о том, в какой бар пойти. Она была немного пьяна.

– Что ты там думаешь? – спросила она.

– Ничего такого.

– Ну, ты хороший человек?

– Да.

– Тогда пойдем, поспишь нормально.

Они прошли много кварталов, и там, видимо, у реки, настолько было свежо, девушка открыла дверь, скрытую в каменной стене. Во дворе в ноздри ударил запах листвы то ли деревьев, то ли кустарника, и потом они поднялись по узкой лестнице в маленькую квартиру. Девушка заперла дверь, и это было даже лучше, чем туалет в баре. Правда, теперь девушка знала, где он, но она не знала, кто он, а значит – никто не знал, где он сейчас.

Утро наступило позже, чем могло бы – только с пеньем птиц, только звуками, а света не было, и тогда Гастон отворил ставни. Свет хлынул в комнату сразу во все углы. На севере даже занавесок не вешали, там радовались любому солнцу, а здесь избалованные южане от него прятались. Он вышел на балкон, облокотился на уже теплую ограду, пережившую две войны, стал вдыхать запах хлеба и смотреть на посетителей булочной, на цветы на нижних этажах. В видимом только с его балкона дворике в тени стен и деревьев (все-таки это был не кустарник) пятидесятилетний старик складывал в сарай грабли. Гастон подумал о том, что хорошо, что он не старик, и расправил плечи. Спину пекло, Гастону нравилось, что ему двадцать лет и что у него есть спина. Но особенно ему нравилось, что балкон прятался за густой кроной каштана, и он мог всех видеть, а его и его спину – никто. Конечно, было несколько мест, например, у булочной и у водопроводного люка, откуда его можно было заметить, задрав голову, но что бы они там разглядели: только белые вспышки тела, изредка появляющиеся в проблесках листвы.

Вот такая история случилась давным-давно, там, куда вам ни за что не добраться: в 1947 году, во французском городе N, далеко, далеко от Благовещенска, от этого едкого тумана, приходящего утром из-за реки, от солнца, никогда не добирающегося до зарешеченного окна, где запах лекарств впитался в стены комнаты и коридоров: ближнего, с двумя туалетами в конце, и других, дальних, куда санитары никогда не пускают. Такая история произошла с молодым человеком по имени Гастон, которым я никогда не стану.

2017

Почерк

1

Маяк – на то и маяк, чтобы его было видно издали. И этот тоже было видно, но только со стороны моря. Моряки могли любоваться его красотой; тем же, кто шел от деревни, мешали скалы. Сначала нужно было приблизиться, найти тропинку, а потом ты утыкался в округлую белую стену и только задрав голову, мог понять, что это маяк.

Почтальон вышагивал ровно, размеренно. За долгие годы он знал, как распределять силы, чтобы преодолеть три километра от деревни. Велосипед был бесполезен дальше поворота у пещер. Красивые, ноздреватого камня пещеры какого-то очень мезозойского периода служили границей между цивилизацией и свободой. Почтальон предпочитал убивать обувь, а не велосипед и ходил пешком. Плоские ботинки взывали к хозяину, молили о пощаде, но он шел по ухабам, представлял, как выглядит на фоне пейзажа.

Зато на маяк он ходил без сумки, потому что всегда нес только одно письмо. Так было и сегодня. Белая стена в который раз неожиданно возникла перед глазами, чайки зазвучали громко. Смотритель жил здесь один, он спускался медленно, так что можно было отдохнуть на скамейке. Поздоровались. Смотритель предложил чаю.

– Всегда забываю принести чай вниз, – сказал он, – какой тебе интерес после дороги еще вверх топать?

– Это непринципиально, – ответил почтальон.

Смотритель расписался в получении, засунул письмо в карман.

– Как там в деревне?

– Все хорошо.

– Ну хорошо.

Почтальону нравилось вести умные разговоры, это было вознаграждением за долгий путь.

– Если хотите ответить, я могу подождать. А то ведь только через две недели приду.

Письма приходили раз в две недели, в понедельник.

– Нет, не стоит. Пока прочитаю, пока обдумаю. Не хочу тебя задерживать.

Почтальон ходил к смотрителю десять лет, и ни разу тот не написал ответ.

На обратном пути ветер подгонял, идти было легко.

Через две недели листья усеяли дорогу, пришло новое письмо с изображением паровоза на марке. Казалось, ни свое отражение в зеркале, ни свой почерк не были так знакомы, как этот почерк на конверте. Буковка к буковке, ни помарки, ни кляксы.

Почтальон накинул шарф и пошел. Теперь к красоте его плаща, фуражки и походки добавилась красота развевающегося шарфа. Он опять долго ждал у маяка. Дверь казалась замурованной, как будто это дверь тюрьмы, как будто кто-то запер смотрителя, и было даже удивительно видеть, что в результате он сам отпер ее изнутри.

– Тяжело сюда ходить, – сказал смотритель, – я же понимаю. Мне даже неудобно.

– У вас тоже сложная работа. Сидите в одиночестве, я бы так не смог. Но зато – маяк. Без него никуда.

– А знаешь, не приноси каждый раз, – смотритель постучал своим ботинком в подошвы почтальонских, – а то я тебе уже не одну пару должен, я столько не зарабатываю!

Посмеялись.

– Нет, правда, наберется несколько, тогда приноси.

– А вдруг там что-то срочное?

Смотритель подставил лицо дождю, проглотил немного воды.

– Да нет.

Почтальон обиделся.

– Это не по инструкции. Есть письмо – нужно доставить и расписаться. Вы же свою работу хорошо делаете.

На этот раз смотритель принес ему чашку. И они сидели на лавке, почтальон пил горячий чай, а смотритель – холодную дождевую воду.

Прошло еще две недели. В понедельник пришло письмо. На этот раз на марке был изображен цветок фиалки. За десять лет удалось познакомиться со множеством редких животных, исторических деятелей и стран. Сегодня он узнал, как будет фиалка на латыни. Спрятал письмо, надел перчатки, а проснулся уже вечером, там же, на почте, за столом, совершенно больной. С трудом дошел до дома. Жена расстелила постель, растерла его и напоила чаем. Засыпая, проваливаясь в болезнь, он представил, что пьет чай на скамейке, и хоть этот тоже был вкусный, там, у скал, к чаю прилагались еще умный разговор и крики чаек.

Болезнь продлилась долго, а когда отступила, за окном лежал снег. Жена подменяла его, разносила письма по деревне, но, конечно, к маяку не ходила. Он поспешил на почту и обнаружил еще три письма. Стало стыдно: получалось, что он не пришел вовремя именно после того, как заявил о своей принципиальности. Взял письма, вышел на дорогу. Пещеры уже свистели по-зимнему, птиц на деревьях не было. Как лист недорогой почтовой бумаги, октябрьская земля белела, на ней можно было написать очень много важного. Прикрываясь ладонью от ветра, не сбавляя шага, почтальон изучил конверты. В Австралии оказались хорошо развиты железные дороги, в Эдинбурге тоже есть гора, а на милого тюленя просто приятно смотреть. Пройдя по тропинке между скал, он увидел округлую стену маяка и посмотрел вверх. Обычно в это время свет уже горел, но сегодня не горел. Он задергал рычаг со звонком. Смотритель не спустился ни через пять, ни через десять минут, в пору было волноваться. Тяжелая, будто тюремная, дверь была заперта. И вдруг в щели между камнями он увидел ключ, как будто специально оставленный смотрителем. Открыл замок и впервые за десять лет поднялся по лестнице.

Запах свободы и свежести сначала пропал. Пахло сыростью, как дома в погребе. Только выше, там где гуляли сквозняки, дышалось проще, маяк снова становился самим собой. Почтальон ни разу не задумывался о том, где живет смотритель. Тот просто спускался, и казалось, что живет он наверху, прямо среди своих прожекторов и рефлекторов. Наверное, в маяках вообще не живут, наверное, должен быть небольшой домик где-то рядом. Но почтальон знал, что домика не было. Он добрался до самого верха. Море открылось с непривычной точки зрения, таким красивым он никогда его не видел. Только не было той защищенности, которую можно было предполагать: когда шторм, ветер, а ты любуешься ими из укрытия. Наоборот, ветер здесь чувствовался сильнее, стекла гудели, а некоторые даже звенели. И никого не было. Почтальон пошел вниз и вдруг увидел маленькую дверь, которую не заметил раньше.

– Болеете? – спросил он. Смотритель лежал под одеялами, на столике стояли пустые чашки, были рассыпаны лекарства и еще какие-то целебные травки. Смотритель не ответил, он плохо себя чувствовал. Сейчас все болели. Почтальон прибрал мусор, навел порядок. Понял, что и как устроено в каморке, поставил кипятить воду. Когда он поправлял одеяла, то увидел в руке смотрителя листок со знакомым почерком. Он никогда не видел самих писем, только конверты и только то, что могло быть написано на конверте. А здесь, на листке, было много слов, в которых были наверняка все знаки препинания, все буквы алфавита.

– Я сам болел, – сказал почтальон, – так что, извините, принес все сразу за прошедший период.

– Меня больше волнует работа маяка, – ответил смотритель, – там нужно включить разные штуки, я вам объясню.

В лихорадке он стал обращаться на «вы».

Почтальон все внимательно выслушал, даже начертил на бумажке, поднялся к лампам и включил их с трепетом мальчишки, которому доверили штурвал на корабле. Когда вернулся, то увидел, что смотритель разорвал один из конвертов, но был слишком слаб, чтобы даже приподняться.

– Я… Могу почитать… Если нужно.

Голос почтальона задрожал, казалось, что происходит что-то очень важное и очень неправильное. Смотритель кивнул. Почтальон взял листок из его рук. Он не мог начать не то что читать, а даже смотреть на письмо. Потом решился.

– Милый Александр… – начал он.

– Стой! – вскрикнул смотритель. – Ты что!

Почтальон остановился.

– Не так!

– Что «не так»?

– Как ты читаешь?

– Я… Просто читаю вслух. Для вас.

– Дай!

Почтальон дал ему листок, и смотритель поставил указательный палец на конец письма, на самые последние строки.

– Отсюда!

Что бы это могло значить? Он же не был сумасшедшим. Это все лихорадка.

– С конца и медленно. Если я подниму руку, сразу останавливайся!

Ну… хорошо… Он начал.

– …Прощайте… и помните, как сильно я вас…

Смотритель снова вскрикнул, поднял руку:

– Давай другое!

Почтальон, не отрывая взгляда от руки, отложил листок и разорвал конверт с тюленем.

…Прощайте, и если когда-нибудь…

Снова смотритель вскинул руку, и снова почтальон остановился.

– Давайте, я не буду читать. Это все странно.

– Нет, еще одно.

Почтальон вскрыл конверт с австралийскими железными дорогами и начал медленно с конца.

…Пусть все будет легко и радостно…

Он замолчал, и смотритель тоже ничего не говорил.

…Я в хорошем настроении… Похоже, новости закончились.

Смотритель кивнул, разрешил продолжить. Почтальон поставил палец на бумагу и медленно стал перемещать его вверх.

…Что еще… Надеюсь, вы в добром здравии, надеюсь, эта осень не такая холодная, как прежняя… Но я на себя за это не сержусь, потому что сама за такое бы ни на кого не сердилась… Мне кажется, мама догадывается… Я оборачиваю хлеб в полотенце, чтобы ничего не было видно, а потом нахожу момент отрезать первый кусок, как если бы он был действительно первым… Знаете, что я делаю (вы не будете меня ругать, это не очень большая ложь?)… Я даже, как в детстве, не могу донести его до дому, откусываю и стыжусь принести маме обгрызенным…

Смотритель не останавливал, даже улыбался.

…Я попробовала его в нескольких пекарнях, и везде он вкуснее, чем в столице… Здесь значительно лучше хлеб… Знаете, еще что?.. Видимо, любовь им нужна не меньше, чем еда… Соседские кошки уже полюбили меня, притом что я даже не кормлю их, а просто глажу… Я много хожу пешком, просто дышу, смотрю вокруг и радуюсь каждому утру.

Смотритель перестал быть похож на покойника с открытыми глазами, больше не смотрел в потолок. Он повернул голову и устроился щекой на подушке, как ребенок, слушающий сказку.

…В маленьких деревнях бывает скучно, в столице ты мал, как муравей, а в таких местах чувствуешь себя прекрасно… Город приходится как раз по размеру человеку, сидит на нем удобно, как хорошо сшитое платье… Мне здесь нравится гораздо больше!.. Но тех денег, которые она скопила (ведь она работала в богатых семьях), хватило, чтобы уехать из столицы в небольшой город и снять квартиру…

Дыхание незнакомой женщины, чей почерк теперь, через десять лет, он знал лучше своего отражения, как будто коснулось его. Лица он не мог представить, но что-то уже живое, не заклеенное в конверт, проступало, поднималось с черной морской глубины.

…Уехать из столицы в небольшой город и снять квартиру… У него есть свои законы, свое искусство, всем этим придется овладеть…

Почтальон двигал палец вверх, к началу письма.

…Не скучать, а именно заниматься скукой, как будто это отдельный род занятий…

И еще выше.

…Ей, конечно, будет не хватать детей, с ними она жила, дышала полной грудью, а теперь придется привыкать к вязанию и… к скуке…

При чтении с конца складывался какой-то особый смысл, который завораживал и тем не менее смыслом не являлся. Это было сумасшествие. Почтальон старался, не теряя ритма, не прерываясь, сложить в голове изначальную историю так, как она была написана.

…О боже! Как непривычно говорить это о своей матери, но да, это жизнь, мы все стареем!..

…Она уже слишком стара…

Смотритель как будто выздоровел, глаза ожили, и он взял чашку с чаем.

…Моя матушка закончила работу гувернанткой и решила уйти на покой…

…У нас новость…

Палец приблизился к верхней части листа, к самому началу. И в тишине, когда, показалось, даже море перестало шуметь, почтальон произнес:

…Мой милый Александр.

2

«Мой милый Александр. У нас новость. Моя матушка закончила работу гувернанткой и решила уйти на покой. Она уже слишком стара. О боже! Как непривычно говорить это о своей матери, но да, это жизнь, мы все стареем! Ей, конечно, будет не хватать детей, с ними она жила, дышала полной грудью, а теперь придется привыкать к вязанию и… к скуке. Не скучать, а именно заниматься скукой, как будто это отдельный род занятий. У него есть свои законы, свое искусство, всем этим придется овладеть. Но тех денег, которые она скопила (ведь она работала в богатых семьях), хватило, чтобы уехать из столицы в небольшой город и снять квартиру. Мне здесь нравится гораздо больше! В маленьких деревнях бывает скучно, в столице ты мал, как муравей, а в таких местах чувствуешь себя прекрасно, город приходится как раз по размеру человеку, сидит на нем удобно, как хорошо сшитое платье. Я много хожу пешком, просто дышу, смотрю вокруг и радуюсь каждому утру. Соседские кошки уже полюбили меня, притом что я даже не кормлю их, а просто глажу. Видимо, любовь им нужна не меньше, чем еда. Знаете, еще что? Здесь значительно лучше хлеб. Я попробовала его в нескольких пекарнях, и везде он вкуснее, чем в столице. Я даже, как в детстве, не могу донести его до дому, откусываю и стыжусь принести маме обгрызенным. Знаете что я делаю (вы не будете меня ругать, это не очень большая ложь?)… Я оборачиваю хлеб в полотенце, чтобы ничего не было видно, а потом нахожу момент отрезать первый кусок, как если бы он был действительно первым. Мне кажется, мама догадывается. Но я на себя за это не сержусь, потому что сама за такое бы ни на кого не сердилась. Надеюсь, вы в добром здравии, надеюсь, эта осень не такая холодная, как предыдущая. Что еще… Похоже, новости закончились. Я в хорошем настроении. Пусть все будет легко и радостно».

Почтальон выписывал научные журналы и знал, что в экстремальной ситуации человек способен на очень многое: поднять огромный груз, долго не дышать или, например, запомнить то, чего никогда бы не запомнил в обычной жизни. Он запомнил каждое слово, многократно повторил его на обратной дороге, а оказавшись дома, сел за стол и записал. Потом взял другой листок и переписал в обратном порядке. Это отняло столько сил, что он даже немного полежал, а потом перекусил.

На следующее утро он впервые за многие годы, дойдя до вокзала, прошел дальше почтового отделения, к кассам. Сел в подошедший поезд. Окраины открылись ему обратной стороной дворов и огородов, сохнущим бельем и разобранными для ремонта телегами. Чуть позже поезд сделал крюк по побережью, показалось море. И еще долго не было ничего, только много берега. Проснувшись, почтальон увидел совсем другую жизнь. На подъезде к столице дома были выше, окон в них больше. И как будто на деревьях даже больше было ветвей, а на этих ветвях – маленьких веточек.

Он ждал на вокзале несколько часов, никуда не уходил. Просто сидел, смотрел на людей, понемногу ел свой завтрак. Второй поезд увез его еще дальше от дома, в другую часть страны. И если было не трудно запомнить наизусть письмо, то тем более было нетрудно запомнить адрес: этот новый адрес в городе, куда переехала женщина.

Он провел ночь в привокзальной гостинице и рано утром отправился туда. Сначала обошел несколько кварталов, нашел все ближайшие булочные. Решил, что женщина наверняка бы выбрала совсем небольшую, у фонтана с деревом: просто потому, что здесь было мило и дорога сюда лежала через тихую улицу. Потом показалось, что это красивая, но ненадежная затея, что тут легко ошибиться, и вернулся к подъезду. Здесь шансы увеличивались, но не были стопроцентными, ведь он не знал, как женщина выглядит.

Сел в сквере напротив. Заволновался. Он казался себе шпионом, причем очень плохим, как будто все вокруг только на него и смотрели. Прошел почтальон в форме, и стало страшно, словно тот мог по запаху определить, что он тоже почтальон и непонятно, что делает на чужом участке, в штатском, а значит – замаскировавшись.

И вот женщина вышла, и сразу стало понятно, что это она. Светлое платье, легкая походка. Волосы, вьющиеся из-под шляпки. Он прокрался вдоль ограды, а потом уже пошел за ней по улице в направлении булочной с фонтаном и деревом. Она купила хлеб, сказала добрые слова продавцу, вышла, откусила кусочек. Конечно, он представлял ее в своем воображении, но не так детально. И вот она перестала быть буквами на конверте. Он решился.

– Простите.

Она приветливо взглянула.

– Прошу понять правильно, вы меня не знаете, но я вас косвенно знаю, и у меня есть дело. Извините, что обращаюсь к вам на улице.

Она стала серьезнее, как будто давно ждала: этого разговора, человека, знака, хоть дьявола.

– Конечно. Я вас слушаю.

– Дело не во мне, я просто стал свидетелем всей этой многолетней ситуации и, кажется, могу помочь.

Женщина взяла его за руку.

– Я ждала. Конечно, не человека, а письма, но так даже лучше. Пусть все решится.

– Я хоть и проработал на почте двадцать лет, никогда не читал чужих писем. Но я должен читать адреса.

Они присели у дерева.

– Думаю, нет ничего страшного в том, что я взял один конверт, просто чтобы вы удостоверились.

И он показал ей конверт с тюленем. Она улыбнулась. Он тоже.

– Что это? – спросила она.

– Ваше письмо.

– Это не моя рука и не мое имя.

Почтальон, как мог, извинился и побежал обратно, оставив незнакомую женщину, с ее такой важной, никак с ним не связанной судьбой. Снова сел в сквере, и это было уже, наверное, бесполезно, ведь он пропустил то время, когда люди выходят за хлебом. Никого не было, и через полчаса, отчаявшись, он покинул свою засаду. Не зная, по крайней мере пока не зная, что делать, он встал у кованой решетки над шумящей зеленой водой. Потом пошел прочь. Вскоре услышал шаги за спиной. За ним шла невысокая, некрасивая женщина в скромной одежде. Она приблизилась и твердо сказала:

– Вы из…? – и произнесла название их деревни.

Какой угодно он мог ее представить, только не такой. Впрочем, люди выглядят по-разному.

– Да, как вы догадались? Я ведь не писал никакого письма, вы не могли меня ждать.

– Вы выписываете научные журналы?

– Да.

– Тогда должны знать, что возможности человека гораздо шире, чем принято считать. Я просто поняла, что должна подойти к окну. Подошла и увидела вас. И не было никаких сомнений, что вы оттуда и можете помочь.

3

…И не забывайте никогда, как сильно я вас любила.

…Не дайте ему себя поглотить.

…Море велико, а вы так малы, мой большой человек.

…Берегите себя на своем маяке.

…Целую Ваши руки.

…Впрочем, если мои письма Вам в тягость, скажите.

…Вы не представляете, как я бы расцвела, как все вокруг приобрело бы смысл.

…Если бы Вы ответили мне хоть раз…

…И я не знаю, здоровы ли вы там, у своего холодного моря, живы ли?

…Да, болело – оттого, что я не могла разделить ее с Вами.

…Мое сердце болело от всей той красоты, что я видела…

…и не могла разделить эту радость с Вами.

…Вы не знаете, как я радовалась каждой весне.

…я не могла спать.

…или, сжавшись от холода…

…и Вы не знаете, как я их перенесла, болела ли, было ли мне тепло.

…Уже несколько зим прошло.

…Пять лет – это очень долго.

…Я не могу понять, как мы, самые близкие друг другу люди, не видимся так долго.

– Я запомнил только досюда, и он дочитал только досюда, – сказал почтальон.

– Господи, что это? – спросила женщина, – это похоже на мое письмо, но с ним что-то не так.

– Возможно, если бы он не был в лихорадке, я и не узнал бы, в чем дело… Или вот…

…Не забывайте, как сильно я вас любила.

…Десять лет – это очень много.

…Когда же Вы ответите?

…Я хотела бы однажды увидеть Ваш маяк…

– Он читает их с конца, – сказал почтальон, – и распределяет по категориям. Если письмо заканчивается хорошо, значит, продолжает читать, может даже дочитать до начала. Если тревожно, то останавливается где-то в середине и кладет в другой ящик. Ну или если совсем что-то для него не так в конце, не читает вообще и кладет в третий. Через несколько месяцев, а иногда через несколько лет может прочитать еще строчку выше и снова отложить. За десять лет вы написали двести сорок писем, ровно по два в месяц. Я не знаю: сколько он прочел, что он знает о вашей жизни, а что нет.

Он рассказывал еще, и она представляла комнату на маяке, которую никогда не видела. Это было похоже на то, как сам почтальон представлял незнакомую женщину по почерку. Ее каменное внимание сменялось улыбкой, и в этом было столько достоинства, что она переставала казаться некрасивой.

Она представляла себе кровать смотрителя, окно, в которое всегда видно только море, представляла чашки, тумбочки со стопками писем и подчеркнутые красным карандашом строки, как границы, за которые человек сам себе запретил заступать.

– Я не виновата, – сказала женщина, – ведь если он хотя бы раз ответил, что мои письма в тягость, я тут же перестала бы писать.

Потом подумала, словно хотела добавить что-то важное, и повторила:

– Не виновата.

Они стояли у кованых решеток, зеленая вода медленно двигалась внизу.

– Вы знаете, наверное, я и полюбила его потому, что увидела, насколько он не похож на остальных людей. Что же теперь удивляться. Так могло случиться. Я, конечно, должна перестать писать. Но знаете, как бы он ни тяготился мной, если через десять лет вдруг перестанет получать письма, то сойдет с ума. Я не могу поступить с ним жестоко. Я напишу очень хорошее прощальное письмо.

– Но ведь он и его не прочитает!

– Прочитает, – сказала она.

Почтальон уехал. Они договорились, что письмо должно прийти по почте. Конечно, быстрее было передать из рук в руки, но он наотрез отказался. Все, что касалось почтовых правил, было для него принципиально. Поезд пересек реку и уже через минуту выехал к морю. В этом городе тоже было море: спокойное, теплое. Почтальон понимал города, стоящие около моря, лицом к лицу со стихией, понимал и те, что находились глубоко в центре материка, где текут реки. Это был совсем другой мир, защищенный, неторопливый, с зелеными травами над зеленой водой, никуда не движущийся и этим прекрасный. Но он не мог понять те города, где были и река, и море. Особенно если вблизи, в каком-нибудь километре друг от друга. Это не укладывалось в голове, настолько эти миры были противоположны. Как если бы один и тот же человек был одновременно и старым, и молодым, и мужчиной, и женщиной, и вменяемым, и сумасшедшим. Поезд уносил его все дальше.

Женщина вернулась к себе, улыбнулась матери, погладила ее по голове. Потом взяла листок бумаги и перо. Она была очень умной женщиной и нашла единственно верное решение в сложившейся ситуации.

«Мой милый Александр. Я пишу Ваше имя в конце, потому что это и вправду конец. И в надежде, что Вы дочитаете мое письмо до конца, то есть до начала. Я представляю себе Ваш взгляд, скользящий вверх, и мне это приятно представлять, потому что я вижу Ваши глаза. Вы теперь вздохнете спокойно, потому что никогда больше не услышите известий обо мне. Я хочу, чтобы Вы знали, что я очень рада тому, как прошла моя жизнь, рада нашей встрече, тогда, много лет назад на вокзале, когда Вы подсказали мне, как найти нужную платформу. Без Вас я бы опоздала на поезд. Это счастье, что я узнала о Вашем существовании. Берегите себя на своем маяке. Если Вы когда-нибудь вспомните меня, пожалуйста, не забудьте, как сильно я Вас любила. Прощайте».

Она несколько раз перечитала письмо, взяла другой листок и переписала строки в обратной последовательности. Потом пошла на почту и стала тщательно выбирать марку. Ей, как всегда, хотелось чего-то нежного, говорящего о любви и желании увидеть весь мир вместе. Но подумав, она купила конверт с простой маркой. Выйдя на улицу, постояла, посмотрела вокруг. Стало вдруг страшно от мысли, что это письмо – последнее, что она сейчас заклеит его, как будто закроет крышку гроба и похоронит все разом: свою жизнь, любовь, память. Она сорвала лепесток с цветка и положила внутрь конверта. Вернувшись домой, поцеловала мать и, мельком увидев себя в зеркале, поняла, что стала очень на нее похожей. Не только чертами лица, как раньше, а просто похожей, как будто они были одного возраста.

– Холодно, моя дорогая, – сказала мать.

Женщина достала из комода шкатулку, а оттуда – двести сорок квитанций о получении писем. С их помощью она разожгла огонь, занялись дрова, и потом был долгий теплый вечер, который у них никто не мог отнять.

4

Почтальон вернулся в деревню и ждал. Конечно, он жил и работал, играл с детьми, чинил дом. Но на самом деле не мог думать ни о чем другом, кроме как о письме. Не зная, куда себя деть, он усовершенствовал оборудование на почте. Переставил мебель, обновил чернильницы, сделал удобные лотки для писчей бумаги. Но и это не отвлекало его, да и люди заходили редко. Зимой все переставали писать друг другу. Замирала природа, не было новостей. Дорога к морю при взгляде из окна казалась теперь в два раза длиннее и в два раза холоднее. И вот письмо пришло.

Он огорчился тому, что марка была без рисунка, что он не узнает ничего нового о мире. Потом надел пальто поверх форменного кителя, шарф, шапку и отправился в путь. Около доисторических пещер передохнул, послушал гул. Зимой здесь могли прятаться дикие звери, так что заходить глубже не решился. А потом был долгий путь к маяку через белую равнину. Иногда попадался тонкий кустарник, который чернел и гнулся под ветром, навстречу катились сломанные ветви невидимых отсюда деревьев.

Пройдя между скал, он уткнулся в стену маяка. Подергал рычаг. Через какое-то время открылась дверь, и сначала показался пар, затем чашка с чаем, и уже потом смотритель.

– Чай, – сказал он.

И расспросил о том, как дела в деревне, как жена и дети. Сидеть на скамейке было холодно.

– Чай – ерунда, – сказал смотритель, – сейчас же зима. Вы так долго шли, пойдемте, согреемся.

Он всегда обращался то на «ты», то на «вы», как будто забывал, с кем разговаривает, забывал человека. Как будто понимал, что есть такие существа «люди», с двумя руками и ногами, но кто сейчас стоит перед ним – не очень важно. Они шли вверх по лестнице, и пар от чая студеным облаком улетал назад. Почтальон не мог вспомнить за все годы хоть сколько-нибудь содержательной фразы, сказанной смотрителем. Только «О!», «Привет!», «Чай!», «Зайдешь?», «Как в деревне?». Он шел за ним, ступенька за ступенькой, не понимая, как из-за такого обычного человека могла случиться такая необычная история.

В каморке почтальон достал письмо. Он вспомнил глаза женщины и подумал, что смотритель опять испугается чего-то важного в конце, не дочитает до начала.

– Послушайте, – сказал он, – это не мое дело. Я просто стал свидетелем этой многолетней ситуации. Я сейчас скажу и пойду. Я… Смею полагать… Что… Больше вы не получите вестей от этого адресата… И из уважения к нему… Возможно, вы могли бы один раз прочитать письмо с начала… Как делают люди, которые…

Дальше почтальон не нашел что сказать. Он поставил чашку на стол, приподнял фуражку и вышел. Смотритель повертел конверт в руках, потом бережно открыл его, как делал это всегда: отрезал ножницами миллиметр, не затронув внутри бумагу. Он подумал о том, что и действительно один раз в жизни можно прочитать письмо так, как оно было написано.

Он стоял у окна, прислонив листок к стеклу. Сквозь строки летели птицы, падал снег. От волнения он с трудом дышал, поэтому приоткрыл раму. Сел и принялся читать сначала.

…Прощайте.

Он вздрогнул, потому что так обычно письма заканчивались.

…Если Вы когда-нибудь вспомните меня, пожалуйста, не забудьте как сильно я Вас любила.

Все было точно так, как когда он начинал читать с конца. Он напрягся, задрожали пальцы.

…Это счастье, что я узнала о Вашем существовании.

Без Вас я бы опоздала на поезд.

…когда Вы подсказали мне, как найти нужную платформу.

Смотритель остановился, отвел взгляд и потянулся за красным карандашом.

Подчеркнул последнюю прочитанную строку. Положил бумагу на стол и вышел, даже выбежал наверх, к своим прожекторам и рефлекторам. Оставшись в одиночестве, письмо вздохнуло под ветром, словно ища глаза, которые могут его прочесть.

…Я хочу, чтобы Вы знали, что я очень рада тому, как прошла моя жизнь, рада нашей встрече тогда, много лет назад на вокзале…

За дыханием ветра пришел порыв, листок подняло со стола и вытянуло наружу. Он пролетел мимо маяка далеко от берега, опустился в море.

…Вы теперь вздохнете спокойно, потому что никогда больше не услышите известий обо мне.

Он набирал влагу, тяжелел, чернила расплывались от начала к концу письма.

…Я представляю себе Ваш взгляд, скользящий вверх, и мне это приятно представлять, потому что я вижу Ваши глаза.

На листке почти не осталось букв.

…И в надежде, что Вы дочитаете мое письмо до конца, то есть до начала…

…Я пишу Ваше имя в конце, потому что это и вправду конец.

Листок ушел на дно, и если бы кто-то был здесь в последнюю секунду, то мог бы еще прочесть:

…Мой милый Александр.

Метель настигла почтальона на обратном пути, и он решил спрятаться в пещере. У него был с собой научный журнал. Усевшись на мшистом камне, он стал листать страницы и остановился на статье о теории эволюции. Из нее следовало, что бога нет.

2018

Волшебная утка

Давным-давно в одной стране, в небольшом белом городке у моря, жила самая красивая на свете девушка. В другом конце этой же страны, у подножия высоких гор, жил самый храбрый на свете юноша, и по старинному преданию они должны были встретиться, когда самый бывалый на свете моряк закурит волшебную трубку.

Волшебная трубка была сокрыта от людей в самом дремучем на свете лесу, ее охраняла злая колдунья, и заполучить ее можно было только в самую морозную зимнюю ночь, когда колдунья засыпала накрепко.

Но даже завладев трубкой, закурить ее можно было только от волшебного кремня, который раз в году рассыпал свои волшебные искры, воспламеняясь от поцелуя волчицы. Заставить же волчицу целовать кремень можно лишь тогда (вы, конечно, знаете об этом, милые дети), когда цветок василиска зацветет голубыми, красными и белыми лепестками, ну а для этого необходимо, чтобы король этой страны съел однажды на завтрак волшебную утку.

Как-то утром во дворец пришла бедная женщина.

– Я бедная женщина, – сказала она королю, – так что уж вы, ваше величество, купите волшебную утку, зажарьте и скушайте, а я пойду себе.

– Что ж, – ответил король, – куплю.

А поскольку был он королем жадным и скупым, то тут же начал торговаться.

– Я прошу за утку пять монет, – сказала женщина.

– Нет, – ответил король, – она и трех не стоит!

– Вы посмотрите, какая она большая!

– Маленькая!

– И красивая!

– Безобразная!

Так они торговались до вечера, а потом женщина решила, что уж если до сих пор ничего не вышло, то нечего и время терять. Взяла волшебную утку, положила в корзину да пошла к себе домой.

Так из-за скупости короля не зацвел василиск, волчица не поцеловала кремень, моряк не закурил трубку, и никогда не встретились самая красивая на свете девушка и самый храбрый на свете юноша.

1996

Акула

1

Странный, не объяснимый наукой случай произошел недавно в одном из районов города, где состоятельные горожане возводят свои особняки. А именно: купаясь в бассейне, один из таких горожан был съеден непонятно откуда взявшейся акулой-кархарадон, белой масти, средних размеров.

Приехавшая милиция не растерялась, но оттого что она не растерялась, толку было ровно столько, как если бы она растерялась, ведь теряйся не теряйся, а акулу живьем никто не видел. Итак, милиция приехала и увидела картину, персонажем которой стала вскорости сама: несколько человек обступили бассейн и наблюдали, как довольный завтраком кархарадон плещется в голубой воде.

– Итак, – начал следователь, – мы должны ответить на два вопроса: Откуда и Как! Откуда сюда попала акула? Как она это сделала? Откуда и Как! В первую голову! А уж потом будем выяснять мотивы преступления и все, что полагается.

Испуганные предстоящим разбирательством больше, чем окончанием зрелища, соседи разбрелись по домам. У бассейна остались только работники милиции и вдова покойного.

– Не волнуйтесь, останки вашего супруга уже в морге, – успокоил женщину следователь, – а нам нужно поговорить, чтобы установить истинных виновников случившегося. Помните, что чистосердечное признание смягчает сердце и учитывается судом. Скажите, Мария, – он взглянул в блокнот, – Петровна. А как поступает в бассейн вода?

Мария Петровна была женщиной меланхолического склада и в силу этого никогда не интересовалась делами мужа и устройством бассейна. Она ответила следователю:

– Право же, гражданин начальник…

Сопровождавший следователя сержант быстро уловил в этом неспособность дать точный ответ и сказал:

– Если рассуждать по формальной логике, то попасть в бассейн тем же путем, что и вода, акула не смогла бы по двум причинам: во-первых, она слишком большая, во-вторых, у акул нет плавательного пузыря, и они должны постоянно, безостановочно двигаться. В условиях же водопровода это совершенно невозможно.

Следователь принял информацию и немного помолчал. Затем сказал:

– Тогда Откуда и Как? Откуда попала акула в бассейн и Как? В первую голову! А, сержант?

– В первую голову, товарищ майор, я думаю, что ее сюда подбросили враги покойного, – он подмигнул, – с недвусмысленной целью!

– Э нет, брат сержант, ты мне ответил на вопрос «Кто и Зачем», а это – уже второй этап работы. Нас же интересует, в первую голову, «Откуда и Как»! Ну! Или Что?

Сержант растерялся.

– Постойте, – вмешалась Мария Петровна, – я вспомнила! Воду нам привозят в цистерне.

Водитель водовозной машины оказался одним из соседей несчастных супругов и через несколько минут уже был вовлечен в разбирательство.

– Э! – сказал он в ответ на сообщение об аресте. – Обижаете! Я Бориса Борисовича уважал, да и алиби у меня есть. Если говорить в частности, я даже был любовником его жены… Здравствуйте, Мария Петровна! Как поживаете?.. Вот, какое же тут убийство? Помню, еще в молодости мы с ней…

– Стойте! – перебил водовоза сержант. – Это не алиби! Это – смягчающее и без того не доказанную вину обстоятельство! А алиби? Оно у вас есть?

– Конечно, – ответил водовоз, – я вожу воду пресную, а акула, как широко известно, зверь морской, соленый, в наших водах умирает. Так что извините!

Следователь опустил руку в бассейн и попробовал воду на вкус. Действительно, она была пресной. Но тогда Кто? И Зачем?

2

«Откуда и Как», – повторял он вот уже вторую неделю, и это не являлось капризом ограниченного человека. «Кто» и «Зачем», вопросы действительно вторичные, его не волновали. Кто? Ну как, кто? Тот или иной. Зачем? Да мало ли! Затем или засем.

Это же не покоя не дающие вопросы, а просто пункты, двери, в которые надо зайти, пока идешь по коридору. Но по какому коридору? Откуда и Как?

Проходили дни. Каждый вечер после работы, оглохнув сердцем от ласкового шепота обворованных старушек, он проходил мимо дома с бассейном и думал: «Заброска с дельтаплана исключается» или «Не проще было бы задушить где-то в подворотне? Что за вызывающий, ничего не доказывающий, никому не нужный поступок?».

Шумели деревья, и окраины птиц опадали черно-белым пейзажем в холодную реку, в дальние поля, за стройные маяки громоотводов и телевизионных антенн – туда, откуда в один из уже невыносимых дней, узнав о загадочном происшествии, пришел брат покойного Бориса Борисовича и сообщил следователю, что одним из немногих откровений в общем-то замкнутого брата было: «Ты знаешь, движущийся поверх волн плавник акулы является для меня символом смерти, зрительным образом, вызывающим чувство животного страха».

– Эта акула материализовалась из его старых грехов, – сказал брат, – и просто из нелепостей.

– Но погодите, – не понял следователь, – разве такое может быть?

Брат ответил:

– Конечно, не может. Но вот – материализовалась.

1991

Пари

Я лежу в своем рабочем кабинете ногами к камину. «Вот ведь, – думаю, – пятки греются, а на носки дует». Думаю далее: «Это я думаю, как экзистенциалист. И это пошло. Пошлее может быть только то, что я обе эти мысли запишу в отдельную тетрадочку».

Офицер поднялся со старомодного кожаного дивана, подошел к столу и записал в отдельную тетрадочку обе мысли. Стыд за собственную неисключительность и безволие охватил все его существо. Он походил по кабинету, посмотрел через окошко на тюремный двор и возвратился к столу.

«Заключаю с собой пари, – написал он, – что, если еще хоть раз подумаю о чем-нибудь, как экзистенциалист, то пущу себе пулю в лоб или повешусь».

Ему стало легче. Он спустился во двор. Солнце, несмотря на ранний час, успело нагреть камни.

Двое арестантов, один толстый, другой старый, стояли у стены и смотрели, как солдаты суетятся у пулемета. Толстый подошел к старому и спросил:

– Как дела?

– Нормально, – ответил старый, – а у тебя?

Толстый зашептал:

– Я предлагаю смягчить сердца наших палачей непринужденным разговором. Они смутятся, в них проснется что-то человеческое, и нас не расстреляют.

– Хорошо! Да, ага, вот это хорошо!

– И если нас не расстреляют, ты мне будешь должен тысячу австралийских долларов. Это же моя идея.

– То есть мы заключаем пари? Отлично, давай разговаривать.

Они стали разговаривать громко. Так громко, что их отлично слышали и солдаты, и офицер. Толстый задавал тон:

– Я слышал, что в России одна парашютистка прыгнула из самолета, и у нее начались роды. А поскольку прыжок был затяжной, ребенка принял прямо в воздухе военный кинооператор, снимавший все это для телевидения.

– Да? Очень интересно!

– Но ребенок оказался черным, а трансляция была прямая. Не выдержав нервного шока, директор русского телевидения принял яд и умер. Началась война с Угандой.

– Это еще что! Я читал в газете, что погоды в этом году не будет. Это подтвердили ведущие метеорологи Уганды, но все это еще неизвестно.

Приговоренные говорили быстро, понимая, что главное – не останавливаться. От страха они вспоминали что-то главное, интересное из своей жизни, и так уж оказалось, что это были газетные и телевизионные новости. Но когда один из солдат принялся завязывать им глаза, толстый склонился к лирике:

– Я вообще страсть как люблю науку. И искусство. Еще я люблю спорт… Цирк… Марки… Филателию.

Солдат завязал глаза старому.

– Непринужденный разговор, – сказал старый, – вот все, что нужно интеллигентному человеку. Или, скажем, покой. Я всю жизнь мечтал быть французом или чехом, работать на заводе «Шкода» или «Пежо», а по субботам садиться к телевизору, ставить под правую руку ящик пива и смотреть футбол.

Солдат отошел к пулемету и выжидающе посмотрел на офицера. О чем говорили арестанты, уже не было слышно. Они стояли неподвижно и крутили головами, как бы ища друг друга. Офицер дал отмашку и, когда все было кончено, вместе с солдатами подошел ближе.

– Ну все, отдавай мне деньги! – радостно сказал своему напарнику тот, что завязывал глаза.

Офицер удивился.

– Какие деньги?

– А мы, господин офицер, поспорили, – ответил тот, что стрелял, – если эти государственные преступники, комар им в ухо, будут молчать перед справедливым возмездием, так и быть, отпустим их – выпустим через дыру в заборе.

– А если нет, то стреляем, укуси их кенгуру, а я буду должен тысячу австралийских долларов! – первый солдат достал пачку денег и протянул товарищу. Пулеметчик взял их, но подумав, положил на труп старика и отправился домой.

Офицер склонился над деньгами.

«Правильно. Старик ведь выиграл», – подумал он.

Как экзистенциалист.

1996

Отпуск

1

Я проснулся, услышав раскат грома.

2

Вот уже вторую неделю этот тихий немноголюдный дом отдыха служил мне цитаделью, в которой я прятался от старых знакомых и насущных проблем. И те, и другие настолько измотали в последнее время, что случайно увиденное месткомовское объявление о бесплатной путевке заставило меня в двухчасовой срок собрать чемодан, крикнуть что-то в телефон жене и укатить куда глядят глаза, на край света, в тайгу, на станцию Дядюшкино.

После шумного Теткинска мне здесь очень понравилось. Во-первых, настоящую тайгу я видел впервые в жизни. Мне и в голову не приходило, что наивысшим в жизни счастьем является проснуться с первым запахом росы и смотреть, смотреть сквозь растопыренные пальцы ног на ели, растущие вплотную к окнам.

Во-вторых, меня умилял здешний образ жизни: тишиной, отсутствием внимания отдыхающих друг к другу, всем, что отличало его от величественных подмосковных ДО, где «О» превращался в полнейшее огорчение. Дни проходили хорошо, никто не гнал на экскурсии и не заставлял участвовать в художественной самодеятельности. Все время я уделял чтению книг, а начитавшись, гулял по лесу или спал.

Этот сценарий в точности повторился сегодня: я почитал, погулял и лег отдохнуть.

3

Раскат грома разбудил меня, а следом за ним в открытую, как оказалось, дверь вошел маленький носастенький старичок в старомодном костюме и с палкой в руке. Он осторожно прошелся по комнате, поглядел на потолок, а оказавшись у окна, произнес:

– Льеть… Еремей Тимофеевич только уехали, а он – льеть.

Пока старичок бормотал, я успел принять его за бандита, отдыхающего и сумасшедшего. Но применительно даже к полному идиоту подобное поведение было трудно объяснить. Видимо, я пошевелился.

– Ах! – воскликнул незваный гость. – Разбудил вас! Извиняйте старика, извиняйте! Я не по какому злому умыслу, токмо по неуклюжести! Извиняйте! А половицы у вас скрыпят, – он поднял указательный палец, – смазать надо!

Все это было удивительно. Я решил вступить в беседу.

– Послушайте, – сказал я, – вы пришли без приглашения и разбудили к тому же. Кто вы и что вам нужно?

– Мне? – старичок неумело сыграл удивление. – Ах, мне! Ну, сперва-сначала давайте перво-наперво познакомимся. Вы ведь дядюшка М будете? – И паузу, вызванную моим естественным недоумением, он воспринял как утвердительный ответ. – Видите, хорошо как получается – дядюшка М! А я – дядюшка Я, житель здешний. Теперь мы с вами – знакомцы старые, не разлей вода, на войну или куда еще можем вместе ходить. Вот какие дела, а я-то идти боялся, думал, дядюшка М – строгий, валенком по спине – и поминай как звали! Хе-хе! Ну и, понятно, если меду надо или чего еще – всегда рад. Жалко, конечно, ну а что поделаешь – знакомцы старые!

Он сказал это и, сев в кресло, предоставил мне сходить с ума, потому что со мной в жизни вообще никогда никаких случаев не происходило, а таких – тем более. Я не знал, что ответить, как поступить. И поэтому спросил:

– Ну а дальше что? У вас ведь, наверное, дело какое-то ко мне есть?

– Есть, конечно, – ответил старичок, – по части всеобъемлющих основ. Только вы на меня не злитесь, что в отпуске надоедаю. У нас ведь философов нет совсем, поговорить не с кем, а тут – вы приехали. Вот?

Что означало вопросительное «вот», мне было непонятно. А старичок тем временем, не теряя времени, вытащил из-за пазухи какой-то сверток, положил его к себе на колени и продолжил:

– У меня с детства в душе заноза. Одним вопросом мучаюсь, ответа найти не могу, а годы – идут. Стало быть – проходят.

Он подошел к окну.

– Льеть… Только уехали Еремей Тимо… Да, так вот, готовясь к этому разговору, я изучил всю мировую философию. Нельзя же мне в грязь лицом, в самом деле! Как считаете, дядюшка М?

– Всю? – спросил я.

– Всю, – ответил он и показал сверток, – я полдела не привык делать, не такой я дядюшка!

– Но ведь это очень много!

Он недоверчиво посмотрел на свой сверток.

– Что же тогда такое «мало»? Ладно, не в этом дело. Или… Стоп… Мировая, это сколько?

– Сколько чего?

– Всего!

– Философии?

– Да!

– А! – улыбнулся я и почувствовал, что начинаю контролировать ситуацию. – Вопрос «сколько» неправомерен. Философия не измеряется количеством, она вообще ничем не измеряется. А так… Сначала вам следовало бы почитать древнеаккадские и шумерские клинописи, затем – Египет, Греция (отдельно по периодам). Далее – схоластика, Фома Аквинский и тому подобное. Потом рекомендую Абеляра, Леонардо, Бэкона. После… Ну что, после… После пробегите Гегеля хотя бы, Канта… Гоббса, если хотите.

Пока я говорил, мой собеседник усердно моргал. Потом сказал:

– Странно. У меня здесь совсем другие фамилии обозначены.

– Какие же?

– Сейчас. Простите, минуточку… Вот… Дядюшка А, дядюшка Л, дядюшка Б. Что же мне теперь делать?

– Что делать? – я встал и медленно оделся. – Что делать…

За окном лил дождь, тайга сильнее обычного наполняла комнату темнотой. «Делать надо вот что, – подумал я, – надо с ним поговорить. Вероятнее всего, это какой-то местный интеллигент-краевед, какие есть в провинции везде и всюду. Они строят собственные философские теории, оформляют их в труды жизни, а при первой возможности дают почитать приезжим знаменитостям. Мудрено ли, что этот дядюшка Я узнал каким-то образом о моем приезде? Не мудрено. И хотя жаль невыспанного утра, надо поговорить!»

– Ну что же, – сказал я, – изложите мне вашу теорию как она есть, ничего не бойтесь. В моем лице вы встретите того, кого вам надо.

Старичок улыбнулся.

– Извиняйте, не понял. Теории у меня нету, такие дела! У меня к вам вопрос есть. А уж если захотите, могу изложить теории других великих философов, как то: дядюшки Н, дядюшки Ш, дядюшки…

– Стоп! – сказал я и решил наконец разобраться, что означает вся эта белиберда с дядюшками. – Начнем с дядюшки О!

– Отлично! Я знал, что вы согласитесь, знал, что вы добренький! Сейчас сможете убедиться в моей философической подготовленности! Итак… Ага, ага… Еремей Тимофеевич… Льеть… Дядюшка О был прелюбопытнейший старикан, помещик. Его теорию «О термосах» (полное название «О термосах и погребах») условно можно разбить на один пункт, но, излагая его, следовало бы рассказать о самом дядюшке О, о его жизненном пути.

Родился он в Турецкую, жизнь прожигал во Французскую, а концы отдал в Крымскую. И вот под самый свой закат стал заниматься хозяйством, не доверяя ничего приказчику, немцу дядюшке F. За всем следил сам: за уборкой, за окучкой, за прополкой, за посевкой, но более всего увлекся дядюшка О проблемой сохранности собранного урожая. Сам рисовал проект хранилища, сам строил! И понял он в результате одну очень важную вещь: зимой, когда холодно, продукт надо держать в тепле (чтобы не замерз!), а летом, когда тепло, – в холоде (чтобы не испортился!).

– Постойте, – остановил я старичка, – какое это имеет отношение к философской теории?

– А вот какое! Поняв эту важную вещь, дядюшка О пришел домой, надел феску с кисточкой и записал в своем садово-огородном журнале: «Вот что пришло мне на ум: существует среда, находясь в которой, человек становится линейномыслящим, закостенелым и заскорузлым. Например, первые годы правления Николая. В этом случае до́лжно вскочить ночью с постели, крикнуть: «Банзай!» и сказать: «Я свободен!» Что и делал время от времени Пушкин – выдающийся поэт современности. В его лице мы видели человека освобождающегося – это было хорошо. Но существует и другая среда, когда никто никого особо не гнетет, когда внешняя ситуация не сковывает человека, а разлагает по клеткам, когда не с кем бороться, а значит – невозможно придумать себе формальный смысл жизни. Это – так называемая среда распада. И глупо, существуя в ней, кричать: «Оковы тяжкие падут!» Гораздо разумнее проснуться ночью и сказать себе тихо: «Стоп. Где я?» Можно еще: «Кто я?», но это пошло эстетически. Иными словами, будучи энергией в оболочке, следует разрывать оболочку, а будучи разъятым на части и неспособным действовать, следует создавать оболочку вокруг себя, дабы накопить энергию. Этот цикл бесконечен и применим к любой форме конфликта между материей и нематерией, за исключением религии, где эти две категории намеренно объединяются, но объединившись, приходят к собственному тупику, основывающемуся на законе о бесследном исчезновении энергии.

P.S. Пожурить плотника Ермолая за проступки и огрехи!!!»

Я сел в кресло. Помолчал. Происходящее напоминало сказку, но было совершенно не важно, что оно напоминало, потому что какому-то дядюшке О удалось в нескольких предложениях выразить то, о чем я думал уже много лет, думал, но ничего не мог с этим поделать, не мог вразумительно написать на бумаге, не мог…

– Слушайте, – сказал я, все пристальнее вглядываясь в лицо старичка, так как он все сильнее мне кого-то напоминал, – вернее, рассказывайте! Расскажите, например, о дядюшке Н, о его взглядах, а то ведь все – понаслышке, понаслышке!

– Об Н? С удовольствием! Он был путешественником, мореплавателем, таким-этаким бутузом, который пролезет везде и всюду. Понимаете? Бутузом!

– Понимаю.

– Не понимаете! Извините, конечно, дядюшка М, но вы не можете этого понять! Вы, например, бывали в Сенегале?

– Да.

– А в Новой Гвинее?

– Был.

– А… На острове Кергелен?

– Конечно же. А почему…

– Тот самый Кергелен, что слева от Цейлона. Слева, смотря, конечно, откуда посмотреть! Были?!

– Был.

– Да, – дядюшка Я встал, вытянулся в свой полный невысокий рост, – а вы, оказывается, не так просты, как здесь болтают! Вы – философ! Вы – бутуз! И я расскажу вам о дядюшке Н! Он плавал по всем морям, побывал во всех странах, а на закате дней понял одну очень важную вещь: если ты ведешь свой корабль по волнам Черного моря, значит, ты – черноморский моряк. Однако как только пересек Босфор – уже мраморноморский. Далее – эгейско-, ионическо- и тирреноморский. Каждый раз по-разному! Понимаете?

– В принципе да, однако как это наблюдение относится к философии? Мне кажется, оно достаточно одноклеточно и не может служить базой для создания теории.

В мои слова попала интонация провинциального цензора, и это было первым признаком того, что я в них ничего не понимаю.

– Как так! – забеспокоился дядюшка. – Как так! Ничего себе – нет базы! Ничего себе! Служит, вы меня простите, человек на Черном море и думает, что он – черноморец. Плывет в Италию, пересекает кучу проливов и продолжает думать то же самое. «Я черноморец! – считает он. – Я черноморец!» Но он-то, простите меня, уже адриатическоморец! Вот как нет! Никак иначе! Или нет?

«Да», – подумал я и замер, ожидая толкования.

– И поэтому однажды дядюшка Н зашел к себе в кают-компанию, снял бескозырку и написал в бортовом журнале вот что: «Пришло мне на ум! Живет себе человек где-то в Парагвае, Париже или, скажем, в Орловской губернии. Существует в каком-то измерении, образованном триединством настоящего времени, себя в нем и окружающих людей. Вдруг Вселенная совершает поворот своих колес, и измерение меняется, то есть меняются все три его составляющих. Человек волнуется, переживает уход прежних чувств, а поделать ничего не может. Даже себя узнать затруднительно. Чувства и видение мира – принадлежность постоянно меняющихся измерений. А раз так – то нет и человека как такового. Нет ничего постоянного, кроме скорби по ушедшим пространствам: ушедшим навеки, так как они стопроцентно единичны. И в этом, а не в событиях следует искать причину того, что мы называем тоской».

4

«Того, что мы называем тоской», – думал я. Намеревался произойти полдень, в комнате было темно.

Вот уже несколько часов маленький длинноносый старичок рассказывал мне философские теории его знакомых дядюшек. А я устал. Помимо того, я понимал, что должно произойти что-то, что полностью изменит мою жизнь, понимал и боялся этого. Обилие философии переполняло голову, голос старичка доносился откуда-то издали, дождь шел все нескончаемее.

Вдруг дядюшка Я воскликнул громко и восторженно:

– Ой! Какой конфуз! Извиняйте дурака, не серчайте понапрасну! Я тут все про мировую философию, да про мировую философию, а вы-то все это и без меня знаете. Я же с вопросом пришел, а заболтался! Эге! Хе-хе! Хох! Эх, эге-ге! С вопросом! Дозволите спросить или валенком прогоните?

– Дозволю, – ответил я.

– Ежли что, вы – не того, не сомневайтесь! Я за полезный совет меда вам дам или льна сколько нужно! Я не просто же, я же, как, так сказать, любитель, потому как, ого, у меня с детства в душе заноза… Вот смотрите: идет дождь… Кап-кап, иными словами – льеть… Тучи на небе не везде: здесь есть, а там – уже извините, уже нетути туч. Стало быть, я размышляю, и дождь идет местами. Стало быть, и он так же: где есть, а где – ну совсем нет!

Он наклонился ко мне. От его плаща повеяло хвоей, а от дыхания – тоже хвоей и медом.

– Где? – спросил он. – Скажите, дядюшка М… Где… Неужели есть на свете такое место, где дождик кончается? Где есть граница, переступив которую можно шагнуть из воды в сушу и смотреть, – он запрокинул голову вверх, как будто закапывал капли, – туда?

Он даже не сглотнул слезы, а просто зажмурился, и глаза забрали их обратно.

– Где, во время какого дождя посчастливится попасть в эту точку, где не действует ни одна теория, ни одного из вышеупомянутых дядюшек, и все это – в некотором смысле?! Ответьте, М, это очень важно! Это заноза! Вы молчите? Вы не знаете? А почему? Почему вы не знаете? Я считал, что это просто. Значит, нет? Значит, нет. Значит… Что… Я пойду… Как… То есть… Льеть… То есть… М… Я пошел…

И он ушел.

5

Последнюю фразу дядюшка Я говорил в течение получаса. А как только вышел за дверь, дождь прекратился. За лесом появилось солнце, над речкой – радуга, а со стороны административного корпуса зазвучала музыка, предвещающая начало обеда второй смены.

Так на этот раз окончилась моя жизнь, и это было не самым плохим выходом для человека, который не сумел указать точку, где кончается дождь.

1992

Сказка про Доисторического Лося

(Из цикла «Сказки Пулеметного Бочонка»)

Вступание

Здравствуйте, девочки!

Здравствуйте, мальчики!

Здравствуйте, кубики!

Вы, конечно, удивились подобному обращению – ведь всем с малых лет известно, что дети делятся на мальчиков и девочек. Кто же такие кубики?

Если это действительно важно знать перед тем как слушать сказку, пожалуйста, я объясню.

Человек рождается сразу либо мальчиком, либо девочкой. Это так. Но существует особый сорт людей, которые не могут быть ни мальчиками (очень важными и рассудительными), ни девочками (очень веселыми и красивыми). И то, и другое им неинтересно. Поэтому они рождаются кубиками.

Вы меня спросите: а где же они, кубики? Как выглядят? Что едят и в какие школы ходят? Вы скажете: покажите! Покажите хоть одного кубика, и мы поверим в их существование!

Ну, конечно, я вам показать ничего не смогу, потому что от начала до конца история с кубиками – мое изобретение. Конечно же, их не существует.

Но дело ведь не в этом! Не в этом, а в том, что нельзя проверять чудо: «Может такое быть или не может?» Этим пусть отличники занимаются, у них пятерки по математике! Мы же с вами будем верить всему, не задавая вопросов. В сказке может быть все, кроме Никакого Конца. Либо – Хороший, либо Плохой, а Никакого – ни в коем случае. Договорились?

Итак, в темном лесу, на лужайке, куда редко забегают Редкие Звери и Глупые Охотники, стоит Пулеметный Бочонок. Называется он так потому, что в любое время суток в нем всегда до краев налита гречневая каша с молоком. Бочонок этот не волшебный, а простой, стало быть – сам варить кашу не может. Стало быть, кто-то должен ее туда наливать. Кто?! Не важно. Важно, что каша вкусная и полезная.

Зато как интересно будет узнать, что каждый вечер у Бочонка собираются мальчики, девочки, кубики, всякие маленькие и некоторые крупные зверьки. Они обступают его со всех сторон, садятся в кружок и слушают сказки. Все кажется ненастоящим, волшебным, как будто внезапно наступил сон. Но это не сон. Это Пулеметный Бочонок ласково улыбается и приговаривает:

– Сказка – это вам не тренди-бренди, не бук-хрюк, не тык-бык!

Он немного ломается, а затем, поборов стеснение, чешет пятерней затылок и начинает рассказывать

Сказки Пулеметного Бочонка

Сказка – это вам не тренди-бренди, не бук-хрюк, не тык-бык… Я только с одним не согласен, хоть вы меня на первый-второй рассчитайте, что не может быть историй с Никаким Концом. Может! Раз все может быть в сказках, значит – все! Без ограничений! Поэтому сегодня я расскажу вам

Историю Про Доисторического Лося.

Начало истории

1

Стояло утро, студеное, как поломавшийся утюг. Люди, пришедшие на лесную опушку, радостно терлись друг о друга, чтобы согреться. Терлись, терлись, а потом, закутавшись в шкуры, дружно стали на колени и принялись молиться.

– О, Великий Лось! – шептали они. – Где ты ходишь? Ушел в чащу, а мы тут – мерзни! О, Великий Лось! Попадись под стрелу охотника! Или под копье! Не важно – подо что! Лишь бы попался!

Так они молились ни много ни мало. Наконец, самый красивый из них встал, посмотрел на небо. Потом на траву, а потом – опять на дерево. Посмотрел, посмотрел – и пошел с копьем наперевес прямо в гущу леса, туда, где качались тяжелые лапы елей и очень тяжелые лапы бурых медведей.

– Ну что же, – глядя ему вслед, подумал вождь племени, – сегодня, наверное, наверняка.

– Точно! Точно! – закричали все остальные. – Верно! Верно! – И побежали в деревню. Нужно было приготовить большой-пребольшой праздник, а это всегда требует больших-пребольших усилий. Ведь праздник – это не тык-бык, не бук-хрюк, не шмяк-бряк! Праздник – дело серьезное!

2

И все это прекрасно понимали. Женщины готовили вкусное угощение, мужчины строили из дерева и камней громадное чучело лося, а мальчики и девочки… Мальчики и девочки учились в школе. Да, да – в школе, только это не было так неприятно, как обычно. Все дело в том, что сегодня учитель рассказывал старинную легенду о Доисторическом Лосе. Уроков готовить было не нужно, дети радостно, безо всяких носорогов в душе слушали, сидя под деревом, захватывающую историю.

– Итак, сегодня у нас что? – спросил учитель и почесал для важности левое ухо амулетом.

– Сегодня у нас праздник Великого Лося! Смерть Великому Лосю! – ответили дети и почесали просто так правое.

– Ага… Правильно… Ну, слушайте… Жили-были наши предки: прадедушки и прабабушки. У них была очень трудная жизнь – приходилось охотиться на мамонтов и динозавров, ловить на удочку акул и рыб с большими ушами, – короче говоря, охотиться приходилось день и ночь. И вот однажды Один…

– Кубик? – спросила Одна Девочка.

– Нет! – рассердился учитель. – Кубиков не бывает! Это выдумки! Бывают только мальчики и девочки! И вот однажды Один… «Кто-то» пошел охотиться на лося. Этот Кто-то взял с собой только три стрелы и совсем не взял перекусить, так как надеялся вернуться к обеду. «Велика ли трудность: убить лося? – думал он, шагая В Глубь Леса. – Невелика!» И шагал все дальше и дальше.

Наступил полдень, день, полувечер, вечер. А лося не было. Кто-то так увлекся, что совсем забыл о Времени. Когда же наступила полная темнота, он опомнился. Дорогу назад не найти, еды нет, а вокруг могут бегать дикие динозавры.

От этих мыслей Кому-то стало очень страшно, и чтобы не зареветь, он стал топать ногами и громко кричать. Это был даже не крик, а песня – ведь хорошо известно, что люди в минуту опасности либо плачут, либо поют. Кто-то запел:

Если я пойду налево,

Встречу Страх Большого Леса.

Зашумит над ухом древо,

Я умру без интереса.

И направо – тот же случай,

И поэтому я лучше

Поступлю, как в сказках учат,

И к себе отправлюсь в душу.

Там не страшен Лес, и звери

Безобидны, и отрава —

Как вода. За этой дверью

Нету лева, нету права.

Только он закончил петь, как на опушку вышел Лось. Это был необычный лось, большой. Рога его были такие широкие, что если бы человек лег на них, то уснул, не ворочаясь. Кроме рогов у Лося были еще добрые глаза, крепкие ноги с топательными копытами и маленькая, аккуратно причесанная бородка. Лось подошел ближе к Кому-то и тяжело вздохнул.

– Ой! – вскрикнул тот. – Кто это? А? Ой, как не страшно! Эй, глазастый, ты кто?

Лось ответил:

– Я Доисторический Лось. Я был тогда, когда еще не было этого леса, тебя и вообще – всего.

– Не может быть! – не поверил Кто-то. – Ты обманываешь! Я знаю, что так всегда говорят Злые Лесные Духи, когда хотят погубить Кого-то. Сейчас я тебя убью. У меня есть три стрелы.

– Что ты! Не надо! Ведь если ты меня убьешь, меня не будет.

– Вспомнил! Именно так и говорили Духи Старику Охотнику, когда тот ходил В Глубь Леса. Точь-в-точь! – с этими словами Кто-то натянул свой лук и выстрелил.

– Ой! – вскрикнула Одна Девочка. – Он попал? Попал в Лосика?

– Да, – ответил учитель, – он попал в Лосика, но не убил его. Стрела поцарапала кожу – и только.

– И что было потом?

– Потом Лось убежал в лес, а охотник – куда глаза глядят. И прибежал в деревню. Там он рассказал о встрече с «рогатым чудищем», собрал людей и отправился в лес снова, чтобы уже наверняка убить его. Но и в этот раз ничего не получилось. Так проходили месяцы, годы, столетия, а Доисторический Лось оставался цел и невредим!

Над деревьями-школой запахло вкусной похлебкой, утро стало теплее, а сидеть – совсем неинтересно. Дети вскочили и бросились на Главную Опушку – смотреть, как к чучелу Лося прикрепляют рога. Тогда учитель заволновался:

– Постойте! Вы же не услышали самого главного!

– Не обижайтесь, – успокоила его та самая девочка, что спрашивала про Лосика, – мы уже сто шестнадцать раз все это слышали и знаем, как закончилась сказка.

Она отбежала на несколько шагов, вдруг развернулась и крикнула:

– Вернее, началась!

3

Эти слова были подтверждены делом через час-другой, когда на Главной Опушке заканчивался утренник, посвященный празднику.

Вождь племени, старик по имени Луненадо (его так прозвали потому, что любимыми словами вождя на все случаи жизни были «Лучше не надо!») заканчивал торжественную речь.

– Сегодня мы, наконец, должны убить Великого Лося! Пусть он хоть шесть раз кричит: «Лучше не надо!», пощады не будет! А знаете почему? Потому что сегодня утром я сам отправил в лес нашего лучшего охотника, а уж он-то не промахнется! К ночи шкура доисторического животного будет, как флаг, поднята над Опушкой! Все, вроде бы! Ура!

– А можно я скажу? – послышался вдруг тоненький голос. Толпа расступилась и возмутительно посмотрела на какую-то малюсенькую девочку. Но она не смутилась и повторила свой вопрос.

– Лучше не надо, – засуетился вождь, но его помощник шепнул на ухо:

– Это, видать, с поздравлением от школы. Надо бы… Это самое.

– Да? А чего же не предупредили?.. Ну хорошо, девочка, иди, прочти стишок или что там у тебя?

Девочка поднялась к Луненадо на Говорительный Пень и стала говорить спокойно и ясно-ясно:

– Я хотела сказать: не надо убивать Лосика. У нас много других забот. Не надо, ладно? Иначе мы все очень сильно пожалеем… Все, наверное. Вот.

Поначалу люди стояли тихо, думая, что это теперь такие стихи пишут, но когда смысл слов дошел до них, стали стоять еще тише.

Первым опомнился помощник вождя.

– Врача! – закричал он. – Ребенок сдвинулся! На солнце перегрелся, в речке перекупался! Ерунду говорит!

Он кричал, пока не подбежали врачи, две лысенькие старушки в белых тигровых шкурах.

– Заберите ребенка! Заприте в Большом Дупле, чтобы никто не заразился! Ой, ой! Грибов наелась ядовитых!

Старушки подхватили девочку под руки и исчезли: они умели это делать в медицинских целях. Помощник сказал:

– Следите за своими детьми, друзья! Ой, следите! А то вот – вот! Сами видели! Ну и ладно! Да здравствует Великий Лось! Да здравствует пятисотая годовщина нашего ежегодного праздника! Все по домам! В полночь – здесь же, с фонариками! Пока!

Никто ничего не понял, но радостный тон выступающего понятнее понятного дал понять, что ничего понимать не надо, а надо с понимающим лицом до полночи разойтись по домам и внимательно следить, чтобы дети не попадали с деревьев – убьются.

Опушка опустела.

– Глупенькая, – сказал помощник. – Надо же – так выйти! Оно, конечно, животных любить надо…

– Лучше, – прервал его вождь, – не надо.

Прервал и ушел плакать. Утренник был сорван.

4

Девочку оставили в дупле совсем одну. Как ее звали, я сказать вам не могу: все дело в том, что у этого племени имена давали людям уже в зрелом возрасте по их любимым словечкам и поговоркам. Про вождя Луненадо вы уже знаете. Кроме того, в деревне были:

Охотник Слевз – «Слева заходи!»

Рыболов Клюй – «Клюёт, ребята!»

Помощник вождя Тактих – «Так, тихо!»

Повариха Комудоба – «Кому добавки?»

Звездочет Ещёод – «Ещё одна!»

Силач Мамаон – «Мам, а он дерётся!»

Что же касается девочки, то она была еще слишком маленькой, чтобы иметь собственные коронные словечки. Она говорила только то, что чувствовала, а чувства никогда не бывают одинаковыми. В общем, имени у нее не было. А звали ее пока Дочь Комудобы.

Она сидела одна в темном дупле среди паутины и шорохов, но ей не было страшно. Кое-что она уже знала и кое- что предчувствовала.

Внезапно стало светлее, и на ладони у девочки появился маленький Кто-то.

– Эх! – воскликнул он. – Привет тебе, человек без имени! Нужна помощь?

Девочка улыбнулась.

– Кто ты? И как ты можешь мне помочь?

– Я – Героический Кубик Неждали, и мне все известно! Я знаю, что ты делаешь, зачем и почему, собственно. Но ты допустила Большущую Ошибку!

– Какую?

Девочка поняла, что все это не шутки, и приготовилась говорить серьезно.

– А вот такую: никогда ничего нельзя доказывать тысяче человек. Лучше поговорить с одним. Тогда…

– С кем? И как я это сделаю, сидя в дупле?

Неждали рассердился и затопал ногами.

– Не перебивай, когда советуют! Не перебивай! Сейчас мы с тобой сыграем в игру «Если умный – отгадай». Готова?

– Да, – ответила девочка.

– Отлично! От кого сейчас больше всего зависит судьба Лося? Отгадывай!

– От Луненадо, – сказала девочка, но не была в этом так чтобы уж очень сильно уверена.

– Не отгадала! Значит – глупая! Кто такой Луненадо? Да никто! Зависит все от охотника! Я отгадал, я умный. Вопрос второй: как убедить охотника? Отгадывай!

Девочка не знала, как его убедить, и честно в этом призналась.

– Не знаю. Я глупая.

– Ты не глупая, – обрадовался Неждали, – ты и не могла знать секрета Героических Кубиков! Но ты – хорошая, тебе его можно доверить. Итак, – он торжественно расправил плечи, – Невероятный Топорик!

Середина истории

1

А тем временем молодой и красивый охотник Слевз уверенно шагал по лесу.

В руке у него было копье, за поясом – меч, а за плечами – колчан с тремя стрелами и лук. Еще шапочка у него на голове была.

Хотя Слевз и знал, что уже пятьсот лет разные охотники безуспешно ходят за Лосем, хотя и понимал, что не столько охотится, сколько играет в какую-то странную игру, все равно он мечтал: «А вдруг именно сегодня именно мне повезет? Никому не везло, а мне – именно сегодня?»

Вдруг – тык-бык, что-то засвистело, и перед охотником появился Бегемотный Гиппопотам. Он загородил ему дорогу и улыбнулся:

– Здравствуй, Слевз! За Лосем – это хорошо! Как нога, все болит?

«Откуда он знает про ногу? – подумал охотник. – Странно, странно!»

А Гиппопотам продолжил:

– Я хотел бы поговорить по поводу Лося. Ты не против?

«Если откажусь – убьет или испугает», – решил про себя Слевз, а вслух сказал:

– Было бы интересно!

– Согласен? Отлично. Ну, как ты понял по моему необычному появлению, я – волшебный. Неволшебные ногами ходят, а я – тык-бык – и из воздуха! Поэтому прошу тебя и предупреждаю: не убивай Лося! Вернись домой или подстрели лисицу – только не Лося! А?

– Как бы не так! – осмелел Слевз. – Я всю жизнь мечтал об этом дне и не собираюсь менять планы!

– Но предупреждаю, если ты убьешь Лося, то потеряешь свою любовь. Ты ведь влюблен? – С этими словами Бегемотный Гиппопотам засвистел, превратился в Гиппопотамного Бегемота, а затем и вовсе исчез.

С минуту Слевз стоял, ничего не соображая. Затем начал потихоньку соображать.

«Кто это был? Зла он мне хотел или добра? И откуда ему известно, что я влюблен?.. Не важно! Все не важно! Любовь – не луна, она всегда рядом, и если есть, то уж наверняка никуда не денется. Вперед! За Лосем!»

И пошел Слевз дальше.

* * *

– Ну как? – спросил Неждали. – Как мой топорик?

Кубик очень волновался за девочку.

– Я превратилась в кого ты и сказал, но вряд ли убедила Слевза.

Они задумались.

– Ага, – сказал Неждали через одну минуту и шестьдесят три секунды, – значит, любовью и бегемотами его не взять. Попробуем тогда… – и начал что-то нашептывать девочке.

* * *

А Слевз все топал по опушкам и тропинкам.

Страх прошел, и он чувствовал себя героем. Еще бы! Встретить ужасного оборотня, приятно с ним поболтать да вдобавок – не побояться потерять любовь. Это, как ни крутите, подвиг! Сказать по секрету, Слевз действительно был влюблен в дочку Луненадо, девушку семнадцати лет по имени Уменделла. Когда он приходил к ней в гости, то гремел Всеми Амулетами, а она делала строгий вид и говорила: «У меня дела!» Отсюда и имя.

Ну, если говорить откровенно и без носорогов, то какие у нее могли быть дела? Да никаких не могло – по той причине, что делать она ничего не умела. И не хотела. И не делала. Ей нравились Украшения, весенние пляски Молодых Динозавров и внимание Симпатичных Охотников. Так и жила. А Слевза, конечно же, не любила, потому что он был скучный и надоедливый: бывало, притащит убитого носорога и нудит целый вечер: «Ну, съешь на ужин, я же специально для тебя его подохотил!» Или того хуже: рано утром залезет на крышу хижины и шепчет сквозь ветки: «Уменделла, проснись! Новая песня из жизни охотников!» – и затянет своим противным голосом на все помещение:

Шли двенадцать охотников,

Я был главный средь них!

Вдруг как выскочит Кто-Нибудь!

Я как – раз! Ты-ды-дых!

Уменделла! Любимая!

Коль не любишь – влюбись!

У меня жизнь противная,

Как болотная слизь!

И что, скажите, может ответить на это нормальная девушка семнадцати лет? Только: «У меня дела».

Думая о том, что терять в данном случае особенно нечего, Слевз углублялся в чащу.

Вдруг все кругом потемнело, да еще так сильно, что ничего не стало видно, и прямо перед Слевзом возникла Ослепительно Красивая Девушка со змеиным хвостом, рыжими усами и недурной прической. Она внимательно рассмотрела охотника и спросила:

– А не хочешь ли ты жениться на мне, Царевне Леса? Жениться и провести всю оставшуюся жизнь в богатстве и роскоши? А? Друг?

«Я тебе не друг!» – подумал Слевз.

– Не хочу я на тебе жениться, – глядя ей прямо в глаза, ответил он, – по трем причинам! Во-первых, за сто динозавренных позвоночников видно, что ты – Лесной Дух и хочешь меня погубить. Во-вторых, я вообще еще жениться не собирался: я молод, талантлив и сочиняю песни из жизни охотников. Ну и, наконец, ты опоздала с предложением: мое сердце давно и навеки отдано одной девушке семнадцати лет, до которой тебе в плане красоты – еще превращаться и превращаться!

Слевз сам не ожидал, что сумеет так долго и красиво говорить без рифмы. Обрадовавшись тому, что у него обнаружилась еще одна способность, взобравшись на пенек, он стал еще прямее смотреть прямо в глаза Ослепительно Красивой Девушке. Сумеет она что-нибудь противопоставить его доводам?

Девушка улыбнулась и противопоставила:

– Зря так радуешься, отважный охотник. По двум причинам. Во-первых, ты забыл, что если убьешь Лося, то потеряешь свою любовь… Семнадцати лет… А во-вторых, я предупреждаю тебя со всею серьезностию – утратишь талант к сочинению песен из жизни носорогов…

– Охотников, – машинально поправил девушку Слевз и очень огорчился этому сообщению. Даже больше, чем в прошлый раз – про любовь.

– Ну охотников, какая разница?.. – сказала Девушка. – Так что смотри: убить Лося тебе нельзя – все потеряешь. Вернуться в деревню с пустыми руками – стыдно. Остается одно: взять меня в жены и жить в лесу потихоньку. Согласен, Друг?

Слова, сказанные незнакомкой, были так оскорбительны! Они так сильно задели самолюбие Слевза, что он не выдержал и прорычал:

Проклятая Царица!

Я занят – есть дела!

А на тебе жениться

Не буду! Поняла?

В этом крике было сразу все: и презрение к Девушке, и демонстрация своих поэтических способностей, и даже воспоминание о любимой (см. вторую строку). Казалось, он должен был повергнуть противника в уныние – однако нет. Ослепительно Красивая Девушка улыбнулась:

– Помни о том, что я сказала.

Через мгновение ее не стало видно, в лесу посветлело. Солнышко засветило, паутинки заблестели. А Слевз задумался. «Черт его знает, – залезла к нему в голову Первая Отступательная Мысль, – может, и не убивать этого Лося?»

2

Представьте себе, что вы совершили подвиг и сразу после этого куда-нибудь пропали. Если представили, знайте: с этой минуты вы станете знаменитостью для всех знакомых, родственников и неприятелей одновременно.

Едва слух о дерзком поступке Комудобской дочери разнесся по деревне, ее школьные друзья собрались под деревом с Большим Дуплом. Они были страшно раздосадованы тем, что говорят не о них, а о ней, девочке ничем не приметной, тихой и даже совсем не сильно красивой.

– Я всегда знала, что она выкинет что-нибудь такое, – проворчала как бы сама себе Толстая Девочка, дочка мухолова Немеша («Не мешай, укуси тебя муха, чтоб не мешал, понял?»)

Ее услышали и спросили:

– Какое – такое?

– Такое Такое, за что сажают в Большое Дупло!

– Ой, и правда! – закричали все хором. – Нашлась тоже самая умная! Пятьсот лет все ждали Лося – и ничего, нормально!

– Она вообще больная! – продолжила Толстая Девочка. – Она, если помните, всегда была чуть-чуть с придремотой на умственную часть головы. Помните?

– Помните! – поддержал ее Худой Мальчик. – Я однажды иду домой, вдруг гляжу – а она стоит с открытым ртом и на звезды смотрит. Спрашиваю, чего, мол, делаешь, а она мне так пренебрежительно отвечает, будто помешал: «Наблюдаю за ходом времени». Ну не дура?

После этих слов все замолчали, а потом решили, что наблюдать за ходом времени может только человек с сильно развитой придремотой на умственную часть головы.

– Давайте, – предложил Самый Сильный В Классе Мальчик, – напишем ей Какую-Нибудь Гадость и бросим записку прямо в дупло!

Так и сделали. Написали, бросили, а потом, счастливые и свободные, отправились к Главной Опушке – хвастаться перед взрослыми.

* * *

Неждали, три раза высморкавшись, четыре раза почти решившись сделать зарядку, сидел на самом дне дупла и крутил в руках свой волшебный топорик. Вдруг ему на голову плавно-плавненько опустился дубовый листок. Героический Кубик решил, что это – неполадка с волшебством, но заметил на листке слова и прочитал:

«Ну что, поварская дочка, попалась? Посиди теперь в Дупле, будешь знать, как за ходом времени наблюдать и с товарищами не здороваться! Знай, что за твою сегодняшнюю выходку тебя лишили права участвовать в празднике Очередной Неудачи! Сиди в дупле и мучайся! Кстати, ты некрасивая! Твои одноклассники!»

Прочитав эту гадостную пакость, Героический Кубик Неждали с криком раненой акулы вскочил на ноги, четвертый раз высморкался, сделал-таки зарядку и сел, до глубины души возмущенный прочитанным.

«Вот ведь какая пакостная гадость!» – собрался он повозмущаться основательно и с подсвистом, как в то же мгновение девочка перенеслась из леса обратно в дупло.

– Неждали, миленький! – обрадовалась она. – Я по тебе соскучилась! Как дела?

– Мои – нормально, – заворчал кубик, – а вот ты хочешь сделать то, что никому не нужно. Шла бы лучше домой.

Девочка ничего не поняла и сказала:

– Ты ведь меня даже не выслушал. Слевза убедить невозможно. Два раза я превращалась, но ему ничего не докажешь! Нужно третий! Третий раз! Ведь в сказках всякие чудища приходят к главному герою именно три раза! Преврати меня… Ну хотя бы в Говорящую Стрелу или… в Поющее Копье. Что ты молчишь? Что с тобой?

Неждали улыбнулся, закутал ноги в листок с письмом и ответил неожиданно спокойно, даже лениво:

– Девочка… Без имени… Послушай. Во-первых, главный герой в этой сказке не Слевз… И не Лось… И даже – не мы с тобой… Во-вторых, это – совсем не сказка, а что-то, что случилось и с чем надо или не надо что-то делать. Ну и, в-третьих, мы слишком далеко зашли, чтобы предотвратить вещь… которая, может быть, к лучшему… Поэтому я, наверное, пойду… А ты – как хочешь.

Девочка молчала.

– И потом, сегодня, – прошептал Неждали как бы невзначай, – его убьют.

– Как? – она очнулась. – Пятьсот лет охотились понарошку, а сегодня – убьют? Что ты говоришь, я ведь знаю, как это делается! Слевз вернется, разведет руками, скажет: «Как ни странно – не убил!» Ему присвоят звание Героический Попытчик, и начнется праздник с кострами, танцами и подскоками. Праздник просто так! Он даже называется – Праздник Очередной Неудачи. Понимаешь, Очередной!

Неждали сначала ничего не ответил. Потом скинул листок.

– Сегодня – убьют. Сегодня – обязательно. Потому что больше трехсот лет время, как правило, не длится. А у вас, вон уже сколько – пятьсот! И потом, – он печально прищурился, – сегодня на небе собираются какие-то странные тучи. С дождем.

Конец истории

1

Сошедший с ума Слевз метался от дерева к дереву, падал и прятал лицо в листве. Закрывал руками. Может, он и не сходил с ума, а просто заболел, забредил, но слова, которые он выкрикивал, можно было приписать только человеку с сильно развитой придремотой умственной части головы: «Сильней попыток носорогов бежать за утренней зарей… Мы пылью чествуем дороги и рубим дерево корой… Листвой, а на крышу, кто бы понимал! И завтра… Закройте все листвой, какого лешего! В заключение хотелось бы… Дверь откроет кто-нибудь?»

Так он кричал и, в жару, носился по глухому лесу, выйти из которого было уже невозможно. Не потому, что неизвестна дорога или нет сил, а потому что ничто не звало обратно. Не было теперь ни прошлого, ни будущего, а только – смутная память их существования. Но и она разбивалась вдребезги о равнодушные стволы хвойных и лиственных деревьев. Черных деревьев, поросших мхом с южной стороны. Стемнело.

Слевз споткнулся о какую-то паутинку, упал на землю. Он лежал и, широко открыв глаза, рассматривал непонятно почему остановившегося муравья. Еще раз стемнело. И еще раз.

Потом ветер разогнал тучи, и неподвижно лежащего охотника, поэта, воспевающего любовь и носорогов, осветили взошедшая над холмами луна и тоненький, как волосочек, оранжевый месяц. Света было недостаточно, поэтому им помогало солнце. Только его было плохо видно, так как Солнце – это звезда, а звезды находятся за сотни динозавренных позвоночников от нашей планеты.

Слевз встал. Посмотрев на небесные светила, он спокойно, быстрым шагом пошел к тому месту, откуда начался его бег, остановился и долго не опускал глаз к земле. Смотрел вверх или в стороны.

Под его ногами, мирно, неестественно раскинув копыта и уши, лежал труп Доисторического Лося. На голове у него красовались широкие рога, а в боку – острые стрелы. Числом – три.

2

На Главной Опушке начинался пятисотый ежегодный праздник Очередной Неудачи.

О девочке уже никто не вспоминал, а отсутствие охотника объясняли тем, что он, видимо, маленько заблудился и подойдет позже. Решили начинать.

Тысячи фонариков, сделанных из Подручных Материалов и Чего Попало, осветили Опушку. Каждый держал их по нескольку штук, и каждый сам был как фонарик. Люди улыбались, кивали знакомым, насвистывали любимые песенки, даже залезали друг другу на плечи, а кто мог – разумеется, на голову.

Так наступила самая настоящая полночь, и на Говорительный Пень взобрался Луненадо.

– Эх! – сказал он так, чтобы все слышали. – Эх, ну и ночка, дорогие братья и сестры. Эх, повеселимся с подскоками!

Услышав про подскоки, все захлопали, заподбрасывали друг друга в воздух, а Луненадо, очень этим обрадованный, продолжил:

– Пятьсот лет – это вам не шмык-дрык, не тык-бык, не бук-хрюк! Пятьсот лет – это очень даже крупная дата! И не беда, что на этот раз ничего не вышло, выйдет в другой! Главное, что мы вместе, что нам весело и что скоро будет веселье с подскоками!

Люди закричали еще громче.

– Но, – вождь улыбнулся, – перед тем как начать веселиться, отдадим должное нашему Героическому Попытчику, нашему поэту!

Все поняли, что сейчас будут стихи. Под возгласы равнодушного, почти воинственного одобрения к Говорительному Пню подбежал Тактих. Он достал дубовый лист со стихами и задекламировал с выражением что-то из раннего Слевза:

Много странных дорог,

И зверья, и рыбья!

Например – носорог.

Эх, кручина моя!

Закрутилась ты так,

Что распутать – никак!

Я кручинюсь, а что

Делать мне? Ничего!

Только знай: я теперь,

Коль люблю, так одну!

Навсегда (словно зверь!)

Уменделлу люблю!

Все захихикали, но не очень, так как давно знали о неудавшемся романе охотника и дочери вождя.

Культурная часть была окончена, и наступал сам праздник, большой, веселый – с фонариками. Еще мгновение, и в полной тишине будет сделан первый подскок. Его совершит сам Луненадо. Еще чуть-чуть и…

3

Теплые дождинки опали на щеки и ладони людей, словно это шел не дождь, а первый сентябрьский снег. Все вокруг стало незнакомо: лица, предметы, фонарики. Среди полной тишины слышался только едва различимый шорох: из стороны в сторону ходила и засматривалась на очарованных людей повариха Комудоба.

Это продолжалось недолго.

Когда все ожили, в центре опушки стоял Слевз и глядел на убитого Лося. Никто сначала не понял, что это за туча лежит у ног Героического Попытчика, куда это полным ужаса взглядом смотрят только что веселившиеся Тактих и Луненадо.

Люди испугались. Для начала – хотя бы потому, что не испытали радости. Сильнее пошел дождь.

– Продолжим Праздник Очередной… – начал вождь и осекся. – Девчонку! – закричал он. – Приведите сюда девчонку!!!

Как будто из-под земли появились две старушки в разноцветных париках и тут же умчались в глубь леса, к Большому Дуплу.

Медленно потянулось время.

Все, кто находился на поляне, поняли, что жизнь теперь если и не окончится, то уж точно изменится. Большим счастьем будет помнить свое прежнее имя. Чувство невероятной утраты охватило всех, но никто не мог понять – в чем эта утрата, никто не видел в происходящем ничего, кроме причин для радости. И тем сильнее что-то тяжелое и непонятное давило на душу.

Люди молчали, однако в мыслях, прокрутив назад события дня, вспомнили сорвавшийся утренник.

Откуда эта семилетняя или, бог ее знает, сколькихлетняя девчонка узнала о том, что произойдет? И что?! Что произошло? Сбылись вековые, очень сильно стародавние надежды! Те, кто сегодня сошлись на Опушке, должны были чувствовать себя счастливчиками, избранными из множества предыдущих и последующих поколений!.. Не чувствовали… Было страшно.

Фонарики погасли. Опушка освещалась, как и лес, луной, месяцем и солнцем, едва различимым среди других звезд.

Едва людям послышалось, что кто-то шепчет: «Точно… Потерял», две старушки-санитарки вывели девочку на центр Опушки и поставили на Говорительный Пень.

– Вот и настал этот день, – сказала она весело и немножечко дерзко, – вы особо не расстраивайтесь: ведь никто ни в чем не виноват, просто время задержалось в наших краях больше положенного срока…

Дождинка тюкнула по макушке Неждали, который слушал девочку, сидя у нее на ладони. Он встал и продолжил:

– Будь ты мальчик, будь ты девочка, будь ты кубик – с момента своего появления на свет чувствуешь себя грустно и одиноко. И от этого придумываешь себе лосей на стороне, лосей, которые сделали бы твою жизнь если не веселой, то осмысленной. Ты начинаешь тщательно готовиться к охоте и радуешься, если она не удалась: ведь целый год еще можно прятать свое одиночество в размышление о том, что ты рожден, чтобы… Простите, у меня не было носового платка… Чтобы убить Лося, что твою грусть целиком искупит твое предназначение.

– Но убив Лося, – продолжила девочка, – ты убиваешь свою надежду. Таким образом, вы допрыгались.

От этих мудрено-длинных слов Толстая Девочка окончательно сбилась с мысли и собралась заскучать, но заговорил Слевз:

– Самая крупная веселость состоит в том, что ты придумываешь Лося оттого, что тебя самого слишком много. А когда Лось убит, оказывается, что тебя нет, все Лось съел.

Уменделла с надеждой посмотрела на Слевза.

– Лось съел, – повторил он.

4

Они стояли втроем у пня и ничего Не Ждали, потому что время было уже далеко от этого леса. Слевз обнимал девочку, она держала на ладони Неждали, а сам Героический Кубик трудолюбиво сморкался в свой неожиданно нашедшийся носовой платок. Сморкался и бормотал: «Здравствуйте вам! Простудился! Будет теперь молоко с блинчиками!»

Дождь то ли окончился, то ли пошел сильнее.

– А где Лось? – прошептал Тактих, получивший в эту минуту свой шестой инфаркт. – Куда пропал? Как же мы теперь?

Действительно, мертвый Лось, лежавший только что у ног Слевза, словно испарился.

– Где-нибудь там, – махнул рукой в небо Неждали, – где-нибудь, где есть теперь время, у других людей. Вот какие блинчики с маслом.

В вышине остались только луна и какие-то знакомые, но неизвестные созвездия. Тактих сказал:

– В таком случае, дорогие братья и сестры, я думаю, всем нам нужно пойти утопиться, – и пошел к речке.

И все за ним пошли, потому что жизнь потеряла смысл. Огромная толпа направилась к выходу с Опушки, уже почти вышла, но вдруг услышала радостный крик учителя Опяда («Опять двойка»):

– Эй, сестры с братьями! Глядите! Стояли, стояли – и не заметили! А он – вот он!

Толпа насторожилась.

– Да вот же! – радостный Опяд забегал по опушке. – Говорили, кубиков не бывает, а это тогда кто? Мальчик, то есть я хотел спросить, как тебя зовут?

– Неждали, – ответил Героический Кубик, и все вскрикнули, как будто только его заметили, как будто не слушали только что.

– Вот видите – Неждали! Какое красивое имя!

– Прощай, – шепнул девочке Неждали и пропал.

– Какое красивое имя! А скажи… Ой, его нет! – В глазах Опяда появилось что-то, всерьез напоминающее надежду. – Его нет, но ведь… его все видели? Да?

– Да! – последовал Почти Радостный Ответ.

– И слышали?

– Да!!!

– И теперь его нет?

– Нет! Нет! Нет!

Все уже вплотную стояли к учителю, девочке и Слевзу.

– Да ведь это же неслыханное событие! – завопил Опяд. – Это же радость, о которой мы мечтали! Многие века ходили легенды о кубиках, а есть ли они в природе, никто не знал! А тут – пожалуйста: живой, симпатичный, только, – учитель весь затрясся от счастья, – только исчезнувший! С завтрашнего дня я открываю у себя в школе кружок юных кубиковедов! Мы найдем, обязательно найдем этот добрый лесной народец и подружимся, обязательно подружимся с ним. Мы не одиноки в Лесу! Над этим стоит попотеть, на это стоит потратить жизнь!.. А старостой, – обратился Опяд к девочке, – будешь ты! Ура! Ура, друзья!

– Ура! – закричали все и зажгли свои фонарики.

– Ура! – закричал что есть духу Луненадо. – Только она будет не старостой, а Почетным Рассказчиком о своих встречах с кубиками. Вот теперь – ура!

– Вот теперь – ура! – разнеслось по лесу. Но даже это громогласие заглушил пронзительный писк Уменделлы:

– А я? Папа, я кем буду?

– Ты? – Луненадо ответил, не задумываясь: – Ты будешь петь гостям из соседнего леса песни из жизни кубиков. Слевз, напишешь?

Никто не увидел, как охотник улыбнулся. Все были заняты счастьем.

Если бы в этот момент над Опушкой пролетал какой-нибудь случайный птеродактиль, и не просто пролетал, а посмотрел бы вниз, то он увидел бы, как вокруг прижавшихся друг к другу девочки и взрослого мужчины пляшет бесчисленное множество счастливых людей. Он увидел бы праздник, равного которому не было раньше и не будет в будущем, когда все птеродактили вымрут, исчезнут и тогда уж точно не смогут пролетать над странной местностью, которую оставило время.

Прощание

– А теперь, – Пулеметный Бочонок победоносно поднял глаза, – покажите мне того, кто сказал: «Конец в сказке не может быть Никакой! Или Плохой или Хороший!» Пусть он выйдет сюда, и мы поговорим, как Бочонок с Бочонком! А, нет никого! Ладно! Можете угощаться кашей, дорогие ребята!

Все заспорили, и пока дождь бил по макушкам слабо, словно пробуя каждого на звучание, Бочонку еще были слышны голоса. Мальчики уверяли, что с ними никогда таких глупостей не случится, девочки соглашались и вместе с мальчиками причмокивали, угощаясь гречневой кашей. Кубики скрылись, не дожидаясь развязки. Но вот полило сильнее, Бочонок перестал разбирать слова и только видел сквозь дождь, как дети спорят.

– Что же, – заключил он, – у каждого свои уши на голове.

1992

1

Прошу прощения, я так, по-простому, без предупреждения (фр.).

2

Похож-похож, в конце концов, никто толком не знает, как он выглядел (фр.).

3

Ваше величество, я к этому не имею отношения. Я здесь случайно, по просьбе Александра (фр.).

4

Господин Геккерн, вы невиновны и просто оказались втянутым в ужасную историю, объяснения которой мы получить не в состоянии. Волею судьбы вы навсегда останетесь в истории как убийца первого поэта России, но все будет устроено так, что вызвал он, а вы, как честный человек, не могли отказаться. Жандармы сопроводят вас до границы, а далее – ступайте в свое отечество (фр.).

Content

Михаил Сегал
Почерк

Предисловие

Рассказы (Как я стал писателем)

Почему старик еще жив?

Что-то случилось (Истинная история возникновения кинематографа)

Мир крепежа

Месть мяса

Insistently

Георгий

Родина

Глава первая

Глава вторая

Стакан воды

Да

Андросов

Ничего не скажешь

Гастон

Почерк

Волшебная утка

Акула

Пари

Отпуск

Сказка про Доисторического Лося (Из цикла «Сказки Пулеметного Бочонка»)

1